Сергей Михеенков

Прорыв начать на рассвете

Глава первая

Разведка доносила, что за спиной у ударной группировки 33-й армии, прорвавшейся к Вязьме, осталось много немецких войск. Командарм опасался за то, что восточная группировка армии, оставленная в районе Износок для прикрытия флангов и охраны коммуникаций, может не справиться с возложенной на неё задачей, и тогда…

Атаки на Вязьму успеха не имели. Через каждые два-три часа дивизии поднимались из снежных окопов и шли вперёд. И каждый раз повторялось одно и то же: шквальный миномётный и пулемётный огонь, десятки убитых, цепи залегали в снег и потом начинали медленно откатываться назад, на исходные, волоча за собой раненых.

Командарм метался по передовой. Он видел результаты атак. Понимал и беспомощность своих командиров дивизий, и свою беспомощность. Но Вязьму надо было брать во что бы то ни стало. И он снова гнал дивизии вперёд. Потому что понимал со всей очевидностью: спасение армии – там. Взять Вязьму и оборонять её до подхода фронтовых резервов. Командиры и комиссары полков шли в атакующих цепях.

Во время паузы, образовавшейся после одной из таких атак, Ефремов связался со штабом Западного фронта. Жуков выслушал его нервный доклад, в котором не было ничего обнадёживающего, и сказал:

– Войск вам дано много. Действуйте. Вязьма должна быть взята! Ваши атаки неэффективны. Плохо организуете атаки.

– Помогите нам авиацией и снарядами для артиллерии. Из каждых трёх наших пушек стреляет только одна! Миномёты и вовсе молчат. Атаки одной пехотой, без артиллерийской и авиационной поддержки, обречены на большие потери и, как следствие, на неуспех. – Командарм едва удерживал себя от вопроса по поводу вывода из состава ударной группировки 9-й гвардейской стрелковой дивизии.

Войск вам дано много…

Глубокой ночью со 2 на 3 февраля пришла тревожная сводка из тыла. Штаб в Износках сообщал, что противник силой до нескольких полков при поддержке танков, артиллерии и авиации атаковал боевые группы, охраняющие основание «коридора». Бой продолжается.

Утром пришло новое донесение: бой продолжается, введены последние незначительные резервы, противник нажимает.

Днём стало ясно, что «коридор» рухнул.

Первыми об этом узнали офицеры оперативного отдела.

– Заготовьте приказ Кондратьеву, – командарм сделал паузу и добавил: —…и Онуприенко о необходимости срочно расчистить тылы для осуществления коммуникации. Срочно! Пусть снимают батальоны с других, не атакованных участков и отбивают Пинашино, Савино и Захарово. Упустят время – немцы создадут оборону. Что произойдёт тогда, надеюсь, пояснять нет необходимости.

Почти одновременно был атакован фронт 113-й, 160-й, 338-й и 329-й стрелковых дивизий танками при поддержке пехоты. Днём 4 февраля, когда в шифровальном отделе обрабатывали приказ для Восточной группировки, с передовой пришли донесения: убит комиссар 160-й стрелковой дивизии полковой комиссар Зенюхов, ранен командир 338-й стрелковой дивизии полковник Кучинёв.

Из донесения штаба 338-й стрелковой дивизии:

«В 12.00 4.2.42 г. противник открыл интенсивный артиллерийский, из тяжёлых орудий, и миномётный огонь по Юрино и Ястребы и по боевым порядкам пехоты. После артиллерийской подготовки пехота противника до 300 человек со стороны ж.д. пошла в атаку в промежуток между Юрино и Ястребы. Другая колонна численностью до 500 человек атаковала Юрино со стороны Красной Татарки. Одновременно со стороны ж.д. вышли танки, которые прямой наводкой стреляли зажигательными снарядами, в результате чего деревня Юрино вся сгорела. Под воздействием огня артиллерии, миномётов и танков и большого количества атакующей пехоты 1134-й и 1138-й сп оставили Юрино и отошли в Дашковку.

Командир дивизии лично организовывал контратаку 1134-го и 1138-го сп на вклинившегося противника, но контратаки успеха не имели. Больше руководить боем командир дивизии не мог из-за ранения.

1136-й сп удерживает Кошелево, Горбы. В 15.00 4.2.42 г. 1136-й сп отбил атаку противника численностью до 40 человек на Кошелево. Из Лосьмино на Красную Татарку прошёл один танк и скрылся в лесу, что восточнее Красная Татарка. Противник продолжает удерживать Бол. Гусевка, Бесово. В Бол. Гусевка сосредоточилось противника до 80 человек с пулемётами…»

Прочитав донесение, командарм тут же попросил бумагу и начал писать приказ в дивизии:

«1. Категорически запрещаю отход и назначаю строжайшее расследование за Ваш преступный отход, – это же предательство в отношении соседей ваших слева тт. Андрусенко и Белова, которые развивают наступление на Вязьму.

2. Немедленно используйте ночь и восстановите положение с тем, чтобы в дальнейшем спешно наступать на Вязьму, это единственный наш выход из такого положения. Тяжело вам, врагу ещё тяжелее, мы у себя дома.

3. Все тылы, все канцелярии превратите в действующую силу против врага. Всё мобилизуйте, и враг будет разгромлен, враг нами окружён.

4. Трусов, предателей расстреливать на месте. Сами себя возьмите в руки, не трусьте, погибает чаще трус, а не храбрец.

5. Командиру 113-й сд восстановить положение, ликвидировать противника в лесу восточнее Дашковки, далее ударом через Червонное, Рожново наступать через Песочню на Вязьму.

Командиру 160-й сд восстановить положение и наступать через Лядо на Вязьму.

Командиру 338-й сд восстановить положение, продолжить выполнять мой приказ наступать на Вязьму.

6. КП командиров дивизий:

113-й сд – в районе Дашковка;

160-й сд – в районе Костровка;

338-й сд – в районе Горожанка.

Требую от всех понимания одного – у нас выход один – это наступление вперёд на Вязьму, и другого выхода быть не может. Трусов, отступающих, паникёров расстреливать на месте. Для наступления особенно использовать ночи. Мы у себя, враг окружён.

Свяжитесь крепче с партизанами, поднимайте наше население против врага.

Энергию проявите все большевистскую, победа за тем, кто действует, победа за нами».

Перечитал, сделал некоторые поправки, приказал размножить и срочно доставить в штабы дивизий.

Немного погодя он послал за Владимировым. Когда тот вошёл в землянку, жестом пригласил сесть за стол.

– Александр Владимирович, с этого часа переподчиняю вам все партизанские формирования. Приступайте к заготовке фуража. Поставьте всё на строгий учёт. И постарайтесь наладить обмолот зерна на муку.

– Неужто всерьёз нас отрезали, Михаил Григорьевич? – спросил Владимиров.

– Похоже, что да. Людей настраивайте на то, что это – временно. Что наши восстановят коридор и сообщение. Никакой паники. Внушать личному составу уверенность в том, что поставленная задача нам по плечу, что Вязьма должна быть нами не сегодня-завтра взята. – И, наклонившись к полковому комиссару, чтобы его не услышал никто, кроме него, сказал: – Иначе нашу армию, и нас с вами тоже, Александр Владимирович, вороны расклюют в этих полях. Отсюда нам дорога – только вперёд. А фураж и мука из-под снега могут сейчас и на ближайшее время решить для нас вопрос жизни и смерти. В буквальном смысле. И вот ещё что. Подберите надёжных людей из числа партизан, создайте три-четыре группы, поставьте их на лыжи, и пусть они попытаются отыскать проходы по маршруту Красный Холм – Износки. Маршруты и состав групп держите в секрете. Маршруты должны проходить в стороне от населённых пунктов. Вне дорог. Одновременно нужно попытаться наладить хотя бы один маршрут по второстепенным дорогам, которые не контролируются противником. Существуют ли ещё такие дороги? Пока немцы не создали сплошной линии фронта, такие дороги должны быть. Надо их найти.

Ушёл комиссар Владимиров, а командарм, вторую ночь не смыкавший глаз, прилёг на топчане, на матрасе, набитом соломой, прикрыл глаза рукой, но уснуть так и не смог. Не шёл к нему сон. Обходил стороной.

Утром начальник особого отдела армии капитан госбезопасности Камбург доложил, что ночью в районе Знаменки постовыми была задержана группа подозрительных лиц, одетых в красноармейскую форму. При задержании оказали сопротивление. Произошла короткая хватка. В результате двое убиты, один ранен и захвачен в плен. Потери с нашей стороны: один убит и трое ранены, один из них – тяжело. Во время ареста у задержанного изъяты документы на имя Сидорчука Ивана Трофимовича, связиста роты связи 338-й стрелковой дивизии. При проверке выяснилось, что рядовой Сидорчук без вести пропал три дня назад во время выхода на устранение повреждённой линии связи. Прибывший из штаба дивизии командир роты связи старший лейтенант Соловьёв факт выбытия из состава роты рядового Сидорчука подтвердил, но в задержанном рядового Сидорчука не признал. Во время допроса задержанный признался, что принадлежит к отдельной роте учебного полка «Бранденбург». Рота отдельными группами числом от трёх до сорока человек дислоцируется в районе действий 5-й танковой дивизии германской армии и 33-й армии РККА со штабом в Вязьме. Боевые задания получает из штаба по радиосвязи. До конца февраля, то есть до прорыва Западной группировки в район Вязьмы, рота учебного полка «Бранденбург» занималась проведением операций против партизанских формирований в Тёмкинском, Знаменском, Угранском и Вяземском районах Смоленской области. В настоящее время получила указание действовать против войск 33-й армии, воздушно-десантной бригады и кавалерийского корпуса, прорвавшихся в вышеозначенные районы. Характер действий – разведывательная и диверсионная работа, создание агентурной сети на территории, занятой противником, из числа местных жителей и военнослужащих тыловых частей армии противника. В составе роты офицеры и солдаты разных национальностей: немцы, чехи, поляки, русские, украинцы, белорусы, латыши, литовцы, эстонцы. Как правило, все великолепно владеют русским языком, хорошо знают обычаи местных жителей и уставы Красной Армии. Владеют всеми видами оружия. Обладают высокой степенью выживаемости в самых сложных условиях. Жестоки и безжалостны. Могут действовать под видом местных жителей, санитарных подразделений, частей Красной Армии, а также одиночных военнослужащих – связистов, фуражиров, санитаров, снабженцев и прочих. Имеют полную экипировку, вооружение и документы.

– Мои предложения, – заключил доклад Камбург, – усилить охрану всех важнейших объектов, штабов, полевых управлений, госпиталей; усилить контроль за средствами связи. Это – первоочередные меры. Затем надо будет провести проверку в госпиталях и санитарных батальонах. Составить списки партизанских формирований. Навести порядок в отрядах. Под видом партизан могут действовать и подразделения полка «Бранденбург».

– Хорошо. Работайте. Забот у вас прибавилось. Обо всём тут же докладывайте мне.

Глава вторая

Группу старшины Нелюбина снова оставили в заслоне. Вечером, когда дорога впереди слилась с синевой поля и нельзя было уже различить, где там, за перелеском, деревенские дворы, а где стога сена и кладушки дров, старшина вдруг спохватился:

– Братцы! А где наш Иванок?

Мальчишка исчез. Ещё полчаса назад Иванок крутился рядом, таскал из стога солому, ломал лапник, и вот, когда пришло время менять посты возле пулемётов, выяснилось, что его нигде нет. Решили подождать с полчаса и посылать связного в Красный лес, в отряд. Может, парень испугался, не выдержал. Вторая ночь на морозе, почти без сна… Не всякий и взрослый организм выдержит такое. Хотя Иванка на пулемётные посты не ставили, и лежать ему на снегу часами не приходилось. Да и спать в еловом лапнике и соломе, прижавшись друг к другу, было не так уже и холодно. К тому же теперь над этим лежбищем соорудили шалаш, который надёжно спасал от ветра и метели. Однако Иванок исчез.

– Ну, партизан… ёктыть… – стиснул зубы старшина и прикрикнул на остальных: – А вы почему не доглядели? Куда пулемётчики смотрели?

– Да он, может, к землянке ушёл? – ответил Губан. – Замёрз мальчонка, вот и смылся, пока мы тут с шалашом возились.

Но старшина чувствовал, что Иванок ушёл в Прудки. Когда таскали солому, мальчонка выглядывал из-за стога и подолгу наблюдал за деревней.

– Что ты всё выглядываешь, Иванок? – спугнул его раз старшина. – Цела твоя хата.

– Да не в хате дело, – загадочно ответил он.

– А в чём же?

– Да ни в чём. Так, гляжу… Пушки вон в овраге возле пруда устанавливают.

«Догляделся, ёктыть… Где его теперь искать, – с тоской и злостью думал старшина Нелюбин. – Надо посылать к Курсанту, докладывать».

И в это время прибежал второй номер пулемётного расчёта, установленного напротив лощины, и доложил, что по лощине со стороны деревни замечено движение. Старшина подхватил винтовку и побежал следом за вторым номером.

Луна в эту ночь светила не так ярко, и потому человека, идущего по лощине, они увидели не сразу. Шёл он осторожно, с остановками. Шагов за сорок снова остановился, сбросил на снег что-то тяжёлое и позвал голосом Иванка:

– Дядя Кондрат! Это я – Иванок! Помогите тащить!

Ночью наст держал. Старшина Нелюбин и второй номер пулемётного расчёта выскочили из-за сугроба и мигом добежали до перелеска, где уже начиналась лощина.

– Ты где, ёктыть, смегал? – строго спросил он Иванка.

– В Прудки ходил, – как ни в чём не бывало ответил тот. – Домой вот забежал. Сало принёс. Плохо, что ли? Теперь у нас харчей вон сколько! – И Иванок попробовал засмеяться.

Старшина Нелюбин сорвал с Иванка шапку и поймал горячее потное ухо. Мальчонка вскрикнул.

– Я т-тебе побегаю…

Иванок терпеливо снёс обиду. Молча потёр ухо и отвернулся, не желая отвечать на вопросы старшины, который не разобравшись… Чувство обиды возвращалось и начало захватывать Иванка, теснить простуженное горло, теснить непроходимым комком. Он всё так же молча наблюдал, как старшина пнул ногой мешок, потом взвалил его на плечо, крякнул, поправив мешок и умостив поудобнее, и скомандовал:

– К лесу.

Иванок, спотыкаясь и хлюпая от обиды, бежал последним. Мешок, видимо, вконец его измучил. А тут ещё старшина, не разобравшись… И действительно, мешок оказался нелёгким. Старшина бросил его на снег возле пулемёта и снова погрозил пальцем Иванку:

– Ты что же это, цыплёнок чёртов? Погубить нас хочешь! Зачем без разрешения в деревню пошёл? Там же немцы, гиблая твоя душа! А если бы попался?

– Я же не попался, – вытирая рукавом слёзы, ответил Иванок. – Что я, дурак, что ли? Я ж знаю, где пройти можно незаметно.

– Знаешь ты… Незаметно… Дисциплины ты не знаешь. Вот что. Всё, ёктыть! Отправляю тебя в лагерь. Раз порядка не понимаешь, слушаться командиров не умеешь, иди в отряд. На кухне картохи чистить будешь. Сдай винтовку, патроны и ступай.

Вот это было уже серьёзно. Сдать винтовку? Патроны? Да он, Иванок, эту винтовку в бою взял! Да он…

– Погоди, старшина…

– А ты, Михась, не влезай в приказы начальства! – резко осёк старшина Губана, пытавшегося заступиться за Иванка.

Губан ощупывал мешок и принюхивался. Наконец он радостно ахнул:

– Старшина! Это же сало! Иванок, ты что, сало припёр?

– Сало, я ж говорил. А ты, дядя Кондрат… – ответил Иванок и притих, понимая, что сейчас должно произойти самое главное, после чего старшина, возможно, или забудет свой приказ, или отменит его.

Старшина действительно шевельнулся и тоже принюхался к мешку.

– Правда, что ли? Иванок? – Голос его был уже другим.

– Сало, – ответил Иванок. – Целый кубел вывалил. Еле дотащил. Там и плетёнка лука. Хлеба вот только нет. Мать всё забрала, когда уходили.

– И как его хохлы не унюхали?

Старшина вытащил из мешка белый кусок в кулак толщиной, покрутил его перед носом и сказал одобрительно:

– Это ж, должно, пудов на семь-восемь боровок был – хороший. – И тут же спросил пулемётчиков: – У кого ножик есть?

Погодя, когда они сидели в лапнике и наворачивали сало с луком, старшина Нелюбин уже незло сказал:

– Иванок, за самовольство объявляю тебе выговор! А за проявленную находчивость, военную смекалку, а также моральную и материальную заботу о своих боевых товарищах – благодарность! Выговор, соответственно, отменяю.

Все засмеялись.

– Всё, хватит, поели и – будя, – сказал старшина, поделив последние кусочки. – Седнев, отнеси на посты, пулемётчикам. Пусть подкрепятся. А ты, Иванок, давай рассказывай, что видел в деревне. Как туда прошёл, куда зашёл, что видел, что слышал. Всё выкладывай. Считай, что я тебя посылал в разведку, и вот ты, мой разведчик, возвернулся к своему командиру и докладываешь обстановку и прочее.

– Ну, тогда слушай, дядя Кондрат.

Старшина услышал это «дядя Кондрат», поморщился, покачал головой, но на этот раз поправлять мальчонку не стал.

– Значит, так, дядя Кондрат. Прошёл я туда не оврагом, как возвращался. Это я нарочно так сделал: возвращался другой дорогой, чтобы, если кто меня заприметил, не перехватил на выходе.

– Молодец! Разведчик так и должен поступать. Разведчик, Иванок, заруби себе на носу, должен быть хитрее своего врага. И это – его главное оружие и преимущество. Ну, рассказывай дальше.

– Зашёл я от пунек. Дальше прополз по стёжке до двора тётки Пелагеи. В доме у них в это время кто-то был. Но вскоре вышел. Заходили двое. Потом в деревню въехали грузовики. Две или три машины под брезентом. Одна остановилась возле дома. И они, те двое, и приехавшие, начали разговаривать. Говорили о том, что, дескать, расквартировываться нужно отдельно от артиллерийской части. И ещё один дал приказ радисту срочно связаться со штабом.

– Постой, малый, а ты как это мог понять, про что они говорили? Ты что, немецкий хорошо знаешь?

– Да нет, дядя Кондрат, с немецким у меня в школе не ладилось. Тройка была. Чуть не двойка.

– Что ж ты мне голову тогда морочишь?

– Да они по-русски говорили!

– Как – по-русски?

– А так. Говорили по-русски. Некоторые, правда, вроде как немного с акцентом. И форма на них на многих вроде бы наша была, шинели и белые полушубки. И называли друг друга не по званию, а по фамилиям. Одного окликали Антоном Григорьевичем, а двоих других Радиным и Славским. Только радиста называли немецким именем. Я забыл, каким точно. У меня, дядя Кондрат, на эти немецкие слова ну ни какой памяти нет… Я тогда пополз вдоль изгороди к своему дому. Там никого пока не было. Я забежал в сенцы, в чулан. И в это время они зашли и в нашу хату. Посветили фонариками. Сказали, что дом выстужен. И ушли. Назвали какого-то майора Радинского или Радовского. И ушли. Я тем временем кубел и опустошил. Забежал на кухню и снял в гвоздя плетёнку лука. Только выбежал в заднюю дверь, вот они опять, слышу, на крыльце сапогами загремели. Вот бы гранату мне… Я бы их там человек пять, а то и больше, сразу бы положил. Эти уже разговаривали и по-русски, и по-немецки. Разговаривали о каком-то прорыве. Кто-то где-то прорвался в их тыл. Где-то рядом. А пушки устанавливают стволами туда, левее Андреенского большака, на север, откуда сами приехали. Так что снаряды через дорогу полетят, через противотанковый ров. Когда выходил, видел их два поста. Один стоит возле орудий. Другой на обрыве, возле лощины.

– Всё? Больше ничего не слышал?

– Слышал и ещё кое-что. Самое главное. Они говорили о партизанах. Наверное, о нас. Тот самый Антон Григорьевич приказал, чтобы всех убитых из домов вынесли и сложили в сарай возле школы. Казаков.

Старшина Нелюбин какое-то время молчал. Потом переспросил о том, что говорили о партизанах.

– В том-то и дело, что тут я плохо что понял. Говорили по-немецки. Партизанен, партизанен… И несколько раз повторили слово лес – вальд. Это слово я знаю.

– Слушай-ка, Иванок, мальчик мой. Беги сейчас же в отряд и доложи обо всём Курсанту. Скажи: в деревню тебя посылал я, на разведку. Про сало молчи. Ну, можешь сказать, что прихватил пару кусков. А матери потом отнесёшь. Утром или днём. Я тебя ещё раз отпущу. Доложишь и – мигом назад. Чтобы я знал, что ты доложил командиру отряда всё как полагается.

Воронцов с Турчиным сидели на брёвнах возле лошадей, под навесом, когда часовые привели Иванка.

Они выслушали мальчишку и оба побледнели.

– Мы однажды в октябре прошлого года встретились с таким подразделением, – сказал Воронцов. – Там, на Извери, под Юхновом. Километров тридцать отсюда. У меня кое-что сохранилось от той встречи.

Воронцов достал из кармана нож, выбросил лезвие. Турчин затянулся трофейной сигаретой, поднёс нож поближе к тлеющему огоньку и сказал:

– Десантный нож. Состоит на вооружении у войск специального назначения. Да, это тебе не пьяные казаки.

– Когда мы сможем двинуться в путь?

– Завтра утром.

– Поздно. Они прибыли сюда тоже до утра. Надо уводить людей ночью. Прямо сейчас. Поднимать и вести. С ними выслать охранение – человека три-четыре, лучше из своих. Двоих для связи. Выделите для них отдельные сани. Чтобы, в случае чего, действовали свободно. Остальные – в заслон. Старшину они обойдут. Не дураки, по дороге вряд ли попрутся. Надо предупредить, чтобы в бой старшина не ввязывался. Пусть расставит посты вдоль леса. Ночью они наверняка направят в лес разведку.

Иванок всё это время крутился возле кавалерийских лошадей, подкладывал им сено, поправлял сползшие попоны, покрытые инеем. И когда Воронцов позвал его, он тут же подбежал и с готовностью сказал:

– Слушаю!

– Иванок, – спросил Турчин, – а ты, случайно, не видел, лыжи у них были?

– Лыжи? Да не было лыж. Они ж на машинах приехали. А как по-немецки – лыжи?

– Лыжи по-немецки – ди шиер.

– Ди шиер? Это слово они повторили несколько раз. Это я точно помню!

– Значит, есть у них и лыжи. Давай, Иванок, дуй назад. Всё на словах передай старшине.

Ночью, как и ожидалось, немецкая лыжная разведка показалась на окраине Прудков, одновременно двумя группами, которые сперва выехали по расходящимся направлениям, на северо-запад и на юго-восток, а потом, пройдя по полю с полкилометра, повернули на юго-запад, в сторону Красного леса, и двинулись вдоль дороги, ведущей на вырубки. Видимо, маршрут они знали хорошо. Или их кто-то вёл.

Одеты они были в белые маскировочные куртки. Двигались быстро, почти бесшумно. И первый пост сняли так же бесшумно и быстро. Действовали ножами. Должно быть, пулемётный расчёт спал. Двинулись дальше. Но Губан, дежуривший вместе с Иванком на центральном посту у валунов, ещё издали заслышал приближение лыжников. Когда те подошли шагов на двадцать, он крикнул:

– Стой! Пароль!

В ответ полетела граната, но упала она правее, и взрыв не причинил вреда никому из расчёта. Губан открыл огонь. Трофейный МГ-34 пополам разрезал ночь и поле перед окопом. Каждая пятый патрон в ленте был заряжен трассирующей пулей. И Губан точно удерживал трассер на уровне середины корпуса, а потом, когда лыжники залегли, пытаясь организовать ответный огонь, он опустил очередь ниже и бороздил по головам залёгших до тех пор, пока там не прекратились стоны и движения.

На выстрелы прибежал старшина Нелюбин. Вскоре все собрались возле саней. Быстро, не мешкая, побросали в сани оружие, коробки с пулемётными лентами, которые Губан успел собрать в поле. Туда же сунул два автомата ППШ и сумку со сменными дисками.

– Гони! Гони! – закричал старшина на ездового, когда тот с перепугу запутался в вожжах и повалился кулем в передок.

– А где ж остальные? – погодя сообразил ездовой.

– На них вторая группа вышла. Погибли они. – И старшина Нелюбин, проглотив комок, подумал вслух: – Или в плен взяты. Просмотрели, разгильдяи…

Отъехали метров на сто. Остановились. Прислушались.

– Всё тихо, старшина, – сказал Губан. – Может, и не было второй группы? Может, одна всего была? Мы её и уделали.

– Тихо. Всем – слушать. Я других видел. Копошились возле наших ребят. Я не спал, мне не снилось. – И вдруг, пощупав вокруг себя в соломе, спохватился: – А мешок где? Где сало?

– Забыли, – охнул ездовой. – Около сосны и забыли. В снегу. Братцы, это я виноват!

– Поворачивай назад!

– Ты что, старшина? К чёрту в пасть? Побьют же!

– Поворачивай, говорю! Мальчонка жизнью рисковал, а мы…

Ездовой развернул коня.

– Так, слушай боевой приказ… – старшина взял один из автоматов. – Иванок, ты соскочишь с саней возле вон того дерева и займёшь позицию за ним. Ты, Губан, остаёшься на санях. Если встретимся с немцами, соскакивай вниз и прикрывай нас.

Сани звонко скользили по утоптанной дороге. Конь швырялся клоками пара, косил по сторонам беспокойным глазом. Иванок скатился с саней легко, как упавшая соломина, ненароком зацепившаяся за ивовую ветку. Перекатился за придорожный пень, замер. Впереди, под сосной никого не было. Сани подскочили к сосне. Ездовой начал разворачивать коня на вытоптанном кругу. И тут из-за снежного вала застучали сразу несколько автоматов. Ездовой охнул и откинулся на спину. Старшина бросил в сани мешок, выхватил из рук ездового, который хрипел и пытался перевернуться набок, конец верёвочных вожжей, с силой оттолкнул сани в сторону, чтобы конь мог свободнее развернуться и не поломал оглобли, и уже на ходу запрыгнул в сани. Трассёр пулемёта Губана хлестал по окрестным деревьям и кустам, по снежному гребню обочь дороги, по дороге и наконец упёрся в снежный вал, срезал его гребень, за которым занимали позицию автоматчики. На повороте сани занесло. И в это время очередь проскоблила рядом по прутьям кошевы. На старшину сверху кто-то навалился. Он хотел было сбросить с себя чужую тяжесть, но тут же сообразил, что это Иванок молча и мягко, как рысь, прыгнул к ним в сани.

– И-ё-окт-ты… Пош-шёл! Пош-шёл! – гнал старшина коня, боясь оглянуться назад.

Вскоре он заметил, что конь захромал и стал подбрасывать заднюю левую ногу.

– Тр-р… Коня, кажись, задело. Ногой поддаёт.

Он спрыгнул и кинулся к коню. Пуля задела лодыжку, сорвала клок шкуры. Рана кровоточила. Старшина погладил коня:

– Ранило тебя, милок мой. Ну, потерпи. Идти надо. Пошли, милок, пошли.

Конь прошёл ещё несколько шагов и опять остановился. Оглянулся на старшину, потянулся к нему верхней губой, жалобно заржал.

– Помогу я тебе, милок. Вот дойдём до места…

В кошеве лежал убитый Седнев. Он уже не мучился, не просил помощи и не обязывал живых заботиться о нём. А коня было жалко.

Губан возился с пулемётом, закладывал новую ленту и всё никак не мог справиться с приёмником. Матерился и беспокойно поглядывал за поворот, откуда вот-вот могли появиться те странные автоматчики с ППШ. Иванок стоял на коленях и напряжённо всматривался туда же, за поворот.

– Старшина, надо уходить. – Губан наконец справился с лентой, вставил её в приёмник и передёрнул затвор МГ. – Что там с конём?

– Ранен. Наверно, придётся бросить.

– А Седнева? – тут же спросил Губан.

– С Седневым нам не уйти.

– Я его понесу, – сказал Губан.

– Ты, Михась, понесёшь мешок, – сухо приказал старшина. – А я возьму твой пулемёт. Иванок – остальное оружие и коробки с лентами. Это сейчас нужнее.

Старшина взял коня за уздечку и провёл ещё шагов пятьдесят. Конь то вырывался из рук старшины, то тянул к нему свою дрожащую губу и толкал головой в плечо.

– Больно тебе, милок… Всё, ребяты, конь нам больше не помощник. Давай, Михась, твоего чёрта рогатого. Пора уходить.

Они торопливо разобрали оружие. Надели лыжи. Иванок приподнял уже закоченевшее тело Седнева, вытащил из-под него второй ППШ и сумку с дисками и сказал тихо:

– Ну, дядька Ефим, прощай. Некогда нам хоронить тебя. Вороны тебя похоронят.

– Пойдём, пойдём, – заторопил его Губан.

– Надо попрощаться, – рассудил Иванок и провёл ладонью по лицу убитого. – Холодный уже.

– Что, боишься, что живого оставим? – уже на ходу, хакая от тяжести пулемёта, сказал старшина Нелюбин. Только теперь он почувствовал вернувшуюся в подреберье тупую ноющую боль.

– Тётка Устинья спросит, что да как… Ей надо всё рассказать.

Ночью обоз ушёл по наполовину прочищенной дороге в глубину Красного леса. Где-то в этих местах, как говорили старики, он переходил уже в другой лес, в Чёрный.

Воронцов разделил отряд на пять групп. Одна ушла с обозом. Четыре остались в заслоне на четырёх завалах, которые они успели устроить с севера, северо-западной и северо-восточной стороны.

И вот они, пятеро, с пулемётом и двумя миномётами, затаились на северо-западном завале, откуда, по их предположениям, и должна была начаться первая атака.

– Владимир Максимович, я вас вот о чём давно хочу спросить, – сказал Воронцов, укрываясь второй шинелью, которую он захватил из землянки. – На нашу страну напала германская армия. А мы воюем с людьми, которые в основном говорят по-русски. То этот шкурник Кузьма со своими дружками, то казаки атамана Щербакова, то эти, в красноармейской форме.

Турчин, стиснув зубы и прикрыв глаза, молчал. Но Воронцов знал, что подполковник не спит.

– А свои хотели расстрелять.

– Эта война по своим масштабам и жестокости превзойдёт многие предыдущие. И судьбы множества людей она сломает, как соломинку. Миллионы будут похоронены вот в этих снегах. А что касается войны со своими… Самая трудная война, самая кровавая схватка – это схватка со своими единокровными. Потому что в ней, как правило, не бывает победы и победителей. И в такой войне, даже если выживешь, то погубишь душу. Вот вся цена такой победы. Вся суть её. И потом: такая война не кончается победой, в один день.

– Вас послушать, товарищ подполковник, получается, что и в нашей Гражданской победителей не было? И героев не было? А Чапаев? А Будённый?

Турчин сдержанно засмеялся. И сказал:

– А знаешь, Курсант, я тебе дам вот какой совет: пусть у тебя перед глазами стоят не те подонки, которых прудковские мужики искромсали топорами, а те две девочки, которых, слава богу, удалось отбить живыми. И пусть это видение укрепляет тебя всякий раз, когда твоё сомнение начнёт мешать твоей уверенности нажимать и нажимать на курок. Мы, Курсант, солдаты. Всего лишь солдаты. Солдат, который слишком глубоко начинает размышлять о смысле войны, очень скоро перестаёт быть хорошим солдатом. А ты хороший солдат. Береги в себе пока именно это. Настанет другое время, разбуди в себе другое. Только момент не пропусти. Жизнь меняется. Порой стремительно. И то, что ещё вчера было востребовано, сегодня уже может оказаться не просто ненужным хламом, а опасно ненужным. Сегодня мы – солдаты. И завтра тоже. Но конец наступит и этому.

– Солдаты должны драться на фронте. А мы где? За что мы дерёмся? Приказы каких генералов и каких штабов исполняем мы?

– Если мы спасём хотя бы часть этих людей, которые ушли в лес, то лично я буду вполне удовлетворён. Ты думаешь, Родина – это только территория, земля? А ты не думал о том, что вот эти люди, отход которых мы должны теперь надёжно обеспечить, и есть наша Родина?! Там старики – наши отцы. Там женщины – наши матери, сёстры и дочери. Невесты. Да, и об этом ты должен думать… Война рано или поздно закончится. И тогда наступит мирная жизнь. Люди вернутся на свои родные пепелища. И тогда они начнут не только отстраивать свои жилища, но и рожать детей. Когда на войне гибнут солдаты, вроде нас с тобой, это почти естественно. Конечно, лучше для любой армии и страны, если погибнет меньшее количество солдат. Но и в этом малом количестве жертв могут быть наши с тобой жизни… Плановые потери. Есть такой термин в штабных документах. Судьба солдата на войне – убивать или быть убиту. А вот их, ушедших в лес, мы должны отвести от гибели любой ценой. Потому что для новой жизни они нужны больше, чем мы. Ну что, давай попробуем уснуть? Мне скоро заступать на пост.

И в это время в стороне дороги пронзительно крикнула сова.

– Слыхал? Это Кондратий Герасимович голос подаёт, – обрадовался Воронцов.

Когда в стороне вырубок началась стрельба, обоз только-только скрылся в лесу. Воронцов опасался, что старшина, отходя, приведёт за собой немцев. И теперь, услышав его условный сигнал, он понял, что группа старшины оторвалась от преследования.

Воронцов ответил.

Вскоре за соснами заскрипел снег. Воронцов разглядел в темноте только троих. «А где остальные?» – подумал он с горечью, уже зная наперёд, что скажет сейчас старшина.

Атака началась на рассвете. Ночью разведка несколько раз подходила к завалам. И всякий раз её обнаруживали и отбивали. Утром начался миномётный обстрел. Пятидесятимиллиметровые мины иногда ударялись в стволы деревьев и взрывались вверху, осыпая завалы и оборонявшихся в них партизан осколками. Обстрел длился с полчаса, не причинив северо-западной группе никакого вреда.

– Тихо, ребята, не высовываться, – сказал Турчин, когда впереди появилась нестройная цепь автоматчиков в белых замызганных камуфляжах. – Если мы сейчас ввяжемся в позиционный бой, они нас перестреляют в течение часа. Вон, видите, за цепью, от сосны к сосне, передвигаются два снайпера. Они видят в нас партизан, в лучшем случае вчерашних пехотных бойцов из окопов. А мы дадим им ближний бой. Они его не ждут.

– Приготовить гранаты, – шепнул Воронцов старшине.

Старшина Нелюбин лежал в окопе, выстланном еловыми и сосновыми лапками. Когда Турчин предложил ближний бой, он переложил за пазуху «парабеллум» и расстегнул чехол сапёрной лопатки, откинул клапан чтобы, в случае необходимости, шанцевый инструмент можно было выхватить и пустить в дело одним движением. Оглянулся на Иванка, который ничего из слов начальника штаба отряда не понял и теперь вопросительно смотрел на него.

– На, примкни как следует. – И старшина кинул ему в окоп немецкий штык, который, без чехла, с той жуткой ночи в Прудках, когда отряд вырезал в домах взвод пьяных полицейских, носил в голенище валенка, подтыкая его под портянку, чтобы не мешал и не колол пятку. – Когда начнётся, сиди на месте. Если успеешь, расстреляй обойму. Целься не в передних, а вон в тех двоих. Это – снайпера. Если кто на тебя попрёт, привстань и вперёд выставляй штык. Только не сразу, а когда подбежит вплотную. Чтобы сам наткнулся. Целься штыком в живот. И ничего не бойся.

Цепь приближалась. Уже был слышен хруст снега под лыжами и упругое натренированное дыхание десятка глоток. Старшина почувствовал, как его затрясло. Зачем-то вспомнилось, как отбивались от немцев в овине и что было потом. Дёрнуло душу сомнение: «и зачем мы их так близко подпускаем?» Опять оглянулся на Иванка: тот сидел спокойно, надёжно замаскированный снегом и хвоей, которой их обсыпало во время миномётного обстрела.

Воронцов приготовил обе гранаты, которые взял с собой.

– Бросай! – крикнул Турчин и вскинул руку с пистолетом.

Обе «феньки», одна за другой, полетели под ноги замызганным белым камуфляжам. Взрывы гранат и торопливый треск автоматов слились в один сплошной рёв. Длилось это не больше минуты. Турчин перезарядил магазин своего ТТ и сделал ещё два выстрела.

– Ну, вот и всё, – сказал он. – А теперь отсюда надо уходить. Но не назад, а в глубину и правее. Иначе они нас достанут минами.

Вскочили на лыжи, побежали, выстроившись плотной цепочкой по одному, в затылок. Артиллерист и ещё четверо миномётчиков тащили миномётные трубы и плиты. Стрелять им не пришлось.

– Ты почему не стрелял? – окликнул старшина Иванка, бежавшего впереди.

– Я стрелял, – оскалился бледными бескровными губами Иванок. – Всю обойму выпалил. Другую зарядить не успел.

– Для этого держи под рукой автомат.

Трофейный ППШ подобранный на дороге, болтался у Иванка за спиной.

– Ты не показал мне, как из него стрелять.

– Сейчас добежим до новых позиций и покажу.

Подбежали к очередному завалу. Остановились. Губан начал молча устанавливать пулемёт. Никто из командиров ничего ему уже не говорил. Губан сам определил лучшую позицию для пулемёта.

– Иванок, – позвал пулемётчик, – иди сюда. Ленту будешь держать.

На новой позиции они просидели до самого вечера. Немцы так и не появились.

Со стороны северного завала вскоре после боя на их участке тоже началась стрельба. Стреляли долго, часа полтора. Бахнули две гранаты. Не наши, немецкие. И всё затихло.

В полдень поели. Каждому досталось по куску сала и по одной луковице. Хлеб не трогали. Время хлеба ещё не пришло. Вместо чая пососали снега. Никаких костров.

Вечером возле дороги, которая просматривалась позади шагах в сорока, послышались голоса. Разговаривали двое. Спорили, куда идти. Один торопливо, не оглядываясь, пошёл по дороге в глубь леса. Другой некоторое время стоял и оглядывался в противоположную сторону. Потом закричал:

– Курсант!

Воронцов отозвался.

Это был Кудряшов. Его группа держала северный завал и почти вся погибла.

К вечеру в назначенное время и в назначенное место пришли ещё двое с северо-восточного завала – лейтенант Дорофеев и кузнец дядя Фрол. Дорофеев доложил, что их группа в считанные минуты была выбита снайперами, что открытого боя не было. Соседняя группа вся вырезана ножами. Оттуда приполз раненый связной.

– Потерял много крови и через полчаса помер, – завершил доклад Дорофеев, глядя мимо Воронцова тусклыми усталыми глазами.

По всему было видно: что-то там произошло неладное. Дорофеев был угнетён, потеряв почти всех своих людей.

– Как так случилось, что к ним подошли незаметно? Уснули, что ли?

– А может, и уснули! – зло огрызнулся Дорофеев. – Две ночи без сна и отдыха.

– Теперь выспятся вволю… – мрачно обрубил его Кудряшов, как всегда, не по рангу влезая в чужой разговор. – Надо было им снегу за шиворот насыпать. Или в морду бить. А ты, лейтенант, пожалел их. Или спал вместе ними. Какой ты после этого командир?

– Да не спал я! – взвыл Дорофеев. – Снайпера эти! Так ловко выбивали нас! Мы даже не поняли, откуда они ведут огонь. Кому – в глаз, кому – в затылок…

Потери оказались слишком большими. Здесь, на дороге в Черный лес, Воронцов намеревался дать ещё один бой. Отстрелять последние мины и взорвать миномёты. И затем уйти глубже в лес. Уходить – другой дорогой, чтобы увести преследование за собой, подальше от обоза. Но с таким малочисленным отрядом вступать в бой означало только одно – положить в схватке последних. После чего немцы уже беспрепятственно займутся обозом. Догнать его по оставленному на снегу следу – дело нескольких часов.

– Да, ребята, это вам не казаки…

Глава третья

Всех раненых прудковцы увозили с собой.

Обоз вёл Пётр Фёдорович. Как ни пытался он устроить судьбу деревни так, чтобы и эту власть пережить без особых потерь и при минимальном оброке, который неизбежен при любой власти, ничего из его хитроумной затеи не вышло. И теперь он, вспомнив другие навыки, ехал в голове обоза, по памяти держась давно заросшей орешником и молодым осинником просеки. Дорога была видна, знакома. Её он и держался.

– На ночлег не останавливаться, – приказал он, когда кругом начали поговаривать об отдыхе. – Спать по очереди, в санях. Остальные – на расчистку дороги.

Сани с пулемётом замыкали обоз. Время от времени Пётр Фёдорович пропускал идущих вперёд, садился в кошеву рядом с раненым старшим лейтенантом и проверял затвор «максима», протирал заиндевевшую крышку гашетки и стряхивал куски снега с матерчатой ленты и приёмника. Он знал, что, если Курсант и его товарищи не удержатся на завалах… Думать об этом не хотелось. Единственной его думой было сейчас: успеть уйти как можно глубже в лес. Больше деваться некуда. Уйти, затеряться. Раствориться в чащобах. Чтобы и собаками не нашли.

Обоз продвигался медленно.

В первый день на рассвете далеко позади они услышали сильную стрельбу. Утром второго дня стрельба возобновилась, теперь значительно ближе. Вечером, когда звуки боя стали замирать, повалил сильный снег. Ночью подул верховой ветер. Затрещали сухие осины, обрушивая вниз ледяное крошево и обломки толстых сучьев. Лес вздохнул полной грудью и напряжённо задышал, не обещая заплутавшему обозу ничего доброго ни впереди, ни позади. Дети заплакали, старухи начали креститься и шептать забытые молитвы. Все остальные продолжали прокладывать путь лошадям и саням. К ночи откуда-то спереди потянуло калёным, ломким сквозняком, который раздувал гривы лошадей, трепал одежду людей, обжигал лица и затруднял дыхание.

– Где-то тут должна быть речка, – встрепенулся Пётр Фёдорович.

– Верно, Фёдорыч… Речка! – подтвердили старики, которые, как и прежде, шли в голове колонны и прорубали просеку, осаживая топорами молоденькие берёзки и осины, там и тут выскочившие на старую дорогу, в которой снова появилась надобность.

– В Бездон впадает. Кажись, Ворона называется.

– Надо проверить.

– Высылай, Фёдорыч, разведку.

Пётр Фёдорович окликнул Пелагею:

– Палаша, возьми лыжи, шест и пройди шагов сто левее. Там должна быть речная протока. Если найдёшь, на лёд не спускайся. Сразу ворочайся в обрат. Бери левее, чтобы не потерять нас. Всё поняла?

– Поняла, тятя, – кивнула Пелагея.

– Будь осторожна. Помни о детях. Ступай с Богом.

Чем дальше она уходила от обоза, тем, казалось, сильнее завывал и бесновался вокруг неё ветер. Какое-то время она ещё слышала позади стук топоров, скрип конской упряжи и негромкие окрики сельчан. Потом ночь сомкнулась вокруг неё, разом отделив и от людей, и от надежды на помощь. Теперь надо было справляться самой. И с дорогой, и с тем, чтобы не потерять направление. Пелагея несколько раз оглянулась. Темень, чёрная метель, пахнущая промёрзшим снегом, чёрные лапы редких елей, сучья берёз в лицо. На всякий случай через каждые пять шагов она начала замывать ветки. Как ходить по лесу и не потеряться, отец её научил ещё в детстве. Автомат бился под мышкой, и она перекинула ремень через голову. Вскоре она заметила, что ветер подул в одну сторону. Снег уже не метался из стороны в сторону, его несло, как в трубу. Лыжи вдруг легко заскользили в струящуюся снежную темень, и Пелагею потащило под уклон так стремительно, что, если бы она предусмотрительно не повалилась набок, мягко сунувшись в снег и охнув, её бы унесло вниз, под обрыв. Пелагея встала и ощупала темень внизу шестом, который всё это время тащила за собой за необрубленный сучок. Шест проваливался в пустоту. Она осторожно пошла вдоль обрыва. Внизу смутно угадывалось длинное извилистое поле, уходящее в ту же сторону, куда шёл обоз. Это, по всей вероятности, и было русло речки Вороны.

Пелагея прошла вдоль берега ещё шагов двадцать и начала отворачивать вправо, чтобы выйти к обозу. Снег стал редеть. Ветер притих. Над чёрными верхушками елей рассыпались яркие морозные звёзды. Казалось, от них тоже пахло мёрзлым мёртвым снегом. Ясная полынья вверху с каждым мгновением увеличивалась, и через минуту над молодым березняком поплыла подтаявшая с одного края ущербная луна. Стало совсем светло. Пелагея огляделась. И тут вдруг ощутила мгновенный страх. Ей казалось, что она в этом березняке не одна, что кто-то следит за ней, затаившись совсем рядом. Она передвинула автомат на грудь, потянула на себя тугую скобу затвора. Она старалась делать всё так, как учил Курсант. Шест пришлось бросить. Он мешал. Впереди возвышался горбатый холм, похожий на полуразрушенное строение. «Неужто это хутор?» – подумала Пелагея и прибавила шаг. И в это мгновение два волка отделились от подножия холма и беззвучной осторожной тенью метнулись в сторону ельника. Пелагея вскинула автомат. Но не выстрелила. Ждала. Решила: если появятся вновь, то тогда она нажмёт на курок. Во рту пересохло. Она нагнулась, захватила горсть снега и сунула в рот. Лицо её и всё тело горели. Но страх лишь мгновение владел ею. Пелагея сдвинула с места лыжи. Приблизилась к холму и вскоре в свете вызвездившего неба отчётливо разглядела впереди остов большого самолёта. Самолёт лежал на боку, выбросив вверх наполовину обрубленное широкое крыло. При падении самолёт, видимо, не взорвался и не горел. Гарью от него не пахло. Пахло свежей смазкой. Так, вспомнила Пелагея, пахло от новых тракторов, когда они приезжали из районной МТС пахать колхозные поля. Один из люков самолёта зиял чёрной пустотой. Именно оттуда выскочили волки. На снегу хорошо виднелись их следы, оттенённые лунным светом. Хотелось заглянуть вовнутрь. Но на это она не решилась. И, обойдя корпус самолёта, двинулась прямо по сияющей под ногами лунной дорожке. Вскоре впереди послышались звуки и голоса двигавшейся вдоль поймы деревни: стук топоров и лопат, скрип гужей и ржанье лошадей. Пелагея побежала быстрее. Её гнал уже не страх, а то ощущение жуткой пустоты, которое осталось после него. Хотелось поскорее добежать до людей, заговорить с ними, услышать их живое дыхание, почувствовать запах их одежды.

– Ты чего, дочушь? Вроде как не в себе? – спросил её Пётр Фёдорович, когда она рассказала, что протока недалеко, шагах в двухстах левее просеки, по которой они продвигаются вперёд.

– Да волки меня напугали.

– Какие волки?

Она рассказала о самолёте. Пётр Фёдорович выслушал её и тут же сделал широкую зарубку на берёзе.

– Будет пора, вернёмся. Посмотрим, что там. А волки… Должно быть, трупы растаскивают. – И спросил: – Чей же самолёт-то? Наш? Или германский?

– А я и не знаю. И на наш похож. И на ихний.

К утру, совсем выбившись из сил, спустились на речную протоку. На реке уже хорошо держал не только лёд, но и наст. Даже кони и коровы не проваливались.

– Шибче! Шибче давай! – торопил Пётр Фёдорович людей.

– Ну, теперь, может, Бог пронесёт – оторвёмся, – сказал Иван Лукич.

Раненых везли на одних санях, плотно уложив их на сено и сверху укрыв шинелями. Иван Лукич шёл рядом с санями. Теперь, когда они спустились на протоку и обоз начал двигаться быстрее, он немного успокоился. Ему снова захотелось выпить. Чтобы согреться. Ветер продувал его до костей. Шинель, которую он натянул поверх ватника, казалось, совсем не грела. Бутыль с первачом унесла с собой Зинаида. А сани её были где-то позади. Там, укутанные одеялами, ехали две старухи и трое Пелагеиных сыновей. К ним и ушла Зинаида.

На рассвете они всё же остановились. Ночью замёрзли две старухи, две сестры. Их сняли с саней и начали копать ямку в снегу под берегом.

– Нельзя тут, – замахал рукой Пётр Фёдорович бабам. – Весной унесёт.

– Так перенесём же ещё! До весны-то!

– Неизвестно, перенесём ли…

Понесли выше на берег и закопали под ивовым кустом в сугробе.

В ельнике, в затишке, Пётр Фёдорович приказал развести костры. Надо было варить еду и хоть немного обогреться. Туда же, в ельник, завели лошадей.

Когда все распоряжения были сделаны, Пётр Фёдорович снова позвал Пелагею:

– Палашенька, дочуш, опять тебя в разведку посылаю.

– Куда ж теперь, тятя? – устало, но с готовностью исполнить любой приказ отца спросила Пелагея.

– Иди вперёд. Но дальше километра не заходи. Если не выйдешь к озеру, ворочайся. Внимательно смотри по берегам. Или мы прошли хутор, или он где-то тут, рядом.

– Какой хутор, тятя?

– Сидоряты.

Пелагея помнила эту семью. Когда началась коллективизация, они с Зиной ходили ещё в школу. С нею за партой какое-то время сидел Стенька Сидоришин. По предметам соображал он туговато, но хорошо рисовал. Особенно птиц. Снегири и овсянки в его тетрадке были как живые. И везде он их рисовал: и в тетради по русскому языку, и между столбиками заданий по арифметике. Но однажды Стенька в школу не пришёл. Не пришёл и на следующий день, и на третий. Учительница сказала, что больше в их классе он учиться не будет. А ещё через несколько дней в школу пришёл милиционер и начал расспрашивать, не видел ли кто Стеньку или его родителей. Потом по Прудкам разнёсся слух: Сидоряты ушли в Чёрный лес, чтобы не записываться в колхоз, милиция их ищет и не может найти. Скот свой Сидоришины угнали с собой: двух коров, двух лошадей, овец и свинью с поросятами. В Прудках люди знали, куда ушли Сидоряты. Но молчали. С тех пор прошло больше пятнадцати лет.

Пелагея ходко шла по плотному сбитому ветрами и морозом насту. Лишь кое-где лыжи врезались в ночные намёты и тонули в рыхлом снегу. Солнце поднималось за спиной малиновым столбом, и снега вокруг будто облило розовым молозивом. Пелагея оглядывала здешний мир, и праздничность его цветов и оттенков отзывались душевным покоем. «Всё будет хорошо, – думала она, – всё будет хорошо…» Не может же здесь, посреди этого розового покоя, от которого, кажется, вот-вот запахнет свежим парным молоком, исходить зло, опасность для неё, для её детей и родни. Какое-то беззвучное движение уловил её глаз. Она испуганно встрепенулась, пока ещё не понимая, что она увидела и где. Боясь останавливаться, она огляделась. Справа начинался глубокий овраг. Видимо, летом по дну его течёт ручей, берущий начало где-нибудь неподалёку, в родниках, вон под теми дубами наверху. Овраг зарос липами. И на одной из них, самой большой, что-то наброшено, как будто какое-то покрывало, огромных размеров, округлое. Низ его слегка трепещет. Ветра нет, но концы покрывала всё же колышутся. Видимо, там, вдоль оврага, протягивает тугим сквозняком. «Да это же парашют, – догадалась Пелагея. – Вот и стропы вниз свисают. И на них висит человек. И под его телом кто-то копошится. Человек висит неподвижно. А внизу – живые. Да это же волки! Нет, на волков вроде не похожи. Собаки!»

– А ну пошли! – закричала она и взмахнула автоматом.

Теперь и собаки её заметили. И сразу кинулись вниз. Они летели по оврагу лохматым рычащим комом. Пелагея оцепенела, с ужасом видя, как приближается к ней оскаленный клыками лохматый ком. Она всегда боялась собак. И теперь, мгновенно поняв, что они там делали вверху, возле мёртвого тела парашютиста, и что вот-вот они кинутся на неё, она выставила вперёд автомат, поймала в кольцо прицела стремительно приближающуюся цель – совместить три точки! – и нажала на спуск. Она не боялась стрелять, никогда не пугалась звуков выстрелов. «Главное, – думала она теперь, – не промахнуться». Из ствола плеснуло огнём и металлическим грохотом. Автомат подбросило вверх, стало задирать. Она отпустила курок, снова прицелилась и теперь уже выпустила точную, в самую середину оскаленного лохматого кома, длинную очередь. Одна из собак завертелась на снегу и замерла. Две другие, визжа и пряча клыки, метнулись в кусты. На снегу среди размётистых следов она увидела будто завёрнутые в пушистый снег капли и жгутики крови.

Справившись с дрожью во всём теле, она прошла несколько шагов и опустилась на корточки. Посидела немного, отдышалась и пошла дальше. Вскоре впереди открылась широкая долина, белая, как выглаженная свежая простыня, а за нею чёрной непроницаемой оторочкой виднелось нечто необычное. И Пелагея, только потому, что она была готова увидеть это, поняла, что перед нею лежало то самое озеро Бездон, о котором в Прудках ходило столько легенд и нехороших разговоров. А чёрной оторочкой была вода. Над водой курился пар. И от этого берёзы и дубы в окрестностях были покрыты толстым мохнатым инеем.

Никогда Пелагее здесь не доводилось бывать. Она оглядывалась по сторонам. Пальцы её всё ещё дрожали. Вперёд, к воде, идти было нельзя – опасно. Да и незачем идти туда, где одна вода. Она стала внимательно оглядывать окрестность, и на другой стороне озера, немного левее какого-то островка, тоже заиндевевшего, увидела что-то похожее на строение или стожок сена. Повернула и прошлась краем белого поля, по-прежнему оставляя в отдалении чёрную полынью открытой воды. Да, без сомнения, это и был тот самый хутор, о котором вот уже несколько суток с надеждой говорила вся деревня. Хутор Сидоряты.

– Нашла, – шептала она, радуясь и себе, и тому, что выполнила приказ отца, и что дети, и вся деревня, теперь спасены.

«Но надо узнать, есть ли там кто живой. Если даже и нет никого и всё выстужено, – подумала Пелагея, – то должны же там остаться печи, и есть крыша над головой. Остальное можно поправить, приспособить, сделать. Мужиков вон сколько».

Вопреки её опасениям, хутор оказался жилым, обитаемым. Вскоре Пелагея увидела, что из домика поменьше и поприземистей тонкой белой струйкой поднимается дымок. Вверху печной дым, будто касаясь незримого потолка, распластывался и косым сизым полотенцем уплывал в сторону леса – чёрной, неподвижной, дремучей вековой стены елей и сосен. Да и сам хутор стоял в соснах. В лесу сосны росли вверх, взгонистые и ровные, как натянутые струны, похожие одна на другую. А вышедшие из бора к озеру были как будто другой породы – кряжистые, разлапистые, с толстыми, во взрослое дерево, боковыми сучьями, и каждая со своей кривизной.

Пелагея подошла ближе. Уже видны были тёмные стёжки, протоптанные от строений в разные стороны: в лес, к озеру и куда-то в неглубокий овражек, синевший не проснувшимся снегом левее огородов, обнесённых пряслами. И тут на хуторе залаяли собаки. Пелагея сразу остановилась. Две больших собаки вынырнули из-за наполовину выбранного стожка. Она сняла с плеча автомат. Но стрелять в этих собак было нельзя. И она закричала. Она звала по имени того, с кем когда-то сидела за одной партой и кто, она была уверена в этом, жил теперь на этом хуторе. И тут же послышался строгий короткий окрик. Собаки остановились и сели на снегу в ожидании новой команды.

Из-за стожка вышел мужчина. В руках он держал топор. Мужчина остановился возле собак, потрепал их по шерсти, что-то сказал, и те, уже успокоенно виляя хвостами, встали и послушно пошли за ним. Мужчине, судя по его походке и осанке, было не больше тридцати. В овечьей шапке и такой же грубой выделки овчинном полушубке, в новых высоких, ещё не обмятых валенках.

– Ты кто такая? – издали окликнул её мужчина.

– А ты разве не узнал? – улыбнулась через силу Пелагея; она радовалась, что выполнила задание, что нашла-таки хутор и что теперь её дети будут снова спать в тепле.

– Как же, тебя не узнаешь… Во всей школе только у тебя такой громкий голос был. – И мужчина тоже улыбнулся.

Они подошли поближе друг к другу и, когда можно было уже хорошенько разглядеть друг друга, остановились. Их разделяли шагов пять-шесть.

– Что ты тут делаешь, Палаша? – спросил он.

В голосе его она почувствовала беспокойство.

– Немцы Прудки жгут. Людей убивают. Мы ушли в лес. Тятя послал меня вперёд. Мы ищем ваш хутор.

– Зачем? – Теперь она и в глазах его увидела напряжение.

– Дети замёрзнут. Мы пришли спасаться.

– Где все?

– Там, на протоке, километрах в пяти отсюда. – И Пелагея махнула назад автоматом.

Мужчина снова внимательно посмотрел на неё и спросил:

– Это ты давеча стреляла?

– Я. Собаки напали.

– Это не наши. Одичавшие. По лесу сейчас много бегает диких собак. Осенью ярку зарезали прямо возле тырла. Хужей волков… Сколько вас человек?

– Всех, с детьми, пятьдесят шесть.

– Пойдём в дом, – мужчина повернулся и что-то сказал собакам.

Те, уже без злобы, но с любопытством поглядывая на незнакомку, затрусили стороной, провожая их к хутору.

Возле стожка Пелагея сняла лыжи и пошла следом за тем, кого она ещё в школе звала Стенькой. Теперь это был коренастый мужчина со светлой бородкой и внимательными спокойными глазами.

– Кто там, сынок? – послышался в глубине полуоткрытой двери приглушённый мужской голос.

Пелагея сразу вспомнила Ивана Степановича Сидоришина. Стеня оглянулся на неё, нахмурился, но на губах так и светилась едва заметным светом улыбка внутренней радости.

– Сейчас увидишь, – сказал он.

Они вошли в сенцы, и Пелагея у обмётанного морозными веткам окна увидела человека с непокрытой головой. Она сразу узнала его и сказала радостно, как родне:

– Здравствуйте вам, дядя Ваня!

Стоявший у морозного окна некоторое время молчал. Потом ворохнулся и сказал:

– Здравствуй-то здравствуй… Только вот с чем ты пожаловала к нам, деточка? Мы никого не ждём.

– Беда у нас, дядя Ваня. Солдаты деревню жгут. Мы ушли. А мужики, почти все, там остались. Бой приняли. Многих уже похоронили.

– С армией решили биться? Кто Прудки поджёг? Германцы? Ай красноармейцы?

– Германцы. А Красная Армия сейчас наступает. Вот-вот должны прийти. Освободить нас.

– Освободить… Всё – по грехам нашим… Всё по грехам…

Пелагея молчала. Стоявший у окна коротко, согласно махнул рукой и сказал:

– Ладно, ступайте в хату. Там поговорим.

В доме, в первой половине, за русской печью с просторной лежанкой, стоял ткацкий стан. За ним на широкой лавке сидела молодая женщина лет двадцати и, напряжённо выпрямив спину, кормила грудью ребёнка. У стола стояла мать Стени. Она сильно постарела. В глазах её сиял тот же покой, что и у сына.

– Здравствуйте, тётя Васса. Здравствуйте вашему дому. – И Пелагея поклонилась и тёте Вассе и молодой женщине с ребёнком.

– Да это ж Палашечка! – кинулась к ней, преодолевая растерянность, хозяйка. – Пётрина старшая дочушка! Да какими ж ты судьбами к нам, миленькая? Знать, стряслось что? В Прудках?

– Ушли мы, тётя Васса, в лес. Бросили деревню. Немцы дома жгут. Детей спасаем.

– А где же отец? Мать?

– Отец с матерью там, в обозе. На протоке остановились. Ждут, когда я вернусь. Отец деревню ведёт.

Иван Степанович сел за стол, распахнул старенький латаный-перелатанный ватник и покачал головой:

– Значит, Пётра сюда решил вести народ. К нам. – И вскинул седую голову: – А не приведёт он сюда и немцев? Или кого похуже?

– Ночью метель была, – сказала Пелагея. – След должно замести. К тому же наш обоз обороняет отряд Курсанта. Партизаны. Наши, прудковские, и бойцы, которые жили у нас в деревне на задержке.

Мало слов они сказали друг другу. Но всё уже было сказано. И Пелагея молча ждала ответа.

Напряжённо молчал и хозяин хутора. Решение своё он не торопил.

– Сколько детей в обозе? – наконец, скрипнув табуреткой, отозвался Иван Степанович.

– Восемнадцать, дядь Вань. Трое моих.

Иван Степанович вскинул кустистую прокуренную бровь:

– От, молодец, Палашка! От, шустрая девка! Это, стало быть, у Пётры с Анюшей трое внуков? А Зина? Она-то ещё не нарожала детей?

– Зина ещё молодая. Ещё не замужем.

Разговор перешёл туда, где всем было легче понимать друг друга.

– Что ж, – перешёл к главному Иван Степанович, – мне зла ни от кого из соседей не было. Никому никогда не желал зла и я. Веди деревню сюда. Но прежде вот что скажи: как ты добиралась до нас?

– Краем озера, – сказала Пелагея.

– Вот краем и веди. На лёд не заступайте. Лёд тут, на Бездоне, везде слабый. Даже около самого берега. Одного-двоих выдержит. Лошадь – нет.

Уходя из дому, Пелагея заметила, что на стенах везде висели картонки и листки из школьных тетрадей – карандашные рисунки, на которых были изображены и дядя Иван, сидящий на брёвнах, и тётя Васса возле коровы, и, конечно же, снегири на заснеженных ветках рябины. Молодая женщина, не проронившая во всё время их нелёгкого разговора ни единого слова, встала, застегнула кофточку, положила в лыковую зыбку уснувшего ребёнка, повернулась Пелагее и с улыбкой сказала:

– Возвращайтесь.

И Пелагея, ответно улыбнувшись ей, спросила:

– Кто же у вас? Девочка? Или мальчик?

– Девочка. Настенька.

– Девочка? Какая вы счастливая! И ты, Стеня. – Она оглянулась на Стеню, тоже молчаливо стоявшего рядом. – А у меня одни сыновья.

К своей деревне, остановившейся в протоке в нескольких километрах от хутора, Пелагея возвращалась с радостным сердцем. Рядом с нею похрустывал широкими охотничьими лыжами Стеня, взявшийся сопровождать её.

– Палаша, – окликнул он её вскоре, – а ты что, стрелять научилась?

– Да. Научили.

– Кто? Отец?

– Нет. Один человек.

– А муж у тебя кто? За кого ты вышла?

– За Ивана Стрельцова.

– За Ваньку? Ванька – твой муж?

– Да. Был.

– Как – был?

– Пропал он. Без вести пропал ещё в прошлом году. – И, остановившись, спросила: – А вы всё одни живёте?

– Как видишь.

– А кто эта женщина?

– Ты разве не поняла? Моя жена, Тоня. Беженка. Я её в лесу нашёл. Возле Варшавки. Она из Белоруссии, из-под Витебска. Коров колхозных гнала. Весь обоз ихний разбомбили. Только она одна и уцелела. Неделю по лесам скиталась. Хорошо, нашла трёх коров и с ними, с теми коровами, плутала. Хоть от голода не померла. Я её в стогу нашёл. Утром, на росе, смотрю, след… Коровы пасутся… Коровы её к хутору и вывели. Стожок недалеко отсюда стоял.

– Красивая у тебя жена.

– Да, она хорошая.

И вдруг Пелагея остановилась:

– Стень, а ребёнок у неё…

– Ребёнок, конечно же, не мой. Но она мне жена законная. Можно сказать, венчанная. Она уже с животом пришла.

– Прости, что спросила…

– Да ничего, – засмеялся Стеня. – Чтобы потом не спрашивала.

Подошли к тому месту, где Пелагея стреляла в собак. Она указала на парашют и висевшее внизу на стропах тело.

– Надо снять. Он, видать, уже много дней тут… Самолёты над нами летали на прошлой неделе. Два были сбиты. Оба – наши. Со звёздами. Один сразу упал в озеро. А другой потянул на восток. Он только немного дымил.

– Он тоже упал. Там, дальше. Ночью на него набрела. Недалеко от протоки.

Они сняли лыжи и начали карабкаться по снегу вверх. Наст держал. Цепляясь за ветки кустарников и молодые берёзки, они вскоре добрались до той самой липы, на которой висел парашют. Внизу, едва касаясь ногами края сугроба, на стропах висело тело человека в меховой куртке и кожаном шлеме с наушниками.

– Лётчик, – сказал Стеня. – Давай его снимем. Держи, а я обрежу стропы.

Пелагея сунула в снег автомат и ухватила тело лётчика со спины, и вскоре рухнула в снег вместе с ним. Её замутило.

– Ты что, беременна? – спросил Пелагею Стеня, помогая ей подняться.

– С чего ты взял? – встрепенулась она.

И потом, когда они шли дальше, этот вопрос не выходил у неё из головы.

Лётчика они закопали в снег. Привалили сверху березняком и валежинами – чтобы не растащили до весны звери. А парашют Стеня припрятал внизу, под берегом, намереваясь на обратном пути забрать его домой.

– Будут к лету и Тасе, и Настеньке новые платья, – погладил он поблёскивающий на солнце шёлк парашюта, внимательно разглядывая его.

– А ты, я погляжу, хозяйственный мужик, – сказала на это Пелагея.

– Не жила ты на хуторе, – только и отмолвил он ей.

Пелагея пожалела о сказанных ею словах, которые тот, конечно же, принял как упрёк.

Глава четвёртая

Дивизии из последних сил продолжали атаковать вперёд, на Вязьму, но с каждым днём они ощущали всё большее и большее сопротивление. Немцы уже смелее и основательнее контратаковали. В какой-то момент командарм почувствовал, что эти контратаки принимают черты согласованных, заранее спланированных действий. Он побывал в полках, на передовой. То, что он увидел, только подтвердило его опасения. Атаки противника, его яростная воля к овладению некоторыми опорными пунктами имели системный характер хорошо управляемого боя с чётко выраженной целью. Немцы бросали в бой авиацию, артиллерию и танки. Ни с боеприпасами, ни с горючим у них особых проблем не было.

Уже в сумерках, возвращаясь из 113-й стрелковой дивизии, Ефремов спросил своего заместителя по тылу полковника Самсонова:

– Ну что, Илларион Гаврилович, заедем теперь в ваше хозяйство?

– Вот как раз подъезжаем к деревне, где размещается один из передвижных полевых госпиталей.

– Сколько здесь раненых и кто начальник?

– Начальник ППГ – капитан медицинской службы Маковицкая. Да, кажется, вы её знаете.

– Да, помню. Под Наро-Фоминском. Однажды был в её хозяйстве. Так сколько раненых у Маковицкой?

– На вчерашний день было восемьсот одиннадцать. Сегодняшнюю сводку не знаю. Но, думаю, увеличение.

– Поедемте к Маковицкой.

Операционная размещалась в просторном кирпичном доме с глубокими, как монастырские бойницы, маленькими сводчатыми оконцами. Пахло хлоркой и берёзовыми дровами.

Когда командарм вошёл в дом, Фаина Ростиславна спала за столом, положив голову на руки и накинув на плечи шинель.

– Прикажете разбудить? – спросил в коридоре пожилой санитар.

– Не надо, – остановил его Ефремов.

– Вот и правильно, товарищ генерал, – благодарно кивнул головой санитар. – Товарищ военврач всего-то три-четыре часа в сутки спят. И то не всегда. То операции, то осмотр, то теперь вот налёты. Бомбят почти каждый день.

Пошли по дворам. Некоторые раненые были на ногах. Когда вошли в третий дом, их догнала Маковицкая. Подбежала, запыхавшаяся, вскинула к белой каракулевой шапке ладонь.

– Мне доложили, вы мало отдыхаете. – Командарм протянул ей руку. – Рассказывайте, что у вас. Я вижу, некоторых из ваших подопечных можно уже возвращать в строй. Других – через неделю-другую. Как вы считаете?

Маковицкая молчала. И вдруг сказала:

– Товарищ командующий, вынуждена вам доложить – среди раненых выявлены тифозные больные…

– Что?! В армии – тиф?!

В ту же ночь Ефремов телеграфировал в Износки, в штаб восточной группировки о срочном командировании под Вязьму главного хирурга армии и главного эпидемиолога.

На другой день самолёт доставил на полевой аэродром группу военных врачей во главе с главным хирургом.

Ефремов сказал прибывшим:

– Судьбой и обстоятельствами нашей армии посланы новые испытания. Тиф. Нужна срочная квалифицированная помощь. Нужно сделать всё необходимое, чтобы не допустить распространения тифа как среди личного состава подразделений, так и среди местных жителей. А на вас, профессор, у меня особая надежда. – Командарм смотрел на высокого седоватого подполковника в кожаном реглане с меховой подстёжкой. – Дивизии нуждаются в пополнении. Пополнения нет. Коммуникации, как вы знаете, нарушены. А в госпиталях скопилось много раненых, которые вполне могут держать в руках оружие. Разберитесь. Наведите порядок. В строй, буквально в ближайшие три-пять дней, должны быть поставлены не менее шестисот-семисот человек.

– Михаил Григорьевич, – сказал профессор, – задача понятна, и она будет выполнена. Но мне нужна хотя бы неделя. Госпиталя и санбаты удалены друг от друга на довольно большое расстояние.

– Возьмите хорошего коня, возницу и несколько человек охраны. И поезжайте срочно. Прямо сегодня.

Боевая группа майора Радовского, входящая в состав 5-й танковой дивизии, была разделёна на две части. Одна, числом до роты, продолжала выполнять задания по уничтожению деревень, расположенных вдоль коммуникаций; одновременно ей же вменялась в обязанность роль карательного отряда – уничтожение партизанских групп, которые дислоцируются в районах действия 5-й танковой дивизии. На время отвода войск на новый оборонительный рубеж к роте прикомандировывалась казачья сотня атамана Щербакова.

Второй группе отводилась куда более сложная роль. Полторы сотни солдат и офицеров были переобмундированы по зимнему штату в красноармейскую форму, вооружены автоматами ППШ, винтовками системы Мосина, пистолетами ТТ и револьверами «наган». В каждом отделении – ручной пулемёт Дегтярёва, а на каждый взвод – станковый пулемёт «максим». Богатые трофеи, захваченные под Наро-Фоминском, Вереёй и Боровском и благополучно вывезенные в район Вязьмы, позволили произвести экипировку и вооружение группы по полному штату. Однако степень сложности задачи, которую предстояло выполнить подразделению, её необычность, заставляли Радовского более тщательно готовить своих людей к операции.

Ровно сто двадцать человек, включая штаб и самого Радовского, утром 20 февраля на крытых грузовиках прибыли в небольшое село к северу от Вязьмы. Личный состав тут же был расквартирован по домам. Занятия проводились в местной школе, в достаточно просторных классах. В первый же день Радовский построил роту на расчищенной от снега пришкольной спортивной площадке, превращённой в плац. Из школы в сопровождении Радовского вышел молодой оберстлейтенант. Прозвучала команда смирно. После чего немец приказал Радовскому перестроить роту в две шеренги. Оберст-лейтенант прошагал вдоль застывшего строя, остановился в середине и ткнул пальцем наугад:

– Du, und du, und du[1].

Офицер приказал выложить перед собой на снег всё содержимое карманов. Осмотрел, собрал в одну кучу немецкие зажигалки, сигареты. Среди прочего оказались два перочинных ножа и небольшие медицинские ножницы с клеймом «Solingen Metallfarik» и свастикой. Офицер поднял со снега одну из зажигалок, на которой тоже была выбита свастика, и через переводчика сказал:

– С сегодняшнего дня вы – специальное подразделение, Abwehrkommando, сокращённо – АК. Скоро вам будет присвоен номер. Сейчас вами займутся опытные специалисты для подготовки к выполнению особого задания командования германской армии. Его вы должны будете выполнить блестяще и тем самым доказать преданность тому делу и идее, которой присягнули. А сейчас – урок первый! Всем всё выложить на снег! Георгий Алексеевич, – обратился он в необычной манере к майору Радовскому, – прикажите принести ящик. И соберите всё, что может свидетельствовать о принадлежности личного состава к германской армии. Всё немецкое – в ящик! Добывайте для личного пользования и для повседневного обихода исключительно только советское.

Строй загудел. И оберст-лейтенант, и стоявший рядом майор Радовский уловили в этом гуле недовольство. Оберст-лейтенант отреагировал мгновенно:

– Вы! – Он ткнул пальцем в грудь одного из солдат, стоявших рядом. – Скажите, что вас беспокоит?

– Нам что, – усмехнулся тот, – красноармейским кресалом, что ли, пользоваться?

– Во-первых, – отчеканил немецкий офицер спокойным, ровным голосом, в котором чувствовалась уверенность и многолетняя работа над собой, – нельзя отвечать вопросом на вопрос. Это невежливо. Старшему по званию – тем более. Во-вторых, повторяю, каждый из вас как солдат особого подразделения с сегодняшнего дня в обиходе будет пользоваться тем, чем обычно пользуется противник, то есть красноармейцы, под видом которых вам предстоит действовать в ближайшие дни, а возможно, недели. Более того, вам следует называть этот предмет, это приспособление для прикуривания, не так, как назвали вы только что. Так – слишком литературно. Так может сказать иностранец, плохо знающий нюансы языка, его местные, так сказать, особенности. Вы должны говорить не «кресало», а… как это, Георгий Алексеевич?

– «Катюша», – тут же подсказал Радовский.

– Именно так – «катюша». А теперь соберите всё ненужное в ящик и унесите, – распорядился оберстлейтенант, резко развернулся на каблуках и быстрым шагом направился к школьному крыльцу.

Немецким офицером, который дал первый урок подразделению боевой группы Радовского, был подполковник абвера, офицер Управления разведки и контрразведки «Abwehr-Ausland» (Абвер-Заграница) и работник двенадцатого отдела генерального штаба сухопутных войск Германии Рейнхард Гелен. Спустя месяц с небольшим за успехи по службе, в том числе и в проведении Вяземской операции, он станет начальником отдела «Иностранные армии Востока» и вскоре получит очередное воинское звание – оберст, что соответствовало званию полковника.

– Георгий Алексеевич, каждый ваш подопечный, включая офицеров штаба и вас в том числе, должен иметь псевдоним, агентурное имя.

– Кличку, – усмехнулся Радовский.

– Вот именно! Меня с сегодняшнего дня прошу называть Ивар.

– Слушаюсь, господин Ивар.

– Нет-нет, никаких «господин» и тому подобное. Просто – Ивар. Что же касается личного состава роты, то подготовьте анкету, в которой должны быть следующие вопросы: кто какой специальностью владеет, знание языков, кто откуда родом и где проживал до войны, сведения о родителях и родне, каким оружием владеет, умеет ли управлять автомобилем, трактором, мотоциклом, есть ли спортсмены и по каким видам спорта, владение ножом, другими видами холодного оружия, а также владение огнестрельным оружием с указанием видов. Создать группу связи, хотя связистами в каждой направляемой на задание группе, согласно инструкции, должны быть солдаты германской армии. И тем не менее готовьте своих. В анкету включите владение медицинскими знаниями и знаниями ветеринарного дела. Одним словом, мы должны знать о каждом из ваших солдат и офицеров всё. С завтрашнего дня общение со мной – только через связных и по рации шифром. К вам прибывает зондерфюрер фон Рентельн. Он возглавит группу разведки и агентурной работы. Кстати, он выпускник Александровской школы юнкеров. Вы не вместе учились?

– Я окончил не Александровское, а Алексеевское училище, господин оберстлейтенант.

Гелен вскинул брови и, снисходительно улыбнувшись, поправил:

– …Ивар, Старшина.

Теперь Радовский удивлённо поднял бровь.

– Да-да, именно Старшина. С этой минуты вы не майор Радовский и, конечно же, не выпускник Алексеевского юнкерского училища, а – Старшина. Легенду придумайте сами. И вот что, Старшина, будьте готовы к тому, что в ходе проведения занятий инструкторы некоторых из ваших курсантов по каким-либо причинам выведут из состава групп. Прошу не вмешиваться в эту работу. Даже если вам покажется, что среди выведенных за штат для дальнейшего их использования в качестве вспомогательных единиц окажутся люди, вполне пригодные для основной работы. Мы должны иметь первоклассных спецов. Хотя для их подготовки почти не осталось времени… Но здесь будет многое зависеть и лично от вас, Старшина. Занятия будут проводиться в течение шестнадцати часов в сутки, без выходных. Казачья сотня атамана Щербакова будет действовать совместно с нами, полностью находясь в нашем подчинении. Они будут выполнять самую грязную работу. Имейте это в виду.

Георгий Алексеевич Радовский, сын Алексея Георгиевича Радовского, героя Плевны, простым ополченцем вступившего в сербскую армию и впоследствии дослужившегося до генерала, ещё осенью сорок первого сформировал из пленных бойцов и командиров РККА полуроту. В лесах под Можайском боевая группа капитана Радовского разгромила несколько партизанских баз, при этом захватив большое количество оружия, взрывчатки и продовольствия. В конце ноября ему было присвоено воинское звание майор, а подразделение, которое он сформировал и которое успешно действовало, постоянно пополняясь из числа перебежчиков и пленных, получило наименование Боевой группы Радовского. Воспитанный в семье военного, он выше всего ценил в своих товарищах и подчинённых именно те качества, которые необходимы в бою. В 1915 году Георгий окончил Алексеевское юнкерское училище и в звании прапорщика отбыл на фронт. Участвовал в Брусиловском прорыве. Попал в плен. Бежал. По пути в Москву, в поезде, пьяные матросы жестоко избили его только за то, что он пристегнул к своей шинели офицерские погоны. И уже через две недели он командовал ротой юнкеров родного Алексеевского училища и на горбатом мосту неподалёку от Новинского бульвара, встретившись с отрядом матросов, повёл юнкеров в штыковую атаку и в рукопашной уничтожил почти весь отряд и захватил до двух десятков пленных, которых потом расстреляли у того же горбатого моста. А через несколько дней оборона юнкеров Алексеевского, Александровского училищ и школ прапорщиков была сломлена. И возле горбатого моста красноармейцы расстреливали их. Радовского поставили рядом с тремя юнкерами. Подошли двое китайцев в красногвардейских шинелях и начали колоть их штыками. Оказалось, что расстрельной команде не выдали патронов. Его ударили в середину груди. Китаец оказался ниже его ростом. Целился, видимо, в горло, но не попал. Штык пробил лёгкие. Кровь хлынула горлом. Радовский упал в вырытую яму. А ночью он и ещё один юнкер вылезли из-под трупов и начали стучаться в двери соседних домов. Наконец их впустили. Семья старых учителей, дочь которых служила сестрой милосердия в красногвардейском госпитале, спасла их от неминуемой смерти. Потом был Дон, затем бои под Астраханью, Севастополь. Трап перегруженного парохода «Саратов». Турция. Галлиполи. Сербия. Там он решил: уж если не суждено было ему служить в Русской армии, то он готов служить в той армии, под знамёнами которой воевал его отец. Но судьба и тут обнесла его. В Сербию он не попал. Вскоре оказался в Чехии, куда спустя некоторое время пришли немецкие войска. А потом… Потом появилась надежда вернуться на родину. Какая разница, в каком качестве. Главное – он возвращался в Россию.

Родиной Георгия Радовского было небольшое село в тридцати километрах от Вязьмы. Двухэтажный кирпичный дом. Рядом конюшня, службы. Старый парк. Дом строил отец. В этом доме Георгий родился. А липы и дубы парковых аллей сажал ещё прадед, командир батальона Белозерского полка 11-й пехотной дивизии генерала Чоглокова, той самой, которая в октябре 1812 года ворвалась в Вязьму, обороняемую французами, и штыками выбила неприятелей из города.

Последний раз, в той жизни, Георгий Радовский был в своей родовой усадьбе летом 1915 года проездом на Юго-Западный фронт. А в этой, опрокинутой, навестил родину в октябре прошлого года, когда формировал из своих соотечественников роту для борьбы с партизанами. Его дом сохранился. Сохранились и каменные конюшни, и флигель, и приходская церковь. Всё было доведено до крайней степени запустения. Храм без крестов. Алтарь разграблен. С колокольни сняты колокола. Более или менее уцелел только дом. В нём Советы устроили школу. Он навестил могилы родителей, деда и прадеда. Из усадьбы уезжал с просветлённой душой – родовые курганы не были разорены. Тяжёлые гранитные камни со знакомыми надписями, наполовину засыпанными кленовыми и липовыми листьями, ещё яркими, не потускневшими от заморозков, лежали на месте.

Георгий Алексеевич разыскал бывшего управляющего, который сразу его узнал, кинулся на грудь и заплакал. В его слезах он почувствовал раскаянии и страх.

– Ну, будет, будет – похлопал он по плечу трясущегося старика.

«Прошлое не вернёшь, – думал он. – Но вернуть можно другое…»

Всё лучшее в жизни Георгия Алексеевича Радовского осталось в той России, в которой он родился и в которой были счастливы его отец и мать. А то, что он увидел, было же другой страной. Другие люди смотрели на него, узнавая и не узнавая сына бывшего хозяина имения. И только поля и лес вокруг села казались всё теми же. И пруд. И болотце у дороги. Вот это и хотел вернуть командир Боевой группы спецподразделения АК майор Радовский.

Зачем он вернулся на родину? Этот вопрос он не раз задавал себе.

Родина ему снилась на чужбине. Липовая аллея к пруду… Берёза над водой… Тёплый дождь, стекающий по водосточным трубам вместе с белым снегом черёмух. Порой он доводил себя до состояния, близкого к психозу, думая обо всём том, что оставлено где-то навсегда, но чего он никогда, казалось, уже не увидит. И когда появилась возможность вернуться, он решительно шагнул туда, откуда берёза над прудом становилась всё виднее и реальнее. И он пришёл к тому пруду, к своим аллеям, к почерневшим от времени и небрежения деревянным ставням, нагретым солнцем и пахнущим родиной, детством. О том, какую цену пришлось заплатить в пути, он старался не думать. Теперь это тем более ни к чему. Дело сделано. Он – дома. Ему выпало жить в суровое, жестокое время, и, чтобы выжить, необходимо было постоянно оглядываться по сторонам, прислушиваться и принюхиваться: соответствуешь ли ты своему времени, так ли держишь спину и подбородок, тот ли мундир на твоих плечах и то ли выражение лица, которое необходимо в данную минуту. Он был не один в своём пути назад, домой, в Россию. И у всех, бывших с ним, жила в сердцах одна надежда, все были охвачены одной волей – домой! Хоть с чёртом-дьяволом, но – домой… Надоело, опротивело жить приживалами у богатых хозяев. У иных, кого он знал, с кем вместе бок обок воевал на Дону и под Одессой, мечта о свободной от большевизма России клокотала, разрывала грудь. У других она лишь теплилась. Но и те, и другие, идя на восток от Буга и Березины в колоннах чужой армии, всё-таки возвращались домой.

Да, чёрт возьми, дело было сделано! Однако надо признать, не таким видел он своё возвращение в Россию. Не за званиями и наградами он преодолел этот путь в пространстве и душе. Но, как он понимал, – надо признать и это, – для пользы дела не время сейчас расшатывать себя изнутри подобными сомнениями. Не время…

Его боевой группе поручено создать несколько отрядов для выполнения специальных заданий немецкой разведки непосредственно в расположении окружённой группировки 33-й советской армии, 1-го гвардейского кавалерийского корпуса и подразделений 4-го воздушно-десантного корпуса. И его усадьба с родными могилами находится как раз в районе предполагаемых действий. Судьба ведёт. Это Георгий Алексеевич знал давно. И, может статься, что горшие испытания ещё предстоят ему. На выбранном им пути. На той дороге домой, которую он избрал в качестве своего пути.

Не раз, просыпаясь где-нибудь среди неожиданной тишины, в желанном одиночестве, он думал: «Как хорошо было бы просто вернуться домой, пешком свернуть с Варшавского шоссе, пройти лесом и полем, а потом ещё немного лугом, мимо болотца, где обычно гнездится семья куличков, пробежать по бревенчатому мосту и вверху, в липах и вязах, увидеть белые колонны парадного подъезда родного дома. Просто вернуться… Просто прийти домой… Стряхнуть всё, оставить позади этот жуткий морок пережитого и просто вернуться домой. Где тебя ждут. Дом – это в том числе и то место где тебя ждут».

Но кто его ждёт здесь? Кто ему обрадуется? И кого обрадует своим появлением он? Георгий Алексеевич Радовский уже навсегда вытерт из жизни этого края. Хоть этот край и есть его родина. Он вспомнил стихи любимого поэта и усмехнулся сам себе: «Искатель нездешних Америк, я отдал себя кораблю…»[2]

«Как – вытерт? Это же моя Родина», – думал Радовский и чувствовал, как внутри у него всё твердеет злобой на кого-то, кто отнял у него всё это. Даже не дом, не старый парк, где он играл в детстве со своими сельскими сверстниками. Материальное легко возвращается и восстанавливается. У него было отнято гораздо больше, чем то, что он теперь видел в руинах или в крайнем запустении. Руинам ещё можно было вернуть первоначальный облик. Родина – это ещё и постоянная возможность приехать к дорогим могилам. Остановиться в стенах, которые помнят голоса матери и отца. Проснуться у открытого окна, через которое в комнату входит утро твоего детства со всеми его звуками и запахами. «А ещё, – думал он, – Родина – это право, нет, возможность войти в некий дом в своём селе или в какой-нибудь окрестной деревне и сказать хозяину: “Здравствуй, Ферапонт. Как живёшь?” – и увидеть в глазах Ферапонта не тоску, и не отчуждённость, и тем более не раскаяние за то, чего он не совершал, а ответную радость встречи…

Россия. Несчастная Россия!»

Однако пока надо было действовать в рамках тех обстоятельств, которые предлагала судьба. И держать себя в руках. Не раскисать. Не открывать свою душу. Кому здесь, пока всё забрызгано человеческой кровью и человеческим дерьмом, нужен печальный голос твоей разочарованной души? Никому. Никто этого голоса не поймёт, и даже вряд ли кто услышит. Или услышат, но поймут по-своему.

А может, если прошлое настолько далеко и невозможно, хотя бы частью, осколками своего воплощения ни в настоящем, ни в будущем, ему остаётся только одно: родиться на этой земле новым человеком? Другим? Жестоким, во всём соответствующим времени, кровавому часу, который царит сейчас повсюду, не обременённым никакими иллюзиями и воспоминаниями, которые лишь размягчают душу и мешают действовать беспощадно и правильно. Может, это и есть его судьба? И смысл той дороги назад, которую удалось преодолеть, уже пожертвовав многим? Слишком громоздкий и тяжёлый багаж он прихватил в эту дорогу. Прошлое… Прошлое… И не только его, Георгия Алексеевича Радовского. Но и прошлое его отца, матери, того уклада и того мира, которым он когда-то счастливо жил и дышал среди этих берёз и полей. Нужно немногое, пустяк – швырнуть эти пахнущие нафталином потёртые сундуки и рундуки, плюнуть на них и с облегчённой душой и свободными руками двигаться дальше. Вот и всё! И – никакого внутреннего разлада. Ни каких преград. Просто делать новую судьбу в новых обстоятельствах. «Я ещё один раз отыграю упоительной жизнью огня…»

Уже несколько дней профессор ездил по территории, удерживаемой войсками окружённой армии. Полевые госпиталя и медсанбаты были развёрнуты в тылу, в деревнях. Но в последнее время немцы начали бомбить населённые пункты, и часть раненых пришлось эвакуировать в леса. Раненых складывали прямо на снег, под елями. Обрубали нижние сучья на два-три метра вверх. Лапником устилали утрамбованный снег, на лапник – плащ-палатки, брезент; потом плотно, один к одному, чтобы не замёрзли, складывали раненых, головами к стволу дерева, и так по всему радиусу, а сверху укрывали шинелями и одеялами. Такими увидел лесные госпиталя 33-й армии профессор, когда прибыл их инспектировать.

Дело своё он знал превосходно. В первую же неделю ему удалось вернуть в дивизии более тысячи штыков. Некоторых приходилось выписывать с незажившими ранами. Профессор видел их глаза, иногда спокойные, выдававшие готовность человека ко всему, иногда затравленные, иногда злые, и понимал отчуждённо: не хотят возвращаться в промёрзшие окопы, боятся снова попасть под пули и на голодный паёк. Но что делать, окопы не должны пустовать. Приказ командующего необходимо выполнять во что бы то ни стало.

В крестьянскую избу, всегда натопленную и опрятную, куда его определили на постой, он возвращался поздно. Иногда – уже ночью. Старик-хозяин распрягал коня, насыпал в кормушку овса. И самого профессора, и его коня велено было кормить хорошо. Конь хрупал в кормушке, гонял по гладко отшлифованной доске золотой овёс. Профессор шёл в штаб. Охрана его уже знала, часовые пропускали без пароля. Командарм встречал его улыбкой и вопросом в воспалённых, усталых глазах. Он докладывал. Ему всегда было о чём доложить командующему. Он приносил добрые вести. И это нравилось ему самому. Командарм выслушивал, кивал и говорил:

– Спасибо, профессор. Хотите чаю?

Часто они засиживались за полночь. Профессор рассказывал о своих поездках, о состоянии госпиталей. Однажды командарм спросил:

– Как вы думаете, профессор, армия, я имею в виду людей, выстоит?

– Положение очень тяжёлое, – уклончиво ответил он. – Недостаточное питание сильно сказывается на организме бойцов. Происходит постепенное истощение. Человек – существо терпеливое, выносливое. Но, скорее всего, это больше касается его психики, воли. Что же касается физического состояния, то вследствие систематического недоедания и недосыпания из организма постепенно исчезают, вырабатываются и не восполняются, некоторые химические элементы, очень важные для нормальной жизнедеятельности. Если эти элементы не восполняются, начинается деградация организма.

– Так что же такое человек, боец Красной Армии? Воля или набор химических элементов?

– И то и другое, Михаил Григорьевич.

Чай командарма был хорош. Всегда – с вареньем. Черничным, земляничным, смородиновым. Но не только чай и не только долг влекли профессора в штабную избу. Быть рядом с сильными мира сего, запросто с ними беседовать, иногда на милые, совершенно отвлечённые темы. Это сильно сближает людей, располагает друг к другу. К тому же рядом с генералом не столь остро воспринималась опасность того положения, в котором все они здесь, в «котле», пребывали. Он был спокоен на этот счёт, зная, что, энергично выполнив своё дело, он снова вылетит в Износки. Первым же рейсом, когда дело в госпиталях будет сделано в полном объёме. Самолёты летали регулярно. Потому и торопился. Сделать всё, выполнить приказ командарма и вылететь в распоряжение штаба. В Износках всё же спокойней.

– А скажите, профессор, если наше положение существенно не изменится, сколько дней, недель, месяцев продержится личный состав? Я имею в виду физическое состояние бойцов.

Ефремов снова возвращался и возвращался к одной и той же теме их разговора.

– Видите ли, Михаил Григорьевич…

– Говорите, профессор, откровенно.

– Откровенно так откровенно… Через месяц бойцы начнут галлюцинировать. Начнётся голодный психоз. Появится опасность немотивированных поступков.

– Что вы имеете в виду?

– Мародёрство. Неподчинение командирам, а значит, неисполнение приказов. Возможно, переход на сторону противника. Боец, который сегодня дисциплинирован, исполнителен, каждый свой шаг и поступок сверяет с уставом и присягой, завтра может просто забыть обо всём, кроме своего основного, инстинктивного желания, а именно – выжить. Животный страх начнёт управлять человеком. И животная жажда – выжить.

Командарм поморщился. Раскурил трубку. И заговорил, медленно извлекая наружу каждое слово:

– Нельзя допустить, чтобы армия превратилась в стадо. Лучше погибнуть в бою! Хотя атаковать на Вязьму мы уже не имеем возможности. Белов отбит и окружён где-то между Всходами и Дорогобужем. Соколов тоже блокирован в лесах севернее Вязьмы. Им не легче.

– Голодные обмороки и тому подобное начнутся через неделю-полторы.

– Что ж, будем есть коней. Пока не получен приказ на отход, надо держаться из последних сил. – И вдруг спросил: – Вы объехали все госпиталя, профессор?

– Нет, ещё не все. Завтра – последняя поездка. В сто тринадцатую.

– К Маковицкой?

– Да, к Маковицкой. Говорят, прекрасный хирург. Я был знаком с её мужем. Прекрасной души человек. Погиб прошлым летом в ополчении. Представьте себе, умница, профессор, любимец студентов – простым солдатом, в окоп. Ушёл добровольно. Восхищаюсь мужеством этих людей!

Однажды их разговор нарушил вежливый вопрос начальника особого отдела армии.

– Я слышал, вы совершаете свои объезды в одиночку? – спросил Камбург.

– Да, совершенно верно, – ответил профессор. – Не хочу отвлекать на охрану своей скромной персоны лишние штыки, которые сейчас, в это тяжёлое для армии время, нужны на передовой.

Он скользнул взглядом по лицу командарма. Тот одобряюще улыбнулся и молча, украдкой, как показалось профессору, кивнул ему.

– Штыки и не надо отвлекать, – тем же тоном продолжил Камбург, как всегда увлечённый чисткой своей трубки, что с некоторых пор стало раздражать профессора. – Достаточно двоих автоматчиков.

– Поверьте, Давид Ефимович, это, право же, лишнее. Дороги известны. Охраняются. Везде посты. Я вполне справляюсь. Не нуждаюсь я в ассистентах ни в виде охраны, ни в виде возниц.

И тут Камбург оторвался от своей медитации:

– Так вы даже без ездового путешествуете?

– Я, товарищ капитан, не путешествую, – ещё сильнее напрягся профессор, – я работаю. И, смею заметить, очень напряжённо. По шестнадцать часов в сутки.

– Да, профессор, без вас нам было бы тяжелее во стократ. – И командарм откинулся на спинку стула.

Начальник особого отдела больше не заговаривал на эту тему. А профессор, разозлившись на его реплики, приготовился сказать Камбургу следующее: да, каждый из нас, в любых обстоятельствах, даже за чаем, часть нашей профессии, но должны же существовать минуты покоя. Минуты тишины. Минуты свободы от этого безумия!

Но капитан больше не задевал его своими репликами. «И слава богу, – думал профессор, через час возвращаясь к своему ночлегу, – что не пришлось произносить этого глупого монолога. С Камбургом нужно быть особенно осторожным. Чекист, служака. И своего сдаст с потрохами. Не исключено, что и за командующим он присматривает».

А на следующий день произошло вот что.

Утро выдалось чудным. Солнце. Мороз. Но не особенно лютый, а такой, какой и в поле терпеть можно. Конь нёс лёгкие сани по ослепительно-белому полю, размашисто расписанному синими пятнами и линиями абстрактных теней. Давно он не видел такого живого, естественного ландшафта и таких непридуманных красок. Было время, когда он, почти всерьёз, увлекался живописью. Это был очень короткий период в его жизни, очень сумбурный. Но он оставил благодарную память. Увлечение живописью, дни и ночи упорной работы с кистью, поставили руку, каждое движение научили точности. Вот почему потом он так уверенно держал в руках скальпель. След остался и в душе: он тонко чувствовал природные краски, тона, изменения цвета, внутреннее настроение окружающего мира. И как жаль, что теперь он не мог вполне насладиться этой внезапно открывшейся ему прелестной картиной здешнего мира… Вокруг вместе с ярким великолепием зимнего утра, казалось, была разлита тревога. Профессор то и дело поглядывал на западный горизонт: в такую погоду жди самолётов, а в поле от них не скроешься. Как хорошо, что вскоре начался лес. Он вздохнул с облегчением и попридержал коня.

В лесу было тихо. Смолистый запах соснового бора бодрил. Профессор соскочил на дорогу и пошёл пешком. Ходить пешком он любил. Весьма полезно для организма. Он знал, что вступает в тот возраст, когда пешие прогулки на свежем воздухе должны стать непременной ежедневной необходимостью. Хотя возраста своего пока не чувствовал. Тяжесть лет… Нет-нет, пока никакой тяжести.

Неожиданная командировка в окружённую группировку, особенно в первые дни, несколько угнетала. Жаль было покидать относительно безопасные Износки, госпиталь, налаженный быт. Но он умел владеть собой, и никто из бывших тогда рядом не заметил его подавленного состояния. Напротив, он старался казаться собранным, сосредоточенным на главном – выполнить поставленную задачу. И свою задачу, как показало время, он выполнил достойно. Иначе бы генерал не привечал его с таким благодарным теплом. Он видел глаза генерала. Глаза не могли лгать – командующий доволен его работой. А это ему поможет в будущем.

Профессор умел строить отношения с нужными и влиятельными людьми. Участие сильных мира сего, нужные связи не раз спасали и его, и его родных и близких от всякого рода неприятностей, помогали одолеть очередную ступеньку наверх. Нужные люди в нужный момент подхватывали его буквально под руки и подсаживали выше. Потом, обустроившись на своей высоте, он, в свою очередь, помогал тем, кто в своё время оказывал услугу ему. Вот он, снова и снова убеждался профессор, вечный движитель любой системы, любого общества! Так просто!

В сущности, в жизни он уже преуспел. Всё у него было. Стремительная карьера. Любящая, преданная жена, образованная и умная, со старыми связями, оставшимися от некогда влиятельных родителей. Хирургию он знал превосходно. Профессию свою любил. Практиковал много и охотно. Вытаскивал людей буквально с того света. Чувствовал себя счастливым, видя, как радуются возвращённой жизни его пациенты. Переезд из губернского города в столицу. В Москве о нём уже говорили: «этот профессор творит чудеса». Кафедра в престижном московском институте. Обожание студентов. Всё шло хорошо. Война… Но и тут благодаря связям удалось кое-что уладить. Он не попал под Вязьму осенью прошлого года, где погибли десятки тысяч, а сотни тысяч попали в плен. Его направили на фронт много позже и уже в наступающую армию. Всё складывалось хорошо. Госпиталь – это тыл. Кроме всего прочего, армейский госпиталь – это хорошее, регулярное снабжение. И, как он вскоре понял, новые полезные знакомства, новые связи, а значит, новые возможности.

Но под Вязьму он всё же угодил. Более того, угодил в самое пекло – в «котёл». Из которого, впрочем, спустя какое-то время он мог вылететь. Но время ещё не пришло.

Впрочем, с годами профессор научился извлекать пользу и из неудач, из обстоятельств, казалось, самых невыгодных. Вот и здесь, в окружении, он находился всё же в относительной безопасности, в тылу. Всегда рядом с командармом. Когда всё будет позади, когда эта проклятая мясорубка насытится кровью своих жертв и наступят мирные дни, он, профессор, главный хирург 33-й армии, в самые трудные дни прилетевший на самолёте в окружённую группировку к своему храброму генералу…

Профессору показалось, что его кто-то окликнул. Кто здесь, в лесу, может звать его? И окликнули не по имени, не по фамилии, а именно так: «Профессор!» Именно так он иногда мысленно обращался к себе. И в первые мгновения подумал, что, видимо, стареет или просто устал и начал страдать весьма распространённым среди людей пожилых то ли недугом, то ли чудачеством – желанием вслух поговорить с самим собой. Видимо, всё так и начинается, с желания окликнуть самого себя. Любимым именем.

– Профессор! Постойте! Да остановитесь же вы, наконец!

Нет, это был голос извне. И он испуганно оглянулся.

По наезженному санному следу шёл человек в белом полушубке и кавалерийской портупее. На плече, диском вверх, автомат ППШ. Точно такой же, какой лежал у него в санях на соломе. Профессор покосился на свой автомат. Но незнакомец упредил его движение:

– Не стоит, Профессор. Я не причиню вам зла. Пусть эта штуковина лежит себе там, где лежала.

То, как незнакомый лесной кавалерист обращался к нему, сам строй его речи и интонация, пугали и завораживали. Он ещё не знал, что сейчас, в эти минуты, и произойдёт то, что на многие годы разрушит его построения, что опрокинет его жизнь, и смыслом всех дней, недель и месяцев, станут вначале жажда выжить, буквально сохранить жизнь, иногда любой ценой, а потом, долгие годы – попытка оправдать эти недели и месяцы ужаса. Оправдать… И перед собою самим, и перед теми, кто, вопреки всему, останется жив, а значит, будет таить в себе опасность свидетельствовать в той правде и кривде, которая выстроит свой прихотливый и ветвистый сюжет событий зимы и весны 1942 года под Вязьмой в окружённой Западной группировке 33-й армии. Окрик незнакомого кавалериста на лесной дороге переломил его жизнь надвое. Всё лучшее оставалось в прошлом. Честь, достоинство, спокойный сон… Всё сейчас рухнет, обвалится в пропасть прошлого, как снег с высокой сосны. Но ему всё же великодушно оставлялось большее – жизнь. А какой химерой в ней является совесть, предстояло ещё испытать. Тогда он об этом не думал. Он просто выбрал жизнь. Почти машинально, как зачастую и выбирает человек, да и любой живой организм, попадающий в гибельные жернова внезапных обстоятельств.

– Кто вы? Что вам нужно? – крикнул профессор кавалеристу.

Тот перекинул автомат с плеча на руку и, улыбаясь вполне дружелюбно, шёл к нему такой походкой, как будто только его одного и ждал здесь всё это утро, и теперь удовлетворённо улыбался – ожидания сбылись. Этот человек либо ошибается, принимая его, профессора, за кого-то другого, либо всё же знает, что делает, обладая при этом абсолютным чувством самообладания. А значит, это непростой человек.

– Старшина… – представился кавалерист и, всё так же сияя улыбкой, поднёс ладонь к каракулевой шапке.

Глаза старшины были наполнены другим. Улыбка в них не отражалась.

Профессор хорошо запомнил только то, что он – старшина. Фамилия сразу вылетела из головы, хотя старшина произнес её достаточно чётко. Так он его и называл потом – Старшина…

– Что вы от меня хотите? – снова спросил профессор.

Старшина подошёл вплотную. Посмотрел в лицо профессору, словно хотел удостовериться в главном. Потом подхватил за ремень из саней автомат, которым профессор всё же мог воспользоваться. Ещё никто не отнял у него того последнего мгновения, которое дано солдату. Но профессор не был солдатом. И это определило многое. Старшина взял под уздцы коня и сказал:

– Пойдёмте.

Они свернули с дороги на малоезжий лесной просёлок. Прошли с полкилометра. Старшина остановился, огляделся. Из-за сосен вышел красноармеец в белом, почти новеньком полушубке с самозарядной винтовкой за спиной и сказал:

– Оставь, Старшина. Я позабочусь.

Старшина оглянулся на профессора, что означало: «Пойдёмте», – и пошёл по дороге вперёд.

Вскоре они подошли к небольшому рубленому домику под крутой гонтовой крышей. Рядом такой же рубленый хлев. Стожок сена.

В деревне профессору кто-то из госпитальных медсестёр, видимо, из местных, рассказывал, что где-то здесь, в лесу, живёт одинокий старик, бывший лесник, охранявший окрестные леса ещё при прежних хозяевах. В колхозе не состоял. Какое-то время караулил всё те же кварталы сосновых и еловых посадок, ставших государственными. Потом отошёл от дел. Держал корову и лошадь. Никто его не трогал, не беспокоил. Местные почти забыли о нём. Живёт старик в своём беззлобном, забытом одиночестве, и пускай себе живёт. Никому он не мешает – ни властям, ни людям, ни лесу.

Но пришло иное время. В лес пришли другие люди. И разыскали избушку лесника.

– Заходите, – сказал Старшина и распахнул перед профессором невысокую, так что предстояло низко нагнуть голову, но довольно массивную шпончатую дверь, набранную из толстых еловых досок.

В доме было просто. Никакой кухни. Одна небольшая комната с печью посередине. Возле печи на лавке сидел старик. На коленях у него лежал серый старый кот. Когда Старшина и профессор вошли в горницу, кот на мгновение расширил свои пронзительно-зелёные глаза, насторожил уши. У окна за дощатым столом, таким же массивным, как и всё в этом доме, сидела девушка-радистка. Молоденькая, со свежим живым лицом тыловой медсестры. Зелёный металлический ящик рации стоял перед ней. Она щёлкнула тумблером, сняла наушники, встряхнула пышными тёмно-русыми кудрями, крупными, явно завитыми, встала и шагнула навстречу. Смотрела она на Старшину. Видимо, беспокойно ждала его. По лицу незнакомого человека в кожаном реглане на меху она лишь скользнула взглядом. Похоже, он её не особо и интересовал. Она улыбнулась. Но Старшина ей не ответил. И она отвернулась. Обрывок этого сюжета профессор успел проследить. Но он никак не связывался с его судьбой и его собственным сюжетом. И потому сразу уступил место иным мыслям, которые метались в его мозгу, так что он не мог унять их, упорядочить, выстроить в логику рационального решения, где должен быть выход, спасение…

Спустя минуту и девушка-радистка, в петлицах которой, однако, профессор успел разглядеть медицинские эмблемы со змейкой, и старик вышли на улицу. Старшина и профессор остались одни.

– Вот что, профессор, – начал старшина, очевидно, уже заранее заготовленный монолог. – Времени у нас мало. А мы уже не дети. Так что – без прелюдий…

Профессор молчал. Он уже начал понимать, что с ним произошло. Он ещё метался внутри себя, то ли ища выхода, какой-нибудь лазейки, то ли пытаясь успокоить себя, что, мол, ещё неизвестно, может, и обойдётся… Он решил ждать. Ждать, покуда существует такая возможность. Ждать и молчать. А вдруг это просто проверка? Штучки капитана Камбурга? И Старшина просто-напросто один из его автоматчиков? От этого любителя курительных трубок можно ожидать всего, чего угодно. Решил проучить, чтобы не ездил в одиночку.

– Я предлагаю вам выгодную сделку.

– Сделку? – вздрогнул хирург. – Какая может быть со мной сделка? Я – хирург. Я не торговец.

– Полноте, профессор! Вся ваша жизнь – сплошная сделка… Я ведь всё о вас знаю. И из какого местечка вы родом. И то, что ваш почтенный родитель был известным хлебным откупщиком. Так что вы, благодаря наследным качествам, всему сумеете при необходимости определить свою цену. Родительские наставления, знаете ли, входят не только в голову, но и в кровь. Подспудно. С годами это особенно проявляется. Не зря сказано: «к роду отцов своих…» А, профессор?

Старшина говорил с долгими паузами. Пауза после каждой высказанной мысли. Каждую новую мысль он облекал в отдельную фразу. Но и пауза, казалось, звучала. Иногда паузы были страшнее и выразительнее слов. О, это была довольно талантливая драматургия! Звучащие выматывающие нервы паузы, и затем точные фразы – это дано не всякому актёру и режиссёру.

– Цена, сударь мой. Цена… Жизнь складывается или не складывается. Но кое-что, недостающее, можно и прикупить. А что-то, что волею обстоятельств выскальзывает из рук, вовремя, у тех же обстоятельств, выкупить. Весь вопрос в цене…

Пауза. Профессор вспомнил жену, детей. Что будет с ними? Он не может их оставить! Нет, не может обойтись с ним, талантливым хирургом и человеком, который никому не сделал зла, так жестоко. Нет, не может. Должны же существовать какие-то правила высшей справедливости.

– С этого дня, профессор, вы будете сообщать нам интересующие нас сведения. Только и всего. Для вас – сущий пустяк.

Пауза. «Выходит, они меня отпустят, – думал профессор, слушая тишину сторожки. – Отпустят… Значит, я буду жить». И его вдруг озарила неожиданно радостная, освобождающая мысль: «оказывается, это так просто! Я буду жить!»

– Вас будут опекать наши люди, которых вы можете знать, а можете и не знать, но которые постоянно будут незримо сопровождать вас. У нас хорошая агентура, профессор. Итак.

Пауза. «Выжить… Надо попытаться выжить… Этот Старшина хитёр, коварен. Но он предлагает мне действительно реальный шанс выжить. И сейчас, в этих обстоятельствах, пожалуй, – единственный шанс…»

– Дни тридцать третьей армии сочтены. Самолёты уже не смогут эвакуировать даже тех раненых, которые сейчас находятся в госпиталях. Не так ли, профессор? Командующий настроен фанатично. Он будет гнать свои войска в бой до последнего солдата. Он имеет личный приказ от Сталина. Возможно, может наступить и такой день, когда в окоп будете поставлены и вы.

Пауза. Старшина посмотрел на него и отвернулся. И продолжил, глядя в окно:

– Хотя вряд ли…

Пауза. «Надо выслушать его. Выслушать, а там…»

– У вас хорошие, и даже не просто хорошие, а дружеские отношения с генералом Ефремовым. И это обстоятельство тешит ваше самолюбие. Вы – строгий аналитик. Точный диагноз – это часть вашей профессии. А потому вы, конечно же, отдаёте себе отчёт в том, что, если армия простоит здесь ещё неделю-другую, то она, велика вероятность, останется здесь уже навсегда. Её доблестные солдаты и фанатичные политруки вмёрзнут в эти поля и дороги, но не сдадут занимаемых позиций. – И вдруг Старшина метнул на профессора насмешливый, как тому показалось, взгляд. – Но вы-то не солдат! Вы – талантливый хирург, и ваша стезя – это наука, помощь страждущим. Война же – это смерть. Ваше призвание – возвращать людям жизнь. Вы – приносящий жизнь. Война и вы – антиподы. И вы очень хорошо чувствуете этот внутренний разлад с теми обстоятельствами, в которых, волею судьбы, оказались. Ведь это же нелепость, профессор, что вы здесь. Нелепость! – Пауза. – Но пока её исправить невозможно. Однако кое-что к её исправлению предпринять можно. И даже необходимо.

«Чёрт возьми, – спохватился профессор, – он читает мои мысли! Ему нельзя не верить. И как ему противостоять?»

Пауза. «Нет, это всё же и есть прелюдия». Профессор наконец-то начал понимать игру Старшины. «Прелюдия… А уже всю душу вытряс, наизнанку вывернул. Когда же он перейдёт к главному?»

– Первое, что от вас требуется: подробный отчёт о, так сказать, медицинском состоянии армии – количество раненых, количество больных, в том числе тифом, а также перечислить, кто из командиров дивизий и полков, а также их заместителей имеет ранения и какие, насколько они серьёзны. Позволяет ли характер ранения им исполнять свои обязанности. Если позволяет, то насколько это затруднено последствиями ранения. И второе: вы не можете вылететь из окружённой группировки ни под каким предлогом, даже если будете больны или ранены. При попытке вылететь или каким-либо иным образом выбраться из «котла» вы будете немедленно уничтожены теми, кто будет постоянно за вами присматривать. Вас разорвёт на части гранатой, так что никакой хирург уже не в силах будет помочь вам, либо пуля нарушит лобную область черепа и разорвёт иные жизненно важные ткани, после чего никакой врачебной помощи не понадобится вовсе. Всё. Характер полученной раны окажется, как это у вас, врачей… несовместим с жизнью.

Пауза. «Подробный отчёт… Количество раненых и больных… Не бог весть что. Это даже и сотрудничеством нельзя назвать. А уж предательством – подавно. Всего лишь навсего отчёт. Составить его особой проблемой не будет. Но как я им передам этот проклятый отчёт?»

– Через три дня я жду вас здесь в это же самое время. Разумеется, одного, без хвоста. Доклад должен быть изложен в письменной форме, на имя командующего тридцать третьей армии генерал-лейтенанта Ефремова, иметь внизу дату и вашу подпись. Всё, профессор. На прощание позвольте угостить вас чаем. Какое варенье вы предпочитаете? Смородиновое? Черничное? Крыжовниковое?

Профессор молчал. Всё в нём протестовало против того, что с ним делал этот человек в форме старшины РККА. Прав был капитан Камбург, нельзя одному ездить по дорогам! Нельзя… Но – поздно. Теперь поздно сожалеть о том, чем пренебрёг.

– Здесь, профессор, прекрасные черничные болота. Целые долины – сплошная черника! Впрочем, это надо видеть. Зреющая во мхах черника – это летний пейзаж. Пейзаж глубокого лета. Вы ведь знаете толк в пейзаже, не так ли?

Пауза. «Он действительно всё обо мне знает», – думал профессор, по-прежнему пытаясь упорядочить свои мысли.

– Черника созревает вместе с хлебами, – спокойным голосом продолжал Старшина. – Впрочем, вы ведь житель городской, вряд ли видели созревающую во мхах, под соснами, чернику.

– Когда же всё это успели увидеть вы? – усмехнулся профессор, наконец найдя в себе силы пристально посмотреть в глаза Старшине.

– В детстве, – сказал тот уже другим тоном. – Я видел это в детстве.

– Смородиновое, – согласился профессор.

Старшина улыбнулся той самой улыбкой, с которой догнал его на лесной дороге, и позвал:

– Аннушка! Принеси-ка нам, голубушка, чаю со смородиновым и черничным вареньем.

Тотчас в сторожку вернулась радистка с медицинскими эмблемами в петлицах и сказала:

– Черничного нет.

– А смородиновое? – улыбнулся Старшина. – Смородиновое, Аннушка, найдите непременно. Я обещал. Слово русского офицера нерушимо.

– Смородиновое есть.

– А какое ещё есть?

– Крыжовниковое.

– О! Мне, милая Аннушка, пожалуйста, крыжовниковое.

Они сидела за дощатым столом друг против друга и пили чай. Профессор зачем-то торопился, обжигался и не чувствовал ни вкуса чая, ни смородины. А Старшина, доставая ложечкой из глиняной чашки очередную янтарную ягоду, поднимал её на свет и улыбался:

– Чудо, профессор, не правда ли? А знаете, как на Руси звали крыжовник?

– Крыжовник. Так и звали. Разве это не русское слово?

– Крыжовник – слово русское. Но пришло оно из Германии. Где-то в семнадцатом веке. Из верхненемецкого диалекта, в котором есть слово Krisdohre, что буквально означает «Христов тёрн». Но к нам в Россию путь этого тёрна лежал через Польшу и Латвию. Поляки прозвали крыжовник крестовой ягодой. «Крыж» по-польски означает «католический крест». Но есть и наше, исконное, незаимствованное – берсень. Звучит куда более красиво, чем заимствованное. А вот не прижилось. Забывается уже. Русский язык, профессор, ещё одна загадка России.

– Я не слышал такого слова, – признался профессор. – Вы прекрасно разбираетесь в языкознании.

– Пустое… – вздохнул Старшина, не принимая комплимента. – Накладывайте себе ещё. Не стесняйтесь. Наши чаепития теперь станут регулярными. – И снова поднял ложечку с янтарной ягодой, которая действительно вся сияла до самой глубины. – Ну, вот полюбуйтесь, не чудо ли! Берсеньевое варенье!

Глава пятая

Миномёты, к которым не осталось ни одной мины, Воронцов приказал сбросить в глубокий овраг.

Вот уже вторые сутки они отходили по лесу, ведя в поводу лошадей. Сани пришлось бросить ещё на дороге. Всё своё имущество, состоявшее из нескольких мешков с продуктами, оружия и боеприпасов, они везли в тороках. Вечером накануне произошёл последний бой. Группа лыжников попытались перехватить их на просеке, зайдя с правой стороны. Но боковое охранение вовремя обнаружило преследование. Установили пулемёт. И держали лыжников на расстоянии до тех пор, пока основная группа не перешла просеку и не исчезла в лесном массиве, где догнать и перехватить их было уже невозможно.

Ночью продолжили путь. Шли по компасу, время от времени сверяя маршрут по карте. Рассвет застал их вблизи дороги. Впереди и справа гудело.

– Варшавка, – сказал Турчин.

Воронцов поднял руку:

– На днёвку остаёмся здесь, на этой стороне. Губан и ты, Кудряшов, пойдёте в разведку. Пулемёт оставьте. Возьмите автоматы и гранаты. Задача: найти место для перехода. Пройдите вдоль дороги вправо и влево. Остальным – за мной. Кудряшов, найдёте нас в километре отсюда.

Нашли густой ельник. Выставили посты. Развели небольшой костерок, поставили котёл для каши, натопили снега и заварили перловку. Пока булькала в мутной кипящей воде крупа, задремали вокруг огня, сидя на корточках.

Воронцов развязал вещмешок, бросил на снег две банки тушёнки и нож.

Вернулась разведка. Кудряшов доложил:

– Движение в обе стороны. Тяжёлая артиллерия отводится на запад. Но на восток идут грузовики с солдатами. Видели несколько танков. Танки одиночные. Похоже, патрульные. Шли не в колонне, а так, самостоятельно. Днём, я думаю, не пройти.

Воронцов выслушал разведку и приказал рубить лапник. Нарубили еловых лапок. Поели каши с тушёнкой. Разбросали костёр. Свалили нарубленный лапник на кострище, на нагретое место, и залегли, чтобы поскорее дождаться вечера. Спали по очереди. К вечеру к шоссе снова ушла разведка. Долго не возвращалась. Наконец, уже в сумерках, прибежал, дыша морозом, Губан, доложил, что можно выдвигаться к дороге, что последняя колонна прошла полчаса назад, а дежурная танкетка только что.

Подошли к Варшавке. Лошади проваливались в глубокий снег, ёкали селезёнками, беспокойно оглядывались на людей. Те гладили их напряжённые нервные шеи и дрожащие бока, успокаивали приглушёнными голосами:

– Тише, милая, тише… Скоро перейдём, сенцом где-нибудь разживёмся.

Первым через дорогу перебежал Воронцов. За ним – Турчин. Следом, ведя в поводу лошадей, пошли старшина Нелюбин, Кудряшов, кузнец дядя Фрол и остальные. Когда отряд исчез за дорогой в лесу, из-за снежного отвала вскочил Губан, подхватил пулемёт и побежал следом. Бежал он быстро, ловко перепрыгивая через комья снега и радуясь тому, что и его служба на дороге закончилась благополучно.

Снова всю ночь шли. Теперь держались вдоль дороги. К утру вышли к деревне. Деревня как деревня. Примерно в километре от Варшавки. Дворы целы. Услышали немецкую речь. Свернули, чтобы обойти селение стороной. Углубились в ельник и остановились на очередную днёвку.

Канонада гремела со всех сторон.

– Где он, фронт? Куда идти? – гадали партизаны.

– Пойдём на северо-восток, – решил Воронцов.

– Надо зайти в какую-нибудь деревню. Хоть разок в тепле поспать. А, командир? – Кудряшов, сжав небритые тонкие губы, скупо и вопросительно смотрел на Воронцова.

– Вот там где-нибудь и найдём подходящую деревню. А здесь, у шоссе, сами видите, везде гарнизоны. Им, на дороге, тоже холодно.

– А что ж, Курсант, выходит, мы свою деревню бросили? Народ? – Теперь на Воронцова вопросительно смотрел дядя Фрол.

– Немцы за ними не пошли, – ответил он. – Мы увели их от обоза. И это было нашей основной задачей.

– А теперича ж что? Они – там? А мы – тут? Надо к ним идти.

– Надо где-то остановиться. Найти базу. В какой-нибудь деревне. А потом идти искать обоз. Чем мы им сейчас поможем? Ничем не поможем, дядя Фрол. Продуктов у них пока достаточно. Не пропадут. Выйдут к какой-нибудь деревне. Или найдут тот хутор возле озера, о котором говорил Пётр Фёдорович.

– Ты что, дядя Фрол, по старухе своей заскучал? – засмеялся Кудряшов. – Забудь до победы.

Кузнец хмуро посмотрел на Кудряшова и сказал:

– Не лопочи, лопоцон…

Это немного разрядило молчание, которое угнетало людей своей неопределённостью. Потери, которые отряд понёс на завалах и во время отхода, тоже действовали угнетающе. Там, в Красном лесу, остались почти все вяземские, студент Гавриков, казаки, перешедшие на их сторону, многие из прудковских. Хотя, на это Воронцов тоже теперь надеялся, некоторые моги уйти по дороге на озеро, а значит, возможно, уже пристали к обозу. Но отходить по дороге он запретил категорически. Отступать вслед за деревней – это навести немцев на обоз. Все эти дни шёл снег, ночью бушевала метель, и санный путь, проделанный прудковцами, теперь уже не так-то просто отыскать. А если лыжники кого-то захватили в плен? Если выпытали всё? И об обозе, и об отряде?

Когда они, уже разбросав костёр и затушив в снегу головешки, сидели с котелками и хлебали горячее варево, с северного поста донёсся условный сигнал об опасности. Не успели похватать оружие, как оттуда послышались голоса и немного погодя крик:

– Свои!

Дорофеев, стоявший на северном посту, вёл двоих лыжников. Те подошли, отстегнули крепления, посмотрели на сидевших у костра. Оба с немецкими автоматами.

– Здорово, – сказал один. – Вы кто?

– Мы – партизанский отряд, – ответил Воронцов.

– Какой ещё партизанский отряд? Мы здесь все отряды знаем. Кто командир?

– Я командир.

– Фамилия? Звание?

– Курсант Воронцов. Отряд организован недавно. Боевой опыт небольшой. Всего четыре боя. Но потери большие.

– Не знаем про ваш отряд ничего… Какие ещё бои? Были бы бои, мы про вас знали бы.

– Мы выходим из района Прудки – Андреенки – Шилово. Боестолкновение имели с казачьей полицейской сотней, отдельной жандармской группой факельщиков и немецким подразделением, которое действует в красноармейской форме. А вы, позвольте, кто такие будете?

– Мы будем отдельный партизанский полк. А вот вам придётся сейчас же следовать за нами.

– Я должен посоветоваться с отрядом, – сказал Воронцов.

Спустя полчаса с лыжниками уехали двое: Турчин и Кудряшов. Когда они ушли, Воронцов поднял отряд и отвёл его ещё на километр глубже в лес. К вечеру все четверо вернулись. Турчин сообщил:

– Партизанский отряд. Хорошо оборудованная база. Видимо, не основная, вспомогательная. Нам, конечно же, не доверяют. Предлагают действовать автономно. Но все приказы получать от них.

Лыжник, который всё это время молча стоял рядом, сказал:

– Если есть раненые, мы заберём. Базироваться можете в одной из деревень. Карта есть? Тогда давайте, укажу, как идти.

Воронцов достал карту.

– О, немецкая! – усмехнулся лыжник. – Откуда она у вас? А, Курсант? Тёмные вы люди…

– Оттуда, откуда и ваш автомат, – ответил Воронцов.

Лыжник снова усмехнулся, но ничего не сказал. Он долго разглядывал карту, читал названия. Наконец ткнул пальцем:

– Вот, деревня Колодези. Немцев там нет. Можете расположиться в школе. До вас там стояла одна из наших групп.

Утром следующего дня отряд Курсанта вошёл в Колодези. В школе, которая стояла под липами, было хорошо натоплено. Рядом, приткнувшись один к другому, виднелись сараи. В один из них они завели коней. Выставили посты и завалились спать. Но вскоре Воронцова разбудили:

– Командир, – тряс его за плечо Кудряшов. – Вставай, зовут к командиру полка.

– К какому ещё командиру полка? – Воронцов открыл глаза и рядом с брянским увидел незнакомого человека. – Этот, что ли?

– Нет, это – завхоз. Печи нам вытопил. Посыльный.

– Командир ждёт вас у меня дома, – сказал незнакомец. – Пойдёмте. У нас мало времени.

Воронцов на всякий случай взял автомат, в карман сунул гранату.

– Это – лишнее, – сказал, наблюдая за его сборами, завхоз.

– Не к тёще на блины зовёте…

– И это верно. Но блины будут. – И до этого суровое худощавое лицо завхоза расплылось в щербатой улыбке. – Хозяйка расстаралась. Ну, бери, бери свои гулюшки и пойдём. И вы уморёвши, и они торопятся.

Они вышли вслед за завхозом. По пути Кудряшов успел шепнуть, что старик ему знаком, видел его вчера в лесу, когда с лыжниками ходили в отряд.

– Его там так и звали – завхоз.

Свернули в проулок. Впереди, возле дома под берёзами, стояли двое саней, запряжённых лошадьми, в которых угадывалась кавалерийская стать. Из-за берёзы выглядывал часовой с автоматом ППШ на груди.

В доме за столом сидели четверо в красноармейских гимнастёрках.

– Присаживайтесь, Курсант, – кивнул на табуретку худощавый скуластый майор.

Воронцов невольно оцепенел, глядя на горку блинов и чашку со сметаной, придвинутую к нему майором. За столом на мгновение установилась тишина. Её нарушил всё тот же майор, который, видимо, и был командиром партизанского полка. Он засмеялся и сказал:

– Угощайтесь. Ешьте. В лесу блины не пекут.

Воронцов положил на пол рядом с собой автомат, который всё это время держал на коленях, расстегнул шинель.

– Подольский? – кивнул на петлицы майор.

– Да.

– Какой курс?

– Выпускной.

– Где дрались?

– На Извери. Недалеко отсюда. Под Юхновом. Шестая рота Подольского пехотно-пулемётного училища. Командир роты старший лейтенант Мамчич Леонтий Акимович.

Майор снова засмеялся:

– Хорошо, хорошо! Я же не проверяю вас. В деле себя покажете. А пока давайте знакомиться.

– Сержант Воронцов! – вскочил он из-за стола.

– Майор Жабо. Командир партизанского отряда. Будете действовать на участке Колодези – Староселье – Науменки. Дайте-ка вашу карту.

Воронцов не спешил лезть за пазуху за картой. Но майор его поторопил:

– Давайте-давайте. Я знаю: у вас хорошая, подробная немецкая штабная карта. Мне уже доложили. И учтите на будущее: одна из сильных сторон любого партизанского отряда – хорошо отлаженная разведка. Везде у вас должны быть свои глаза и уши. Везде. По всей округе. К вам не должны подойти незаметно или внезапно. Если этого нет, ваш отряд через пару недель будет украшать телеграфные столбы вдоль дороги Вязьма – Юхнов и отчёты немецких штабов.

Майор Жабо развернул карту и отметил красным карандашом маршрут.

– Ваша задача – разведать безопасный путь в окружённую группировку тридцать третьей армии. Пойдёте не одни. С нашими людьми. Подготовьте лошадей. Если есть потребность в боеприпасах, напишите мне прямо сейчас, что, к какому оружию и в каком количестве необходимо. Продукты тоже выдадим. Будьте готовы выступить через два-три дня. А пока приводите себя в порядок. Связь – через нашего завхоза дядю Колю.

Но ни трёх, ни даже двух дней отряду Курсанта отдыхать не пришлось. В конце следующего дня в школу зашёл дядя Коля и сказал Воронцову:

– Приказ командира полка – к вечеру быть готовым и выступить по указанному маршруту. Проводником пойду я и ещё двое ребят из нашей деревни.

Ещё не стемнело, из лесу примчались трое саней. На них были навалены мешки и ящики.

– Медикаменты, – пояснил завхоз. – Там, у наших, в окружении, людей перевязывать нечем. А тут – бинты и лекарства. Утром мы должны быть в Науменках. Там нас уже ждут. Это километров шесть отсюда, не больше.

Когда выступили, Воронцов спросил завхоза:

– Дядя Коля, а скажи мне вот что: майор Жабо, этот ваш командир, почему он так легко мне поверил? Человек-то он вроде непростой.

Завхоз засмеялся, мелькая щербой:

– Ты на блины смотрел, как сокол на кролика. И шинелька твоя вся лесом пропахла. У Жабо глаз – алмаз. Партизана от немецкого диверсанта отличить умеет.

Шли они лесными дорогами. Лошади ломали копытами толстый наст. Пришлось двигаться медленно. Несколько раз останавливались. Грызли сухари. Бросали лошадям по охапке сена. Терпеливо ждали, когда вернётся высланная вперёд разведка. Всё было спокойно. Немцев нигде не встретили. На рассвете обоз втянулся в большую деревню. Уже дымились печи. Пахло печёным тестом, блинами. Небо на востоке ожило, заиграло, иззелена-розовый столб поднялся над полем и вскоре затрепетал более яркими и необычными красками. Из чёрной роговицы неподвижных лесов, которые, казалось, ещё спали, наружу выломилось солнце и пошло плавить и макушки деревьев, и крыши домов, и синеватые снега в бесконечных полях. Старшина Нелюбин покрутил головой, понюхал морозный воздух, напитанный родным жилым духом, и вздохнул облегчённо:

– Хлебушком, братцы, пахнет. Хлебушком! Как хорошо…

Сани разгружали без них. А их отвели в свободную избу, где были устроены лежанки в два яруса. Как залегли, так только вечером и начали выползать на двор по одному.

Из госпиталя пришёл санитар, поставил на стол термос с кашей и сказал:

– Вот вам и обед, и ужин. Ешьте на здоровье.

Старшина Нелюбин, услышав знакомый голос, так и вскочил с нар:

– Яков! Ты?!

Санитар медленно, неуклюже повернулся:

– Кондрат! Старшина! Живой?

– А что мне сделается?! – Старшина обнял санитара и сказал: – Ребяты, это мой фронтовой товарищ Яков! А Савин где? Тоже тут? А Таня? Фаина Ростиславна?

– Все, Кондрат, тут. Все, кроме Савина. Савина убило. На прошлой неделе обоз в поле обстреляли. Мина – прямо в его сани… Наповал. Его и всех раненых, которые в санях…

– Ну, царствие ему небесное… Добрый человек был. Помогал мне, ворочал немочного.

По-быстрому разделавшись со своим котелком, старшина побежал в госпиталь. Операционная палата была устроена в просторной избе. Маковицкую он увидел ещё издали. Старший военврач стояла у крыльца и курила. Когда старшина подбежал, она улыбнулась, погасила комочком снега недокуренную папиросу и сказала, улыбаясь:

– Кондратий Герасимович, дорогой, да может ли такое быть? Вы? Какими судьбами?

– Проездом, Фаина Ростиславна. Проездом, миленькая вы моя спасительница. Я тоже рад вас видеть живой и невредимой.

Они обнялись, расцеловались в щёки, как брат и сестра после долгой разлуки.

– Через полчаса выступаем. Вон, командир мой уже идёт. – И старшина Нелюбин кивнул в сторону сарая, откуда Воронцов выводил своего коня.

– Чаю попить зайдёте?

– Навряд, Фаина Ростиславна. Надо уже идти собираться.

– У вашего командира петлицы курсанта?

– А он и есть курсант. Осенью прошлого года как привезли их под Юхнов, так теперь и скитается по лесам. Шинель свою ни за что не снимает. Мёрзнет, а на полушубок поменять не соглашается. Это ж с ним меня тогда, на Шане, четырьмя-то пулями. Я думал, это он меня вынес. Не он. Кто-то ещё живой остался.

– Куда же вы теперь, Кондратий Герасимович?

– А назад. Через фронт, опять к партизанам. Может, скоро свидимся. Работа теперь у нас такая. Мы навроде курьеров. Медикаменты вам доставлять будем.

– Как же вы поедете, без сёдел?

– Да как-нибудь и охлюпкой додыбаем. Лишь бы немец не напал.

– Погодите, я сейчас вам сёдла дам. Недавно раненых коней для госпиталя забивали. Сёдла остались. К чему они нам теперь, раз коней нет? Сейчас, подождите, я ключ принесу.

Вскоре Маковицкая вернулась, отперла сарай.

– Забирайте. Там всё должно быть цело. Зовите своих товарищей.

Первым подошёл Кудряшов. Блеснул глазами и сказал:

– Товарищ доктор, мне бы на приём, но командир у нас строгий, не отпустит. Так вы меня проконсультируйте в двух словах. Прямо тут.

Маковицкая с любопытством смотрела на коренастого небритого бойца, и тонкая морщинка на её лбу исчезла, будто её там, над смолянистыми дугами бровей, никогда и не было.

– По какому же поводу? – спросила она, и уголки её губ дрогнули.

– Да я, товарищ доктор, честно сказать, уже и забыл.

Уголки её губ снова вздрогнули лёгкой усмешкой:

– Перестаньте болтать, товарищ боец, – сказала она. – Берите седло. А то пешком назад пойдёте.

– Видал? – толкнул Кудряшов старшину Нелюбина, когда они вынесли из сарая сёдла и начали примерять их к своим коням. – Ух, как она на меня глядела!

– Да будет тебе. Мечтатель, ёктыть…

– А вот гадом буду, если…

– Не по твоей губе ягода, – засмеялся старшина.

В другой раз старшина Нелюбин выпросил у Воронцова кусок сала. Сказал:

– Гостинец докторше, спасительнице моей отвезти. Я на неделю от своей пайки сала отказываюсь.

И Воронцов разрешил ему взять два куска.

– Возьми и мою долю. Они там голодают. Так что нам с собой побольше харчишек брать надо. Чтобы по чужому термосу своими ложками не греметь. Им и без нас ртов хватает.

– Понял.

Как-то само собой сложилось, что обязанности старшины легли на хлопотливого и заботливого Нелюбина. И он безропотно и старательно исполнял их, про себя как-то раз с насмешкой подумав: «Раз не дослужился в Красной Армии до лейтенантских кубарей, служи, Кондрат, старшиной».

Два раза в неделю они переходили линию фронта и переводили конный обоз, нагруженный медикаментами, продуктами и боеприпасами. Но их помощь в облегчении участи окружённых была настолько мала, что порою, в очередной раз добравшись до Науменок и увидев ещё сильнее опухших от голода санитаров, они впадали в отчаяние. Воронцов знал, что не только его группа, а десятки других лесными тропами в эти ночи тоже пробираются востока на запад, с юга на север, чтобы доставить в 33-ю хотя бы самое необходимое. Одновременно на полевые аэродромы садились лёгкие транспортные самолёты. Они доставляли снаряды, мины и почту. А назад забирали тяжелораненых. Но это не спасало армию от голода и нехватки самого необходимого, в том числе патронов и снарядов.

В последний раз, когда старшина перед уходом зашёл в госпиталь попрощаться, Маковицкая, будто предчувствуя неладное, сказала:

– Свидимся ль ещё когда, Кондратий Герасимович?

– Даст Бог, свидимся, Фаина Ростиславна. Гляжу я на вас, круги под глазами… Это всё от нездоровья, должно. Видать, мало отдыхаете. И Таня ваша тоже худющая, с лица спала. – И покачал головой. – Неужто не дадут приказ на выход? Что тут армии сидеть? Ничего уже высидишь. Немцы кругом.

Приказа на выход ждали все. И солдаты на передовой, и раненые в госпиталях, и санитары, и тыловики. Ресурс армии был давно израсходован. Суточный паёк в некоторых полках составлял два сухаря и две горсти пшеницы. Уже пошли в котлы гужи с конской упряжи и солдатские ремни. Маковицкая, как о нечаянной радости, рассказала о том, что на прошлой неделе санитары где-то в разбитом артиллерийским снарядом и полусгоревшем колхозном амбаре, под искорёженной молотилкой, нашли полмешка льняного семени. Несколько дней варили раненым отвар. Отвар получался тягучий, как кисель. И сами немного подкормились. «Эх, господи, господи…» – сокрушённо думал старшина Нелюбин, глядя на Маковицкую, на Таню, на санитаров. А раненые между тем всё поступали и поступали с передовой. Яков, будто ни к кому и не обращаясь, ворчал:

– А так-то ж вот… Так-то ж… Пока довезли его, с перебитой-то ногой, он ещё и обморозился. Горе одно. Одно за другим… Одно за другим… Их бы подкормить. А тут… раны киснут, гниют. Запах в палатах и дворах, особенно где тяжёлые лежат. Как в смерётной…

Маковицкая его строго одёргивала. Яков умолкал. Но ненадолго.

Когда возвращались назад, в одной из деревень, где тоже размещался полковой или батальонный лазарет, произошла такая история. Налетел одиночный самолёт, сбросил несколько мелких бомб, и осколком под Иванком, ехавшим в передовой группе, ранило коня. Коня своего за эти недели Иванок так полюбил, так к нему привязался, что, когда тот начал падать на задние ноги, он, не веря в то, что произошло, выпрыгнул из седла, намотал повода на руку и потащил изо всех сил, крича:

– Монгол! Монгол!

Но не удержать уже Монгола за поводья. Конь повалился на бок, забился, захрапел. Старшина Нелюбин подошёл к нему и вытащил из-за пазухи «парабеллум». Но стрелять ему не пришлось. Из домов выскочили раненые. Некоторые ползли на четвереньках, в одном исподнем. Навалились на Монгола, перерезали коню горло и начали кромсать куски свежатины. Всё произошло так быстро, что никто из отряда и сообразить ничего не успел, когда всё уже было кончено. Раненые пластали конину прямо со шкурой. Старшина поднял над головой пистолет, хотел разогнать их, чтобы снять шкуру и затем разрубить тушу, разделить всем поровну. Но Кудряшов окликнул его, махнул: уходим. И они поехали дальше. Иванка к себе на коня подсадил Турчин. Иванок плакал и назад уже не оглядывался – боялся. Через минуту от коня остались одни рёбра. А из домов ползли с топорами и берёзовыми поленцами, чтобы порубить для варева и остальное, карабкались к обглоданному остову коня те, кто не успел к главному разбору и кому не досталось мякоти.

Все в отряде жалели не столько Монгола, сколько Иванка. Монгол погиб. Погиб, как гибнут солдаты на войне. А на войне мёртвых не жалеют. Жалеют живых. Потому что мёртвым уже не страдать. Им ничего уже не нужно.

Иванок вскоре затих, слёзы его высохли. И Турчин почувствовал, что мальчик задремал. Тело его обмякло, завихлялось. И, чтобы тот не упал с коня, Турчин обмотал себя и Иванка верёвкой и конец завязал на высокой луке старого кавалерийского седла. Так и ехали до самого перехода.

Сплошной линии фронта ни у оборонявшейся 33-й армии, ни у немцев, охвативших группировку гнерала Ефремова со всех сторон, не было. Оборона и тех, и других состояла из опорных пунктов, расположенных последовательно, извилистой цепочкой по всему периметру территории, занимаемой окружённой армией. Пулемётным и миномётным огнём простреливалось всё свободное пространство. В случае необходимости по рации вызывалась артиллерийская поддержка. Но у оборонявшихся уже несколько недель орудия молчали из-за недостатка снарядов. По приказу командующего артиллерией генерала Офросимова почти всю тяжёлую технику стянули в безопасное место в середину обороны и замаскировали в лесах. На позициях остались лишь одиночные орудия, которые, в случае крайней необходимости, делали под два-три выстрела в суки.

Мимо одной из таких артиллерийских позиций и проходил маршрут отряда Курсанта. Расчёт сорокапятимиллиметровой противотанковой пушки уже знал, что скоро поедут партизаны, их ждали, чтобы разжиться хотя бы на закрутку и, может быть, угоститься завалящим сухариком.

Орудие стояло в кустарнике, заваленное ивовыми матами, сплетёнными артиллеристами. Такими же плетёными матами, сверху присыпанными снегом, были замаскированы и ровики, и ходы сообщения. Для стрельбы батарейцы выкатывали ПТО на позицию, устроенную в снежных копанях правее или левее. Возле орудия всегда маячил часовой. Позади, в соснах, курилась железная труба землянки. Здесь же, в соседних землянках, спасались от мороза два неполных взвода бойцов стрелковой роты.

В этот раз из землянки выбрался пожилой лейтенант-артиллерист и смотрел на приближавшийся из тыла обоз в бинокль. Солнце уже наклонилось над лесом, зацепилось за ветви сосен и стало остывать, покрываясь сизой окалиной. Но до сумерек было ещё не меньше часа, и Воронцов, как всегда перед переходом, решил устроить привал. Здесь, на артиллерийской позиции, они обычно и ждали наступления темноты. Немецкие наблюдатели и их пулемётные точки находились значительно правее. Когда наступала ночь, они не представляли почти никакой опасности. Так, постреливали издали вслепую. Дежурный пулемёт обрабатывал перед собой узкий сектор. Его они обходили стороной.

Коней завели в овраг, привязали к деревьям. За коновода оставили лейтенанта Дорофеева и пошли в землянку. Набились в тесную душную темень, пропахшую потным тряпьём и нагоревшим керосином стоявшей на полке коптилки. Закурили. Партизаны сразу задремали.

Лейтенант-артиллерист, размотав шарф, сказал Воронцову:

– Не знаю, Курсант, пройдёте ли вы сегодня.

– А что?

– Покурим давай и пойдём, покажу кое-что.

– Закрыли, что ли? – спросил Турчин; в голосе подполковника чувствовалась та тревога, которая таилась в душе каждого из них.

Однажды на привале в лесу Кудряшов сказал:

– Вот будут дела, командир, если мы однажды войдём туда, а назад нам нашу стёжку-дорожку закроют…

Воронцов и сам понимал: немецкая разведка и наблюдатели тоже не дремлют. И маршрут, отчётливо отпечатанный на снегу, и их регулярные переходы туда-сюда, не могут долго оставаться тайной. Немцы наверняка уже обнаружили их тропу и рано или поздно попытаются её закрыть…

Глава шестая

На первое задание Радовский отбирал людей сам. Необходимо было перекрыть одну из лесных троп, по которой осуществлялась связь окружённых с партизанами и по которой, как сообщала разведка, перебрасывались в район Вязьмы из района Юхнов – Климов Завод грузы.

Он построил взвод, проверил экипировку и оружие. Ещё засветло группа подошла к деревне, занимаемой небольшим немецким гарнизоном. Взводом пехотинцев командовал лейтенант. Он уже был оповещён по рации об их прибытии и потому без лишних слов проводил прибывших на тот беспокойный участок, где накануне разведчики снова наблюдали движение русских.

Тропа уходила на северо-запад. Выныривала из одного лесного массива, тянулась через луг, по редколесью и исчезала в другом. По характеру оставленных следов, натоптанному смёрзшемуся снегу можно было понять, что тропой пользовались регулярно, в течение полутора-двух недель, не меньше. Выпадал снег, закрывал следы, заваливал тропу, но её вскоре натаптывали снова.

Радовский спросил лейтенанта, почему его солдаты не открывали огонь? Тот ответил, что русские появлялись только ночью, что дежурный пулемёт пристрелян по тропе, что огонь регулярно ведётся, но результатов пока, к сожалению, нет.

«Вояки…» – подумал Радовский, осматривая позиции гарнизона. Несколько пулемётов были установлены в каменных фундаментах домов. Зенитная мелкокалиберная пушка торчала раструбами стволов над высокой снежной бровкой. Зенитчики сняли крышу с крайнего дома, разобрали потолок и подняли до середины оконных проёмов пол. Установка, таким образом, располагалась на возвышении. Стрелки имели прекрасный обзор и могли вести прицельный, сосредоточенный огонь как по воздушнымцелям, так и по наземным. Сруб по периметру засыпали снегом. С тыльной стороны к нему вела хорошо прочищенная тропинка. Солдаты размещались на квартирах в тёплых крестьянских домах. Дежурили только пулемётчики и зенитчики. Если учесть, что происходило вокруг, то у лесного гарнизона была не жизнь, а рай…

Радовский осмотрел переход, позиции немцев, поговорил с пулемётчиками и понял, почему здесь до сих пор не подстрелили ни одного обозника: немцы побаивались, что, если они попытаются воздействовать на тропу, их в ответ тут же начнут вытеснять из обжитой деревни, выбьют атакой или по-тихому вырежут в одну из первых же ночей, как это уже не раз случалось с другими такими же немногочисленными гарнизонами. Да и артиллерийская позиция, замаскированная на той стороне, грозила обстрелом в любую минуту. Все цели у них хорошо пристреляны. Снарядов у русских мало, но каждый ляжет точно в цель. «Перемирие» удерживало от крайних мер и тех, и других, и всем оно было выгодно.

Но теперь обстоятельства резко изменились.

Радовский знал, что немцам в этой операции доверять можно только то, что они в любом случае выполнят превосходно. Он приказал произвести пристрелку зенитной пушки по тропе, передвинуть один пулемёт ближе к лесу, другой замаскировали прямо на чистом месте, на лугу, в окопчике.

– Огонь откроете по моему сигналу, – сказал Радовский лейтенанту. – Вначале оба пулемёта, а потом – скорострельная пушка. Прекращение огня – тоже по моему сигналу. Ваши люди должны прекратить огонь одновременно и сидеть, ждать. Ни в коем случае не покидать позиций. Всё остальное сделаем мы.

Радовскому нужны были пленные, чтобы выяснить местонахождение партизанской базы, откуда в окружённую группировку перебрасываются грузы. Необходимо было одним махом решить обе задачи: покончить с партизанами и захватить склад. 5-я танковая дивизия испытывала большую нужду и в медикаментах, и в продовольствии. И командир дивизии намекнул ему, что, если удастся захватить склад, это будет расцениваться повыше, чем просто ликвидация партизан. Эта тропа была тропой переброски под Вязьму именно грузов с медикаментами и перевязочными материалами. Об этом Радовский знал точно. От своего агента. «Вот и проверим, – подумал Радовский, – насколько верна информация Профессора».

Когда немцы перенесли пулемёты на новые позиции, Радовский лёг к одному из МГ, окоп для которого был отрыт прямо в поле, и проверил пристрелку.

– Держи ленту, – приказал он по-немецки пулемётчику. – Видишь ёлочку возле пня?

Немец кивнул. Поднял к глазам бинокль. И снова кивнул.

Первой короткой прицельной очередью Радовский снёс верхушку деревца. Потом, такими же короткими, экономными очередями обрубил лапки.

– А теперь – под корешок! – крикнул он в азарте и нажал на спуск.

Немцы были в восторге. Первый номер не опускал бинокль. Радовский похлопал его по плечу и сказал по-немецки:

– Не сомневайтесь, коллега. В пятнадцатом году, под Августовом, я был лучшим в полку. – И после короткой паузы: – Вас тогда ещё не было на свете.

Лейтенант пригласил Радовского на квартиру – выпить по рюмочке в честь образцовой стрельбы из лучшего пулемёта Второй мировой войны.

– Как это будет по-русски, – смеялся немец. – Под корешка!..

– Под корешок, – поправил Радовский и напомнил: – Учтите, партизаны будут ехать на лошадях.

– Да, да, – сказал немец. – Я уже проинструктировал, чтобы огонь вели выше голов коней. Но, герр Старшина… – Немец поморщился. – Мы тоже вынуждены есть конину. Я запретил своим солдатам резать скот здешних жителей. Всё уже съедено, у крестьян остались одни коровы. Но им нужно кормить детей.

Радовский внимательно посмотрел на лейтенанта и ничего не сказал. А лейтенант знал, что этот офицер в форме русского старшины действительно русский. Лейтенанту накануне сообщили шифром: прибудет взвод спецподразделения для выполнения особо важного задания, гарнизон на время выполнения задания переподчиняется офицеру в форме советского старшины, далее следовал пароль.

– Лучше ещё пару месяцев жрать конину, чем потом… Все войны, герр старшина, рано или поздно кончаются. Солдаты снимают форму и становятся крестьянами, рабочими, учителями. Настоящее становится прошлым. Для человека нет ничего страшнее его прошлого. Я так думаю, герр старшина.

– И это вы говорите своим подчинённым?

– Нет, герр старшина. Солдатам этого говорить нельзя.

– Почему?

– Потому что сейчас – война. А они – солдаты. Я просто запрещаю им забирать у крестьян скот и жестоко караю мародёров.

– И вы думаете, они вам потом, после войны, за это будут благодарны?

– Да, герр старшина. Я в этом уверен.

«Посмотрим, что твои баварцы начнут творить, когда почувствуют, что нет угрозы из леса, – подумал Радовский, со скрытой неприязнью слушая рассуждения лейтенанта. – Впрочем, возможно, немец говорил искренне. Хотя вряд ли. Просто он понял, что я русский, и знает, что у меня довольно высокое звание в вермахте, а должность – вообще загадка».

Двое суток немцы и каратели из группы Радовского вели наблюдение за местностью по своему фронту. Наконец, в конце третьего дня, с одного из постов доложили: в районе одиночного ПТО противника замечено движение конного разъезда числом до пятнадцати всадников.

Радовский тут же поднялся на НП, оборудованный немцами неподалёку от зенитной установки на высокой сосне. Посмотрел в стереотрубу. Сказал:

– Спешились. Пошли к землянкам. А может, это прибыла смена для артиллеристов?

– Нет, герр Старшина. Это – партизаны. Та самая группа. Наблюдатели узнали лошадей. Это они. И они ждут наступления темноты. Так было всегда.

– Поставьте резервные пулемёты на прежние позиции и пусть пулемётчики ведут дежурный огонь в том же режиме, что и всегда.

– Слушаюсь, герр Старшина, – козырнул лейтенант и тут же передал команду стоявшему внизу фельдфебелю.

Радовский снова поднёс бинокль к глазам. Долго смотрел в поле, на опушку леса на той стороне, на чахлое редколесье, где красноармейцы прятали противотанковое орудие. Солнце дотлело на юго-западной окраине деревни. Будто низовая позёмка, потянули, поползли из соснового бора сумерки.

– Все лошади – ваши, – сказал наконец Радовский, опустив бинокль.

– Благодарю вас, герр Старшина. Мои солдаты выполнят приказ.

Зимние сумерки быстро переходят в вечер. Когда в небе зажглись первые звёзды, дежурные МГ, один за другим, сделали по одной длинной очереди. Радовский махнул стоявшим внизу карателям: пора.

Через несколько минут взвод выдвинулся на исходные и, приготовив оружие, замер в ожидании новой команды.

– Видишь, Курсант, деревню? Вон, правее по фронту. У них там мелкокалиберная пушка. Режет, гадюка, так, что невозможно головы высунуть. Нам стрелять совсем не даёт.

– Ну и что? Деревню мы проходим левее. По нашей тропе она никогда не стреляла. Хотя мы проходим довольно близко.

– Стёжку натоптали?

– Натоптали.

– Я думаю, что вчера или позавчера, после вашего прохода, они закрыли её. Пойдёте назад, сто процентов – напоретесь. Как минимум – на пулемёт. Но сегодня пристреляли по тропе и пушку. Видел в бинокль. Слышу, затарахтела. Дай, думаю, гляну, что у них там.

Позади, в овраге, заржали кони. Лейтенант кивнул туда:

– Ты пост там выставил?

– Выставил. А что? – спросил Воронцов.

– Это хорошо. Коней тут без присмотра лучше не оставлять. Пехота совсем отощала, звереет. Собака у нас была, ещё при батарее прикормили. Пропала. Вдруг узнаём – съели. У миномётчиков кобылу увели. И копыт не нашли. Так что смотрите. Имущество своё караульте хорошо. А то потом и искать негде будет.

Уже стемнело, а они всё не отправлялись в путь.

Наконец Воронцов приказал выступать.

– Слушай приказ, – сказал он, когда партизаны вывели из оврага коней и начали садиться в сёдла. – Переходить будем двумя группами. Состав первой: Турчин, Нелюбин, Губан, Иванок, завхоз дядя Коля, Кудряшов. Остальные идут в составе второй группы. Интервал движения сто метров. Я веду первую группу. Дорофеев – вторую. Всем спешиться. Коней держать в поводу справа от себя. Есть вопросы? Нет? Приготовить оружие.

Когда выступили, Воронцов выслал вперёд Губана:

– Проедешь тихо до леса, постоишь там минут пять и – назад. И – слушай.

Радовский разделил своих людей на две группы: одну распределил по краю липового парка в сотне шагов от тропы, другую расставил за соснами в лесу, прямо по тропе. Таким образом, оставшихся в живых после огневого налёта они должны были тут же взять. Никто не должен уйти.

Примерно в полночь на стёжке послышались шаги. Взошла ясная луна, и поле за липовым парком до самого редколесья залило её неподвижным сумрачным светом. Глаза, привыкшие к темноте, хорошо различали все предметы на сотни шагов. И стоявшие за деревьями каратели, и немецкие пулемётчики сразу увидели, как от лесной опушки на той стороне отделился одиночный всадник. Он быстро продвигался по тропе, пригнувшись к луке седла. «Разведчик, – понял Радовский, – только бы немцы не подняли стрельбу и ни у кого из второй группы не сорвались нервы». Он потрогал за ремнём рукоятку ракетницы, перевёл дыхание. Он улыбался, чувствуя, как лёгкая горячая волна подхватывает его напряжённое тело. Ради таких минут стоило жить. Сейчас появятся остальные.

Так и произошло. Немецкие пулемётчики молчали – ждали команды. Разведчик доехал до леса, постоял несколько минут на опушке и рысью погнал коня назад. Навстречу ему от черной стены дальнего леса один за другим начали отделяться всадники. Странно, их совсем немного… Здесь не все, кто вечером прибыл на позицию ПТО. Надо ждать.

Другая группа появилась, когда первая уже вышла на рубеж огня. Радовский чертыхнулся. Почувствовал нервную дрожь – руки его дрожали. Летел к чёрту прекрасно задуманный план. Это грозило худшим. Они что-то почувствовали. Идут спешенными. И Радовский на миг представил, как довольны сейчас немцы – стрелять придётся в середину корпуса, а это значит, по лошадям. Вторая группа значительно меньше первой. Что ж, пора. И он поднял над головой ракетницу.

– Быстрей, ребята, быстрей! – поторапливал Воронцов идущих впереди Кудряшова и Турчина.

Шли налегке. Маршрут знакомый. Тропа торная. Лес впереди приближался стремительно. Время от времени Воронцов оглядывался через луку седла на деревню, черневшую справа в глубине лога, на липовый парк, забитый сугробами. Когда до леса оставалось шагов сто, в поле показалась группа Дорофеева.

Каждый раз, когда они в этом месте пересекали луг, поросший жидким кустарничком, Воронцова охватывала тревога. И каждый раз он думал о том, что надо менять маршрут. Но каждый раз отряд благополучно добирался до лесного массива и исчезал среди деревьев, как призрак. Переход проходил благополучно. Тревога исчезала.

Ракету он вначале услышал – нарастающее стремительное шипение и потом, только потом, спустя какое-то время, когда вдруг стало понятно, что самое страшное произошло и что оно непоправимо, – треск мгновенной и ослепительно-яркой вспышки. Сама вспышка разорвала темень, когда всё уже стало очевидным.

– Ложись! – успел крикнуть он, прежде чем тишина заполнилась торопливым, взахлёб, стуком нескольких пулемётов и грохотом мелкокалиберной пушки.

Воронцов, падая под ноги коню, успел заметить, как трассер задел стоявшего на обочине Губана и как тот сразу обмяк и повис в седле, как шарахнулся за ивовый куст Кудряшов и присел на стёжке Турчин. Лошадь, которую вёл Воронцов, всхрапнула, дёрнулась назад и стала заваливаться на бок. Он успел отскочить, чтобы, падая, она не придавила его.

Пушка била короткими очередями. Трассы от крайнего дома летели в сторону группы Дорофеева. Воронцов вскочил на колени, оглянулся назад: Дорофеев уводил людей в лес.

Взлетела ещё одна осветительная ракета и следом за ней другая, третья. Пулемёты смолкли. И тут захрустел снег, и на фоне леса и лип замелькали белые фигуры лыжников.

– Кудряшов! Прямо по тропе! Огонь! – закричал Воронцов.

– Курсант! Курсант! Окружают! – услышал он испуганный крик Иванка.

– Делай, как я! – скомандовал он Иванку и начал стрелять в сторону липового парка.

– Не высовывайся! Не высовывайся! – хрипел где-то рядом старшина Нелюбин.

Впереди на стёжке хромала лошадь Губана. Сам Губан неподвижно висел, зацепившись ногой в стремени.

– Назад! Отходим назад! – крикнул Воронцов и попятился.

Через него, матерясь, перепрыгнул Кудряшов, на ходу стреляя длинными очередями в сторону деревни и липового парка. Оттуда приближались лыжники, уже отсекая их от леса на той стороне, куда отходила группа Дорофеева. Мгновенно разгадав маневр противника, Воронцов, Турчин и старшина Нелюбин перенесли огонь вправо и заставили залечь лыжников, наступавших со стороны парка. Воронцов быстро расстрелял патроны и перезарядил новый рожок. Торопливо, вслед за кем-то из партизан, пополз по тропе. Но далеко уползти не удалось. Откуда-то сзади и сбоку с хрипом и рёвом на них кинулись сразу несколько человек в белых камуфляжах. Воронцова сбили с ног. Послышалась брань. И те и другие, как показалось Воронцову, кричали по-русски. Дважды над самой головой выстрелили из пистолета. К нему нагнулся Турчин:

– Живой? Идти можешь?

Должно быть, это он стрелял из своего ТТ.

Вскочил. Побежали, поддерживая друг друга. Кудряшов копошился в середине куста, кого-то дожимал. Трещал под его руками хворост и что-то ещё. Турчин остановился и ещё несколько раз выстрелил из своего ТТ.

– Всё. Патроны кончились.

Кудряшов и старшина Нелюбин усадили Иванка на уцелевшего коня.

– Давай, малый! Гони к лесу! Спасайся! – И старшина вытянул коня концом верёвки.

Иванок, однако, проскакал шагов пятьдесят, соскочил с седла, залёг и открыл огонь из автомата. И это спасло всех их, кто остался живой и кто бежал теперь назад, к лесу, чтобы укрыться за деревьями. После рукопашной схватки лыжники отстали и открыли беспорядочную стрельбу.

– Кто убит? – спросил Воронцов, когда они собрались в лесу.

Кудряшов сплёвывал горькую тягучую слюну и мотал головой.

– Ты что? – спросил его старшина.

– Да ударил, гад, чем-то! Хорошо, вскользь пошло.

– Губана убило. Наповал. В голову.

– Завхоза тоже.

– Кто видел дядю Колю мёртвым? – спросил Воронцов, оглядывая всех.

– Я видел, – сказал Турчин. – Могу подтвердить.

– Лаялись по-русски. Не стреляли. Хотели живыми взять.

– И стреляли из наших автоматов, из ППШ.

– Что будем делать, командир?

– Где Дорофеев с людьми? Почему они нас не прикрыли? Струсили?

– Зато Иванок нас не бросил, – сказал старшина Нелюбин.

– Вот молодчина малый! Всех нас выручил!

Воронцов повернулся к Иванку, сказал:

– Иванок, объявляю тебе благодарность!

До утра они сделали попытку перейти линию фронта в двух километрах западнее. Но и там их встретили пулемётным огнём.

– Вы что-нибудь понимаете, Владимир Максимович? – спросил Воронцов Турчина.

– Кажется, они закрывают «котёл» сплошной линией. Это может означать только одно: завтра-послезавтра они начнут сжимать окружённую армию.

– Ну, вот и попали! – охнул Кудряшов. – Я как чувствовал…

– Как всё равно ждали нас, – сказал старшина Нелюбин.

– Это точно. Живыми брали. Мне по голове чем-то…

– Если бы они нас хотели добить, добили бы из пулемётов. – Турчин доставал из кармана патроны, бережно обдувал их и защёлкивал в обойму ТТ, покончив с этим занятием, сунул пистолет за пазуху и подытожил: – Так что тут, Курсант, нас ждали. И засаду сделали по всем правилам. Не учли только того, что мы будем идти пешком, за лошадями, и двумя группами, а не все сразу, как ходили всегда.

– А зачем нас в плен бать? Что у нас можно выведать? – недоумевал старшина Нелюбин. – Оборону мы тут не держим. Расположения огневых точек ни артиллеристов, ни пехоты не знаем. Какая им в нас корысть?

– Зато по два-три раза в неделю ходим с какими-то грузами туда-сюда. Намозолили глаза. Да и разведка, видимо, заинтересовалась: кто такие, что перевозим, откуда и куда. Но меня сейчас больше беспокоит другое. Если мы свободно ходим через линию фронта, то можно смело предположить, что то же самое делают и они. Тем более в нашей форме да свободно владея русским.

Воронцов слушал своего начальника штаба и понимал, что, скорее всего, Турчин прав. На тропе пытались взять не просто «языков», а именно их. Команды подавали и кричали по-русски.

В группе Дорофеева потерь не было. Это обстоятельство и возмущало Воронцова, и радовало одновременно.

Глава седьмая

Однажды утром прудковский староста и хозяин хутора Сидоряты сидели вдвоём на брёвнах возле озера. Март был уже на исходе, но зима держала. Хотя днём уже так пригревало, что старики расстегнули шубы и радостно смотрели на солнце, которое с каждым днём всё выше и выше поднималось над Бездоном. Пётр Фёдорович сказал, слушая, как на той стороне озера мерно, выдавая ладного плотника, стучал топор:

– Опять монах трудится.

– Вот и божий человек, а келью тоже справную иметь надо, – согласно покачал головой Иван Степанович. – Иначе зимой замёрзнешь, а летом дождём зальёт.

– И давно ж он тут молится?

– Давно. Вначале он поселился, а через год и мы пришли. Два лета жили и не знали друг про друга. Стеня раз: «Тять, какой-то монах по озеру плавает». – «Да ну тебя!» А тут и сам увидел: вылезла из куги долблёнка, а в ней человек в рясе и в чёрном клобучке.

– Как же его зовут-величают?

– А Нил, – сказал Иван Степаныч и, приставив ковшиком серую от трудов, обветренную ладонь ко лбу, спросил прудковского старосту:

– А что-то ж, Пётра, еропланы стали высоко летать. Видать, война вдаль ушла.

– Скоро, сват, пойдём, – покачал головой Пётр Фёдорович. – Вот потеплеет, и – в обрат. Пока путь держит. А то сани не протащим. Ты уж потерпи, Степаныч, не гони раньше времени. На днях, думаю, разведку в Прудки послать. Посмотреть, что там да как. Ушли ль немцы? Нет ли казаков? И стоят ли наши дворы? Если пожгли… Потеплеет, тогда и в землянках прожить можно. А хаты до зимы новые поставим.

– Пётра, я тебя вот о чём просить хочу…

– О чём же, Степаныч? Проси, всё исполню, что в моих силах.

– Тут сила, брат ты мой, особая требуется. Когда вернётесь в Прудки, молчите про наш хутор. Мол, не видели, не знаем. Зиму в лесу пережили. Не выдавай нас.

– Не хочешь, стало быть, назад, в деревню, свой табор вести?

– Не хочу. Тут спокойней. Доживём со старухой как-нибудь тут. Рядом с Нилом, божиим человеком. А Стеня с молодкой пускай сами решают. Им, может, без людей тут, в лесу, тоскливо. Внуки поднимутся, в школу надо.

– А это да. Зимой тут не больно весело.

– Зимы у нас долгие.

– И зимы долгие, и жизнь короткая.

– Жизнь-то? – задумался хозяин хутора. – Это, сват, теперь она короткой кажется. Когда к краю подошла. А прежде-то, по молодым летам, так не думалось.

Над ними стройным косым табунком пролетели утки и плюхнулись в чёрный туман воды недалеко от ледяной закраины. Старики проводили их полёт восхищёнными взглядами. Пётр Фёдорович покачал головой:

– И не улетают же! А? И еду где-то находят.

– Находят. Но за зиму тощают сильно.

– Но осенью-то – жирные.

– Должно быть, так.

– Не охотитесь? Дичь-то – под боком.

– Стеня раз поплыл, силков наставил, сразу цельную связку селезней взял. А вечером Нил пришёл. Пришёл и стоит перед окнами. Дождь ливмя льёт, а он стоит и молится. На двор наш крестится. Вышел я: что ты, Нил? Нешто случилось что? Лик-то, гляжу, бледный и вроде как сердитый. Глаза так и блестят, так и кидаются по сторонам. Иван, говорит, Степаныч, просить тебя пришёл. О чём же, говорю? О птицах, говорит, небесных. Тут я всё и понял сразу. Больше Стеня в озере силков не ставил. А мяса нам и без них хватает. Надо, в зиму ещё бычка пустю, вот тебе и на внучку хватит. – И Иван Степаныч беззубо засмеялся.

– Зубов-то, гляжу, всех лишился.

– Ну, сват, добра на худо не меряют, а и тут не всякая роса – мёд. – И Иван Степаныч тут же перевёл разговор на другое: – А вот в чём я тебе, Пётра, завидую, так это в том, что внуков у тебя богато много! И все гоголеватые – в тебя.

– Внуки – дело наживное.

– Так-то оно так. Но было б кому наживать. У меня-то вон, внучка пока. Первостинка. Хоть и не родная, а – своя. А Стеня вон какую песню запел: на войну, дескать, тятя, идти надо, воевать пойду.

– Весь народ воюет, – сказал Пётр Фёдорович. – У меня вон и старшая с автоматом не расстаётся. И зять где-то, тоже на фронте, пропал. Да и мне пришлось…

– А кто ж мне внуков нарожает?

– Это да…

– Вот то-то и дело. А так бы – иди… Твоя-то, старшая, опять вроде беременная…

Пётр Фёдорович кивнул. Но глаз на Ивана Степаныча не поднял. Смотрел в сторону, на озеро, и думал, в который уж раз, вот о чём: Пелагея-то Курсантова дитя носит, этот топор ей пузо смастерил, больше некому. Пожил в тепле, под бабьим боком, посолдатил и туда его и звали. Кого она теперь родит? Иван же Степаныч Сидоришин доводился его зятю Ивану Прокопычу Срельцову двоюродным племянником по материнской линии. Какая-никакая, а всё же родня. Но ни Иван Степаныч, ни хозяйка его, Васса Андреевна, не напоминали ему об Иване Стрельцове. Только однажды, в первый день по приходе, спросили о нём, что и как и давно ли от него пришла последняя весточка. И больше не беспокоили ни словом, ни намёком ни его, ни Пелагеино сердце.

– А самолёты, сват, и правда, высоко полетели…

Так они и сидели, и толковали: о самолётах, о детях и внуках, о том, что медленно нынче берёт своё весна, что, должно быть, с таких снегов сильно разольются Ворона и все окрестные ручьи, о том, что леса надо успеть пройти до того, как всё распустит, что война, видать, пошла взатяг, что германца хоть и потурили, но так просто он захваченных областей не уступит, что уже побило много народу, порушено много городов, сожжено деревень, много порезано скота и вытоптаны поля, так что теперь неизвестно, за что и браться, чтобы хоть как-то наладить жизнь. А браться надо. Чтобы не погубить оставшийся народ. Детей хоть поднять.

– Главное, чтоб дворы не пожгли, – говорил в который уж раз Пётр Фёдорович, будто заклиная судьбу, и не только свою, но и всей деревни.

Он знал, что, если останется в Прудках без призора и крова хотя бы одна семья или какая-нибудь бобылка-старуха, забота ляжет в первую голову на него.

– А ничего, Пётра, – успокаивал его старик Сидоришин. – Дети наши внуков нарожают. А скот и сам наплодится. Вон, посмотри что делается. Весна свою стезю кажет. – И Иван Степаныч кивнул на ивовый куст, на котором летали друг за дружкой, играли, подныривали, мгновенно присаживаясь на ветке, сталкивались в любовном азарте и снова разлетались две серенькие птички.

– Скоро и селезни на озере закричат. Вот гвалт будет! – И Иван Степаныч опять засмеялся, сияя своими детскими дёснами.

– Я что хотел спросить тебя, сват… Живёте у воды. Сырость. Летом комарьё не заедает? Место-то уж больно, на вид, комариное.

– Мизгирь тут только в июне. С Лукерьина дня и до Аграфены-купальницы. А Нил нас и тут спасает. Знает против него, комариного-то народа, какое-то слово. Да дымокур вокруг жилья носит. Обнесёт, пошепчет и дымокурню в воду бросит. А в лесу в эту пору поедом съедает. Это да. Мы коров только на открытом пасём, где ветром продувает. А всёж-таки мизгирь, как он, проклятый, Христа на кресте ни мучил, а и он не хужей человека. С ним жить можно. – И вдруг толкнул в бок Петра Фёдоровича: – А ты своих оставляй у меня на хуторе. Пока там обустроишься, они тут поживут. Палашке когда рожать?

– Почём же я знаю, когда. Может, в июле, может, чуть позже. Если считать, то, выходит, летом когда-то.

– Вот и пускай тут, в спокойствии, и родит. А там сейчас заботы пойдут. Может, и крыши над головой нет. Детей кормить чем-то надо… Корова у неё есть. Отелилась уже. Двойню отелила! И оба бычка живы! Природа, Пётра, за жизнь борется. Люди ошалели от крови, готовы убивать один другого до последнего ребёнка и старика. А жизнь – своё. Вот где ещё война. Жизнь со смертью схватились. Кто кого. Мужики на войну рвутся, врага гнать-убивать. А бабы – детей рожать. Чья возьмёт. Казаки и жандармы хаты жгут, скот уводят, добро грабят. А бабы – детей рожать. Вон, видал, парашют – на пелёнки да на распашонки… Нет, сват, ихняя, бабья, сила мудрее.

Через несколько дней в Прудки, держась прежней дороги, пробитой в снегах и прорубленной в лесах, ушла разведка. Повёл её старший лейтенант Верегов, к тому времени уже окончательно поправившийся после ранения. Четверо человек, с проводником из местных, утром, ещё по морозу, когда надёжно, без лыж, держал наст, обошли озеро Бездон и направились вдоль речки Вороны на северо-восток.

Их провожала вся деревня. Спустя два дня они вернулись. Усталые, хмурые.

– Нет больше деревни. Уцелели только печи, – сказал один из разведчиков Петру Фёдоровичу; доложил одним махом и отвернулся.

Пётр Фёдорович знал, что посланные проведать деревню и узнать, хороша ли дорога, должны вернуться вот-вот, и вышел их встречать. И встретил. Они стояли на другой стороне озера и смотрели друг на друга.

– И что ж, ни одного двора? – переспросил он.

– Всё дотла, – подтвердил слова проводника старший лейтенант Верегов.

– А хлевы? Сараи?

– Ничего не осталось. Одно чистое поле и печи. Только риги и постройки за огородами остались. Их не тронули.

Пётр Фёдорович с трудом вздохнул, с болью протолкнул в себя воздух, ставший вдруг горьким и твёрдым, как смёрзшийся снег. Разведчики постояли с минуту-другую и молча пошли к хутору. Пётр Фёдорович плёлся за ними и не поспевал. Хоть и они тоже порядком устали и шли медленно. А всё равно ему не хватало сил, чтобы идти рядом и не отставать. Дорога, торная стёжка вокруг озера, по которой он часто ходил по разным делам и которую он раньше одолевал шутя, ради прогулки, теперь показалась такой длинной-предлинной и такой утомительной и мучительной, что хотелось лечь где-нибудь под сосной, уткнуться лицом в снег и ни о чём уже не думать. Ни о том, где народу жить. Ни чем кормить детей.

Но надо было идти. К людям идти. Что-то им говорить. Они ждут. Ждут, что теперь, после того как они лишились крова и всего имущества, скажет им он, кого они в трудные дни избрали своим старостой и заступником. Что он скажет людям? От какой беды он их защитил? И сможет ли защитить от другой?

Утром встречать разведку Пётр Фёдорович уходил ещё крепким мужиком. А теперь, из-за озера, возвращался назад глубоким стариком. И куда только подевалась пружинистая, с лёгкой присядкой, походка, в которой хоть и чувствовались годы, но и сила угадывалась в ней ещё не изношенная? Когда успел погаснуть цепкий взгляд и тот степенный поворот головы, который кроме уверенной силы обнаруживал в нём ещё и достоинство человека, живущего своим внутренним нерушимым уставом?

– Люди! Люди! – закричал он издали, видя, что навстречу вышли из землянок и построек все Прудки и что на лицах его земляков дрожит, как наигорчайшая слеза, готовность услышать от него всё, даже самое худшее.

От молчаливой толпы вдруг отделились дети. Стремительной и нешумной стайкой – тоже почувствовали неладное – они хрустели снежной заскорузлой наледью навстречу разведчикам. Впереди он узнал своих внуков – Прокошу, Федю и Колюшку. Прокоша и Федя тащили за руки Колюшку. Лица старших были по-взрослому суровы, а Колюшка смеялся. Пётр Фёдорович готовил слова, которыми хотел хоть как-то смягчить злую весть, но тут, когда его душу плеснуло радостно-беззаботным смехом младшего его внука, совсем иные слова крикнул он своим землякам-односельчанам:

– Люди! Не убивайтесь! Мы спасли детей! А хаты до зимы отстроим! Добро наживём! Радуйтесь, что Красная Армия германца с нашей земли прогнала! Собирайтесь! Пойдёмте двору!

С минуту над хутором дрожала напряжённым тихим стоном тишина. И только потом, когда она миновала, эта невыносимая минута, старуха Худова то ли спросила, то ли ответила:

– Значит, пожгли, ироды, нашу деревню.

И только один голос эхом этому страшному известию забился в рыдании. Но и его тут же уняли окриками и увещеваниями:

– Что тут голосить! Собираться надо!

– Пойдёмте двору!

– Собираться!.. Собираться!.. – согласно требовали голоса.

– Пётра, веди народ в деревню!

Пётр Фёдорович обвёл всех усталым взглядом и махнул рукой:

– Собирайтеся! После полудней выступаем! Что ж теперь ждать? В деревне дела ждут.

И тут со стороны озера показался человек. Он шёл к хутору, держа по снежному мосту наикратчайший путь. Шёл, прямо держа спину и помогая себе палочкой. Казалось, он будто нарочно выждал своё время, свой миг. Когда деревня всё уже перегоревала, всё нужное сказала, а ненужное перемолчала и терпеливо запрятала в глубину души, когда уже было принято решение и настала пора приступать к сборам, тут-то он и появился из своей укромной избушки-кельи, упрятанной в ельнике, в береговой глуши.

– Нил идёт! Нил идёт! – загомонили в толпе.

– Что-то ж сказать хочет!

И когда монах остановился перед людьми и, щурясь на солнце, застившее ему взгляд, поздоровался поклоном, ему ответили просьбой:

– Благослови, батюшка!

– Благослови!

– Напутствуй! – кричали из толпы.

– Багословен буде народ сей! – сказал тихим и торжественном голосом монах. – Ступайте с Богом! – Он вскинул сухощавую жилистую руку с неожиданно крупными, по-мужицки развитыми ладонями, и осенил деревню размашистым православным крестом.

Как булава, носилась в воздухе его широкая ладонь с открытым двоеперстием.

Люди подходили под благословение, становились на колени, целовали снег под ногами Нила и уходили в слезах. Но это были уже другие слёзы.

Когда Пелагея и Зинаида подошли ко кресту и встали на колени, монах Нил посмотрел на них, перекрестил и подошёл сперва к старшей, а потом к младшей и что-то шепнул каждой.

Но ни та, ни другая потом так и не признались никому, ни даже друг дружке, что же сказал им тот странный монах.

– Сестра, – зашептал Нил, наклонившись к Пелагее, – не печалься. На Прокла, на большую росу, родишь девочку. Улитой назови. Это имя ей от Бога. Вырастет она счастливой и радостной.

– А скажи, добрый монах, – поймала его руку Пелагея, вдруг поняв в этом человеке то, что человек в человеке понимает лишь иногда, – отец моего ребёнка жив?

– Жив. И о тебе, сестра, сокрушается постоянными думами. А что дальше будет, про то не ведаю. Солдат и смерть в одном окопе спят, одну шинельку носят. Но скажу одно: будет он твоему дитя заботливым отцом во все свои дни.

Наклонился Нил и к уху Зинаиды, которая вся замерла, услышав его тихий голос:

– Сестра, у тебя светлое сердце и добрые руки. Помогай людям. Не гнушайся омыть их раны и гноища. Примешь роды у родной сестры. Готовься к этому. Прими её дитя как своё. Ибо так оно и будет. И дай девочке имя Улита. Так нужно. А тот, о ком твоё сердце сокрушаться будет и болеть по слабости женской и прихоти девической, сам найдёт тебя и окликнет. Только не пропусти его. Узнай вовремя. Тебе, сестра, мерой большой отмерено. О собственных детях не тоскуй. Не судьба. Во внуках расцветёшь. Улиту береги. Ибо она – ветвь твоя от родительского корня. Увидишь, как дерево зазеленеет. Всем, спасённым тобой, ты станешь матерью. Это и есть твоя радость. Всё другое – тлен и наваждение. Ступай с Богом.

Ничего не спросила Зинаида у монаха Нила. Потом сожалела. А с годами жизнь сама всё растолковала. Догадки мучили её, точили душу, просились наружу. Хотелось поделиться с сестрой, попытаться выпытать у неё то, что сказано было ей. Что-то ж и ей монах Нил сказал. Но она молчала.

Первой не вытерпела Пелагея.

– Зина, – спросила она её однажды, – а что тебе такое монах сказал, что ты с лица вся сошла?

– Ничего я не сошла, – неожиданно для себя самой затаилась Зинаида. – Сказал он, что я доктором должна стать, что рука у меня лёгкая.

– Это правда, сестрица, после тебя все раны легко заживают. Вон как старшего лейтенанта обиходила, он теперь с тебя глаз не сводит.

– Скажешь! – засмеялась Зинаида. – Ему есть на кого смотреть. Надя-то тоже беременная.

– Так он из благодарности на тебя смотрит.

– Ой, нужна мне его благодарность! – отсмеивалась от серьёзного разговора Зинаида.

– А чья же нужна?

– А ничья.

В другой раз Пелагея снова за своё:

– Сестрица, а тебе, видать, у меня роды принимать. Ты знаешь, как это делается?

– Тётка Васса примет, – ответила Зинаида, и внутри у неё всё напряглось, захотелось вдруг рассказать сестре о предсказании монаха, но слова не шли, не находились.

– Зина, – сжавшись, собравшись всем телом вокруг своего живота, спросила Пелагея, – а как ты думаешь, кто у меня родится, девочка или мальчик?

– Не знаю. Может, снова мальчик. Ты же горазда мальчиков рожать. – Но сердце всё же дёрнулось: – А может, и девочка.

– Зина, а как ты думаешь, если родится девочка, какое ей имя дать?

– Улита, – зачем-то призналась Зинаида, изо всех сил стараясь быть спокойной.

Имя это словно бы само соскользнуло с языка. И не хотела говорить, а сказала. И тут же будто одеревенела: что ж я наделала?

Пелагея ещё теснее прижалась к своему животу и закрыла глаза. Она поняла, что сестра всё знает, что монах ей тоже всё сказал. Ей не хотелось думать о своей участи. В какое-то мгновение ревность к сестре, и даже злоба, вспыхнули в ней, но она тут же подавила в себе это. Она сосредоточила себя на том, что сестра рядом и что принимать её ребёнка – сестре. Вся надежда на её ловкие руки, на её заботу. Уж она-то, родная сестрица, в трудную минуту от неё ни на шаг не отойдёт…

После ухода обоза в Прудки Пелагея с детьми и Зинаида остались на хуторе. Отец с матерью уехали на пепелище вместе со всей деревней. Уезжая, отец сказал, что, как только отстроится, сразу даст знать. А пока, мол, поживёте здесь. Они и жили. Ждали из Прудков вестей.

В начале апреля умерла старуха, Ванина бабка. Могилу ей выкопали неподалёку, на песчаном холме в соснах. Перед тем как отойти, старуха попросила сходить за монахом. Зинаида оделась и собралась искать одинокую келью в дальнем ельнике, куда они никогда не ходили, отворила дверь, а Нил уже стоит за порогом и кланяется образам, крестится широкой ладонью-булавой. Он и могилу копал. Зина ему помогала. Больше было некому. Стеню увёл с собой Верегов. Воевать. Копали рядом с холмиком, где лежала девчушка-беженка, которую отняли у казаков и полуживую привезли из Прудков. Недолго она пожила. Когда подчистили дно могилы, Зинаида хотела было спросить монаха Нила о том, что оставалось непонятным ей из того, что она однажды услышала от него, тогда, в марте, на хуторе, на снегу. Но Нил приложил палец к губам, примял свою седую бородку и сказал:

– Тихо, сестра. Не испугай птицу. Она к тебе уже летит.

– Какую птицу, батюшка?

– Я не батюшка.

– А кто же вы тогда, если не батюшка?

– Брат.

– Нет, батюшка, я не могу вас так называть.

– А и не надо. Не надо, сестра.

И когда она уже пошла к хутору сказать, что могила готова, он окликнул её:

– Так не забудь, сестра, птица – летит.

Она остановилась и спросила, к кому же она, та птица, летит? Спросила тихо и, испугавшись, что монах может её не услышать, хотела повторить. Но он услышал. А услышав, ответил:

– К тебе, сестра. К тебе. Ты её ждёшь. Ждёшь ведь? – улыбнулся Нил.

Какая птица? Кого она ждёт? Не ждёт она никого, кроме вести из Прудков от тяти – когда он их заберёт отсюда. Потому что в чужом дому, хоть и в добрых людях, а всё равно жить маятно.

Ну как же, разве она не ждёт возвращения Пелагеиного постояльца? И разве не о нём ей сказал монах? Разве не о нём болит её сердце?

– Так, может, и ещё кто-то ждёт её, ту птицу? Не я одна? – спросила она и вся подалась навстречу Нилу, будто он сейчас и решит её судьбу.

– Не одна ты ждёшь. Верно. Но только ты дождёшься.

«Ох, господи», – смятенно подумала она, уже о многом догадавшись, но боясь признаться и самой себе в своих догадках. Потому что от них тянуло страхом и холодом, как из старой ямы. Беспокоилась она за сестру. За Пелагею и её нерождённое дитя. И это беспокойство её изводило. А больше другого мучило то, что нельзя было этими своими мыслями и догадками поделиться с нею самой, кого она любила, кажется, больше всех на свете.

Дни шли. А Пётр Фёдорович всё не ехал за дочерьми и внуками и не ехал, будто позабыл о них.

Пелагея округлилась. Походка её стала тяжела. И многие работы ей выполнять уже не разрешали. Ни в хлевах, ни в загонах, ни в огороде.

Каждый день над озером пролетали самолёты. То в одну сторону, то в другую. Понять, где немецкие, где наши, было невозможно. И только однажды один из них оторвался от стаи, снизился, сделал разворот над устьями Вороны и, едва не касаясь воды, пролетел над озером и взмыл над самыми верхушками сосен. На обрубленных угловатых его крыльях белели кресты. Самолёт залетел ещё раз и ещё. Будто прилаживался к чему-то, к какой-то цели. Но так и не выстрелил. Что он высматривал? Зачем ему был одинокий, Богом и людьми забытый хутор в стороне от селений и дорог?

Глава восьмая

Днём начало распускать, и полевые аэродромы Западной группировки уже не могли принимать даже лёгкие самолёты.

В конце марта, когда немцы предприняли операцию по сжатию кольца и положение армии резко ухудшилось, командарм запросил в штабе Западного фронта разрешение на выход. Жуков тут же телеграфировал: держаться из последних сил, на днях навстречу 33-й силами соседних левофланговых 43-й и 49-й армий будет нанесён согласованный деблокирующий удар. Цель – прорубить коридор для выхода окружённых в район Юхнова.

Утром из 113-й и 338-й доложили о том, что противник предпринял новые атаки. В бой введены танки. Артиллерия и миномёты ведут интенсивный обстрел позиций обороняющихся подразделений 160-й дивизии. Большие потери. Оставлены населённые пункты: Лядное, Беляево, Буслава, Коршуны, Цинеево, Никитинки.

В первых числах апреля самолёт-разведчик, спикировав над штабом одной из дивизий, сбросил пакет-письмо на имя командующего. Это был ультиматум окружённым. Пакет тут же доставили Ефремову.

Командарм скрыл конверт и прочитал следующее:

«Главнокомандующему 33-й армии генерал-лейтенанту Ефремову и командирам 113-й, 160-й и 338-й стрелковых дивизий.

Германский солдат и германское руководство питает уважение к мужеству окружённой 33-й армии и подчинённым ей 113-й, 160-й и 338-й стрелковым дивизиям.

Эта армия храбро сражается. Она была окружена с начала февраля благодаря тому, что Советское правительство не сумело оценить значения германской военной мощи. Все попытки вашей армии прорвать образовавшееся вокруг неё кольцо оказались безрезультатными. Они только вызвали огромные жертвы. Также и в будущем этим трём храбрым дивизиям не удастся прорвать германские линии. Эта армия ждёт своего избавления от 43-й армии и остатков 33-й армии, которые, придя с востока, должны прорвать немецкие линии у рек Угры и Вори.

Попытки к этому уже потерпели неудачу и принесли много лишних жертв.

Так и в будущем они потерпят неудачу. Три дивизии и один полк 9-й гвардейской дивизии окружены с начала февраля.

Скудное питание для себя эти дивизии могли брать только из деревни.

Германскому командованию известно, что в рядах вашей армии свирепствует голодный тиф, число заболевших тифом уже велико и оно увеличивается с каждым днём. Кроме того, и раненые имеют за собой плохой уход. Этим самым боевая сила армии с каждым днём слабеет.

239-я стрелковая дивизия, ранее принадлежавшая к 33-й армии, была окружена южнее Вязьмы и затем уничтожена.

Командир её, полковник Андрусенко, отклонил почётную капитуляцию. В благодарность за это руководство Красной Армии отдало его под суд военного трибунала.

Наверное, этот храбрый солдат, который до последней возможности боролся за безнадёжное дело, уже расстрелян.

Командиры 33-й армии, – это также будет и Вашей участью, потому что полное уничтожение истощённых и больных дивизий – есть только вопрос времени.

Германский солдат считает недостойным солдата делом бороться с безоружным противником.

Генерал Ефремов!

Командиры!

Подумайте о своей судьбе. Опасная заразная болезнь свирепствует в армии. Голод опустошает ряды солдат изнутри. Эта ваша армия идёт навстречу своему уничтожению. Ничто, никакие ваши усилия не смогут предотвратить Вас от неизбежной гибели.

В благодарность за Вашу храбрость Вам будет устроен военный трибунал. Германское верховное командование армии, которая держит Вас в окружении, предлагает Вам сдаться.

Жизнь всех командиров и красноармейцев будет гарантирована.

Германский солдат не убивает пленных. Это ложь.

Раненые и больные получат немедленную помощь.

До 18-ти часов 3-го апреля 1942 года мы будем ждать Ваших посредников для переговоров.

Они должны идти по дороге от Горбы к Красной Татарке или к Лосьмино. Идти только днём, махая белым флагом».

Чтение текста ультиматума было закончено. В штабной избе повисла тягостная тишина.

– Ну, что скажете, товарищи? – спросил командарм офицеров.

Все продолжали молчать. Каждый из них давно уже понимал, что дни группировки сочтены. Все ждали приказа на выход. Глядя на карты, видели, как стремительно сокращается территория, занимаемая войсками их армии и соседних группировок. И, конечно же, предполагали, что рано или поздно наступит тот день, когда противник предложит им сложить оружие. И внутренне каждый из них был готов к этой минуте. Но когда она наступила, когда прозвучали слова из письма, сброшенного с немецкого самолёта, и когда это письмо, написанное противником, стало такой же реальностью, как скудная сутодача продуктового пайка, как сотни тифозных больных, как невозможность устоять против танковых атак с одними только гранатами и бутылками с горючей смесью, – вот тут и наступила та минута, когда и мужество самых стойких могло быть поколеблено.

Взгляд командарма стал тяжёлым. Он остановился на командующем артиллерией генерал-майоре Офросимове.

– Ну, Пётр Николаевич, что скажет артиллерия?

– Артиллерия-то скажет. И цели разведка уже определила. Только вот снарядов маловато. Вы же знаете…

– Знаю. И если цели определены, то ни одного снаряда не должно пропасть в поле. Это и будем считать ответом на ультиматум. А больше нам, товарищи, сказать противнику нечего.

Тотчас же в штаб фронта ушла шифровка:

«1. Германское командование сбросило к нам письмо на моё имя предложением о капитуляции войск со сроком переговоров 3.04.42 г.

2. Прошу покрепче продолбить район с врагом: Лосьмино, Кр. Татарки, Стар. Греково, Кошелево, Ломовка, Ежевицы, Бесово, Мелихово».

Жуков, получив телефонограмму Ефремова, тут же связался с командующим авиацией фронта генералом Худяковым.

– Вот что, – сказал он коротко, – направляю тебе шифровку Ефремова. Всю авиацию бросить на указанные пункты. Всю! До последнего самолёта! На Болдино не работать. Всё.

После массированных авианалётов фронтовой авиации немцы приводили себя в порядок несколько дней. Это дало некоторую передышку запертым в «котле». Но избавления не принесло.

Приказа на выход всё ещё не поступало. В очередном телефонном разговоре с Жуковым командарм сказал:

– Бойцы истощены до крайности. То, что вы посылаете самолётами, как вы и сами понимаете, не может решить проблемы обеспечения тридцать третьей даже частично. Прошу разрешения на прорыв.

– Потерпите, – сказал Жуков. – Потерпите ещё немного.

– Ещё немного – это день, два или три? Через несколько дней мне некого будет выводить. Кто ответит за погубленные дивизии?

И тут Жуков взорвался. Ефремов ответил тем же. И с минуту их телефонный разговор был наполнен тяжёлыми словами и весьма сложными выражениями. И вдруг оба замолчали. Рядом со штабной избой разорвался снаряд. Немцы начинали очередную артподготовку. И, видимо, этот шумовой фон подействовал на Жукова.

– Что там у вас? – уже спокойным тоном спросил комфронта.

– Немцы начинают артподготовку. Через пятнадцать-двадцать минут начнут танковую атаку.

– Приказ на выход получите со дня на день, – после короткой паузы сказал Жуков. – Всё.

7 апреля на полевом аэродроме Дмитровка в трёх километрах севернее села Дрожжина, где в то время находилась оперативная группа штаба 33-й армии, приземлился последний самолёт. Уже и ночью не подмораживало, и лёгкий По-2, со второго захода, наконец коснулся колёсами серой ленты взлётной полосы и, разбрасывая грязь, вихляя фюзеляжем, затормозил у самой дороги, едва не опрокинувшись в кювет.

На краю взлётной полосы стояла группа офицеров. Лётчик, старший лейтенант, сполз с крыла на землю, подошёл к ожидавшим его и, обращаясь к командарму, доложил:

– Товарищ генерал-лейтенант, имею приказ товарища Сталина. Приказ передан мне со слов командующего фронтом: доставить вас на аэродром Мятлево.

– Передайте мой ответ товарищу Сталину и товарищу Жукову: я со своими солдатами сюда пришёл, с ними и выходить буду. С вами полетит полковник Киносян. – Командарм повернулся к офицерам и приказал: – Грузите знамёна полков.

Через несколько минут По-2 с трудом оторвался от земли и потянул на восток.

Командарм долго смотрел в густую темень, где рокотал мотор последнего самолёта, присланного в Западную группировку с Большой земли.

Вернувшись в штаб, Ефремов продиктовал шифротелеграмму Жукову:

«Части Западной группировки вели упорный бой с противником, силою до четырёхсот человек пехоты при поддержке шести танков, наступавшим в течение ночи и утра 7.04, со стороны Козлы, Борисенки, Буслава на Песково. В результате боя к 13.00 противник шестью танками и пехотой ворвался в Песково и овладел этим населённым пунктом, развивая дальнейшее наступление на Шпырёво. Бой продолжается».

Ночью, ещё раз перечитав текст ультиматума, командарм спросил начальника особого отдела:

– Давид Ефимович, что ты скажешь по поводу этого послания?

– Не шедевр эпистолярного жанра, но по смыслу всё понятно. Написано, судя по всему, несколькими лицами. Первоначальный вариант, возможно, донесение. Донесение некоего весьма осведомлённого лица о состоянии наших войск. Затем это донесение выправлено. Но следы остались. Вот, посмотрите: то «эта армия», то «ваша армия», то снова «эти дивизии».

– Их разведка прекрасно осведомлена о состоянии наших дел.

– Да, особенно о состоянии раненых и больных.

– И об этом тоже.

– Нет, Михаил Григорьевич, тут есть некоторая особенность. Некий акцент. Вот, смотрите, в небольшом ультиматуме, о раненых и больных говорится в двух местах. А текст между тем адресован не раненым, а тем, кто в строю. Слишком много было исходной информации, и она невольно переполнила производный документ.

– Да-да, пожалуй, вы правы…

Через несколько дней поступил долгожданный приказ на отход. Началась срочная перегруппировка. Армия готовилась к маршу.

А взвод сержанта Воронцова, включённый в северную боевую группу прикрытия, тем временем отбивал атаки немецких танков и мотопехоты, пытавшихся отсечь один из полков 113-й дивизии от основных сил. К вечеру, потеряв много убитыми, ранеными и захваченными в плен, полк переправился через реку Угру и закрепился в одной из деревень. Через час из штарма поступил боевой приказ: 113-я всеми своими полками составляет арьергард 33-й армии и должна замыкать колонны, выдвигающиеся по маршруту Шпырёво – Красное – Новая Лука. Медсанбаты и обозы с ранеными приказано было под охраной направить вперёд, в район Шпырёвского леса. Взвод Воронцова отрядили для охраны санного обоза дивизионного госпиталя.

И вот в одну из апрельских ночей остатки кочующего «котла», выстроившись двумя колоннами, изготовились к прорыву.

Взвод Воронцова стоял в середине основной колонны. Впереди виднелись штабные повозки, армейские и дивизионные службы. Ещё дальше – артполки без орудий и имущества. Накануне артиллеристы закопали в лесах и оврагах гаубицы, зенитные и противотанковые орудия. То, что не успели закопать, привели в негодность. Сняли замки, забили стволы толом, вставили взрыватели и подожгли бикфордовы шнуры. Возглавлял колонну сводный ударный отряд 160-й стрелковой дивизии и триста автоматчиков – остатки лыжных батальонов и отдельных отрядов, несколько недель назад пробившихся в расположение Западной группировки из района Износок.

Маковицкая, в узкой шинели, туго затянутой ремнями, ходила вдоль саней, ещё и ещё осматривала, всё ли сделано так, как надо. Раненые провожали её молчаливыми взглядами, в которых она читала надежду и страх.

– Всё будет хорошо, родные мои, – говорила она, поправляя шинели и подтыкая одеяла. – Утром будем в Износках.

– Где генерал? – спрашивали её.

– Генерал с нами. Он идёт впереди.

– А говорят, на самолёте вылетел.

– Это неправда. Командующий идёт в общей колонне. Он с нами.

Накануне прорыва на Шпырёвский лес, в котором сосредоточились войска и обозы, немецкий самолёт разбросал листовки: «Сдавайтесь, ваше дело безнадёжное, ваш командующий, генерал Ефремов, бросил вас и вылетел через линию фронта на самолёте…»

– Фаина Ростиславна, держитесь нас, – предупредил её перед выходом старшина Нелюбин.

– Я своё место в строю знаю, – коротко отмахнулась Маковицкая.

Ей было страшно. Как и всем в санитарной колонне. И она то и дело оглядывалась на старшину Нелюбина, на высокого красивого курсанта, командира этого странного полупартизанского взвода, на пожилого красноармейца, совершенно не похожего на рядового солдата, на других бойцов, приданных ей в помощь в качестве охраны. И когда выступили, она, сама того не замечая, торопливо пошла вперёд, обгоняя сани, и вскоре поравнялась с Воронцовым и старшиной Нелюбиным. Рядом с ними всё же было не так страшно.

Стемнело. На Шпырёвский лес налегла ночная хмарь, перемешанная с промозглой изморосью. Небо, казалось, опустилось на верхушки сосен и берёз. Дороги раскисли ещё сильнее. Не только кони, но и люди притопали в охлюплом снегу, и соловая кашица плавала в глубоко прорезанных колеях. Овражки и низины полей уже потемнели, набрякли талицей, подпёрли дороги, и, казалось, вот-вот вся округа поплывёт ручьями и реками.

– Дождались бездорожья, – ворчали бывалые бойцы, кому уже приходилось выходить из окружения.

Автоматчики, обутые в валенки, строились на просеке, месили унавоженный лошадями снег с водой. Они молча проверяли оружие, выбрасывали из сидоров всё лишнее, что могло помешать в дороге. Дозаряжали диски. Кто-то менял шапку на горсть патронов, кто-то ещё добрую, без прожогов, шинель на щепоть табаку и пару сухарей. В лесу мычали привязанные к деревьям коровы. Вместе с армией из «котла» уходили партизанские семьи. С некоторыми отрядами – целые деревни.

Воронцов вышел вперёд посмотреть, что там происходит, узнать, скоро ли поступит приказ к началу движения. Он пробежал мимо саней связистов и повозок, нагруженных металлическими ящиками и сейфами. Это был обоз оперативного управления штарма. Увидел впереди, шагах в пяти, группу командиров. Среди них выделялся высокий человек в белой каракулевой шапке и генеральской шинели. Неужели это и есть Ефремов, мелькнула у него догадка. И Воронцов решительно шагнул к этой группе с намерением обратиться прямо к нему, командующему. Но тотчас дорогу ему преградили два автоматчика охраны.

– Куда прёшь? Не видишь?..

– Вижу. – И Воронцов оттолкнул в сторону ребристый ствол ППШ, уткнувшийся ему в грудь, но всё же остановился, подчиняясь новому окрику, теперь уже сзади.

– Что там такое? – обернулся к ним высокий, в каракулевой шапке.

– Товарищ генерал-лейтенант, – вскинул руку к каске Воронцов, – разрешите обратиться?

– Обращайтесь.

– Курсант Воронцов…

– Подождите, курсант. – Командарм поднял руку.

И в это время тяжёлый снаряд немецкой полевой гаубицы, скользя в ночном пространстве шуршащим прерывистым звуком, пролетел над дорогой и упал на опушке леса, озарив вспышкой взрыва ближнее пространство и часть дороги, на которой колыхнулся и рассыпался по обочине строй головного взвода.

К командарму подбежал человек в белом полушубке, сказал:

– Пора, товарищ генерал.

– Давайте сигнал к выступлению.

Послышались команды. Дорога колыхнулась, охнула и зароптала освобождённо, подалась вперёд. Вперёд, вперёд! Там спасение. Там, за лесом, за полями, за рекой. Но вначале надо перейти поляну и насыпь дороги Беляево – Буслава.

– Ну, Господи, не выдай наши головы! – перекрестился Кудряшов, надел опять каску и взял под уздцы лошадь.

Старшина Нелюбин ухватил за руку Маковицкую и сказал:

– Фаина Ростиславна, в дороге всё может быть. Но хотя бы на первых порах держитесь меня. Очень вас прошу. Раненых мы не бросим. Не сомневайтесь.

Маковицкая хотела что-то сказать ему, наверное, возразить, но только молча кивнула и, когда, следом за обозом оперативной группы штарма, зашуршали и полоза санитарных саней, машинально ухватила старшину за локоть и пошла рядом. И вдруг сказала, словно сейчас это могло что-то значить:

– Я сегодня встретила Гордона. Помните? Младшего политрука. Самострела. – Она заглянула ему в лицо, смутно белевшее в ночи совсем рядом. – Неужели не помните?

– Зачем мне его помнить, Фаина Ростиславна? Тут бы родню не забыть, – ответил он, вытягивая шею и прислушиваясь и к гулу дороги, и к шуму леса, верхушки которого трепал внезапно налетевший ветер, и к тому, чего ещё не было слышно, но о чём старые солдаты уже догадывались.

Движение кочующего «котла» на выход происходило двумя колоннами: основная – 160-я дивизия, за ней штабы и тылы, обозы раненых; параллельно ей шла колонна 338-й дивизии; в авангарде – 113-я дивизия.

Весь день и вечер севернее, в районе Мелихова и Пожоги, взрёвывали танковые моторы. Немцы что-то готовили. Вечером затихли. Разведка донесла: противник подвёл танки и орудия, установил миномёты, сосредоточил несколько полков мотопехоты; кроме того, в лесах действуют группы из полка специального назначения «Бранденбург-800»; в лесах же и на дорогах в восточном и юго-восточном направлениях обнаружены небольшие, числом до роты, моторизованные группы, усиленные курсирующими танками. Всё свидетельствовало о том, что их марш не был тайной для немцев.

Воронцов, вернувшись после обстрела в свою колонну, шёл впереди, рядом с Кудряшовым. Он сжал в руке медную пластинку створки иконки-складня и начал вспоминать слова молитвы курсанта Краснова, своего боевого товарища, останки которого он закопал полгода назад в поле под Юхновом.

– Да расточатся врази его… – шептал он тихо, сам себе, одновременно слушая напряжённый шум леса, в который уже вплетались другие звуки.

Воронцов думал о Пелагее и её детях, о Зинаиде. Вестей от них не было с того дня, когда остатки их отряда, уводя за собой карателей, ушли северо-западнее озера Бездон и по болотам и лесам вышли к Варшавскому шоссе. Он не знал об их участи. Несколько раз дядя Фрол отпрашивался у него, чтобы сходить проведать свою старуху и разузнать обо всём, но каждый раз что-нибудь случалось, и разведка дяди Фрола откладывалась до более подходящего случая. Случай так и не представился…

Наконец колонна миновала просеку и вышла на поляну. Впереди показалась полоса невысокой насыпи, уже протаявшей по кромке. Это был большак Беляево – Буслава. И его предстояло пересечь.

Голова колонны поднялась на насыпь. Люди перепрыгивали колеи, наполненные чёрной талой водой. Хриплое задышливое дыхание сотен простуженных глоток. Кашель. Тихая брань командиров:

– В шапки кашлять! В шапки!

Ударная группа автоматчиков уже добежала до лесной опушки, миновав полянку, когда справа и слева вдоль дороги ударили сразу несколько пулемётов и одновременно по линии насыпи начали густо рваться мины.

– Засада!

– Назад!

– Пропали!

– Разведка, мать её!.. Где была разведка? Почему просмотрели?

Часть колонны, которая успела миновать насыпь, ринулась вперёд, к спасительному лесу, черневшему впереди. Именно из этой чёрной лесной стены, плеская огнём, стреляли пулемёты.

– Встать! Вперёд! – закричал командарм, видя, что впереди, справа и слева бойцы залегли и начала отстреливаться. – Командиры! Поднимайте людей! Вперёд! Спасение – там! Здесь – все пропадём!

Он побежал вдоль залёгшей цепи, поднимая бойцов и одновременно стреляя из своего ТТ в сторону леса.

В это время в колонне всё перепуталось. Охрана командарма куда-то исчезла. Рядом с Ефремовым оказался только генерал Офросимов и ещё кто-то в офицерской шинели и каске с немецким автоматом в руках.

– Пётр Николаевич! – крикнул командарм Офросимову. – Поднимайте людей и попытайтесь подавить пулемёты справа! Иначе нам не пройти!

– Слушаюсь!

– Лейтенант! Где ваши люди? Поднимайте их и атакуйте пулемёт слева!

Когда мины разорвали пространство тишины над большаком и просекой, в колонне сразу же образовался затор. Лошади ринулись в снег, потащили сани в лес. Другие налезали на передние повозки, ошалело храпели, ломали оглобли и несли по обочине, пока не попадали под очередной взрыв и не опрокидывались в кювет, заполненный водой. Кричали раненые и санитары. И в этой сутолоке, уже вслепую продолжая движение, Воронцов с частью своего отряда неожиданно оказался далеко впереди. Он видел, как залегли отрезанные от головной группы автоматчики, как несколько командиров тут же побежали вдоль цепи, чтобы поднять залёгших. Но автоматчики не вставали. В одном из командиров он узнал командарма и, пригнувшись и крикнув своим, чтобы не отставали, побежал к нему.

– Лейтенант! – закричал ему командарм.

И Воронцов тотчас же скомандовал:

– Кудряшов! Поднимай этих троих! Остальные – за мной! Держитесь левее!

Трасса, разрезая ночную темноту тугим разноцветным пунктиром, уходила правее. Она настигала бегущих через насыпь, кромсала их сгорбленные фигуры, опрокидывала в снег, в ледяную воду, на чёрную стерню проталин. Воронцов оглянулся: его отряд и несколько автоматчиков в распахнутых полушубках бежали за ним. Один из них отстегнул гранату и крикнул:

– Лейтенант! Пригнись!

Через мгновение граната рванула темень чёрно-красным огнём мгновенной вспышки. Послышались стоны.

– Кажись, есть!

– Вперёд!

Но тут левее заработал ещё один пулемёт. Трасса хлестнула по снегу совсем рядом.

– Кудряшов! Налево – пулемёт! Гранату – туда! – И сам вытащил из кармана ребристую Ф-1, зубами разогнул усики и выдернул чеку, услышал сухой, как треснувший под ногой сучок, щелчок запала и с силой бросил её в основание блуждающей по поляне трассы.

Но ни его граната, ни граната Кудряшова до цели не долетели. Видимо, они всё же не рассчитали в темноте расстояния, расчёт МГ-34 находился дальше. Разрывы мин остались позади. Теперь стало ясно, что задачей миномётчиков было отсечь ударную группу от основной колонны, повернуть её обратно в лес. Туда же били и пулемёты. Казалось, те немногие, прорвавшиеся вперёд, немцев уже не интересовали. Основной огонь они сосредоточили по насыпи и просеке. Там метались ошалевшие кони, кричали люди, ревели раненые коровы. Но вот лопнули две или три гранаты правее колонны. И там пулемёты сразу замолчали. Послышался рёв сотен глоток:

– Ур-ра-а!

Поднялись залёгшие. Следом за ними из глубины просеки на насыпь выскочили несколько саней с ранеными и повозка связи. И первой же серией мин плотно накрыло связистов.

Старшина гнал госпитальную повозку следом за связистами, он видел, как раскидало впереди сани, людей и коней. Но сворачивать было уже поздно, да и некуда.

– Н-но, милая! – ещё яростнее закричал старшина, чувствуя, как сани подбрасывает на мягких ухабах, оставленных взрывами на дороге.

Одной рукой он держал вожжи, а другой придерживал Маковицкую, лежавшую ничком рядом с ним. Раненые молча смотрели по сторонам. Никто не проронил ни слова. И только когда они, обгоняя бегущих бойцов и автоматчиков охраны, доехали до леса, один из них сказал:

– Сколько ж народу побило! Мать честная!..

Вскоре их догнали сани, которыми управлял дядя Фрол.

– Кто-нибудь из наших прорвался? – крикнул ему старшина Нелюбин.

– Не знаю. Никого не видел, – ответил тот осевшим от ужаса голосом, нахлёстывая коня.

А Воронцов, Кудряшов и Турчин тем временем лежали перед пулемётом, шагах в шестидесяти от него, и переговаривались:

– Когда же у него лента кончится?

– Да никогда, – отозвался Турчин. – Они в таких случаях, для непрерывной стрельбы, сцепливают две-три ленты в одну. Вот и палят не переставая.

– Что будем делать?

– Сейчас у него ствол перегреется, – тем же спокойным голосом отозвался Турчин, перевернулся на спину и поменял обойму в пистолете. – Для замены ствола расчёту нужно три-пять минут. Опытным пулемётчикам – две. У нас есть шанс. Но бежать надо быстро.

Вскоре пулемёт действительно замолчал.

– Вперёд!

Они вскочили и гурьбой, обгоняя один другого, ринулись к опушке леса, откуда только что хлестал трассирующими очередями немецкий пулемёт. Навстречу им редкими хлопками стреляли их двух или трёх винтовок. Это означало, что пулемётчики сидели в окопе не одни, а с группой прикрытия. Через мгновение они, все трое, перемахнули через снежный бруствер и оказались в узкой, неглубокой, наспех отрытой траншее. В ней, сгорбившись у дымящегося пулемёта, копошились немцы. Воронцов в какое-то мгновение отчётливо увидел перед собой направленный прямо в лицо штык, отмахнулся автоматом, но немец резко убрал винтовку на себя, и в тот момент, когда он сделал новый выпад, на него сзади обвалился кто-то из автоматчиков, бежавших рядом. Рычащий клубок забился в узком окопчике. Воронцов подбежал, нагнулся, чтобы ударить, но куда бить, было не понятно. В следующее мгновение очередь из автомата плеснула по всей траншее, и оба затихли, так и не разняв ни рук, ни ног. Воронцов откинулся спиной на бруствер – глина со снегом вперемешку. Через него судорожными рывками полез из окопа немец, волоча перебитую руку. Потащил по лицу полу грязной мокрой шинели. Воронцов ухватился за ползущую шинель, изо всех сил рванул её на себя, перехватил за ремень. Немец дико, не по-человечьи, заорал, почти не сопротивляясь и начал запрокидывать голову, будто ища опору. И тогда Воронцов ножом несколько раз ударил его в дрожащую спину и выше, пытаясь достать ударами шею.

– Пулемёт!

Автоматчики подхватили пулемёт. Потащили в лес. Но в это мгновение оттуда ударила очередь. Один из автоматчиков охнул и с разбега уткнулся головой в снег. Никто его не поднял. Все побежали дальше. Пробежали ещё шагов сто, выскочили на небольшую полянку. Остановились отдышаться и сориентироваться. Мины рвались позади. Там стоял стон и крики. Там ещё пытались прорываться. Командиры формировали новые и новые группы и бросили их на пулемёты. Правее слышался треск кустов и хруст снега – там бежали, уходя в глубь леса, те, кому удалось прорваться через большак Беляево – Буслава.

– Где пулемёт? – спросил Воронцов.

– Бросили, – сказал один из автоматчиков.

– Почему бросили?

– Да пошёл ты…

И тут Воронцов в свете падающей ракеты, в распахе мокрого полушубка, увидел капитанскую шпалу. Второй автоматчик тоже был офицером. Капитан что-то сказал своему напарнику, и они побежали дальше.

– Где Турчин? – спросил Воронцов Кудряшова.

– Не знаю. Всё время бежал рядом. Не знаю. Может, отстал. А может… Да тут он где-нибудь.

Турчин догнал их уже возле дороги, когда они вышли к основной группе прорвавшихся.

Колонна снова выстроилась сплошным плотным потоком и быстро продвигалась в глубь леса. Мины уже не долетали сюда.

– Обозы отрезали, – переговаривались бойцы.

– Где ж там пройти…

– Рации разбило. Без связи…

– Командующий прошёл?

– Прошёл. Ранен.

– Не разговаривать! Соблюдать тишину! Передать по цепи!

– Соблюдать тишину! – понеслось в хвост колонны.

– Тишину…

– Тишину…

Глава девятая

Перед майором Радовским стояла невыполнимая задача, но он её выполнил: рота сформирована, худо-бедно обучена, экипирована и вооружена в соответствии с приказом – красноармейские шинели, шапки, гимнастёрки, сапоги, автоматы и винтовки, пулемёты и даже миномёты. Основное нашлось на складах, куда рачительные немцы свозили трофейное имущество, захваченное в основном во время наступления. То, чего не оказалось на складах, находили в поле, в отбитых у ефремовцев и беловцев деревнях. Повсюду лежали трупы убитых красноармейцев. Толпами гнали пленных. Конечно, в первую руку карманы им выворачивали немцы. Но и после их обысков кое-что полезное у пленных найти было можно. А полезным было буквально всё: спички, изготовленные в СССР, мелкие медные монеты, медальоны-предсмертники, красноармейские книжки, письма, карандаши со штампами советских фабрик, другие канцелярские принадлежности, школьные тетради, медицинские справки, перочинные ножи, котелки, фляжки, ложки… Словом, предметы того скудного солдатского обихода, те мелочи, которых как раз-то и не хватало его людям для того, чтобы, как говорил Ивар, без шва можно было войти, вжиться в красноармейскую среду и свободно действовать там. Последние штрихи перед тем, как приступить к активной стадии операции. Их надо было сделать мастерски. И, кажется, это получилось. Однажды в лесу разведвзвод захватил около десятка красноармейцев. Те закапывали противотанковое орудие. Артиллеристы. Как потом выяснилось, остатки истребительно-противотанковой батареи. Они израсходовали последние боеприпасы ещё накануне, подбили танк и сожгли грузовик на большаке. И вот, получив приказ на отход, прятали свою «сорокапятку». Разведвзвод подошёл к ним тихо. Окликнули часового, назвали фамилию командира стрелкового полка, который, якобы, идёт с ними, окружили артиллеристов и разоружили без каких-либо, даже малейших, признаков сопротивления. Так, именно так, предстояло действовать в дальнейшем. Неудача на тропе, где, считай, из рук упустили обоз, кое-чему научила. Радовский подошёл, когда артиллеристы уже стояли понуря головы и послушно, под присмотром конвоиров, снимали ремни и каски, вытряхивали на снег содержимое тощих «сидоров». Старший лейтенант, командир батареи ИПТАП, швырнул к ногам Радовского потёртую портупею и сказал:

– Забирай. Об одном жалею. Ребята просили: отдай, командир, солдатскую похлёбку сварим. А я пожалел. Выходит, напрасно. Лучше бы своим отдал.

Командир разведвзвода кивнул на орден. Старший лейтенант сразу понял жест и сказал спокойно и твёрдо, как говорят о давно решённом:

– Орден, ребята, я вам не отдам. Только вместе с жизнью. Убейте, а потом делайте что хотите. Хоть воронам меня кидайте.

– Это – не проблема, краснопёрый, – набычился взводный и вытащил из голенища сапога ТТ старшего лейтенанта с обрезанным ремешком.

Другой конец ремешка был пристёгнут к кобуре, которая лежала в талом снегу вместе с портупеей.

– Отставить, – приказал Радовский и жестом дал понять, что орден старшего лейтенанта не смеет трогать никто.

Вечером взводный, услужливый здоровяк из бывших кавалеристов, принёс ему банку черничного варенья и тот самый орден старшего лейтенанта. Это была Красная Звезда. Довольно распространённый в РККА офицерский орден, которым награждали в основном младший комсостав, а также, в особых случаях, сержантов, старшин и рядовых бойцов. За этой Звездой наверняка было несколько сожжённых немецких танков.

Видя взгляд Радовского, взводный сказал:

– Всё равно бы немцы содрали. Берите. Это ваш трофей.

– Ордена трофеями быть не могут, – ответил он.

– Как хотите. Дело ваше, – простовато, без обиды, ответил взводный, и Звезда истребителя танков исчезла в его потном кулаке.

– Подпоручик, – спросил его Радовский, когда тот собрался уходить, – а вы в Красной Армии награды имели? Не бойтесь, говорите правду. Это никоим образом не повлияет на вашу карьеру.

– Нет. В Красной Армии награждают мало.

– В таком случае этот орден многого стоит…

– А я ж говорю – берите.

Рота майора Радовского была не просто ротой. Шесть усиленных взводов, в каждом из которых на вооружении имелось по три ручных и по одному станковому пулемёту, миномётная батарея, разведвзвод, сапёрный взвод, взвод связи, санчасть. Всего четыреста человек. Кроме того, боевой группе Радовского была придана казачья сотня поручика Щербакова.

Ивар почти ежедневно выходил на связь, шифром передавал инструкции и приказания. В начале апреля связь вдруг прекратилась. И вскоре в штаб прибыл он сам. Снова один, без переводчика. И передал приказ, который настолько взволновал Радовского, умевшего собой владеть, что это не осталось незамеченным проницательным Иваром.

– Вам поможет Профессор, – сказал уверенным тоном Ивар. – Будьте уверены, он сделает всё, на что только способен. А способен он на многое. Я внимательно изучил ваши донесения. Это ваше приобретение – несомненный успех. Теперь главная задача – воспользоваться лучшими, так сказать, качествами нашего агента и теми обстоятельствами, которые хоть и невозможно просчитать до мелочей, но в общих чертах – можно. Действия вашей группы, Старшина, должны войти в ход общих событий очень и очень органично. Эта операция – не последняя. Хотя и весьма важная. Ваши люди должны действовать так, чтобы ни в коем случае, нигде, ни при каких обстоятельствах, ничто не выпирало из, как это по-русски, по-красноармейски… ранец… мешок за плечами…

– Сидор, мешок, господин Ивар, – подсказал Радовский. – Вы хотели сказать: чтобы ничего не торчало из мешка. Русская поговорка.

– О, да, именно так. Чтобы ничего не торчало из мешка, – улыбнулся Ивар. – Вы прекрасный знаток русского языка.

– Всё, господин Ивар, гораздо проще – я русский человек.

Ивар задумался и сказал:

– В германской армии, Старшина, непросто быть русским. Тем более – русским солдатом, русским офицером. Я понимаю вашу душу. Понимаю ваше рвение. И понимаю степень вашей преданности нам и нашему делу. Поверьте мне, ход войны изменит многое. В том числе и отношение к вам, истинно русским офицерам и солдатам, присягнувшим вермахту. Но и разрушит некоторые ваши иллюзии, имеющие слишком радикальный характер. Я знаю, ваши соотечественники формируют так называемый Русский корпус. Фюрер скептически и, я бы сказал больше, настороженно смотрит на эти инициативы. Вы, русские, имеете в своей загадочной душе много того, что европейцу не совсем понятно. А непонятное всегда представляется опасным. Загадочная душа – опасная душа. Хочется иметь партнёра, союзника, который во всём логичен и понятен. Азия, близость к более восточным племенам, века общения с ними изменили вашу кровь. А кровь вошла и в характер. Хитрость, коварство, византизм. Я, Старшина, не нацист. И убеждён, что самые ближайшие события изменят взгляды на теорию крови даже самых горячих голов рейха. Я – разведчик. И должен выполнять блестяще свою роль. Но в вас всё же, при всей, казалось бы, преданности, есть нечто такое, что непонятно даже мне. К примеру, почему этот русский генерал так упорно сражается за явно безнадёжное дело? Почему так преданы ему голодные солдаты? Почему они продолжают упорно драться и не поднимают руки даже тогда, когда в подсумках заканчиваются патроны? Вы, русский офицер, можете мне это объяснить?

Они сидели за столом в одном из школьных классов. Над столом горели две керосиновые лампы, множа тени и подчёркивая каждое движение сидящих. Окна были тщательно задрапированы плотной маскировочной материей. На столе, в фарфоровых тарелках, стояла закуска: солёные огурцы, слегка полинявшие от времени и рассола, но всё же не потерявшие своего изумрудно-табачного цвета, янтарно-белая, с редкими бусинками красной смородины, капуста, соленые грибы. Дымилась в чёрном небольшом чугунке картошка. Они откупорили уже вторую бутылку коньяка.

– Россия, господин Ивар, непростая страна… – сказал Радовский и замолчал.

А Ивар, услышав банальную фразу, произнесённую сухим, непроницаемым голосом, тихо рассмеялся. Он как будто хотел сказать своему собеседнику, от которого ждал откровения и глубины мысли: «вот видите, какие вы, русские…»

– Россия – удивительная страна, – снова заговорил Радовский. – И что бы ни произошло, какие бы бури её ни терзали, она останется самой собой.

– Разве это имеет отношение к нынешним событиям?

– Имеет. И очень прямое.

Ивар любил говорить загадками. Порой он казался абсолютно ясным, а его рассуждения ничем не отличались от рассуждений обычного пехотного командира ранга командира батальона. Но потом вдруг начинал потягивать за спрятанную до поры нить.

– О, господин Радовский!.. История не повторяется. То, что вы говорите и чувствуете – это белый бред позавчерашнего дня. И вы, с этим, вернулись на родину? Не советую. Выбросьте из головы. Сегодня же: германские танки и пехота вошли в пространство, называемое Россией, заняли лучшие земли и промышленные районы, вместе с нами вернулись и вы, проигравшие в своё время красногвардейским армиям свою войну. Вот когда, господин Радовский, нужно было думать о единой и неделимой. Теперь поздно. Советую вам не задумываться о русской идее в рамках германского господства. Это не только опасно, но и глупо. Я слышал, здесь, неподалёку, ваше родовое поместье?

– Да. Дом сохранился. Кладбище тоже цело. Могилы отца, матери, дедов.

– Вы хотите вернуться в своё поместье полноправным хозяином?

– Не знаю, господин Ивар. Лозунг: «Богатыми домой» – для меня не просто пустой, а ещё и чужой звук.

Ивар снова засмеялся.

– Ох уж эти русские!.. Немец сказал бы совершенно определённо: да или нет. Если нет, то тут же так же определённо сказал бы, почему. Или – что ему мешает. Даже француз бы выразился более определённо. Несмотря на то, что галлы в последние века сильно испортили свой характер. Россия, Россия… Россия – это не Франция. И, конечно же, не Польша. Возможно, когда-нибудь, когда завершится этот поход, я тоже полюблю Россию. Конечно, не так, как любите её вы. Я лишён главного – сыновних чувств к этой земле. И слава богу! У меня есть своя родина, Германия. Так давайте же выпьем, дорогой Георгий Алексеевич, за Россию. За Россию!

– За Россию!

Радовский встал, шумно отодвинув стул. Следом за ним, нехотя, встал и Ивар. Этот русский ему был любопытен. У него многое получалось. И в таком деле, как разведка, он, несомненно, мог принести Германии много пользы. Но надо было помочь ему освободиться от некоторых предрассудков и иллюзий. И потому, склонный к компромиссам, Ивар иногда шёл почти на поводу у Старшины. «Во всяком случае, – думал он, делая своё дело, – пусть этот бывший русский офицер, сын русского землевладельца, так думает». Впрочем, за Россию он поднимал рюмку искренне.

– Просто, Старшина, вы уже вернулись на родину. И теперь в вашей душе происходит некое движение. Но советую управлять им. Не поддавайтесь возможному хаосу. Сейчас в ваших руках судьба важнейшей операции. Вопрос о вашем переводе будет решён сразу же после её успешного завершения. Абвер – это всё же не окопы изо дня в день. Хотя, я знаю, вы не брезгуете окопами. Всё это, конечно же, достойно солдата. Но белую блажь из головы выкиньте. Она для вас опаснее тифа. Для нас тоже. Наливайте, Старшина… Вы во многом правы, хотя так и не ответили на мой вопрос. Россия есть Россия. Вот посмотрите, мы пьём лучший европейский коньяк. Французский. В нём энергия и солнце лучших виноградников Шампани и Прованса. Эти бутылки составили бы честь самых изысканных застолий в самых знаменитых ресторанах и домах Европы. Под этот коньяк принято подавать… А мы пьём этот солнечный нектар за простым столом из грубых досок, и на столе у нас простые крестьянские закуски без всяких изысков. И, что самое важное, нам хорошо. Мы не испытываем при этом никаких неудобств и угрызений. Нет, Россия – удивительная страна! Вы правы! И, кажется, не надо ждать завершения похода…

– Тогда, господин Ивар, выпьемте за скорейшее его окончание.

Ивар скосил взгляд, как будто пробуя на вкус огурец, свет и внешний вид которого ему показался подозрительным.

– Георгий Алексеевич, вы думаете, мы достаточно пьяны, чтобы говорить друг другу подобное?

– Мы ведь говорим это за дружеским столом. Друг другу. Приватно. Мы не на службе.

– Но мы в форме. Впрочем, на вас форма русского солдата. И тут начинается, как это у вас говорят, чтение между строк… второй план… или уровень… Как у Достоевского.

– Нет, господин Ивар, у нас сейчас идёт разговор по душам.

– По душам… У нас говорят так: «душевный разговор». В вашем языке всё немного не так.

– Это вас раздражает?

– Нет. Мне любопытно. По душам так по душам. Хорошо. Я ценю искренность. Она сродни преданности. Хотя это не одно и то же. Так растолкуйте же мне, наконец, в чём причина такого фанатизма русских? Неужели это всего лишь примитивный результат того слепого повиновения, в котором их всякими способами удерживают комиссары и командиры-большевики?

– Вы спрашиваете меня о том, во что сами уже не верите.

– Не верю. Но хочу понять внутренний механизм всего этого сложного организма под названием «русский характер», а значит, и «русский солдат». Ведь дело не только в большевизме.

– Да, – мотнул головой Радовский, – будь он проклят! Не в нём одном.

– То, что мы пишем и изображаем графически, в примитивных рисунках, в своих листовках вроде: «Бейжида-политрука, морда просит кирпича!» – не столько комично, сколько убого. И с точки зрения пропагандистской – тоже. Потому и на психику красноармейцев действует слабо. Сколько мы листовок сбросили в эти леса и на занятые Ефремовым деревни? А результат? Они не сдаются организованно, подразделениями, под командой офицеров, как это происходило прежде. В том числе и здесь, под Вязьмой. И как это происходит сейчас подо Ржевом, в нескольких десятках километров отсюда. Там окружена тридцать девятая русская армия. Генерал Модель сообщает, что там большевики сдаются полками, батальонами. А здесь, под Вязьмой, совершенно другая картина. Словно эти дивизии сформированы из других людей. Все наши расчёты не оправдываются. Почему?

– Да, господин Ивар, русская армия – это не германский Ordnung. И русский солдат – не часть этого до тонкостей продуманного и организованного порядка. Русская армия и создавалась как некая общность людей. Со своей особой иерархией. И эта иерархия в каких-то, пусть отдалённых, чертах, но всё же напоминает семью. В прежние времена мужская часть дворянского сословия с малых лет была приписана к полкам. Каждый барчонок, живущий в какой-нибудь Сосновке или Ивановке, числился кто в Белозёрском гренадерском, кто в гусарском Павлоградском полку. Затем, по совершеннолетии, молодой человек туда, в свой полк, и поступал. На самый низший офицерский чин. В самые окопы, в самую вонь и хлябь. С годами делал карьеру, соответствующую его индивидуальным способностям, образованию, выучке и личной храбрости, подтвердить которые можно было только в настоящем деле. В тех самых окопах. В поле, в седле. Солдаты служили долго. Срок рекрутской службы – двадцать пять лет. По сути дела вся жизнь человека проходила в казарме, под ружьём. И вот представьте себе: молодой мужик из крестьянской среды попадает из привычного ему мира семьи, вольной деревенской жизни в суровый мир казармы. Из мира полей и лугов в ограниченное пространство, до мелочей регламентированное уставом, правилами внутреннего распорядка, окриками фельдфебелей. И вот тут-то происходит то, что и не даёт вам покоя, господин Ивар. Постепенно, подспудно, казарма, где проводит в службе свою жизнь русский солдат, наполняется духом семейных отношений. Где командир – отец родной, батя. А черты заботливой матери проступают в служебных делах каптенармуса или старшины. Где для каждого новобранца находится дядька, наставник, как прежде говаривали, – в отца место. Потому что лучше дядьки никто не покажет, как удержать ружьё во время прохождения «на караул» и когда подниматься в атаку, чтобы не быть сбитым с ног основной лавиной огня противника. Семью трудно разрушить. Семья в любом государстве разрушается как последний оплот.

– Любопытные размышления… Теперь я кое-что понимаю. У вашего поручика по фамилии Лермонтов есть такие слова: «Слуга – царю, отец – солдатам…» Это о пехотном полковнике. Я запомнил. Но ваши уставы, надо заметить, создавались по прусскому образцу.

– Да, по прусскому. Не спорю. Образец-то был неплох. Образец – это схема. Мёртвая рациональная конструкция. А вот жизнь в эту схему вдохнули живые люди, любящие свою Родину, – русский солдат и русский офицер.

– И теперь мы гоним эту армию на всех фронтах. Миллионы пленных. Миллионы убитых.

Радовский поморщился и сказал:

– Эта война будет тяжёлой.

– Она уже тяжёлая. Если вспомнить то, что произошло в декабре… Никто ни в генштабе, ни здесь, на передовой, не может поручиться, что подобное не может повториться где-либо ещё. Или здесь же, в центре Восточного фронта. Удерживал ведь здесь генерал Ефремов опасный для нас глубокий плацдарм. До последней возможности. К счастью для нас, возможности эти иссякли. Но вернёмся к нашему разговору: в чём же суть?..

Утром, когда они проспались, Ивар повторил приказ: их группе предстояло выполнить заключительную часть операции по ликвидации кочующего «котла» 33-й русской армии – уничтожить охрану и взять в плен командующего, генерала Ефремова, а также высших офицеров его штаба. Ивар достал из полевой сумки вчетверо сложенный листок, протянул Радовскому. Тот развернул его и прочитал по-русски отпечатанный на машинке список, в котором значились: командующий артиллерией 33-й армии генерал-майор Офросимов, начальник связи полковник Ушаков, начальник отдела по укомплектованию полковник Самсонов, начальник разведки армии подполковник Гладченко, заместитель начальника авиации полковник Гончаров-Малах, начальник политотдела армии полковой комиссар Владимиров, командиры дивизий полковники Кучинёв, Якимов, Миронов.

– Задача не из лёгких.

– На войне все задачи трудны. В той или иной степени. У вас, Старшина, для успешного выполнения этой задачи есть всё необходимое, – чётко отчеканивал по-немецки каждое слово Ивар. – Люди, оружие, прекрасная агентура. Но тем не менее это половина успеха. Необходимы еще воля, талант организатора и, наконец, везение. Постарайтесь всё это связать воедино.

– Постараюсь, господин Ивар.

– Да, это в ваших интересах, Старшина.

Ивар умолчал о том, что в успехе намеченной операции заинтересованы на самом верху. Шеф абвера адмирал Канарис, который, по словам Гитлера, был повинен в том, что германская разведка, по сути дела, провалила дела во время битвы за Москву, что она вовремя не обнаружила передислокацию войск противника из тыловых районов в районы боевых действий, нуждался в срочной реабилитации. Гнев главнокомандующего могли погасить только донесения о явных успехах на том же участке Восточного фронта, а именно – на московском направлении. Успехи, которые сводили бы на нет успехи русских, достигнутые ими во время декабрьско-январского контрудара. Гитлеру нужно было доставить живыми командующих окружённых группировок – генералов Белова и Ефремова. Чтобы доложить, что русские остановлены, и при этом предъявить неопровержимые доказательства, которые затем можно продемонстрировать всей Германии и её союзникам. Посредством кинохроники или иными способами. Вот для чего весной 1942 года под Вязьму срочно прибыл руководитель отдела «Иностранные армии Востока» подполковник Рейнхард Гелен.

Но советские генералы германскому Генеральному штабу сухопутных войск нужны были живыми и здоровыми и для другой цели, более важной. Ещё зимой, во время московских боёв, для многих в высших кругах германского командования стало очевидным, что усилия солдат, значит и принесённые ими жертвы, могут оказаться напрасными, если в самое ближайшее время не будет найдено правильное решение политических, экономических и человеческих проблем для оккупационной зоны с её населением в пятьдесят-семьдесят миллионов человек. Ивар то предостерегал Радовского от «опасных мыслей», то вдруг довольно недвусмысленно намекал на реальную возможность создания русских формирований с далеко идущими последствиями для судьбы всего восточного похода.

– Русской армии, если ей суждено будет появиться в составе вермахта, нужен твёрдый командующий. Пусть даже не политик, а на первых порах хотя бы авторитетный, честный человек.

– Генерал Ефремов? Нет, он предан Сталину. Он из его гвардии. Убеждённый большевик.

– Не думаю. Был арестован. Пережил нелёгкие дни. До сих пор, видимо, живёт с оглядкой. Ваше дело, Старшина, взять его живым и доставить на ближайший пост наших войск. А дальше…

В тот же день Радовский с небольшой группой на двух санях отправился в лес. Там, в избушке лесника, его уже ждал Профессор. Первое задание его резидент выполнил блестяще. В руках у немцев оказалась исчерпывающая информация о состоянии тылов окружённой армии и, в частности, госпиталей: количество раненых и больных, интенсивность поступления раненых и больных в санбаты и лазареты. Это помогло в подготовке текста ультиматума. Ультиматум писали умники из пропагандистской роты. Немцы тоже поучаствовали. Но в основу послания на имя командующего окружённой армии лёг всё же отчёт Радовского, подготовленный им в тот же день.

Профессор выглядел уже более спокойным и даже шутил. Несколько раз с любопытством взглянул на Аннушку, как смотрят на привлекательных женщин бывалые мужчины. И это не ускользнуло ни от глаз Аннушки, ни от пристального внимания Радовского. Профессор входил в свою роль, по-хозяйски осваивался в ней. Это обещало хорошую перспективу. Но что-то в нём всё же раздражало. Не настораживало, нет, Радовский был уверен в том, что Профессор будет работать на них безупречно. Но раздражение, зачастую граничащее с брезгливостью, он с трудом подавлял в себе, когда слушал подробные ответы на свои конкретные вопросы.

Профессор охотно рассказывал о командарме Ефремове. В его словах сквозило неподдельное уважение к мужеству и твёрдости этого человека. При этом Профессор демонстрировал удивительную способность свои личные обстоятельства отделять от обстоятельств, в которых находилась армия и её командующий. Как будто он сидел за карточным столом, и на лице игрока совершенно невозможно было прочитать ни ужаса проигрыша (а ведь проиграть можно было всё, даже собственную жизнь), ни радости мелкого выигрыша. Хотя именно на него, на выигрыш, и рассчитывал Профессор. С точки зрения одного человека, к примеру, Старшины, который вёл эту игру, выигрыш Профессора был ничтожно мал. Может, потому что ничего не стоил ему, Старшине. С точки зрения Профессора, его выигрыш сулил ему всё. Потому что на кон была поставлена жизнь. Его жизнь.

И они играли с азартом. Цель подстёгивала. А нюансы грели кровь и бодрили.

Чем больше Радовский слушал рассказы Профессора, тем более отчётливо проступала перед ним фигура генерала Ефремова. Из короткой справки, полученной им в отделе 1 «Ц» – разведка, он знал, что Ефремову сорок пять лет, репрессиям не подвергался, хотя и состоял под следствием, разведён, имеет сына, офицера РККА, во время Первой мировой войны в качестве младшего офицера воевал в батарее тяжёлых гаубиц, затем вступил в Красную гвардию, воевал на Южном фронте, под Астраханью и в Закавказье, несколько раз ранен, хорошо образован, честолюбив, в принятии решений склонен брать всю полноту ответственности на себя, при этом дисциплинирован, фанатичен в выполнении приказов вышестоящего командования, лично знаком со Сталиным и пользуется его доверием и покровительством. Идеальная характеристика идеального командарма-большевика. «Интересно, – думал Радовский, – какое училище окончил Ефремов?» И спросил Профессора:

– А вы не скажете, какое учебное заведение, до смуты, окончил командующий?

– Нет, – осёкся Профессор, обнаружив вдруг, что его не вполне внимательно слушают, но тут же спохватился – чёрт возьми, он же не на кафедре, не в своём институте, а, по сути дела, в плену, где нужно проявлять постоянную осторожность и чудовищную изворотливость, иначе не выжить, не выиграть эту смертельную партию. – Вы знаете, нет. Не доводилось беседовать на эти темы. Но, если хотите, я попытаюсь выяснить. Как-нибудь, знаете ли, подведу… Чтобы, сами понимаете, самым естественным образом…

– Да, потрудитесь не забыть.

– Хорошо, хорошо, – услужливо кивал крупной породистой головой Профессор.

И уже во время следующей встречи он не без гордости преподнёс Радовскому:

– Телавская школа прапорщиков. Выпуск девятьсот шестнадцатого года. И – сразу на фронт.

– Где воевал?

Профессор снова растерялся. Улыбнулся и сказал:

– Выясню в другой раз.

Радовский поморщился:

– Не надо…

У Радовского с Профессором было несколько встреч. Он успел узнать о знаменитом московском хирурге, известном и влиятельном в узких кругах, довольно многое. Тот сам с лёгкостью выбалтывал о себе всё, что даже было лишним. Но потом, вспоминая пространные монологи Профессора, Радовский не раз убеждался в том, что зачастую самая простая и, казалось бы, посторонняя деталь настолько нужна в составлении общего портрета человека и важна, что в другой раз он уже не останавливал своего собеседника, не сбивал его с начатой мысли. Но никогда при встрече или расставаясь он не подал тому руки… Однажды Радовский прибыл в избушку лесника с простуженным горлом, обмотанный шерстяным шарфом. Профессор тут же предположил диагноз и предложил осмотреть его, кивнув на коричневый саквояж, который, как оберег, всегда носил с собой. Радовский сдержанно показал рукой: нет. И больше они к этой теме не возвращались. Профессор тоже почувствовал это. Но продолжал играть свою роль блестяще, никоим образом не показывая, что он понял в своём собеседнике нечто такое, о чём неприятно было думать и одному, и другому.

Во время третьей встречи Профессор и передал информацию о том, что окружённые имеют постоянную связь со своей восточной группировкой и довольно активно действующие «коридоры» и тропы, которыми регулярно пользуется разведка, связисты и небольшие обозы. По тропам доставляются сюда, под Вязьму, самые необходимые грузы. Тем же путём поступает немногочисленное пополнение, в основном небольшими лыжными отрядами.

Вот тогда-то Радовский и провёл несколько операций по перехвату троп. Одна из них закончилась неудачей. Погибли люди – четверо казаков и один солдат из разведвзвода. Пуля попала в автомат, который висел на груди Радовского, в тот момент, когда он вышел из-за дерева. Счастливая случайность. Или провидение. Значит, думал Радовский, он зачем-то ещё нужен на этой земле. Что-то ему ещё суждено исполнить. Что ж, пусть будет так…

Тропы они закрыли. Захватили нескольких связистов и лыжников. Допросы ничего интересного не дали: ходили за продовольствием, в окружении царит настоящий голод. Радовский знал: это – правда. Некоторые из захваченных выполняли частную инициативу командиров полков и даже батальонов. Хотя обоз, который они упустили, представлял собой вполне организованную и регулярную единицу.

Чем больше Радовский узнавал правды об окружённых, чем правдивее и страшнее рисовалась картина обречённой на гибель армии, тем явственнее и отчётливее проступали аналогии из прошлого: окружённая в 1914 году в Галиции 2-я армия генерала Самсонова и загнанный в Мазурские болота 20-й корпус 10-й армии в середине февраля 1915 года. Тогда, двадцать шесть лет назад, видя безвыходность положения и не считая возможным для русского офицера сложить оружие и сдаться в плен, командиры полков и дивизий уходили в дальние окопы, подальше от солдатских глаз, и стрелялись. Застрелился и командующий 2-й русской армией генерал Самсонов. А прапорщик Радовский со взводом солдат, собранным им потом, после первого броска, из разных полков и дивизий, всё же пробился к своим. Он хорошо помнил тот февральский рассвет под Августовом, сосны, под которыми они, последние офицеры 20-го корпуса, строили своих солдат в каре. Помнил большую поляну, похожую на здешние лесные поля. За поляной – лес. Вот до него-то, до того леса, и нужно было добежать. Но прежде – миновать чистое, ослепительно-белое снежное поле, по которому немецкие мортиры уже начали делать пристрелку. Он стал в строй рядом со своим пулемётчиком, пожилым солдатом. На всю жизнь запомнил его имя – Пётр. Они примкнули к винтовкам штыки. Патронов в подсумках уже не было. И вскоре, по сигналу командира полка, который тоже шёл с солдатской винтовкой в сомкнутом строю, двинулись к опушке. Потом побежали.

То, что было потом, ему снится вот уже двадцать шестую весну…

Вскоре Профессор подтвердил ранее поступившие сведения о том, что русские со дня на день предпримут решительную попытку вырваться из «котла». Генерал Ефремов получил приказ на выход.

Чтобы предупредить его попытку пойти на запад с целью соединения с кавалерийским корпусом, тоже блокированным между Всходами и Дорогобужем, 5-я танковая дивизия на своём участке организовала плотные заслоны в несколько эшелонов. Расчёт был на то, что Ефремов, прощупав своей разведкой возможные направления для прорыва, сочтёт невозможным путь на соединение с кавалеристами, к тому же обременённый большим количеством раненых, – агент-шпион, завербованный в самом штабе 33-й армии, сообщал, что количество раненых и больных в медсанбатах, которые подлежат эвакуации, приближается к трём тысячам человек, – он вынужден будет избрать для прорыва наикратчайший путь – на восток, направлением на устье реки Вори, впадающей в реку Угру. Именно там, близ населённых пунктов Суковка и Павловка, русские имели небольшой, полтора на два километра, плацдарм на правом берегу Угры. Плацдарм они удерживали всеми силами.

Согласно разработанной операции, детали которой Радовскому и его офицерам разъяснял Ивар, ставя при этом задачу непосредственно им, во время прорыва из лесного массива в районе Шпырёва на большаке Беляево – Буслава колонна 33-й армии будет рассечена на две части согласованным ударом с севера и с юга. Таким образом, ударная группа в количестве около тысячи человек, включая и головные части колонны параллельно выдвигающейся 338-й дивизии, будут отсечены от менее боеспособной, хотя и более многочисленной, основной группировки. Штабная группа и командующий, согласно этому плану, должны быть отрезаны от головной части колонны. Утром, после артиллерийского и миномётного обстрела, который должен окончательно деморализовать окружённых, в район Шпырёвского леса, с разных направлений одновременно, войдут специальные части полка «Бранденбург», в том числе и их усиленная рота. Задача – уничтожение уцелевших. Всех поголовно, кроме тех, кто значится в списке. А также здоровых красноармейцев и младших командиров, кто пожелает сдаться добровольно, для дальнейшего их использования. Исключение составляли политруки и комиссары.

Вечером, после детального инструктажа, Ивар снова сидел в комнате Радовского. На этот раз они пили морковный чай с черничным вареньем. Уже без коньяка. Говорили о пустяках. И в тайне сожалели о том, что накануне так много наболтали друг другу лишнего, ненужного, что теперь роилось в голове, как довольно опасный хлам.

Ночью к Радовскому пришла Аннушка. Легла рядом, прижалась, обдавая, как варом, своим пахучим теплом. «Аннушка, Аннушка…» Вздох спазмом дёрнулся в горле, и он с горечью подумал: «Не со мною, красавица моя, делить бы тебе своё ложе. Не со мною… Потому что я никогда не смогу усыпать его розами. Разве что стреляными гильзами… И то – в лучшем случае… Но что ж, пусть хоть так… Хоть что-то будет… “Тебя никогда не полюбит другая такой беспредельной любовью, как я…”»

Потом, засыпая, Радовский вдруг представил себе такую картину: он, прапорщик 20-го корпуса, пробирается в окружённую группировку 2-й армии и предлагает генералу Самсонову от имени командующего 8-й германской армии Гинденбурга сдаться в плен. Он вздрогнул всем своим мгновенно озябшим телом, как будто почувствовал себя мёртвым, лежащим в жёлтой, ржавой от конской мочи наледи на обочине дороги. И Аннушка, похоже, уже уснувшая, вскрикнула от испуга.

Вечером она наливала им чай и подкладывала варенье. Он делал понятный только ей жест, и она тут же молча уходила в смежную комнату. Ивар, блестя глазами, улыбался ей и благодарил.

– Кто она? – спросил он Радовского, когда она ушла в очередной раз, унеся с собой остывший заварник, чтобы подогреть его на плите у себя в комнате.

– Радистка, сестра милосердия, троюродная сестра по материнской линии, – сказал Радовский. – Анна Витальевна Литовцева.

– Кузина… Очень хорошенькая.

– Единственный родной мне человек, уцелевший после большевистской резни. Из всей большой родни – только она. Сирота.

– Сирота?

– Да. Родители расстреляны в Крыму. Двадцать лет назад. Ей едва исполнилось шесть, когда страна рухнула. Уплыла на последнем пароходе в Константинополь. Приютили монахини одного небольшого женского монастыря в горах. Я разыскал её семь лет назад.

– Где? В монастыре?

– Да. Она служила там при лечебнице для нищих и убогих.

– О, Георгий Алексеевич! – вздохнул немец, снова отступив от правил и назвав его по имени и отчеству. – Вы, русские, не умеете заботиться о своих родных, близких и дорогих вам людях!

– Вы хотите сказать, что напрасно я её оттуда забрал?

– Ну конечно!

– Признаться, не раз думал то же самое. Но теперь поздно сокрушать душу. Россия для неё ничего не значит. Музыка этого слова – Россия – пустой звук и для её ушей, и для души. А эти просторы… Ничего, кроме кромешной тоски, в её глазах не вижу. Она была воспитана уже в другом мире. Этот ей чужд и непонятен. В России она себя чувствует чужой. – И Радовский устало махнул рукой.

Ивар дружески улыбнулся и сказал:

– Хорошо. Давайте тогда о деле. Вы уверены, что ваш Профессор постоянно будет находиться возле генерала Ефремова?

– Теперь – да. Самолёты к ним больше не летают.

Ивар задумчиво покачал головой и сказал:

– Этот генерал – крепкий орешек. И, похоже, удивительная личность. Вы ещё не подпали под его обаяние? Будьте осторожны.

– Что вы имеете в виду?

– Он не вылетел на самолёте! Мы ожидали, что он будет эвакуирован с последним рейсом по воздуху. Но этого не произошло. Фон Рентельн даже листовку поспешил отпечатать. Кстати, я советовал не разбрасывать её. В окружённой группировке не так уж и много войск. Весть о том, что генерал с ними, никуда не улетел, мгновенно облетит всех. Фальшивка будет разоблачена. И многие пропагандистские усилия будут сведены к нулю. В штабе, похоже, сочли мои доводы слишком сложной комбинацией, тогда как действительность, говорят, куда как проще. Так что листовку они разбросали.

– Рядом с Профессором действуют два человека из разведвзвода. Люди надёжные. Одновременно они за ним постоянно присматривают.

– Когда они выйдут на связь?

– Сразу после прорыва и ухода на восток ударной группы. В Спасское должен прибыть связной и сообщить о месте нахождения командующего.

– Так, хорошо… Вариант второй: штаб во главе с Ефремовым уходит под прикрытием автоматчиков вперёд, в прорыв. Ваши действия?

– Выставляем систему заслонов на пути движения прорвавшихся. Этот вариант самый трудный. Потому что самый малопредсказуемый. Но и, к счастью, маловероятный.

– К Юхнову и Износкам не сможет прорваться ни один человек. Система пулемётного и миномётного огня, а также курсирующие танки, которые контролируют основные дороги, не оставляют выходящим в этом направлении ни единого шанса. Но генерал и его штаб нам нужны живыми. Поэтому все эти заслоны и курсирующие танки… В том-то и сложность вашей задачи. Мясники из полка СС и баварцы будут делать своё дело. Для этого они уже получили на складах дополнительный боекомплект. А ваша задача иная – вытащить, а если потребуется, вырвать у них из-под носа, буквально из рук, тех, кто значится в списке.

…Перед той белой поляной под Августовом тяжёлые мортиры Гинденбурга тоже не оставляли им, идущим в сомкнутом строю, ни единого шанса. Ни он, прапорщик Радовский, ни пулемётчик Пётр, который всё время бежал рядом, ни в каких списках, дарующих жизнь, не значились. Они все тогда подлежали истреблению…

– Постарайтесь сберечь этого своего Профессора. Кстати, он действительно хороший доктор?

– Да, говорят, прекрасный хирург. Его пациенты в Москве – известные советские и партийные деятели.

– Ну, тем более. Он нам ещё пригодится. Нужно найти способ оставить его на нашей территории. Подумайте. При каком-нибудь лазарете для военнопленных или гражданской лечебнице. – И вдруг, после короткой паузы, спросил: – Георгий Алексеевич, вы что-нибудь слышали о Сунь-цзы?

– Сунь-цзы… Самый древний трактат о военном искусстве? Но это написано, кажется, ещё до Рождества Христова.

– Да. И в этом часть сути. В нём сформулированы основные принципы организации и управления службы внешней разведки. Вот послушайте, здесь есть любопытное место, как раз к нашему случаю. – И Ивар вытащил из полевой сумки записную книжку в кожаном переплёте, полистал и начал читать, иногда повторяя какую-нибудь фразу дважды: – «Узнать о будущем нельзя ни от богов, ни от демонов; нельзя этого сделать и копируя настоящее путём измерений и расчётов. О противнике же узнать можно с помощью человека.

Для этого используются пять категорий шпионов: шпионы из числа местных жителей; шпионы, находящиеся в стане противника; шпионы-маршрутники, засылаемые к противнику и возвращающиеся назад после выполнения задания; шпионы, идущие на смерть, и шпионы, приносящие жизнь».

– Профессора необходимо числить по пятой категории.

– Именно по пятой… Но слушайте дальше: «Если будут задействованы все пять видов шпионов, никто не сможет узнать, каким путём получены сведения. И назовут это божественной тайной. И станет она самым ценным сокровищем властителя.

Правитель должен лично руководить работой шпионов. Возвращающиеся после выполнения задания шпионы дают ему возможность познать противника. Поэтому правитель должен быть с ними особенно щедр». Написано это было за пятьсот лет до Рождества Христова. Но как актуально и теперь!

– С тех пор ничего не изменилось.

– И как органично вписывается в теорию Сунь-цзы наш с вами «китаец», Георгий Алексеевич! Кстати, хорошее агентурное имя.

– Но у нашего резидента уже есть оперативная кличка.

– Она очень поверхностна. Слишком примитивна. И потом: не называйте его резидентом. Рано. Пока ваш Профессор – просто шпион.

– Пожалуй что так. Но «китайцем» он ещё вполне может стать.

– А вот об этом подумайте. Потому что Профессор может стать очень хорошим «китайцем».

Они рассмеялись. Уже торопливо допили чай и разошлись. Каждого из них ждали неотложные и важные дела.

Глава десятая

Младшего политрука Гордона больше не существовало. Политрук Гордон, самострел и дезертир, исчез на дороге к западу от Наро-Фоминска, в момент, когда немецкий пикирующий бомбардировщик Ю-87 нырнул к заснеженной трассе, забитой транспортом, и точно по курсу положил несколько средних бомб. Но минутой раньше политрук, ещё будучи Гордоном, заметил, что боец из санитарной роты, раненный утром в живот, перестал стонать и вытянулся на соломе. Гордон с ужасом смотрел на его бледное лицо, на проступившие черты смерти, и, чем дольше и внимательнее он смотрел на умершего, тем больше надежд, внезапно вспыхнувших в его напряжённом мозгу, вдруг нарисовалось ему в его будущем. Умерший санитар оказался примерно одних и тех же лет с Гордоном, а главное, тип и черты его лица поразительно были схожи с чертами лица Гордона. Дальше он действовал почти машинально. Расстегнул свои ремни. Стащил с мёртвого тела окровавленную, с небольшим отверстием на животе, гимнастёрку, натянул её на себя. Затем снял валенки, подобрал полушубок.

– Что ж ты делаешь, паскуда, – послышалось за спиной, где лежал раненый лейтенант-танкист.

Гордон не успел оглянуться. И не увидел глаз танкиста, того выражения, которое он уже знал – немецкий лётчик спас его даже от этого. Машину подбросило и разорвало в воздухе на части. Вместе со всеми, кто в ней находился. Кроме Гордона. Его выбросило взрывной волной за дорожный отвал и засыпало снегом, поднятым взрывом второй авиабомбы. А вечером его, совершенно случайно отыскала конная немецкая разведка, переходя в этом месте большак. Немцы обыскали его. Он застонал и немного погодя сел. Осмотрелся, увидел разведчиков в белых камуфляжах и долго пытался понять, где он и кто эти люди в белых одеждах. На всякий случай приложил к виску ладонь и что-то невнятное сказал человеку в камуфляже, который стоял ближе других. Немцы засмеялись. Командир группы поморщился и приказал поднять пленного. Его подхватили под руки. На ногах он стоял неуверенно. И тогда Гордона снова подхватили под руки и усадили на коня рядом с убитым разведчиком, тело которого лежало поперёк седла и уже закоченело. И поехали по полю, держа вдоль леса на северо-запад.

Утром его допросили. А перед допросом он нащупал в кармане гимнастёрки красноармейскую книжку и треугольник письма. Открыл красные корочки и прочитал: красноармеец Галустян Ашот Багдасарович, рядовой такой-то роты… Но самое главное – с фотографии, из-за фиолетовой дуги жирной печати, к счастью, ещё сильнее расплывшейся от промокшей в снегу одежды, на него смотрели знакомые глаза. Он всмотрелся в них: так и есть, это были глаза никакого не Галустяна, который умер в автофургоне по дороге от Наро-Фоминска в госпиталь, а его собственные – Гордона. И глаза, и нос, и даже подбородок на фотографии были его. Развернул треугольник письма: «Здравствуй, дорогая Ануш!..» Вот только непонятно, это полное имя или сокращённая, ласкательная форма от, к примеру, Анны…

– Фамилия, имя, отчество, – спросил его немец, заполняя какой-то бланк жёлтого цвета.

– Галустян Ашот Багдасарович, – ответил Гордон, мгновенно забыв своё настоящее имя и всё, что с этим именем у него было связано в прошлом.

Он сразу понял, что для него, Ашота Галустяна, военнопленного, бывшего бойца санитарной роты 113-й стрелковой дивизии, началась новая жизнь. Судьба вновь бросила ему соломинку. Или испытание новым искушением. Что бы ни было, но – жить! Вот что единственно важно сейчас.

– Воинское звание? – спросил немец.

– Рядовой красноармеец.

– Национальность?

– Армянин.

Но немец не спешил заполнять очередную графу в своём жёлтом бланке. Он внимательно посмотрел на «Галустяна», потом отложил в сторону ручку, встал, обошёл его кругом. Как показалось «Галустяну», принюхался. В это мгновение пленный вновь почувствовал себя Гордоном, и сердце его вздрогнуло. Но всё обошлось. Немец сел за стол и продолжил заполнение бланка, спокойно и обстоятельно. Первая угроза миновала. А может, уже и вторая.

Затем его допрашивал офицер. Спрашивал о номерах воинских частей, об именах командиров, о том, какое пополнение поступает в полки и дивизию. И вдруг спросил, как зовут его жену?

– Ануш, – ответил «Галустян».

– Она русская?

– Нет, украинка, – почему-то, видимо, машинально, солгал Галустян и заметил, что немецкому офицеру его ответ понравился. – Но я её называю по-армянски – Ануш. Так у нас принято.

Ему всегда в жизни везло. Повезло и через неделю, когда их колонну пригнали в Можайск. Ещё при подходе к городу, когда впереди, в розоватом морозном облаке, бледно окрашенном поднимающимся из-за деревьев солнцем, показались купола церквей, Гордон-Галустян понял, что сейчас будет конец пути и надо что-то предпринимать. Что? Первое: каким-то образом отделиться от общей колонны. И сердце его забилось новой надеждой, когда он увидел, что перед собором немцы всех проверяют и после короткой проверки распределяют на три потока. Один, самый большой, втягивался в распахнутые ворота собора, два других реденькой цепочкой тянулись к церкви на рву и на край самого рва. Первые исчезали за высокой церковной дверью. А вторых выстраивали в плотную шеренгу по краю рва лицом туда, в морозную немую пустоту.

– Комиссаров погнали, – загудели в толпе злорадно.

– Сейчас постреляют.

– Это у них да…

В голосах пленных «Галустян» не почувствовал ни жалости к обречённым, ни сочувствия. «Сволочи, – подумал Гордон. – Какие кругом сволочи…»

Из собора выносили закоченевшие трупы. По цвету лиц и позам, в которых застыли тела, можно было понять, что смерть их стала следствием удушья. «Нельзя мне в собор, – понял “Галустян”. – Там уже людей набито так, что стоять негде – задыхаются от недостатка кислорода. Надо что-то делать. Но – куда? Ко рву? Под пулю в затылок?»

Перед воротами собора колонна рассыпалась. Здесь стояли немцы, которые осматривали пленных. Они же и решали, кого – куда. «Галустян» шагнул к молодому худощавому конвоиру в очках. Одно стекло его очков было треснуто, а другого вообще не было. Немец близоруко щурился на «Галустяна». Тот торопливо расстегнул полушубок и показал свои медицинские эмблемы. Немец кивнул, улыбнулся неожиданно дружелюбно и сказал:

– О, мюзик! – И указал на церковь.

«Галустян» бегом побежал по натоптанной тропе. Перед самой дверью услышал позади несколько автоматных очередей. Оглянулся и увидел, как быстро, с криками и стонами, исчезает во рву только что выстроенная шеренга. Он знал, что в ней стояли не только комиссары.

Немец, не разглядевший его петлиц, спас его от неминуемой гибели. Теперь уже везло «Галустяну».

В церкви повсюду стояли группами и лежали на холодных каменных плитах пленные. «Галустян» сразу обратил внимание на то, что среди них не было раненых. В полдень всех выгнали на улицу и построили на краю рва, на том самом месте, где утром из автоматов расстреливали комиссаров. Затоптанный снег был залит кровью. В некоторых местах кровь выжгла неглубокие лунки, и они схватились бурой наледью. «Галустян» заглянул вниз. Ему показалось, что там ещё кто-то стонал и копошился, пытаясь встать.

«Неужели и нас?..» Он с ужасом оглядывался на тех, кто готов был разделить с ним покуда ещё неведомую участь. Но ни сочувствия, ни уверенности в том, что худшего сейчас не произойдёт, ни в одном из них не разглядел. Серые, отупелые, уставшие страдать лица людей, готовых безропотно испить последнюю чашу.

Их построили в две шеренги. Вскоре появилась группа людей, одетых необычно: это были кавалеристы – ремни поверх полушубков, папахи, шашки на боку, на сапогах шпоры. Полушубки и папахи явно красноармейские. Знаки различия – непонятные.

– Ну, что? Навоевались? Я – атаман казачьей сотни поручик Щербаков! – крикнул человек в белой папахе и нетерпеливо похлопал по ладони черенком ногайки; в голосе его чувствовалась хозяйская уверенность, как будто он говорил на своём хуторе с проштрафившимися работниками, решая, что же с ними, сукиными котами, делать. – Я вас долго агитировать не буду. Вольному – воля. Сотня занимается наведением порядка в лесах и на дорогах на занятой германской армией территории. Подчиняется германскому командованию. Полное довольствие. Жратва, пайковые и прочее. Дадим коня, винтовку, саблю. Остальное возьмёте сами. В сотне два взвода. Формируется третий. Кто хочет послужить России без большевиков, колхозов и жидов? Шаг вперёд!

Атаман действительно решал их судьбу. Щедро раздаривал не просто жизни, а жизнь в довольстве. Завидную судьбу в обмен на службу. И каждый из стоявших у обрыва в какое-то мгновение мог выбрать, выхватить из-под косы смерти свою судьбу.

– А как насчёт баб? – выкрикнули из замершей шеренги.

– Можно иметь. По обоюдному согласию, – засмеялся и атаман. – Мародёров и насильников стреляем без суда и следствия. Ну так есть желающие вступить в третий взвод первой вспомогательной казачьей сотни пятой танковой дивизии германской армии?

– Есть! – послышалось сразу несколько голосов.

Вышли человек пятнадцать. Остальным тут же скомандовали направо бегом марш. Куда их погнали, неизвестно. Может, назад, в церковь. Может, в собор, в людское скопище, в смрад дрожащих от холода и духоты тел.

Атаман подравнял строй, прошёлся вдоль, несколько раз, туда-сюда, заглядывая в лицо каждому добровольцу.

– Юнкер? – остановился он возле высокого пленного в оборванной шинели с яркими петлицами.

– Курсант, – ответил пленный.

– Юнкер! – И атаман похлопал черенком ногайки по плечу курсанта.

– Сержант Смирнов! Шестая курсантская рота Подольского пехотно-пулемётного училища!

– Почему не лейтенант? – И атаман ткнул его черенком плётки в грудь.

– В бой ввели курсантами. Всю роту. Потом – плен.

– Где ранен?

– Под Медынью.

– Под Медынью стоит наша сотня. В знакомые места захотелось? Ты про баб спрашивал?

– Так точно, я.

– Взводом командовал?

– Нет. Стрелковым отделением.

– Хорошо. Нам толковые младшие командиры нужны. Проявишь себя – получишь офицерское звание подпоручик.

Атаман пошёл дальше.

– А ты что здесь делаешь? – Атаман уставился на «Галустяна». – Я кого спрашиваю? Ты?!

«Галустян» вновь, в какое-то мгновение короткого, как пистолетный выстрел, ужаса почувствовал себя прежним, совсем недавним несчастным Гордоном, загнанным судьбой в угол, но тут же, не дожидаясь, когда затрясутся колени и руки, что окончательно выдаст его, решительно шагнул вперёд и громко представился:

– Рядовой Галустян! Хорошо владею верховой ездой и отлично ориентируюсь на местности, в том числе в лесу. Изучал радиодело. Владею немецким.

– Ну-ну, – невольно согласился атаман и приказал Галустяну встать в строй.

Уже потом, в сотне, от подозрительных хохлов «Галустян» раза два слышал: «Та вин же на жида похожь…» Но прошло ещё несколько дней, и всё прекратилось. Началась служба. «Галустяна», учитывая его умение читать карту и познания в немецком языке, зачислили в разведвзвод. А спустя некоторое время перебросили в зону, контролируемую его родной 33-й армией. Действовал он под видом то санитара, то связиста, то делегата-кавалериста. Армия к тому времени уже была блокирована. Однажды в нём шевельнулось: «Перейти, покаяться, воевать вместе со всеми…» Но в следующую минуту взвесил на своих весах, которые ещё никогда и ни разу не подводили: «А куда идти, в “котёл”, где рядовые бойцы, чтобы не умереть от голода грызут копыта лошадей, убитых ещё осенью? Да там через пару недель, не от пули, так от голода ноги протянешь».

Каждый раз ему давали всё более сложные задания. Пока два взвода гонялись по лесам за партизанами, их разведподразделение в полном составе действовало в районе Износок – Знаменки. И вот однажды взвод собрали в деревне, занятой ротой, сформированной тоже из бывших военнопленных РККА. Перед строем вышел немецкий майор и вдруг заговорил абсолютно по-русски, без акцента.

– С этого дня вы приданы роте особого назначения, – сказал он и обернулся к их взводному.

Тот кивнул.

– На днях сюда прибудет и ваш атаман поручик Щербаков и другие два взвода со всеми тылами. А сейчас слушай мою команду: кто из вас служил в тридцать третьей армии генерала Ефремова, шаг вперёд!

Вышли трое. В том числе и «Галустян».

– Кто из вас лично знаком со следующими лицами из числа офицеров штаба тридцать третьей армии и штабов подчинённых ей дивизий?.. Что, неужто никто? Так, никто… А кто хоть раз видел в лицо, хорошо запомнил и, в случае необходимости, может снова безошибочно опознать генерала Ефремова?

– Я, – шагнул вперёд «Галустян».

– При каких обстоятельствах вам доводилось видеть командующего тридцать третьей армией?

– Я видел его дважды. Один раз в траншее. Он приходил на передовую. Вёл наблюдение с НП командира роты. Второй раз – в госпитале, куда генерал приехал, чтобы узнать, как обстоят дела с лечением раненых.

– Вы запомнили его хорошо?

– Так точно, достаточно хорошо.

– Дайте словесный портрет генерала.

– Выше среднего роста, скорее даже высокий. Крепкий. Телосложение богатырское. Всегда чисто выбрит. Взгляд внимательный. Глаза светлые. Серые или зелёные, не обратил внимания. Волосы тёмно-русые, близкие к чёрным. Нос крупный, прямой, без горбинки. Лоб скошенный, с сильно выраженными надбровными дугами. Манера говорить и вообще держаться, спокойная, уверенная. Умеет выслушать собеседника. Никогда не перебивает. Но любит, чтобы говорили кратко и по существу. Чувствуется внутренняя культура, скорее не врождённая, а приобретённая.

– Почему вы так считаете? – спросил Радовский, с нескрываемым любопытством слушая наблюдения Гордона.

– Отношение в культуре поведения, манера держать себя. Так относятся в чужой и дорогой вещи. Хотя нельзя сказать, что он чувствует себя не в своей тарелке.

– Ну, довольно, – прервал его Радовский и подумал: «Этот армянин, пожалуй, подойдёт, хотя есть в нём что-то, что настораживает… Впрочем, все они здесь с двойным дном».

Позже, когда начались индивидуальные занятия и инструктажи, он спросил разведчика:

– Вы армянин. А разговариваете совершенно без акцента? – И выразительно посмотрел в глаза.

– Я родился и вырос в Ростове. В Ростове много армян. Наши предки переселились туда ещё при Петре.

– Откуда? Из Одессы? – И Радовский внимательно посмотрел в карие глаза разведчика.

– Э, нет! – засмеялся «Галустян», и ни один мускул в его лице не вздрогнул под пристальным взглядом майора.

Больше на эту тему они не заговаривали. Гордон успокоился, поняв, что со стороны майора Радовского, которого они вскоре начали называть просто «Старшина», ему ничего не грозит. А Радовский понял, что «Галустян», скорее всего, никакой не Галустян. Многое в его легенде пахло вымыслом. По документам, он действительно призывался Ростовским городским военкоматом. Но, видимо, не знает, что ростовские армяне тоже говорят с акцентом, только акцент этот не кавказский, а другой, особенный, ростовский.

Следующий раз некоторая неловкость произошла, когда всем разведчикам, которые направлялись в расположение 33-й армии для вживания в среду, давали агентурные имена.

– Агентурное имя? – спросил Старшина.

И вдруг, сам от себя не ожидая такой дерзости и желания ступить на край обрыва, «Галустян» предложил:

– Гордон.

И Старшина, обычно критично относившийся к выбору курсантом агентурного имени, которое затем заносилось в его личное дело, кивнул согласно:

– Вполне подходит.

Хохлы за спиной загудели угрожающим гудом, но Радовский поднял тяжёлый взгляд, и все затихли.

Так «Галустян» вскоре снова стал Гордоном.

Ему удалось пробежать по краю обрыва, так что приятным холодком захватило сердце. И он, чувствуя, что вполне владеет игрой, снова заглянул в пропасть, на краю которой всё это время стоял:

– Если это не опасно.

– Думаю, что за это вас не расстреляют в гестапо. Во всяком случае, до тех пор, пока вы не попадёте к ним. А там, в тридцать третьей, легче будет устроиться в тёпленькое местечко.

Вскоре их отряд – двенадцать человек – перешёл линию фронта под видом санитарного обоза. Из района Износок по партизанской тропе они вышли к Науменкам, забрали там раненых и вывезли в Износки, в армейский госпиталь. Через день вновь вернулись в Науменки с грузом медикаментов и сухарей. Но назад в Износки больше не вернулись. Раненых завезли в лес, связали и свалили в овраг. Через несколько часов, когда мороз сделал своё дело, сложили их более компактно и присыпали снегом. И вернулись в район Знаменки.

Галустян-Гордон был зачислен в отдельный медико-санитарный батальон 160-й дивизии, а затем, по ходатайству Профессора, переведён в одно из санитарных подразделений, обслуживающих непосредственно штаб 33-й армии. С той поры он работал в паре с Профессором. Нескольких человек из роты Радовского, стрелков, как их называли в отряде, удалось устроить в армейский ветеринарный лазарет и отдельную корпусную автомобильную санитарную роту. В санитарной роте не было ни одного автомобиля, вернее, они были, но давно стояли неподвижным парком, без горючего, заметённые снегом, а раненых в полевые передвижные госпиталя и санбаты доставляли на лошадях. Этим и занималась корпусная авто-санитарная рота.

Через несколько дней, когда кончились заначки и Галустяну-Гордону пришлось сесть на скудный паёк окруженца, он начал испытывать нечто похожее, что однажды переживал под Наро-Фоминском, оказавшись в промёрзших, насквозь продуваемых тридцатиградусными ветрами окопах рядом с замерзающими бойцами стрелковой роты. Тогда, чтобы избежать смерти в очередной бессмысленной атаке на крохотную лесную деревеньку, видневшуюся впереди в полукилометре от их траншеи, он пошёл на крайность. С передовой удалось улизнуть благополучно. Он выстрелил себе в ногу во время начала атаки, в свежей воронке от снаряда, пробежав вперёд всего несколько десятков метров. Стрелял из трофейной винтовки, подобранной во время атаки. С винтовкой бежал сержант. Сержанта убило миной. После боя раненых грузили в машины, как дрова – поскорей, поскорей… Поэтому никто не заметил характерных особенностей его ранения. Неприятности начались потом, в тылу, в одном из ППГ, когда эта тощая сука…

Со жратвой в окружении было по-настоящему худо. У местных забрали уже всё, что можно забрать. Те сами голодали. Правда, коров ещё не порезали. За коров, согласно приказу командарма, как, впрочем, и за иное мародёрство в занятых группировкой деревнях, полагался расстрел. Особо не разбирались. Так что по дворам лучше не шастать. Заметят – донесут. А если попадёшь под разборку, начнут допытываться, кто да откуда. Хотя документы у него были подлинные. На фотографии Галустян и Гордон – одно лицо. Но вдруг кто-нибудь служил вместе с Галустяном? Вдруг кто узнает и его, Гордона? В этих обстоятельствах жди опасности с двух сторон. С одной стороны – бывшие знакомые Галустяна, сослуживцы, фронтовые товарищи. В любой момент запросто можно наскочить хотя бы одного из них. И этого будет достаточно, чтобы его потащили к другим. К особистам. Там тоже люди разные. Если притащат к какому-нибудь дивизионному лейтенанту, там ещё можно прикинуться дурачком. Но с капитаном Камбургом разговор обещает быть очень коротким. С этим не договоришься. Раза два видел его издали. И всякий раз отворачивался, чтобы не попадаться на глаза. Увидит, заинтересуется, кто, откуда… Что он скажет? По документам: красноармеец Галустян. А Кабурга не обманешь: как Галустян? И попал он в особый отдел. А там все жилы вытянут. Нет, лучше вместе со всеми конские гужи жрать и спокойно ждать своего часа – наступит же он когда-нибудь. А по краю пропасти не набегаешься долго…

В отряде кормили хорошо. То поросёнка из какой-нибудь дальней деревни привезут, то корову. Промышляли в основном хохлы. У себя бы в станицах и на хуторах так не вольничали. А тут – Россия. Никто особо не спросит. В деревнях старики, дети и бабы. Мужики кто на фронте, кто в плену, кто в партизанах. На стороне, подальше от глаз атамана Щербакова, можно было и девку придавить. Или бабёшку завести. И тогда уже и с самогоном всегда будешь, и свежая баранина на столе, и регулярная банька с веничком, а потом и мягкая постелька на двоих… Но казачья жизнь закончилась быстро.

А тут… Тут самострел уже не пройдёт.

Война Гордону не нравилась по самой своей сути. Он не представлял, как это можно – убить человека. Лишить жизни подобного себе. Избежать призыва ему не удалось. Он, через родственников, нашёл человека из горвоенкомата, который должен был сделать бронь на год. Через год, глядишь, война кончится. Во всяком случае, много воды утекло бы за этот замаячивший впереди желанный год. Но нужного человека из горвоенкомата вскоре и самого направили под Малоярославец командиром стрелкового батальона. А в октябре, когда немцы прорвались, когда под Вязьмой и Брянском погибли несколько армий, под ружьё поставили почти всех годных мужчин с восемнадцати до сорока пяти лет. Вот тогда-то в окопы угодил и Гордон. Его зачислили в стрелковый полк на должность заместителя командира роты по политчасти. Через неделю полк уже оказался на передовой. В первый же день немцы атаковали. Ворвались в их траншею. Рота побежала. Бежал и он. Потом остановилась. Потому что из лощины выбежал ротный с винтовкой наперевес и закричал: «Назад, ребята! Всех, кто побежит, я приказал стрелять из пулемёта! За мной!» Ротный погиб во время той контратаки. Немцев из траншеи выбили. Обязанности командира роты комбат хотел возложить на него, младшего политрука. Но, слава богу, этого не произошло. Комбат вдруг попросил его револьвер. Посмотрел новенький наган, покрутил барабан, понюхал ствол и спросил, почему он, политрук роты, не стрелял? «Как же можно требовать активных действий от бойцов, когда командир не показывает примера?» И обязанности командира роты возложил на командира первого взвода. На следующий день осколок мины снёс полчерепа новому ротному, тяжело ранило одного из лейтенантов. Другого комбат назначил на роту. А у него снова попросил для осмотра револьвер. Осмотрел и сказал: «Личное оружие, товарищ младший политрук, нужно содержать в чистоте. Как же можно требовать от бойцов, чтобы они вовремя чистили свои винтовки, когда сами вы…» Комбат явно недолюбливал его и унижал в присутствии бойцов. Комбат чувствовал его неприятие войны и, видимо, его отвращение к бессмысленному массовому убийству принимал за трусость. Этот примитивный солдафон с костромским или вологодским акцентом вряд ли прочитал за всю свою жизнь что-либо, кроме Боевого устава пехоты РККА. Отношения с комбатом не ладились. Кроме того, каждый новый день, каждый бой неминуемо приближал Гордона к тому моменту, когда капитан, в очередной раз осмотрев револьвер, всё же назначит его командовать остатками выбитой роты. А ротные командиры долго не жили…

«Да, – думал он, – самострел тут не пройдёт. – Либо поставят к стенке по приговору военного трибунала, либо пристрелят казаки или “бранденбуржцы”». Эти псы натасканные и матери родной не пожалеют. А уж его – ни то Галустяна, ни то Гордона… С самого первого дня его пребывания в роте недоверчиво дышат ему в затылок. Так и ждут момента, чтобы уличить его.

«Боже, – думал не раз Гордон, – ну почему так происходит?» Ведь он всем своим существом ненавидит войну. Ему отвратительна казарма. Запах потных тел. Каша из котелка. Форма. И та, и другая. Он с удовольствием ухаживал бы за личным автомобилем, тем более что перспектива такая у него уже была, но теперь, почти ежедневно, под присмотром то подпоручика, то лейтенанта, приходится разбирать и чистить личное оружие. Таскать раненых. Ему невыносимы их стоны и лица, полные ужаса и предчувствия смерти, которая уже заглядывает им в глаза. А ведь какими бодряками и бесстрашными воякам стараются эти жалкие калеки выглядеть перед боем… И вот ему, человеку абсолютно другой породы, иной стихии, волею судьбы приходится пить именно из этой гнусной, общей чаши. И он, именно он, вынужден познать всю чудовищную изнанку и мерзкую суть того, что со стороны порой выглядит чистым белым полем, где каждую минуту существует возможность проявить геройство и тому подобное. А ведь он не из тех, кто страдает комплексом Пети Ростова. Всё это чушь. Давно разоблачённая морока, как сказала одна прекрасная поэтесса. Так почему же? Почему к нему так несправедлива судьба? Почему постоянно суёт его в самый кромешный ад, на запад от Москвы? Для большинства дорога на запад ограничивается хотя бы фронтом. А его она запихнула дальше фронта. Многие из его родственников и знакомых давно уехали на восток и сейчас спокойно живут там, вдали от фронта, от всей этой человеческой мерзости и вони, от опасности в любую минуту получить пулю в лоб или штык между лопаток. Кто в Ташкенте, кто в Фергане. А там совсем рядом граница, так что если немцы дойдут и до среднеазиатских областей…

Недавно Гордон сделал для себя внезапное открытие. Как все великие открытия, оно заключало в себе очень простую истину. Войну ненавидят все. Все, кого он встречал до сей поры. И на передовой, и в тылу. Просто большинство в этом не признаются. Ближе всех к пониманию сути войны раненые. Чем тяжелее ранение, то есть чем ближе человек к смерти, тем объективнее в нём оценка всего происходящего вокруг. Смерть же не оправдывает ничего. Смерть на войне ничего не значит. Она просто делает человека, целый мир холодным трупом. Застывшим телом, которое, скорее всего, останется непохороненным, и его либо растащат собаки, либо расклюют птицы. И товарищи, с которым ты ещё вчера на двоих-троих раскуривал завёртку табаку, почти равнодушно перешагнут через твоё тело и уйдут своей дорогой. Потому что тело, лишённое жизни, сразу становится проблемой для живых. Надо хоронить, копать яму, закапывать… Этим не хочется заниматься никому. Вот и получается: если война – это всего лишь мерзость, которая заслуживает только ненависти, то почему он должен служить этой мерзости? Он выкупит свою жизнь и уйдёт. Куда угодно. Сразу, как только сложатся благоприятные обстоятельства.

Но об этом открытии пока нужно помалкивать. Потому что оно принадлежит только ему одному.

Однажды утром его окликнул Профессор:

– Товарищ боец, – сказал он, – подойдите ко мне.

Галустян-Гордон подошёл. Приложил ладонь к шапке:

– Рядовой Галустян по вашему приказанию…

Профессор внимательно посмотрел на него, усмехнулся едва заметной усмешкой, небрежно дёрнувшей его крупные породистые губы, и спросил:

– Давно получали письмо из дому?

– Письмо-то получил. Но некогда написать ответ.

– Пишите срочно, я передам.

Это был пароль. После такого диалога любые письменные донесения можно было передавать друг другу почти в открытую. Но Профессор казался человеком сверхосторожным.

– Присядь-ка, боец Галустян. – И Профессор похлопал по досчатому настилу саней. – Расскажи мне, старику, что из дома пишут…

А из дома им пишут следующее: «Срочно сообщить о сроках, маршруте и порядке движения колонн. Срок исполнения: 22.00». В полночь Галустян-Гордон должен доставить эту информацию в сторожку лесника сам либо через связного, если самому это сделать будет невозможно.

В ту же ночь Радовский узнал о том, что марш откладывается на сутки, что выходить армия из района сосредоточения будет на запад, с возможным незначительным смещением направления южнее, параллельно шоссе Юхнов – Вязьма, что, в связи с опозданием в район сосредоточения полков 338-й дивизии, движение последней предполагается в том же направлении, но автономно. Самое главное в сообщении Профессора было в конце: обоз оперативного управления 33-й армии во главе с командармом Ефремовым должен двигаться в середине колонны вслед за сводной ударной группой 160-й дивизии, в которую также включены мелкие группы партизан и проводников, хорошо знающих здешние леса и дороги, а ядро составляют автоматчики маршевых лыжных рот и батальонов.

Радовский тут же передал полученные сведения в штаб 5-й танковой дивизии. В ту же ночь в штабе дивизии состоялось короткое совещание. На нём и было принято решение об отсечении ударного отряда от основной колонны армии. Сложность задачи боевой группы Радовского заключалась в том, что после предполагаемого боя на большаке Беляево – Буслава, предстояло выяснить точное местонахождение оперативной группы окружённой армии и самого генерала Ефремова. А это означало, что Профессор должен был снова выйти на связь. На этом же совещании Радовский узнал о том, что одновременно с ними, с той же задачей, будет действовать рота полка особого назначения «Бранденбург-800», что одеты они будут тоже в красноармейскую форму. После совещания состоялся непродолжительный разговор с Иваром. Из этого разговора Радовский понял, что «бранденбуржцы» уже находятся в расположении «котла», а это значит – в лесах в окрестностях Шпырёва и Науменок.

«Одно из двух, – размышлял Радовский, возвращаясь в расположение своей роты, – либо Ивар мне не вполне доверяет и предстоящую операцию проводит в качестве своего рода проверки в деле, либо не доверяет вполне и подстраховывает активными действиями более надёжных “бранденбуржцев”».

Глава одиннадцатая

Они бежали по лесу, около тысячи человек из разных дивизий и полков, смешавшись в стремительный, неутомимый поток, который, казалось, ничем уже нельзя остановить. Хрипы простуженных глоток, задавленный кашель, стоны раненых, которых несли на жердевых носилках. Воспалённые глаза, в которых горела только одна-единственная жажда: вперёд, на выход!

– Фаина Ростиславна, ну как вы, миленькая? – спрашивал старшина Нелюбин, то и дело наклоняясь к лежавшей в санях Маковицкой.

Бледное её лицо сияло в ночи неподвижным безнадёжным сиянием.

– Кондрат, – позвала она, с трудом шевеля немеющими губами, – подай мне снежку. Снежку бы мне. Холодненького.

Старшина отбежал от дороги, разрыл руками пелену сырого крупяного снега, сжал в горсти чистый холодный ком и, бережно прижимая его к груди, так же бегом вернулся к саням.

– На вот, миленькая. – И он сунул ей в руку белый сыпучий комок.

Маковицкую ранило, уже когда гнали коня мимо берёз. Она охнула, откинулась в сани. И старшина Нелюбин, придерживая её рукой, чтобы не выпала из кошевы, погнал ещё быстрей. В лесу остановился. Соскочил с саней. Кинулся к ней.

– Кажется, в грудь, – сказала Маковицкая. – Ног не чувствую. Значит, позвоночник повреждён. Самое худшее произошло…

– Сейчас перевяжем. Сейчас… – И старшина Нелюбин разорвал индивидуальный медицинский пакет, расстегнул шинель Маковицкой, приподнял её и начал наспех пеленать широким офицерским бинтом.

К нему подбежал Кудряшов.

– Что? Куда её?

– Да вот… Слышь, Кудряш, одного бинта мало. Давай и твой.

Кудряшов достал свой пакет. После перевязки Маковицкая на какое-то время потеряла сознание. А когда очнулась, попросила снежку. В груди всё жгло. Она знала, что в лучшем случае проживёт ещё часа три-четыре. Здесь, в лесу, ей вряд ли помогут. А до госпиталя довезти не успеют. Значит, здесь, в этом лесу, она и останется. Её раненые остались в том лесу, за большаком. Она – здесь.

– Кондрат, голубчик, оставьте меня с ранеными, а сами идите. – И она махнула вялой рукой.

Она чувствовала, как жизнь медленно уходит из её тела. Уже иными, неузнаваемо-чужими, становились движения. По-иному воспринимался мир. И этот старшина из деревенских мужиков, к которому она в последнее время так привязалась, теперь казался ей необъяснимо дороже просто фронтового товарища. Хотелось прижаться к нему, обнять. Обхватить руками за шею. Нежно, по-женски. Чтобы и он ответно почувствовал себя рядом с ней мужчиной, а не бывшим ранбольным, которого она когда-то, должно быть, действительно спасла от смерти, а потом выходила. Но вряд ли это теперь возможно. Конечно, невозможно… Всё кончено…

– Потерпи, Фаина Ростиславна, потерпи, миленькая. Даст Бог, вынесем.

Кудряшов теперь тоже не отходил от саней.

Шли уже несколько часов. Немного стало рассветлять вокруг. Снег посерел. Лес проступил отчётливее. Остановились.

– Что там? – послышался голос Воронцова.

– Говорят, деревня впереди, – ответил ему Турчин.

– Кто в деревне? Наши?

– Откуда тут наши? До наших ещё вон сколько бежать, глаза вылупишь.

Вперёд ушла разведка. А здесь, в лесу, люди ждали вестей, которые и должны решить, куда они двинутся дальше. По цепи, в который уж раз, передали:

– Соблюдать тишину.

Как будто это было единственное, что ещё могло спасти их.

– Соблюдать тишину…

– Соблюдать тишину, – уносилось всё дальше и дальше.

Воронцов лёг на снег, закрыл глаза. Отяжелевшая шинель была сырой от пота. В сапогах чавкало. Лёжа, он расстегнул ремешок и толкнул каску назад. Рядом приткнулся Иванок. Малой даже не шевельнулся, обнял свою винтовку и тут же уснул, задышал ровным детским дыханием. Воронцов услышал знакомый скользящий шорох. Шуршало где-то вверху, над деревьями. Вот сволочи, подумал он. Вот сволочи… И тотчас в кустах разорвалось сразу несколько мин.

– Что там?

– Где разведка?

Колонна вновь встрепенулась. В какое-то мгновение, когда выяснилось, что разведка ещё не вернулась, да и вряд ли теперь вернётся, возникла паника. Но где-то впереди, где, все знали, идёт командарм, послышался громкий голос:

– Всем соблюдать спокойствие и порядок! Раненых не бросать! Командирам – сплотить вокруг себя личный состав! Приготовить оружие!

А уже через мгновение они снова бежали по мокрому снегу по лесному просёлку. Слева били сразу два пулемёта. Они секли вялые рассветные сумерки длинными очередями, и слепые, перепуганные трассы разноцветным веером расщеплялись и гасли на опушке и в предполье. Пулемётчики покуда ещё не нащупали цели, и их огонь особого вреда колонне не наносил. Там, откуда началась стрельба, угадывались чёрные силуэты дворов. Лаяла взахлёб перепуганная собака. Миномёты хлопали оттуда же, видимо, из-за домов. Всё повторялось, как на поляне возле большака, где их отрезали от основной колонны и санитарных обозов. Только там были окопы, отрытые по обрезу поля, и пулемёты стреляли из окопов. А здесь огонь вёлся прямо из деревни. Значит, не успели отрыть окопы. Значит, заняли деревню только что.

Из-за саней, в которых лежали раненые, выскочил автоматчик в расстёгнутом полушубке, без шапки. Он махнул автоматом Воронцову:

– Давай, Курсант, веди своих молодцов! Туда, в голову колонны!

Автоматчик пробежал мимо, спеша дальше вдоль колонны, видимо, собирая боеспособных, с оружием, и Воронцов увидел капитанские петлицы и узнал этого капитана.

– Что там, товарищ капитан? – успел спросить он.

– Будем атаковать деревню.

«Опять – на пулемёты», – с тоской подумал Воронцов, но, как всегда с ним происходило в последнее время, через минуту он уже с равнодушием думал о своей участи, а все его действия подчинялись строгим и непреложным правилам необходимости. Он сразу начал соображать, кого лучше взять с собой. Но может случиться и такое, то те, кого он сейчас назовёт, попросту откажутся выполнять приказ. Такой же невыполнимый, как и все приказы, которые отдавались в последние дни. Или просто испугаются умирать первыми. И тогда ничего не получится.

– Дядя Фрол и ты, Нелюбин, остаётесь с ранеными. Нелюбин – старший. Приказ генерала слышали все. Поэтому за каждого раненого отвечаете головой. Остальные – за мной.

Возле него быстро собрались Турчин, Кудряшов, Иванок, Дорофеев и ещё трое. Все, кто прорывался через насыпь. Все, кто остался жив.

– Проверить оружие. Дорофеев, раздай последние гранаты.

Воронцов обошёл свой отряд и махнул автоматом:

– За мой.

Вскоре их догнал всё тот же капитан без шапки. С ним бежали бойцы, человек шесть-семь, с винтовками и ручным пулемётом, и лейтенант, которого Воронцов запомнил по прорыву через большак. Там, за насыпью, они вместе бежали к лесу, прямо на пулемёт. И вместе добежали и навалились на пулемётчиков и стрелков прикрытия.

– Быстро, быстро, ребята! – поторапливал он.

Ответом ему был кашель и надсадное дыхание полутора десятков глоток.

А мины между тем ложились всё точнее. Рассвет размывал сумерки, и в стороне деревни уже хорошо виднелись тёмный извив унавоженной за зиму дороги, изгородь в две жерди, которой была обнесена околица, ракиты, овраг, внизу бани. Обычная деревня. Чем-то похожая и на Прудки, и на его родное Подлесное. Один пулемёт вёл огонь из оврага. Оттуда, из зарослей ивняка, выхлёстывало нескончаемую очередь, которая упиралась в опушку березняка, где залегла голова колонны. Второй был установлен на другом конце улицы, за углом крайнего дома, и тоже бил длинными, торопливыми очередями.

Колонну уже разворачивали правее, видимо, решая обойти деревню полем, по снегу и грязным проталинам. Но вскоре вернулся раненый разведчик и доложил, что правее, в километре, не больше, как раз по курсу их предполагаемого движения, на пушке леса отрыты окопы и установлены пулемёты, три или даже больше, что там не пройти, что всё похоже на засаду: от деревни их отбивают – туда, на заслон, на пулемёты.

– Товарищ генерал, что будем делать? – спросил командарма капитан, командовавший группой автоматчиков.

– Где ваша шапка, Митягин? – спросил его командарм спокойным голосом.

– Где-то потерял.

Все, стоявшие в ту минуту вокруг командарма, знали, что это плохая примета, но никто не проронил ни слова.

– Наденьте каску, – тем же спокойным тоном сказал командарм. – Будем атаковать деревню. Готовьте людей к атаке.

Командарм обвёл взглядом командиров боевых групп и увидел знакомого бойца в курсантской шинели.

– Вы из партизанского отряда?

– Так точно, – ответил Воронцов.

– Хорошо знаете здешние места?

– Знаем.

– Сможете вывести обозы?

Воронцов молчал.

– Ну, что молчите?

– Мы ходили тропами. Небольшую группу вывести сможем.

– Куда? Через фронт?

– Нет. На юг, к партизанам. Мы ходили туда. Там наша база.

– Вы знакомы с майором Жабо? – неожиданно спросил Ефремов.

– Да, встречались несколько раз. Я со своим взводом выполнял его приказы.

– Хорошо. Идите. И после боя разыщите меня. Вы мне, возможно, понадобитесь.

– Слушаюсь.

Снова под ногами оглушительно хрустел снег и в лицо, на бегу, плескало бурой холодной грязью. Наспех сформированные ударные группы начали охват деревни.

Воронцову с его партизанами капитан приказал наступать в середине цепи.

– Это ж нам… – как всегда, коротко и точно оценил обстоятельства Кудряшов.

Их уже развели на исходные. Ждали начала атаки. Смотрели, как лупят пулемёты, и с тоскою думали о том, что сейчас надо лезть прямо под их огонь.

– Курсант, – сказал Турчин, – давай так: вперёд пойдут трое, а остальные потихоньку будут продвигаться следом. Но троим надо выдвигаться немедленно, до общей атаки. Иначе ляжем тут все.

– А что! Верно! Какой с нас спрос? Партизаны… – дрожа напряжённым кадыком, с надеждой смотрел на Воронцова Кудряшов.

– Кто пойдёт со мной? Есть добровольцы? – И Воронцов привстал на колене, оглянулся на свой отряд. – Давайте, ребята, решайте поживей.

– А, тут везде одна судьба! – выругался Кудряшов, перевалился на спину и начал обшаривать свои подсумки. – Я, Сашка, с тобой. Не первый раз, даст Бог, и не последний.

– Я тоже иду, – поднял руку Турчин.

Ну вот, всё произошло так, как он и хотел.

Воронцов ещё раз оглянулся на своё притихшее воинство. Все молча и, как ему показалось, с благодарностью смотрели на него. Никто не отводил взгляда. «Что они, – подумал Воронцов, – прощаются со мной, что ли?» Кудряшов, лёжа на спине и глядя прямо перед собой, в небо, крестился и что-то шептал.

– Дорофеев, – сказал он лейтенанту, – группу поведёшь ты. Точно по нашему следу. Интервал – сорок шагов. Подбирать раненых – тоже твоя задача. Иванок, а ты особо не лезь вперёд батьки. Понял? Слушайся, малой, Дорофеева. Дорофеев, постарайся прикрыть нас огнём. Патронов не жалей. Доберёмся до немцев, пополним из их запасов.

Воронцов поднял руку, махнул. Побежали. Короткими перебежками. Десять-двенадцать шагов и – носом в мокрый снег. А лучше – на проталину. Пусть и в воду, в грязь. Но на протаявшей полосе, за бугорком, за муравьищем, не так видно со стороны деревни, а главное, из оврага, откуда стрелял МГ, и куда бежали теперь они с задачей подавить обойти его и уничтожить.

Бежали гуськом. Воронцов впереди. Потом Турчин. Замыкал Кудряшов. Бежали молча. Трассер из оврага уходил правее. Там, на опушке, происходило какое-то движение, и пулемётчик был отвлечён именно этим людским скоплением. Но, когда до ракит в овраге осталось шагов семьдесят, и Воронцов уже переложил в правую руку гранату, пули зашлёпали совсем рядом, взбивая снежную грязь и воду. Фонтанчики резко подпрыгивали справа и слева. Впереди виднелась впадинка, залитая водой. Он пополз к ней. Следом за ним и, сипло дыша и чертыхаясь, ползли и остальные. Они втиснулись в неглубокое пространство, сразу наполовину погрузившись в воду и снежную кашицу, прижались друг к другу и замерли. Теперь пули пролетали мимо, на локоть выше. Прошла минута. И всех их, лежавших в воде, начало колотить ни то от холода, ни от общего ужаса, что им всем, и каждому из них, уже не выбраться из этой лужи живым.

– Вы как хотите, а я… – Кудряшов вскочил из впадины и, брызгаясь грязной водой, струями стекавшей с облипшей одежды, побежал вперёд.

Воронцов и Турчин некоторое время молча смотрели, как он, выписывая замысловатые зигзаги и нелепо подпрыгивая, словно можно было перепрыгнуть через пулю, бежал параллельно пулемётной трассе. Потом, когда он залёг, именно залёг, а не упал, как падают сбитые пулей, они, уже зная, что наступила и их очередь, молча дождались нужной минуты, поднялись и побежали следом. Один правее, другой левее.

– Туда! – крикнул Воронцов и указал на поваленное дерево, лежавшее поперёк и уже глубоко протаявшее вокруг.

До дерева оставалось шагов пятнадцать. Два броска. Можно попытаться преодолеть это расстояние в один бросок. Но опасно. Кудряшов добежал первым. Залёг. Перекинулся на спину, начал перезаряжать свой карабин. И когда он успел расстрелять обойму? Воронцов на бегу разогнул усики чеки, зубами выдернул кольцо и, прежде чем упасть рядом с Кудряшовым, с силой бросил гранату вперёд, стараясь, чтобы она пролетела точно между ракитами, а там, если долетит… Взрыв! И не успел он что-либо понять и решить, что делать в следующее мгновение, как бежавший следом за ними Турчин перепрыгнул через поваленное дерево, которое служило им теперь надёжным укрытием, и ринулся к пулемёту. Через короткий промежуток времени послышались сухие щелчки пистолетных выстрелов: три спаренных, торопливых и – тишина. Первым выглянул из-за дерева Кудряшов. Послышался ещё один выстрел ТТ подполковника.

– Сашка, пошли трофеи собирать, – сказал Кудряшов, матернулся для смелости и осторожно, оглядываясь на дворы, перелез через дерево.

– Посмотри, что с ним, – кивнул Воронцов автоматом в сторону лежащего на снегу Турчина. – Я – к пулемёту.

Со стороны домов послышались редкие винтовочные выстрелы. Пули зашлёпали по ракитовым сучьям, по протаявшему склону оврага. Воронцов подбежал к пулемёту. Трое немцев лежали ничком. У всех троих были пробиты головы на уровне глаз. Пули вошли как раз под каску. Четвёртый немец стоял на коленях, уткнувшись головой в снег, и покачивался в такт своим стонам. Под ним на снегу расплывалось ярко-красное пятно. Воронцов первым делом осмотрел пулемёт и проверил его исправность.

Подползли Кудряшов с Турчиным. Турчин тряс головой. Только теперь они увидели на снегу, позади, небольшую воронку от ручной гранаты, которую бросил один из немцев в их сторону и под которую едва не попал подполковник.

– Владимир Максимович, – сказал Воронцов Турчину. – Владимир Максимович…

Он хотел сказать ему какие-то нужные слова, похвалить за хорошую стрельбу. Но спохватился: это же не Иванка хвалить, не малого. И кивнул головой в сторону мёртвых немцев:

– Заберите у них патроны и гранаты.

Воронцов перекинул МГ на боковой бруствер. На другой стороне деревни второй пулемёт всё ещё продолжал стрелять длинными очередями, прижимая к земле бегущих по полю. Но в середине улицы уже слышались взрывы гранат. Миномёты прекратили стрельбу. Их или прихватили другие группы, ворвавшиеся в деревню, или миномётчики сами отошли в глубину проулков, прячась за хлевами и банями.

Слышался громкий радостный мат Дорофеева. Прямо по их маршруту, низко пригибаясь и падая, бежали остальные.

– Скорей! В воротник вас и в хлястик!..

Воронцова охватил азарт схватки. И то, что прорвались к домам, и то, что уничтожили пулемётный расчёт, и то, что не имели собственных потерь, – всё это наполняло его той злой силой, которая всегда управляла им в удачном бою, помогала и охраняла.

А из дома напротив оврага уже густела винтовочная стрельба. Видимо, там засели и теперь обживали позицию для круговой обороны немцы, выбитые из середины деревни.

– А жратвы ни у кого нет. – И Кудряшов толкнул прикладом в бок немца, который всё так же стоял на коленях, мычал и раскачивался.

– Не тронь его, – сказал Турчин. – Ему хуже всех. Пуля в живот попала. Вон, смотри, навылет прошла. Недолго ему осталось…

На спине у немца багровело рваное пятно, и было непонятно, то ли это торчали обрывки шинельной материи, то ли ещё чего-то.

Они спрыгнули в окоп. Воронцов протёр ленту, прижал к плечу короткий приклад МГ и сделал короткую очередь. Пулемёт оказался в исправности. Туда же повели огонь Турчин и Кудряшов. Дорофеев со своей группой стреляли из-за поваленного дерева.

Тем временем в середине деревни послышалось: «Ура!» Чаще застучали автоматы и винтовки. Немцы начали выскакивать из дома. Воронцов упёрся ногой в стенку окопа, положил ствол пулемёта на колено, закричал:

– Отсекай их от сараев! Отсекай! Уйдут!

Очередь получилась длинная-предлинная. Конец ленты упруго выскочил в грязный затоптанный снег. Пулемёт замолчал. Воронцов выхватил из зелёной коробки новую ленту и начал торопливо вставлять её в приёмник.

Несколько немцев, выскочивших из дома и пытавшихся прорваться к сараям, залегли в снегу, в проулке. Они отползали, отстреливались, видимо, всё же надеясь добраться до сараев. Но вскоре с другой стороны, из центра деревни, по ним начал бить пулемёт, и они под огнём снова отошли к дому. Утащили за собой и раненых.

– Что будем делать, Сашка? – спросил Кудряшов.

– Прекратить огонь. Пусть их отвлечёт на себя Дорофеев.

– Их там человек девять, не меньше, – уже поняв, что задумал Воронцов, сказал Турчин. – А у меня патронов на всё про всё одна обойма.

Кудряшов пощупал в правом голенище, дрожащими пальцами достал рукоятку немецкого штык-ножа. Нож на месте, и он немного успокоился.

– Заходим вон оттуда, – указал Воронцов на огороды. – Там наверняка глухая стена, ни одного окна. Сколько у нас гранат?

– Две.

– Приготовьте гранаты.

Воронцов сделал Дорофееву знак, и те усилили огонь. Пули кололи рамы, разбрызгивали чудом уцелевшие стекла. Немцы отвечали короткими автоматными очередями и вспышками одиночных винтовочных выстрелов. Похоже, и у них с патронами было уже негусто.

Воронцов, Турчин и Кудряшов проползли оврагом к огородам, перебежали к кладушке дров. Замерли. Кудряшов по-снайперски медленно выглянул из-за дров и снова, так же тихо, убрал голову. Сказал:

– Стена не глухая. Но окон и правда нет, зато – дверь.

Теперь выглянул Воронцов: действительно, дверь, но самой двери нет или открыта вовнутрь, или снята, снизу чем-то завалена на полметра, а над завалом маячит каска.

Немец не стрелял. Не было цели. Вся стрельба происходила у него за спиной. Оттуда наружу вытягивало пороховой дым. И Воронцов видел, как немец нервничал и часто оглядывался – белая, в зимнем камуфляже, каска приподнималась и делала полуоборот. Немец, видимо, беспокоился, пытался понять, что происходит там, за его спиной.

А там шла огневая дуэль его товарищей с засевшей за поваленным деревом группой лейтенанта Дорофеева. Дорофеев делал всё, чтобы отвлечь на себя огонь укрывшихся в доме немцев. Лейтенант всё вовремя понял. Он видел, что Воронцов, Турчин и Кудряшов уже зашли с тыла и засели за дровяной кладней, что приготовились к броску. И успех их броска сейчас во многом зависит именно от усилий его группы. Лопнула перед окнами ручная граната.

– Дай-ка винтовку, – попросил Воронцов, не оборачиваясь. – Поставь прицел «сорок».

Кудряшов подал ему свой карабин.

Воронцов мгновенно вспомнил свой поединок с немецким снайпером на Извери под Юхновом. Тогда, пожалуй, было пострашнее. Он медленными движениями поднял карабин над дровами, машинально нащупал курок. Немец ничего не заподозрил. Приподнявшись на коленях, он по-прежнему беспокойно крутил головой. Его белая каска хорошо, без каких бы то ни было помех, ложилась на прицел. Воронцов подвёл мушку под её обрез и нажал на спуск.

– Вперёд! Гранату! – крикнул он, видя, как белое пятно каски качнулось и медленно, никак не согласуясь с теми стремительными событиями, которые происходили вокруг, ушло в сторону. – Бросайте сразу две!

Они кинулись вперёд, прилипли к бревенчатой стене. Брёвна раз за разом гулко, как в глубоком пустом колодце, вздрогнули. Это взорвались их гранаты. Теперь и им надо было туда, следом за гранатами.

– Вперёд!

Кудряшов, стоявший ближе всех к дверному проёму, оглянулся на них коротким, ошалевшим взглядом и, рыча, перепрыгнул через завал. Следом за ним вкатились в сенцы Воронцов и Турчин. Возле противоположной двери, снизу тоже заваленной разной рухлядью, лежали двое. В углу копошился, икал и кашлял ещё один немец.

Воронцов нагнулся к убитым, отвалил их от завала, махнул наружу шапкой, чтобы группа Дорофеева прекратила стрельбу. У одного из немцев за ремнём торчала длинная противопехотная граната. Он выхватил её, отвинтил донце рукоятки, оттуда выпал фарфоровый шарик со шнуром, и он, кивнув Кудряшову на дверь, вырвал шнурок. Граната встала на боевой взвод. Но дверь не открывалась. Кудряшов рванул её на себя раз-другой и крикнул:

– Сашка! Туда!

Но выбросить гранату на зады Воронцов не успел. Дверь, которую пытался рвать на себя Кудряшов и которая не поддавалась, внезапно распахнулась, и из проёма прямо на них прыгнула рычащая толпа. Воронцова сразу сбили с ног. И это спасло и его, и остальных. Потому что граната, которую он уже намеревался выбросить в огород, выскочила из руки и отлетела в угол. Там она, закатившись под раненого немца, который всё ещё пытался встать, через секунду и разорвалась, подняв пыль и смрад. Воронцов вскочил на ноги и понял, что цел, даже, видимо, не ранен. На него тут же кинулся кто-то из другого угла, пропихивая перед собой какой-то длинный предмет. Немец был ранен в лицо. Кровь заливала ему глаза. Вот почему он промахнулся. И, поняв, что штыком он не поймал свою цель, немец, оскалившись, тут же развернулся и, снова вслепую, ударил прикладом резким круговым ударом. И снова – впустую. Воронцов выхватил нож и прыгнул на него сбоку, держась подальше от штыка. Несколько раз сунул ножом под лопатку и почувствовал, как чужое тело под ним потеряло упругость, задрожало и осело вниз. Он снова вскочил. На земляном полу катался рычащий клубок. Возле него валялись два немецких автомата и ТТ. В углу два немца припёрли к стене Кудряшова. Воронцов увидел бледное, сморщенное лицо брянского, хищно сжатые бескровные губы под густой чёрной щетиной, и руку, тоже чёрную, волосатую, которая, вся в крови и какой-то пенистой слизи, методично, в одно и то же место, снизу вверх, била немецким плоским штыком. Воронцов не мог понять, который из немцев душил Кудряшова, тот ли тот, которого брянский никак не мог добить штыком, или другой, который напирал на него сбоку. Он прыгнул к ним и, нацеливаясь на белую полоску шеи, видневшуюся между шинельным воротником и обрезом каски, с силой, чтобы не помешала никакая внезапная преграда, ударил трофейным ножом. И всё трое, как будто он этим своим точно рассчитанным ударом подрезал какую-то общую жилу, рухнули на него. Тут же над ними послышались несколько сухих пистолетных выстрелов. Воронцов понял, что подполковник таки добрался до своего спасительного ТТ, который, видимо, потерял в самом начале схватки.

Воронцов с трудом перевернулся на спину, встал на колени и протёр глаза. В светлом квадрате дверного проёма маячила фигура лейтенанта.

– Дорофеев, – сказал он, – помоги ребятам.

– Да ребята в порядке, – ответил лейтенант. – Похоже, командир, тебе больше всего досталось.

Воронцов обвёл взглядом полусумерки сенцев: на земляном полу лежали окровавленные тела в серо-зелёных шинелях; в углу, так и не покинув своей позиции, стоял на коленях Кудряшов и, ни на кого не глядя, окровавленными пальцами старательно и бережно прилаживал на место выбитый зуб; Турчин, как всегда, был занят своим ТТ, протирал его носовым платком и посматривал то на Воронцова, то на Кудряшова, то на Дорофеева. На тела убитых немцев никто не смотрел.

– И-ё-о!.. Один, два, три, четыре… И как вы с ними справились? – присвистнул один из партизан, заглянув в проём.

– Дорофеев, осмотри чердак.

И тут прибежал запыхавшийся Иванок и доложил:

– Там, в деревне, наши кухню захватили! Айда, а то не достанется!

И Воронцов вдруг вспомнил, что где-то, или возле первого пулемёта, или возле второго, бросил свой сидор. В нём уже почти ничего нужного не оставалось. Всё нужное давно было израсходовано, пущено в дело или выменяно на сухари. Но котелок лежал там. И, видя, как Кудряшов нагнулся к убитому немцу, как грубыми хозяйскими движениями, одну за другой, срезал лямки ранца, кивнул:

– Савелий, найди и мне котелок.

– У меня руки, видишь, какие грязные, – сказал брянский и вытянул перед ним свои волосатые руки, бурые, в разводах присохшей крови.

– Ничего. Мы сейчас где-нибудь умоемся.

– Надо бы… Зуб, сука, выбил…

А в середине деревни тем временем бойцы и офицеры опустошали котёл захваченной кухни. Лапшу, густо заправленную тушёнкой, зачёрпывали прямо котелками. У кого не оказалось котелков – касками. Расходились по луговине и тут же, обжигаясь и кашляя, поедали трофей, богаче которого, казалось, сейчас ничего не могло и быть. Многие из них не ели ничего, кроме баланды из гужей из сосновой хвои, уже около месяца.

Воронцов снова увидел капитана в полушубке. Снова без шапки. Капитан подошёл к нему, засмеялся. В руках он держал дымящийся котелок, тоже трофейный, как и у большинства собравшихся возле кухни.

– Как мы им, лейтенант! – сказал он.

– Я не лейтенант, – ответил Воронцов и посмотрел на перевязанную ладонь капитана, подумал: «Хоть бы шапку себе нашёл, вон сколько убитых валяется».

– Да я вижу. Но действовал ты со своими лихо! Мы наступали правее.

И тут к капитану подбежали бойцы. И начали рассказывать, как закололи штыками, прямо в окопе, пулемётчика и как тот не выпускал рукоятку МГ даже тогда, когда в него ударили уже дважды.

– У него, товарищ капитан, пулемёт перегрелся, тут мы его и…

– А то бы ещё много наших положил…

– Раненых унесли? – спросил капитан.

– Раненых только трое. Остальных – наповал. Человек двадцать пять. Во гад какой… Все ушли, а этот до последнего стрелял. Пока ребята не обошли и – штыками…

Воронцов так и не понял, зачем они атаковали эту деревню. Он не знал, что, пока они атаковали пулемётчиков и резали друг друга в домах, колонна миновала поле и втянулась в лес юго-восточнее деревни. Потому что немецкий заслон внезапно покинул свои окопы и отошёл куда-то юго-восточнее, в лес.

Тем временем немцы, выбитые из домов, начали миномётный обстрел. Но, пока в котле полевой кухни была лапша, никто на взрывы мин в центре деревни особого внимания не обратил. И только когда на дальнем конце улицы появилась цепь, командиры начали собирать своих людей и расставлять пулемётчиков.

Кудряшов взял из рук Воронцова пустой котелок, подбежал к кухне, растолкал бойцов и наполнил оба. Защёлкнул крышки, сунул в «сидор» – про запас.

– Докторшу надо подкормить. И ребят. Голодные. Зуба только жалко. – Он потрогал грязным пальцем зуб и спросил Воронцова: – Как думаешь, Сашка, приживётся?

– Приживётся. Только языком его не трогай.

– Это очень трудно. У нас на Енисее, когда цинга была, выпавшие зубы вставляли на место и – ничего! Прирастали. А то ж меня, беззубого, девушки любить перестанут.

Пули уже рыскали над головой и по снегу, выбрасывая наружу серую исподнюю грязь с кусочками блёклой прошлогодней травы.

Немцы обходили их с трёх сторон. Стало ясно, что в деревне не удержаться. Да и незачем было удерживать её, эту безвестную деревушку, случайно попавшуюся им на пути. Правда, тогда бы они не захватили кухню. Но дело сделано: колонна более или менее благополучно миновала деревню, каша съедена, так что можно и уходить.

– Зуба жалко, – переживал Кудряшов, размашисто шлёпая по мокрому крупяному снегу рядом с Воронцовым. – Ладно, хоть макаронов наелись. А за зуб я им ещё припомню…

– Крупёнников! Крупёнников! Быстрей давай своих в прикрытие! А то перебьют сейчас всех! – Это капитан кричал лейтенанту, указывая дымящимся автоматом куда-то за угол дома, где тем, видимо, предстояло занять позицию.

Слава богу, их в заслон не оставили. И Воронцов толкнул Кудряшова в проулок:

– Уходим, Савелий! Быстро! Туда!

Глава двенадцатая

Ночью, в беспорядочном потоке людей, бегущих на восток, к Угре, Галустян-Гордон отыскал Профессора и сказал ему:

– Пора.

– Что с вами, товарищ боец? Вы ранены? – В глазах Профессора ещё не растаял ужас прорыва через большак и того, что произошло потом, когда они, штабная группа, бежали по узкой длинной полянке к лесу, прямо на пулемёты.

Профессору хотелось поскорее добраться до Угры, где, как предусматривал план операции на прорыв, их уже должны были ждать передовые части 43-й и, возможно, разведгруппы 49-й армий. Именно об этом, подбадривая всех, постоянно твердил командарм. Хотя, анализируя ход последних событий, Профессор уже не верил в то, что к ним кто-либо пробьётся из-за Угры. Немцы слишком прочно оседлали этот берег и все ближайшие рубежи, необходимые для удержания «котла» в зоне своей обороны. Он понимал, что именно это сейчас и происходит: удержание и уничтожение. Но ударная группа армии, видимо, вопреки расчетам немцев, вопреки тому, о чём с уверенностью твердил Старшина, всё-таки прорвалась и теперь довольно быстро и почти без помех движется в назначенный район. И, кто знает, может, генерал Голубев, командующей 43-й армией, уже ждёт их на отбитых плацдармах? Кто знает… Тогда, действительно, – спасение! Избавление! Сразу ото всего. И от блокады. И от голода. Он видел, что делает голод с армией. Молоденькие медсёстры в госпиталях и медсанбатах падали в голодные обмороки. Прямо во время операций. К счастью, его продовольственный паёк оставался таким же, каким был в Износках. Видимо, об этом распорядился сам командующий. Главное, о чём он теперь думал больше всего, если они всё же прорвутся, он освободится наконец от власти Старшины. От этого чужеродного зверя, выскочившего невесть откуда и прочно ухватившего его своими цепкими когтями. От всех обязательств перед ним. Но что тогда делать с его напарником и связником? Он ведь всегда рядом и вооружён. Всегда ходит с винтовкой. И, видимо, очень метко стреляет. А может, с ним попробовать договориться? Договориться… Конечно, договориться! Этот молодой человек, конечно же, не хочет умирать за чужие интересы. И, возможно, тоже втянут в эту историю против своей воли. О, Профессор видел, и не раз, как война и обстоятельства скручивают волю человека, заставляют его безропотно делать то, что противно его убеждениям, натуре, долгу. Он и сам ведь… Проклятая война…

– Давайте я вас перевяжу. – И Профессор толкнул Галустяна-Гордона в сторону, стараясь вытолкнуть из колонны, подальше от посторонних глаз и ушей.

Но их уже никто не видел и не слышал. Потому что бег, стремление вперёд, желание вырваться из гибельного круга, – это целиком поглощало сейчас людей, продолжавших своё движение в гудящей и хрипящей колонне, только это. Никто даже не мог и предположить, что среди них, столько переживших в минувшие недели, избежавших смерти от голода, морозов, тифа и огня противника, и жаждущих теперь в своём стремлении только одного, могут быть и другие люди. И их жажда может быть иной. Хотя такой же сильной.

– Я слышал, что генерал здесь… – сказал Галустян-Городон.

– Говорите тише. И ни в коем случае не произносите его имени. Нас могут услышать. Неужели вы этого не понимаете? – В голосе Профессора чувствовалось раздражение.

– Что вы так трясётесь, Профессор. Спокойно! Вы всего лишь должны подтвердить, что командующий здесь. И уточнить, где именно. Вот и всё, что от вас требуется.

– Да, он здесь. Я шёл рядом с ним. Разговаривал.

– Он ранен?

– Да, ранен. В спину. В лопатку. Пулей. Но неопасно.

– Направление движения?

– То же, что было и первоначально. Варианты возможны только в том случае, если соседняя сорок третья армия не выполнила своей задачи и не пробилась на западный берег Угры.

– Сорок третья стоит на месте. Это – чтобы вы знали. И не мучили себя иллюзиями.

– То есть вы хотите сказать, что плацдармы для выхода не захвачены?

– Не захвачены. Их не существует. И значит, маршрут движения штабной группы будет изменён. Вы сами об этом сказали только что. Вам он известен?

– Нет, я его не знаю. Командующий надеется, что плацдармы отбиты и там нас ждут.

– Там нас ждут…

Усмешка Гордона покоробила Профессора и он сказал:

– Да, именно так. Там нас ждут. И вас, между прочим, тоже.

– Да, да… Но там нас не ждут. Вот в чём штука, Профессор. Немцы заперли выход наглухо. Мышь не проскочит. Разузнайте маршрут очередного перехода и сразу же сообщите мне. Следующая встреча утром, – сказал Галустян-Гордон, и это прозвучало как приказ. – И постарайтесь, Профессор, как можно быстрее разнюхать новый маршрут. Хотя бы возможный его вариант. Мы должны действовать на опережение.

Профессор мгновенно отшатнулся от первоначального намерения договориться с напарником-связным. Не те обстоятельства. Надо помалкивать.

Он проглотил неприятный тон напарника, но всё же в последний момент сказал:

– Я здесь не для того, чтобы разнюхивать, как вы выразились, суть приказов командующего и его штаба, а для того, чтобы лечить людей. Кстати, покажите-ка мне свою рану. Слышите?

– Да, – ответил Галустян-Гордон и внутренне усмехнулся. – Но как-нибудь потом.

Он усмехнулся и тому, как управляет Профессором, хотя в глубине души ему было жалко этого, в общем-то, честного человека и, видимо, прекрасного специалиста. Но, когда честные и прекрасные попадают на войну, где убивают и где умирают от ран, с ними, как правило, происходят такие метаморфозы, что лучше об этом и не думать. Подумал Галустян-Гордон и о себе. Он снова начал осваиваться в новой обстановке. В общем-то, всё оказалось не таким ужасным, каким представлялось вначале. И, если бы здесь не летали пули, то этот марш и вовсе бы выглядел дурацкой, абсурдной затеей людей с генеральскими, майорскими и старшинскими петлицами и погонами, затеей, в которой, к несчастью, основную работу вынуждены выполнять рядовые солдаты и младшие офицеры. В том числе и он, Галустян-Гордон.

Профессор побежал вперёд. А Гордон подождал, когда колонна пройдёт мимо, и незаметно нырнул в лес. Там его уже ждал конный связной. Он выслушал его и, коротким умелым движением развернув коня, пустил его рысью по едва заметной лесной тропе. Галустян-Гордон проводил всадника взглядом и побежал догонять колонну. Всё шло по заранее разработанному плану. Старшина, кажется, предусмотрел всё…

Когда Гордон вышел на просеку, из лощины показалась голова ещё одного обоза. Двое саней, на которых лежали раненые, и до двух десятков пеших бойцов, одетых как попало.

– Кто такие? – окликнул их Галустян-Гордон, держа винтовку под мышкой.

Другого выхода у него не было, как изобразить из себя постового, выставленного здесь, возле переезда через лощину.

– А ты кто, чтобы спрашивать? А ну прочь с дороги!

Галустян-Гордон отскочил на обочину, в воду, потоптался, чувствуя, как пронзительный яд талицы проникает в сапоги, чертыхнулся и ловко, как кошка, прыгнул в сани, которые в тот момент как раз проезжали мимо. Оказавшись в розвальнях, он осмотрелся. Перед ним лежали двое раненых. Лицо одного из них, вернее, одной – это была женщина – показалось ему знакомым. Но его внимание отвлекло другое лицо. На нём застыло выражение спокойного безразличия ко всему, что происходило вокруг, в том числе и к собственной судьбе. Видимо, он только что умер, и санитар, сидевший впереди с крестьянскими верёвочными вожжами в руках, этого ещё не знал. Галустян-Гордон сразу вспомнил дорогу под Наро-Фоминском, те мгновения перед авианалётом, которые решили его судьбу. Мёртвые всегда помогали ему. Мёртвые – к удаче.

– Зачем вы везёте мёртвого? – сказал он.

Ездовой оглянулся. В его лице Галустяну-Гордону тоже показалось что-то знакомое. Видимо, решил он, сказывается напряжение, всюду мерещится опасность. Главная из них – оказаться узнанным. А может, мелькнуло в его воспалённом мозгу, степень его перевоплощения достигла самого высочайшего уровня. Когда он, играющий чью-то роль, настолько входит в неё, что овладевает не только внешним сходством, но проникает и в прошлое своего, так сказать, героя, а значит, и в память, то есть в его внутренний мир. И вот он начинает смутно узнавать тех, кого знал Галустян… Стоп, стоп, так ведь можно и сойти с ума!

– А твоё какое дело? – буркнул санитар и отвернулся. – Какого ты, ёктыть, чёрта запёрся в сани? А ну-ка, слазь! Или – кнута тебе?..

– Не ори! Я тоже раненый.

– Идти можешь, значит, иди своей дорогой.

Санитар внимательно посмотрел на неподвижное тело в бинтах и позвал кого-то из своих:

– Ребяты, связист помер. Сымайте.

И тут Гордон вспомнил, где он видел этого санитара. В кубовой, в госпитале под Наро-Фоминском! И военврач. Вот она, перед ним, лежит, перехваченная поперёк бинтами. Маковицкая! Проклятая сука… Что стоило тебе отметить в карточке обычное ранение и отправить меня в тыл на излечение на месячишко-другой. А там бы как раз и закончилась вся горячка на фронте. Сломала судьбу, тварь… Это ведь ты во всём виновата… Он смотрел на неё с ненавистью.

– Гордон! – услышал он тихий голос Маковицкой. – Это вы, Гордон?

Гордон вздрогнул. Первое, что он машинально сделал, поднёс палец к губам: тихо! Ему хотелось зажать ей рот. Чтобы не проронила больше ни единого слова. Все слова сейчас во вред ему. Бежать… Надо бежать! Куда? Назад? В лощину? Нет, нельзя. Позади идут двое с автоматами. Срежут сразу же. Вперёд! Вот куда – вперёд! Они ни за что не поймут сразу, кто я и куда побежал. Своих побежал догонять. Не сошёлся с ними характерами и побежал к своим… Выиграть несколько минут, а там – поминай как звали…

– Что вы здесь делаете, Гордон?

– Вы ошиблись. Моя фамилия Галустян, – попробовал улыбнуться Галустян-Гордон.

И, видимо, это ему удалось. Потому что Маковицкая успокоилась и устало прикрыла глаза.

«Всё. Надо уходить». Подбежали двое бойцов и на ходу сняли с розвальней мёртвое тело.

– А ну, помоги, – сказал один из них. – Расселся…

И Галустян-Гордон мгновенно понял, что надо делать. Он соскочил с саней и подхватил тело под руки, рванул на себя, споткнулся, упал вместе с ним, встал и потащил труп в сторону от дороги. Мельком взглянул на умершего связиста. А может, он и не умер вовсе? Может, просто потерял сознание, впал в беспамятство. Потерял много крови, а перед этим обессилел от продолжительного недоедания… Вот когда-то, так же, на обочине, лежал и он, Гордон, младший политрук стрелковой роты.

– Не отставай, – сказал ему один из автоматчиков.

– Сейчас.

– Или в плен решил? – остановился второй и потянул из подмышки автомат.

– Иду-иду, ребята!

Он догнал розвальни, в которых лежала забинтованная Маковицкая, подхватил за ремень свою винтовку. Успел заглянуть в бледное лицо – Маковицкая смотрела на него пристальным, сосредоточенным взглядом. Точно таким же она уничтожала его в кубовой под Наро-Фоминском. В этом взгляде не было ни капли жалости к нему. А сейчас ему почудилась в её глазах ещё и насмешка.

– Постойте, Гордон, – тихо сказала она, так что её слышал только он. – По всей вероятности, выживете именно вы…

Он стиснул зубы и, не дожидаясь конца фразы, которая не обещала ему ничего хорошего, побежал вперёд.

О, да, он хотел бы выжить. Как, впрочем, и все, кто шёл сейчас в прорвавшейся колонне. Все стремились к Угре. У всех их, измученных многонедельной блокадой, жило одно желание – поскорее миновать посты и опорные пункты, линию траншей и проволочных заграждений, которыми они были отделены от своих больше трёх месяцев. Для них теперь выйти к своим и означало – выжить. А для него, Галустяна-Гордона, путь к выживанию судьба завивала более замысловато. А может, взять и уйти вместе с ними? Вместе с Профессором? Вместе с командармом, за которым охотятся несколько спецподразделений и вся 5-я танковая дивизия. И пускай Старшина, который, кстати, на самом деле, конечно же, вовсе не старшина, обучает здесь других добровольцев. Их ещё будет много. Но Маковицкая… А вдруг и её вывезут? И она выживет? И этот Профессор… О дальнейшей судьбе Профессора ему должны сообщить в ближайшие часы. Самое отвратительное, если поступит приказ на ликвидацию. Значит, придётся стрелять в спину. Лучше – во время боя. А это означает, что придётся по краю пробежать и самому. Стрелять-то надо незаметно. И точно. Потому что, если увидят… Но стрелять Профессора Галустян-Гордон не собирался. Даже если поступит такой приказ. С Профессором выгоднее договориться. Война рано или поздно кончится. Профессор – человек влиятельный. Он выживет. Все пули пролетят мимо него. Таких шальная пуля не задевает. А под прицельную он голову не подставит…

Командарм был ранен уже дважды. Первый раз – когда прорывались через насыпь. Автоматная пуля на излёте попала в правую лопатку. Второе ранение он получил на опушке, когда из деревни по колонне открыли огонь пулемёты. Пуля задела руку. Оба раза его перевязывал Профессор. Первая пуля пробила шинель и вошла неглубоко. Вторая – навылет, не повредила ни кости, ни связок.

– Голубчик, профессор, перевязывайте быстрее, – торопил его командарм. – Потом, потом, в Износках, перевяжете как следует.

– Рука не болит? – спросил Ефремова Профессор. – Давайте сделаем перевязь. Так вам будет удобнее. Во всяком случае, она вам не помешает.

– Это – лишнее. Рука цела. Вот что главное. Я могу стрелять. Вот, видите. – И командарм сжал ладонь в кулак.

– Вы думаете, до этого дойдёт? – неожиданно спросил Профессор.

– Дойдёт, не дойдёт… Нужно быть ко всему готовым. – И командарм улыбнулся профессору усталой благодарной улыбкой. – Утром будем пить чай в Износках. Я же вам обещал.

– Со смородиновым вареньем, – хладнокровно перенял его тон Профессор и тоже улыбнулся.

– Да, именно со смородиновым.

Командарм застегнул шинель и пошёл в голову колонны. За ним едва поспевали несколько автоматчиков из взвода охраны.

Колонна втянулась в лес. Судя по карте, сейчас они находились в Шумихинском лесу. Немцев разведка не обнаружила. Погоня отстала. Самолёты в такую погоду вряд ли появятся. Значит, сверху бомбить не будут. Самое время остановиться на отдых. Бойцы вымотались. Идти уже не могут. Ефремов видел, как ложились на снег идущие впереди, чтобы отдохнуть хотя бы несколько минут и затем пристроиться к хвосту колонны. Однажды он нагнулся над лежащим возле дороги и увидел, что тот спит смертным сном.

– Вставайте, – растормошил он его. – Вставайте. Иначе попадете в плен.

Лежавший открыл глаза и вскочил на ноги.

– Я только на минуточку, товарищ генерал… Только немного отдохнуть…

– Ничего-ничего, сынок. Скоро будем дома. Не отставай. Отстанешь – попадёшь к немцам.

– Сил нет. Только прилёг… – бормотал боец, обмороженными пальцами соскабливая с винтовки налипший снег.

Боец побежал вперёд. А он некоторое время стоял на дороге и слушал лес. На востоке было тихо. Артиллерия соседней 43-й армии молчала. И только северо-западнее, в стороне Износок, фронт обозначал себя ленивым и злобным порыкиванием тяжёлых орудий. Он понимал, что этого было мало, чтобы помочь им, бегущим сейчас к спасительной Угре.

К спасительной Угре… К спасительной ли?.. Этого он ещё не знал. Этого не знал ещё никто в текущем к Угре измученном, израненном, но всё ещё мощном потоке.

– Далеко, – будто угадывая его мысли, сказал один из автоматчиков. – Не похоже, чтобы к нам пробились, товарищ генерал.

«Конечно, не пробились», – подумал с горечью комадарм. В других обстоятельствах можно было не отвечать на вопрос солдата, тем более что и вопроса-то тот не задавал. Но командарм знал, что в этом лаконичном «далеко» – главный вопрос, который мучил сейчас всех.

– Внимательно следите, чтобы никто не отставал. Всех спящих возле дороги ставьте на ноги и гоните вперёд. Дойдём до Угры, а там уже и ясно будет, где наши, пробились или нет. В любом случае там нас будет ждать разведка и из сорок третьей, и из нашей тридцать третьей. Они должны разведать безопасные маршруты. По ним нас и поведут. Говорите это всем. Туда! Вперёд!

Он успокоил солдат. И немного успокоился сам.

Совсем скоро, через несколько часов, станет окончательно ясно, что на Угре, кроме немецких заслонов и засад, устроенных спецподразделениями 5-й танковой дивизии вермахта, их никто не ждал. Даже разведка.

Было уже за полночь, когда они остановились на отдых. Шумихинский лес до наступления утра решили не покидать. Разожгли костры. Поставили котелки. Командарм приказал разделить концентраты, найденные в контейнере, сброшенном с самолёта, по всей видимости, недели полторы-две назад. Контейнер с брикетами гороховой сечки и гречневой каши нашли разведчики. С февраля месяца, с первых дней блокады, ночные бомбардировщики забрасывали в «котёл» продовольствие. Большую часть грузов бойцы 33-й армии принимали в зоне условных сигналов. Но потом немцы начали применять ловушки – жгли костры повсеместно, имитируя те же сигналы. Лётчики, сбитые с толку, зачастую сбрасывали грузы на занятой противником территории. Некоторые контейнеры падали в лесных массивах и не доставались никому. На один из таких, ничейных, набрело боевое охранение, высланное к Угре для разведки маршрута.

Войска перепутались. Перегруппировку производить было некогда. Теперь уже единой колонной шли и остатки подразделений 160-й, и 338-й, и 113-й стрелковых дивизий, и 9-й гвардейской. Среди прорвавшихся оказались некоторые артчасти, тыловые и хозяйственные службы. Уже в пути образовался обоз, в котором под присмотром врачей везли раненых. Раненых становилось всё больше и больше.

Вот в этот разношёрстный и с трудом управляемый поток во время одного из боёв, который был специально спровоцирован казачьей сотней атамана Щербакова, и влился разведвзвод боевой группы Радовского. Действиями взвода, а также связниками и стрелками, внедрёнными в подразделения 33-й армии накануне прорыва, руководил сам Старшина. Во взвод разведки он отбирал специалистов различных военных профессий: ворошиловских стрелков, пулемётчиков, людей, владевших рукопашным боем, спортсменов, связистов, охотников. В составе взвода было два артиллериста, два миномётчика, шофёр, тракторист и даже лётчик. Они присоединились к колонне с легендами бойцов 113-й и 329-й стрелковых дивизий, а также под видом партизан. 113-я в это время действовала в арьергарде. 329-я основным своим составом ушла на запад и влилась в 1-й гвардейский кавалерийский корпус. Одна дралась в окрестностях Шпырёвского леса на северо-западе, другая – в районе Всходов на западе. Проверить «прибившиеся» группы на принадлежность их к той и другой дивизии не было ни времени, ни возможности. Да их и не спрашивал никто. 338-я дивизия, прорывавшаяся параллельной колонной, тоже попала под огонь немецкой артиллерии и миномётов и тоже выходила теперь разрозненными отрядами и мелкими группами. Вторым потоком пошли на прорыв арьергарды. Таким образом, все здешние леса были заполнены остатками подразделений «котла» 33-й армии, который теперь откочёвывал на восток, к Угре. А за Угрой занимали оборону дивизии 43-й, 49-й и восточной группировки 33-й армии…

Непосредственно в группе Старшины было четверо разведчиков: Подольский – Смирнов, Монтёр – Лаптев, Лесник – Колесников, Влас – Власенков.

Старшина приказал им натаскать сухих дров. Облюбовали старую сосну, разгребли под ней снег, запалили сушняк головешкой от соседнего костра. Наломали для подстилки лапника и уселись вокруг огня – сушиться. Всё делали молча. Только Старшина время от времени давал кое-какие необходимые распоряжения.

Кругом пылали костры. Ветер утих ещё с вечера. Огромные сосны, бронзовыми колоннами уходящие в чёрное небо, стояли неподвижно, и всем собравшимся сейчас в Шумихинском лесу, в этой спасительной, укромной тишине, казалось, что они, эти почти метровой толщины сосны, надежно удерживают над ними чёрный непроницаемый купол, что этот купол надёжен и непроницаем настолько, что сюда, в озарённое кострами пространство, извне не проникнет никто чужой.

Однако часа через полтора со стороны Угры послышался рокот мотора. Сидевшие у костров сразу притихли.

– Неужто портянки не высушим? – послышалось там и тут.

– Сыпанёт сейчас… Отдохнули, ёктыть…

– Да нет, братцы, этот наш.

– Один летит.

– Точно, наш, разведчик!

– Значит, наши рядом.

Чёрный купол, подпёртый колоннами сосен, не обнаруживал никакого движения. Сотни глаз с надеждой устремились туда. Но ничего не могли разглядеть. Лишь иногда, когда в каком-нибудь из костров лопалась перегоревшая смолистая сушина, и яркая струя искр взбрасывалась ввысь, там происходило некоторое колебание и перемещение теней: на мгновение проступали ещё более чёрные ветви сосен, на них играли отблески пламени, и небо становилось выше, таинственней и страшнее. Но потом всё возвращалось назад, успокаивалось. Купол опускался ниже, на своё привычное место. И, наверное, не только Воронцову, но и всем, кто грелся сейчас у огня, хотелось, чтобы эта ночь с её непроницаемой тишиной длилась как можно дольше. Потому что ночь дарила им иллюзию тишины и безопасности.

Именно такие мысли одолевали и некоторых разведчиков из группы Старшины.

Но утро всё равно приближалось, даже если это ещё никак не сказывалось вокруг. Утро всё равно наступит. И на рассвете снова начнётся марш. Который и решит их судьбу. Всей группировки. И каждого их них.

А пока над Шумихинским лесом, где остановилась на отдых часть кочующего «котла» 33-й армии, пролетел тихоходный По-2. Проплыл невидимкой в чёрном слоистом пространстве между верхушками сосен и высокой облачностью, порокотал басовитым голосом призрачной надежды и стал удаляться и затихать.

– Наш… – теперь уже не гадали у солдатских костров, а рассуждали уверенно, но почему-то тихо, будто надежда ускользала от них и вот-вот пропадёт совсем.

– Пошёл туда, к Шпырям.

– Не пробились, видать, наши…

– Да, никто не догнал.

И, слушая эти разговоры, толки и опасения людей, вырвавшихся из судорожных объятий смерти, людей, которые ещё не были уверены в том, что впереди их ждёт лучшее, Радовский мгновенно вспомнил лес, поляну и последнюю атаку на прорыв под Августовом. Всё было настолько схожим и в общей картине событий, и в деталях, и в последовательности развития сюжета, что он в какой-то миг почувствовал смутную тревогу, которая сроднила его со всем этим полуразбитым, полурассеянным войском, с каждым из солдат и офицеров, сидящих и стоящих сейчас у своих костров, в кругу товарищей. Эти колонны кое-как вооружённых войск, бегущих от более сильного противника, были ещё войском. Нет, не сбродом, готовым рассеяться по лесу от любой опасности. Войском! Потому что каждый из них ещё сохранял в себе солдатскую и человеческую готовность положить живот за други своя. Радовский почувствовал себя русским солдатом, русским офицером, русским человеком, которого судьба, обстоятельства и нелепый и жестокий молох истории загнали под кровавое колесо нелепых событий. И их, этих событий, уже не миновать. Как не остановить гигантского мельничного колеса, монотонно и равнодушно вращающегося в живом пространстве. А может, всё же можно что-то изменить?..

Радовский представил себе такую жуткую аллегорию: он со своим взводом, нет, пожалуй, не только со взводом, но и с солдатами и офицерами всей боевой группы, стоит в очереди к тому колесу; каждый из них вместо винтовки и автомата держит в руке котелок с какой-то мутной водой, простой солдатский котелок, у кого тот котелок русский, у кого немецкий, но это неважно, вместимость у них примерно одинаковая. И вот передние из колонны уже льют содержимое на плахи-лопасти. Скоро и их черёд. Передние выливают свою смутную воду и тут же куда-то исчезают вместе со своими котелками. И тут Радовского, ведущего своих людей к колесу и его плахам-лопастям, вдруг озаряют сразу несколько догадок: первая – в котелках никакая не жидкость, а кровь, кровь – братняя, сестринская, родная кровь; а исчезают все впереди потому, что их котелки опустошены, они не нужны уже больше ни жрецам, стоящим над колесом, над послушной колонной и следящим, чтобы все котелки были опустошены до дна, до последней капли, ни самому колесу…

Он взболтнул ложкой в своём котелке, посмотрел на жидкое багровое варево, сверху окрашенное отблеском костра, и поставил котелок в снег. Достал сухарь, начал откусывать и жевать хрупкие душистые кусочки. И снова память вырвала из прошлого одну, казалось, забытую страничку пережитого: их офицерская рота шестые сутки сдерживает наступление красногвардейской конницы; уже на исходе патроны, в обозе скопилось много раненых, раненые стонут так, что их стон, издали похожий на жуткий предсмертный вой, достигает окопов; и вот им из станицы казачки, добрые женщины, принесли несколько узлов сухарей, и они, последние офицеры, оставшиеся в окопах, поделили их и, растягивая удовольствие, жуют всухомятку, ожидая очередной атаки красных. Радовскому тогда досталось три сухаря. Он их разделил на три дня. В день – по сухарю. Он умел приказывать себе. И умел владеть своим организмом, своими желаниями даже в самых трудных обстоятельствах. А для того, чтобы остановить себя уже на краю, он всегда имел при себе револьвер с тремя патронами. Почему с тремя? Ведь для него хватило бы и одного. Вполне. Всё равно стрелять придётся один раз. Но три – любимое число Радовского…

– Что, Старшина, похлёбочка не по вкусу? – услышал он совсем рядом голос Лесника и, привыкший всё мгновенно оценивать, чтобы столь же быстро принять решение, почувствовал в словах разведчика то ли насмешку, то ли грубоватое солдатские сочувствие.

Ни в том, ни в другом он не нуждался. Ни того, ни другого не любил. И в иных обстоятельствах непременно одёрнул бы Колесникова, чтобы знал своё место и попусту языком не трепал. Но не теперь. Он поднял голову: все четверо его разведчиков, пожалуй, самые лучшие, кого он успел подобрать в свою боевую группу и неплохо подготовить за эти недели, смотрели на него. Вернее, буквально смотрели только двое. Лесник и Монтёр. Влас и Подольский стояли под ёлкой, торопливо таскали ложками жидкое, неухватистое варево, но и они боковым зрением не упускали того, что происходило у костра. Радовский с годами воспитал в себе тот сложный то ли нерв, то ли орган, который помогал ему почти безошибочно и довольно быстро разглядеть, понять в человеке то, чего не давали односложные анкетные данные и досье, но что в личном общении становилось очевидным, выпуклым, почти осязаемым, и что помогало точно определить человека: кто он, на что способен, что думает в данную минуту и как поступит в следующую. Поведение и характеры некоторых людей его раздражали, но он знал, что профессиональный разведчик не должен быть ни сержантом, ни фельдфебелем, обязанным всех и вся подчинить одному – уставу. Разведчик не должен быть покладистым. Но особенности его характера, наклонностей, привычек компенсируются результатами его работы. Воспитание личного состава – не стезя разведчика. Каждого человека, в том числе и подчинённого, он должен воспринимать таким, каков тот есть в самых сильных своих проявлениях, чтобы именно их, эти сильные стороны характера сотрудника, его навыки и умения, использовать для достижения наилучшего результата того дела, ради которого все они, и он, Радовский, и его подчинённые, сбиты в боевую группу.

Эти четверо, которых он отобрал накануне для выполнения самой трудной части задания, в свою очередь, делились на две категории.

Лесник и Монтёр – хладнокровные, бесстрашные, достаточно циничные, чтобы в изменившихся обстоятельствах, ради сохранения жизни, перейти на другую сторону и не мучить себя химерой совести. Неоднократно замечены в мародёрстве среди местного населения. Лесник – отличный стрелок. Именно он во время неудачной операции по перехвату партизанского обоза подстрелил пулемётчика и ещё одного партизана. Сдался в плен во время разведки, ещё зимой, когда их разведгруппу с канистрами послали через линию фронта поджигать ближайшую деревню. Любитель хорошо поесть и сладко поспать у какой-нибудь не особо разборчивой солдатки. За жратву отдаст последнюю рубаху, а не только что сапоги. Всегда голоден. Вот и теперь, заметил Радовский, жадным взглядом ласкает его котелок. Но он его не получит. Пусть привыкает довольствоваться тем, что получают все остальные.

Монтёр – сапёр. Может и обезвредить, и установить любую мину. Разбирается в радиоделе. Сын кулака. Отец когда-то владел мельницей на реке Десне. Родителей сослали за Урал. А он пристал к какой-то строительной бригаде, или артели, работал электромонтёром и в ссылку не пошёл. Перебежал к немцам в одном из первых боёв под Можайском. Исполнителен. Всё воспринимает буквально. Лишён чувства юмора, из-за чего зачастую становится предметом насмешек товарищей. В детстве мечтал стать электромонтёром. Единственная романтическая черта, которая пока в нём полностью не воплотилась, потому что образования по этой части, похоже, так и не получил. Желанное ремесло заменил агентурной кличкой. Кличку предложил сам. Отзывается на неё охотнее, чем на настоящее имя.

Влас – из крестьян. Задумчивый, физически крепкий. Может один свободно перетаскивать с позиции на позицию станковый пулемёт «максим». Отличный пулемётчик. Способен мгновенно и хладнокровно, под огнём, устранить несложную неисправность пулемёта. Одинаково владеет ручным пулемётом Дегтярёва, МГ и другими автоматическими системами, находящимися на вооружении Красной Армии и вермахта. Обладает врождённой деликатностью. Характер мягкий, уступчивый, но, доведённый до определённой степени, способен совершенно неожиданно превратиться в настоящего зверя. В таком состоянии плохо владеет собой. По этой причине в драках, которые случались особенно часто в первые дни формирования роты, старался не участвовать. Будет голодать, но в деревню за курёнком не пойдёт. Получил лёгкое ранение в руку во время ночного боя с партизанами, но о ранении не доложил, и о нём стало известно уже в деревне, куда прибыли на отдых. В плен попал под Юхновом осенью прошлого года. Отрицательные стороны – медлителен, меланхоличен, не сразу принимает верное решение. Нуждается в руководстве и постоянных командах.

Подольский – умён, хитёр, находчив. Весельчак и любимец всей роты. В бою способен на нелогичную импровизацию. Излишне склонен к риску, авантюре. В плен попал под Малоярославцем, остановлен на Варшавском шоссе патрулём, причём пытался оказать сопротивление. Так же, как и Влас, не особо дорожит своей жизнью. Физически крепок, вынослив. Способен командовать взводом, но стремления в делании карьеры не обнаруживает. Попытки перехода назад, на советскую сторону, не делал. Ни о своих командирах, ни о боях, в которых довелось участвовать, никогда, ни при каких обстоятельствах, не рассказывал. Любимые темы баек – жратва и женщины. И то, и другое в роте пользуется неизменным вниманием. Однажды побывал в самоволке, ходил в дальнюю деревню, и благополучно вернулся назад, пройдя мимо всех постов и не попавшись ни одному патрулю. В бою с партизанским обозом смело ринулся в рукопашную схватку. Владеет навыками штыкового боя.

И теперь Радовский сидел у костра с этими людьми и ждал своего часа. Задача, которую предстояло решить им в этой операции, уже была доведена до каждого. И когда возле соседнего костра, где хлопотали какие-то странные бойцы, больше похожие на партизан, появился высокий человек в генеральской шинели, многие из них невольно замерли и напряглись, как перед прыжком.

Влас и Подольский опустили свои котелки. Лесник не отрывал взгляда от генеральской шапки. Монтёр сел на лапник и отвернулся. Радовский выпрямился, как на смотру, и простоял так несколько минут, пока генерал разговаривал с бойцами.

– Это и есть генерал Ефремов? – спросил Влас со всей своей непосредственностью.

– Да, – коротко ответил Старшина.

– Я его уже видел.

– Где?

– Во время боя.

Больше никто ничего не спросил. И Влас не проронил ни слова.

Все знали, что на рассвете, на выходе из леса, будет сильный бой. Немцы уже скрытно подвели заслоны и замерли в ожидании. Промасленные пулемётные ленты, заряженные через каждые пять патронов трассирующими пулями, заправлены в приёмники. Наблюдатели ощупывают в бинокли опушки и тропы, фиксируя каждое движение и звук. Отдельные разведгруппы до десяти человек приказано пропускать беспрепятственно. Всё приготовлено для встречи основной колонны. И первую попытку взять генерала живым и доставить его в расположение ближайшей немецкой части они должны будут предпринять именно во время этого боя…

…Раненых генерал-майора Офросимова и адъютанта, командующего армией майора Водолазова, несли на носилках. На третьих носилках лежала девчушка лет семнадцати, из хозчасти. Вначале, когда пуля ей попала в живот, она долго кричала:

– Мама! Мамочка, где ты! Мама, помоги!

Шёл бой. Автоматчики бежали мимо. Командарм услышал её голос, подбежал, нагнулся, пытаясь помочь встать:

– Что с тобой, доченька?

Он узнал эту девчушку. Однажды видел её то ли в военторге, то ли ещё где-то.

– Вот… Вот… Посмотрите… – Она отнял ладони от живота. – Это опасно? Мне очень больно. Больно…

– Положите её на носилки, – распорядился он.

– Нет больше носилок, товарищ генерал.

– Как «нет»? Несите на руках. Вот вы, – указал он на рослого бойца. – Доставите её санитарам, скажете, что командующий приказал перевязать и сделать всё возможное, чтобы она жила. Исполняйте. Ну, чего стоите? Это же ваша сестра!

Командарм знал, что может наступить такой момент, когда каждый начнёт спасать себя. И только себя. Разбитая армия – это всё же ещё амия. Но армия, утерявшая старое, кровью подтверждённое и выверенное правило: сам погибай, а товарища выручай, уже не армия – сброд бегущих неизвестно куда, часы которых сочтены.

Последняя фраза встряхнула Власа. Он закинул автомат за спину, подхватил вялое тело девушки на руки и побежал вперёд. Всякий раз, когда близко с металлическим надсадным хряском разрывалась мина, он нырял головой вниз, тыкаясь лицом в мокрую, окровавленную шинель. Теперь он знал, что ни за что не бросит её. Последняя фраза командира прочно засела в нём и руководила каждым его движением, каждой новой мыслью. Теперь его действиями руководил не только Старшина. Распоряжение генерала и жалость к раненой девушке оказались сильнее.

– Где санчасть? – кричал он. – Кто-нибудь знает, где санчасть?

Никто ничего ему не отвечал. Люди бежали вправо и влево, вперёд и назад. И каждый из них тоже что-то кричал, в том числе и ему, Власу, до недавнего времени красноармейцу Власенкову, а теперь солдату боевой группы майора Радовского, а точнее – Старшины. Немного погодя он потерял направление, куда бежать? Сел со своей ношей на корточки и вдруг увидел, что мимо пожилой дядька ездовой гонит коня, запряжённого в сани. В санях, в кровавых бинтах лежали, вцепившись друг в друга, раненые. Влас вскочил и кинулся навстречу:

– Сто-о-ой!

– Ты что! Не видишь, раненых везу!

– У меня тоже раненый человек!

Перекошенное страхом лицо ездового мелькнуло над крупом коня.

– Возьми сестрёнку, отец. – И Влас протянул девушку к саням, в которых совершенно не было места даже для такого маленького и тоненького тельца.

– Давай скорей!

Влас положил сестру в ноги лежавших в обнимку раненых. Ездовой огрел коня кнутом. Влас какое-то время бежал рядом, боясь, что девочка выпадет из саней. Но не выпала. Ездовой одной рукой ухватил её за шинель и так держал, не выпуская.

Старшину и всех своих Влас отыскал в лесу, после боя. Все были целы. Подольский посмотрел на него и хмуро сказал:

– Ты весь в крови.

Он молча нагнулся над лужей, черпая широкими ладонями талую воду, умылся и вытер лицо и руки полами ватника. О том, что произошло несколько минут назад, и о том, как он выходил, рассказывать не стал. Никто его об этом и не спрашивал.

Ночью, у костра, когда они сушились и хлебали жидкую баланду, Влас сразу узнал в генерале того, кто приказал ему во время боя нести раненую девушку. И снова никому ничего не сказал…

Командарм смотрел на своих бойцов. Усталые, вымотанные, голодные. Но в глазах почти у всех светится жажда выйти. Попадались и другие глаза, они смотрели на него из-за деревьев, из-за спин товарищей – испуганные, затравленные, приготовившиеся к худшему. И тех, и других нужно было выводить. Скорее. Как можно скорее. Пока не иссяк порыв. Пока жива надежда. Продовольствия нет. Патронов нет. Медикаментов нет. Надежда пока есть.

– Утром, ребята, поднажмём как следует и – дома. Утром к Угре выйдем, – говорил он. – Раненых не бросать… Пока мы вместе, мы – армия. Видите, они к нам не подходят. Боятся. Пока мы вместе – мы всё ещё сила.

Старшина Нелюбин, сидевший на краешке саней, возле Маковицкой, которая уже несколько часов не приходила в сознание, встал и пошёл к костру. Он издали видел, что к их взводу подошёл командарм. Старшина выступил к огню на озарённое пространство, и старательно, чтобы выглядеть соответственно своему званию, приложил ладонь к каске:

– Здравия желаю, товарищ генерал.

– А, старшина! – узнал его командарм. – И вы тут? Давненько не виделись. – И вдруг спросил: – Медаль-то за Наро-Фоминск получили?

Старшина Нелюбин молча махнул рукой.

– Значит, заволокитили наши канцеляристы… Вот выйдем, разберусь.

– Да бог с ней, с медалью, товарищ генерал. Не за медали воюем.

– Спасибо тебе, старшина. – И командарм здоровой рукой обнял старшину Нелюбина. – Спасибо вам всем, ребята. Всем.

Переходя от костра к костру, он вскоре вышел на полянку, где расположились остатки его оперативной группы.

– Разведчики вернулись? – спросил он в темноту.

– Нет, пока не вернулись, – ответила темнота.

Он вздохнул. Всё чаще разведгруппы не возвращались назад. Он уже знал, что это означало…

– Отправляйте ещё две группы. Немедленно.

Под сосной сидели радист и шифровальщик.

– Связь есть?

– Рация работает на приём. Сели батареи. Только на приём, товарищ генерал. – Голос у радиста тихий, виноватый.

Две рации с новыми батареями остались на большаке. В повозку, в которой ехали связисты штарма со своим имуществом, попал снаряд. Всё разнесло вдребезги. Эту рацию подобрали уже где-то по дороге. Батареи сели.

– Попытайтесь, голубчик, передать наши координаты. Я понимаю, что батареи… И всё-таки попытайтесь.

И радист начал предавать шифровку, сообщая в штаб в Износки координаты Шумихинского леса.

Командарм отошёл от костра и замер на границе бледного, дрожащего света и такой же бледной и неверной тьмы. Прислушался. Тишина леса и ближайшего пространства пугала. Настораживала. Отнимала надежды и слишком дальняя канонада на северо-востоке, в стороне Износок. А правее и вовсе было тихо. Значит, Голубев брешь не пробил. Остался, старый битый лис, на своих позициях. Кондратьев не в силах прорвать фронт в одиночку. Боится оголить другие участки, чтобы достаточно сил направить для очистки коридора. Наверняка пьёт. Онуприенко… Остался ты один, генерал Ефремов. Что будешь завтра делать, если путь к Угре закрыт? Если никаких плацдармов на этом берегу нет? Если переправляться на ну сторону не на чем? И если при этом по берегу будут установлены немецкие пулемёты? Время благоприятного выхода упущено. Реки, которые можно было перебегать по льду в считанные секунды, превратились в почти непреодолимые препятствия. Ну, да ничего, ничего, успокаивал он себя. Он знал, что солдаты и командиры будут идти за ним, покуда сам он идёт и окликает идущих рядом: «Вперед! Вперёд!» Так и выйдем. Должны выйти. И завтра – решающий бросок.

Он осторожно вытащил руку из перевязи, распрямил её и резко поднял раз-другой. Сразу почувствовал, как по спине, по ложбинке позвоночника, то останавливаясь, то торопясь, скользнула вниз тёплая липкая струйка. Нет, эта рана – пустяк. Она не помешает ему стрелять из винтовки. Он вспомнил, что в обойме его ТТ осталось всего несколько патронов. Кажется, три. Да, именно три. И подумал: достаточно… А в бою понадобится винтовка. Всего лишь навсего.

Разведка вернулась перед рассветом. Двоих принесли в плащ-палатках. Остальные тоже смотрели невесело. Командарм сразу понял: что-то там, на Угре, неладно. Лейтенант в распахнутом изодранном полушубке разлепил запёкшиеся усталостью губы, вскинул ладонь:

– Путь к Угре есть, товарищ генерал. Тропа. Сани и повозки там не пройдут. Их придётся бросить. Коней вести в поводу. – Лейтенант опустил руку.

– Где наши, лейтенант? Наших нашли?

– Наши на том берегу, товарищ генерал. В деревнях по этому берегу – немцы. По большаку Кобелево – Климов Завод курсируют танки. В Ново-Михайловке немцы. В Жарах и Тарасовке тоже немцы. В Климове Заводе большой гарнизон. Танки, грузовики, мотоциклы. Похоже, именно оттуда они перебрасывают в нужные места мобильные группы. Усиливают их танками и бронетранспортёрами с одиночными орудийными расчётами.

– Что ж, невесёлые ты вести принёс, лейтенант…

Перед выходом капитан Камбург привёл к командарму председателя колхоза из партизанского отряда.

– Вот, Михаил Григорьевич, лучшего проводника нам не найти.

– Ну что, Яков Алексеевич, – узнал командарм старого знакомого, – говоришь, сможешь вывести?

– Как-нибудь выведу, Михаил Григорьевич. Дороги здешние с детства знаю. Ручьи и болота обойдём. Народ здешний знаю – не выдадут. Свободную дорогу покажут. Спрячут, если что. Выведу.

– Хорошо. Спасибо, Яков Алексеевич. Рядом будь. В любой момент можешь понадобиться.

Когда председатель колхоза ушёл, Камбург сказал:

– Уходить надо. Сорокин сказал, что небольшую группу, человек десять-двенадцать, сможет провести незаметно. Он уже и тропу разведал. Ночь не спал. По лесу ходил. Человек он надёжный. Возьмёте несколько человек охраны и…

– Нет, Давид Ефимович, это не для меня. Что вы мне предлагаете? Вы предлагаете мне бросить последних солдат моей погибшей армии. Нет. Не хочу, чтобы меня помнили генералом, в трудную минуту бросившим свою армию. – Командарм посмотрел на верхушки сосен, уже проступающие в мутном предрассветном мареве. – Вот немного рассветёт, и пойдём. Все вместе. Одной колонной. От той пули, которая уже летит, не увильнёшь. Так мне говорил однажды в Карпатах один старый солдат-батареец.

– Так ведь нет уже армии… Нет армии, Михаил Григорьевич! Сорокин вас выведет. А мы пойдём напролом. Отвлечём их. А, товарищ командующий? Это – последний шанс. Поймите. Никакого удара навстречу нам нет. Связи нет. Разведки оттуда нигде нет. Наши группы обшарили все леса. Боюсь, впереди нас ждёт история cто тринадцатой. Я считаю, что вы должны идти другим маршрутом, с Сорокиным. Маршрут нашей группы немцами известен. Это – уже не секрет. Они везде нас ждут. Дорога Кобелево – Климов Завод перехвачена танками. Разведчики подтверждают – перехвачена. А Сорокин вас уведёт незаметно. И выходить надо до начала движения основной колонны. Немедленно. Решайтесь. Что касается меня лично, то я пойду на прорыв с основной группой. Организуем отвлекающий удар. У меня нет большего желания, как помочь лично вам, Михаил Григорьевич. Вы должны выйти.

– Но не любой же ценой, Давид Ефимович. Не любой ценой…

Уже ночью на посты, выставленные в Шумихинском лесу, вышла небольшая группа бойцов из 113-й дивизии. Они рассказали, что вначале колонна арьергарда шла организованно. При подходе к Угре были обстреляны артиллерией и миномётами. Угра в том месте ещё не вскрылась. Лёд отошёл от берегов, но ещё стоял. Под огнём кинулись к реке. Впереди шла ударная группа во главе с начальником артиллерии дивизии полковником Бодровым. Следом – группа начальника штаба подполковника Сташевского. Бодров со своими успел пройти. Что с группой Сташевского, неизвестно. Когда к реке спустились обозы, лёд, разбитый снарядами и минами, тронулся. Некоторые, в том числе и они, переправились, прыгая по льдинам. Командир дивизии полковник Миронов убит во время переправы.

Угра под Знаменкой делает петлю, и, для того чтобы выйти в западном направлении по прямому маршруту, переходить её нужно дважды. Группа командарма первое форсирование реки произвела без особых проблем, по льду. Но в районе Ново-Михайловки и Павловки река уже разлилась и вышла из берегов.

– Спасибо за заботу обо мне, Давид Ефимович. Но и подлостью меня не соблазняй. Извини, если обидел… Я такой же солдат, как и все. – Командарм вздохнул, покачал головой. – Чтобы стать человеком, нужна целая жизнь. Годы и годы. Работы, напряжения, безупречной службы. А чтобы стать подлюгой – один миг. Если пуля вылетела из ствола, то она уже летит…

Глава тринадцатая

Несколько часов они шли в полной тишине. Только плеск сотен и сотен шагов по расквашенной весенней тропе по колено в грязи, в мокром снегу, в талой воде.

Миновали несколько постов и дотов, точно помеченных на карте разведчиками. Ни выстрела, ни окрика. Возле деревни, обозначенной на той же карте под названием Ключик, внезапно ударили сразу несколько пулемётов – в упор, с пятидесяти метров. Шедшие впереди рванулись на танцующий в тающем тумане плеск огня. Десятки падали с пробитыми головами, с изломанными ключицами и рёбрами. Живые продолжали атаковать окопы на противоположной опушке. И тут взвыли мины. Они накрыли сразу всё пространство. Почти все атаковавшие остались лежать на полянке и просеке перед пулемётными окопами. Остальные повернули назад. А вслед им из громкоговорителей неслось, загромождая лес новыми звуками, которые разрывали, ранили теперь уже не только тела, но и души:

– Я, майор Бочаров Алексей Матвеевич, командир четыреста шестьдесят второго отдельного сапёрного батальона сто шестидесятой стрелковой дивизии, добровольно перешёл на сторону германской армии. Бойцы и командиры тридцать третьей армии! Слушайте меня внимательно. Это – последний шанс. Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками. В плену вас ждёт избавление от всех ваших мук. Многие из вас ранены, больны, истощены многодневным недоеданием. Сталин уже позаботился о вас. Выходите! Бессмысленно продлевать ваши муки! Они уже никому не нужны. Войска Западного фронта на помощь к вам не пришли и не придут. Всё кончено. А личную жизнь вы ещё можете спасти. Говорю вам это я, командир сапёрного батальона майор Бочаров!

Слова майора Бочарова, усиленные немецкой передвижной радиоустановкой, падали на отходящую в лес колонну, словно камни. Каждое слово – тяжёлый, огромный валун, стремительно несущийся по заданной траектории. Невозможно остановить его. И не всем удавалось увернуться, отскочить в сторону, уцелеть невредимым. Многих изувечили те камни-слова. Один, другой проносился мимо, а третьего, случалось, и не миновать. Многих повлекли они, потащили по длинным, нескончаемым, тоскливым дорогам немецкого плена.

– Слыхал? – оскалился небритым ртом, в котором всё же не хватало одного зуба, Кудряшов.

– Майор, ёктыть, – крякнул старшина Нелюбин.

– Какой он после этого майор? Обыкновенный…

– Тихо ты, язычник.

– Ишь ты, расписывает, – не унимался Кудряшов. – А что-то ж, в его словах и правда есть.

– Вот на неё и ловят нашего брата.

– Не говори. Сердце так и пронзает.

Маковицкая открыла глаза. Старшина и Кудряшов несли её на носилках. Следом за ними, на таких же носилках, связанных из орешин, незнакомые бойцы несли раненую девчушку. Лежала она на боку, поджав к животу ноги, и дрожала мелкой дрожью. Маковицкая слушала её стоны и несколько раз пыталась поднять голову.

А следом за старшиной и Кудряшовым шли, оглядываясь по сторонам, Влас и Подольский.

Смирнов уже давно приметил старшину Нелюбина. Ещё ночью, у соседнего костра, услышал его голос и своеобразный матерок, ставший уже присловьем, которое прошлой осенью на Извери знали, кажется, все. Подойти к Нелюбину и сказать: «Здорово, старшина», – Смирнов не осмелился. Поостерёгся. Старшина кинется навстречу, что-нибудь скажет, что сейчас не должны слышать посторонние уши. В том числе и уши Радовского. А может быть, именно его в первую очередь… Но Нелюбин – это ещё не вся история. Ночью, возле костра, Смирнов видел и Воронцова. Надеялся, что утром судьба их разведёт, они затеряются в колонне, в многолюдье, вдали друг от друга. А там, на марше, уже некогда будет смотреть по сторонам. Но, когда начали строиться на выход, всё тот же высокий генерал позвал их, его и Власа, и приказал нести раненую. Влас быстро нарезал ореховых палок, смастерил лёгкие и удобные носилки. На них и переложили девушку. Подстелили шинель, оставшуюся, видимо, от кого-то, снятого с санитарных саней по дороге, кому уже не нужна была уже ничья помощь. Понесли. Лёгкая, как пушинка.

Радовский, Лесник и Монтёр шли следом, неподалёку. Иногда, оглядываясь, Смирнов видел их сосредоточенные лица. Однажды он заметил знак Радовского: тот махнул рукой. Жест означал: немедленно присоединиться к основной группе.

– Влас, – тихо позвал напарника Смирнов, – Старшина приказывает: оставить носилки и – срочно к нему.

– Да пошёл он!.. Что он, не видит, что кругом делается?

Сердце Смирнова застучало так, как билось оно однажды на реке Шане и потом, когда он вытаскивал раненого старшину Нелюбина. Влас, понял он, тоже почувствовал свободу. Странное ощущение испытывали они, пленные, попавшие, по сути дела, добровольно в одно из формирований Русского корпуса. Ещё вчера, находясь в тылу, в боевой группе Радовского, многие чувствовали себя по-прежнему в плену. И вот снова попали к своим. Однако и здесь, среди родных лиц, не ощущалось той, прежней, свободы…

Впереди показалась поляна. Колонна стихийно начала разделяться на два потока. Один устремился правее в обход поляны, другой – левее. На поляне изредка рвались мины.

Когда наконец остановились на отдых, Маковицкая позвала старшину Нелюбина и попросила подать полевую санитарную сумку.

– Надо осмотреть её. Возможно, необходима срочная операция. – И она кивнула на девушку, лежавшую неподалёку на носилках.

– Да где же вам, Фаина Ростиславна? У вас же руки дрожат. Вы головы поднять не можете, – подпихивая под её голову полу шинели, бормотал Нелюбин.

– Откройте сумку, достаньте шприц и сделайте мне укол вот из этой ампулы.

Маковицкая смотрела на старшину Нелюбина собранным, сосредоточенным взглядом. И жесты её, когда она указывала, где что взять в её сумке, казались уверенными настолько, что старшина Нелюбин быстро стал выполнять всё, что она приказывала.

– А ну-ка, дай сюда, – глядя на трясущиеся пальцы старшины, сказал Воронцов, выхватил у него шприц и пузырёк с прозрачной жидкостью, но оглядел лежавших вокруг бойцов, многие из которых спали, и спросил: – Кто может правильно сделать укол?

– Я могу, – поднял руку Радовский.

– Давай, старшина, быстрей действуй.

– Это – морфий, – вбирая в шприц содержимое ампулы, сказал Радовский.

– Я должна встать. Вы делаете всё правильно. – Маковицкая смотрела на него, как смотрят на человека, которого забыли, но которого мучительно хочется вспомнить. – Вы фельдшер?

– Нет. Я солдат.

– Вы не простой солдат.

Он сделал укол.

– Это поможет вам только на полчаса.

– Полчаса я могу работать. Этого – достаточно. Вы будете мне ассистировать. Хорошо?

– Хорошо, – кивнул он.

Радовский вдруг понял, что всех их, в этом двусмысленном для них беге, захватил какой-то космический вихрь. Нечто похожее на то, что он испытывал в своей жизни всего несколько раз. Впервые – в детстве, в уездном городе на ярмарке, когда дородная девка, торговавшая блинами, приветливо улыбаясь, протянула ему завёрнутый в трубочку ароматный блин, как ему показалось, самый румяный и вкусный, которые были у неё в высокой стопе под холстинкой. Хрустящая блинная трубочка внутри была залита мёдом. Он откусывал от трубочки и облизывал мёд, боясь, что он польётся на подбородок, на чистую нарядную рубашку, по вороту расшитую красным узором – мелкими, как комарики, кониками и крестиками. Потеряв из виду родителей, он бродил по торгу, смотрел на хмельных добродушных мужиков, на довольных купцов, на цыган с чёрными нездешними глазами, крутившихся возле коней, на маленького старичка, показывавшего цветные картинки и книжки, и всё, происходившее вокруг, казалось началом какой-то новой и радостной жизни, которой не будет конца и в которой всегда будет и добрая опрятная девка с горкой блинов, и вкус терпкого гречишного мёда во рту, и чистая рубашка с алыми кониками-комариками по вороту… Именно тогда впервые нахлынуло внезапное чувство, что и он, Георгий Радовский, никакой не барчук, а просто деревенский мальчик из усадьбы, часть этого весёлого разноцветного муравейника. И ему тоже хотелось вместе со всеми быть весёлым, как хлебные откупщики, добрым, как та девка с блинами, и отчаянным, хитрым, как те цыгане, которые азартно сбивали цену на приглянувшегося жеребца. Потом, точно такое же, он пережил под берёзами и соснами сельского кладбища, над могилами родителей, когда приходской батюшка отец Сергий служил литию и на службу собрался почти весь приход. Церквушка к тому времени была уже заперта на замок, а службы запрещены. Он видел лица людей, которые служили его родителям, видел седые головы немощных стариков, которые служили его дедам, и на глазах его выступали слёзы. Он готов был обнять их всех и попросить у каждого из них прощение, и видел, что и они готовы сделать то же. Так и простоял он в том озарении-трепете час или два, пока кто-то не окликнул, что пора, что надо куда-то идти. А потом, придя домой, обошёл разорённые комнаты, лёг на какую-то пыльную лавку и проспал почти сутки… Нет, кажется, был и ещё один миг. И ещё раз трепетала его душа общим трепетом: они вошли в станицу, пришло известие, что красные подходят, через час-другой необходимо развернуть полк по берегу реки, чтобы встретить их огнём; а в станице в это время в белой-пребелой церкви шла служба. Они вошли в храм всей ротой. Солдаты, офицеры, батарейцы. Набились – видимо-невидимо. Батюшка, увидев нежданных-негаданных прихожан в таком количестве, стал благословлять, всё их воинство и каждого в отдельности. И каждый из них тогда, в храме, в другом, независимо от звания, ранга и сословия, почувствовал кровного брата… И через час никого не потеряли в бою.

Но тогда это необычное состояние длилось недолго, всего минуты или час-другой. Теперь же он чувствовал, что то, что прежде он испытывал как некую медитацию, как проникновение в суть, в небесную плоть молитвы, становится частью его жизни, воплощается буквально – в событиях, в действиях, его, Георгия Алексеевича Радовского, и его людей, у которых тоже есть имена, отчества и фамилии, а также во всём, происходящем вокруг, где он со своей группой и задачей совсем не случайная пылинка.

– Нам не должны мешать. – Маковицкая вытерла испарину со лба, разрезанного наискось тонкой кривой морщинкой, которая теперь подчёркивала не только усталость, но и некий внутренний надлом. – Следите за моим состоянием. Возможно, потребуется ещё один укол. Приготовьте всё необходимое. Я дам знать.

Раненая девушка лежала ничком на носилках. Они стащили с неё шинель, разрезали гимнастёрку. Её трясло сильной дрожью, похожей на малярийную лихорадку.

– Протрите вокруг раны. Марля… Спирт… Как хорошо, что всё это пригодилось. Побыстрее. – Маковицкая стояла рядом, на коленях. – Вы не простой солдат…

Он молчал.

– Возможно, вам придётся перевязывать её без меня. Смотрите. Пуля попала в ребро. Надо убрать осколки раздробленной кости.

Движения её были скупы и точны.

– Видите, пуля ушла выше. Надо сделать надрез. Держите тампон. Внутренние органы не повреждены. Если не начнётся сепсис, она выживет. Возьмите пулю. Вот она, видите? У меня руки дрожат. Видимо, уже пора. Сделайте мне ещё один укол.

– Это опасно. – Радовский смотрел на Маковицкую в упор.

– Делайте, что я сказала. Нужно закончить начатое. Иначе всё потеряет смысл. Вы какой дивизии?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Радовский замер на мгновение. Она внимательно следила за ним.

– Мы сейчас тут все одной дивизии, – уверенно ответил он.

– Сейчас – да.

Он сделал укол.

А тем временем отряд Воронцова занял круговую оборону. Воронцов стоял за сосной, смотрел, как впереди, от дерева к дереву, перебегают отставшие от колонны бойцы. Некоторые бежали в одну сторону, другие растерянно крались в другую. Похоже, никто уже не понимал, куда надо двигаться, что делать. И где спасение. Говорили, что разведка повела колонну по запасному пути, в обход просеки, на которой полчаса назад их встретили пулемётным и миномётным огнём. Сзади похрустывал снег, кто-то ходил за соседней сосной. Замер. Замер, будто что-то почувствовав, и Воронцов.

– Сань, – послышалось оттуда; знакомый, но уже немного забытый голос, с чужой, напряжённой тоской. – Это я, Смирнов Степан. Шестая…

Воронцова будто тугой пружиной отбросило спиной к сосне. В ушах зазвенели стекляшки прошлогодней контузии. Он подумал бы, что и голос, и слова «Смирнов», «шестая» ему почудились, случайно залетели давним, нелепым отголоском. Но из-за соседней сосны на него смотрели глаза сержанта Смирнова, командира третьего отделения второго взвода их шестой курсантской роты.

– Степан?

– Тихо, не кричи.

– Ты – здесь?

– И ты здесь, и я здесь…

Воронцов сразу заметил: в глазах у Смирнова какое-то смятение, какая-то тоскливая муть вместо радости.

– Я вижу, и ты не в полку, а партизанишь. – Смирнов закинул за спину ППШ, подошёл.

Обнялись они не сразу. Какое-то время настороженно смотрели друг другу в глаза. А когда обхватили друг друга, Воронцов зашептал в самый висок Смирнову:

– Стёп, ты кто?

– Хрен его знает, кто я теперь и что я теперь за дерьмо такое. Долго рассказывать. А невесёлые сказки, ты же знаешь, я не люблю. В плену я, Сань. Со мною ещё несколько человек. Командир наш, майор Радовский, сейчас вашей докторше помогает операцию делать. Влип я по уши. Не знаю теперь, что будет…

– Ты что, враг? А что вы тут делаете?

– Задание у нас. Особое. Но что-то пошло не так. Командир группы, этот, старшина, пока ничего не говорит. Но я-то чувствую.

Они сидели на корточках под сосной и смотрели друг другу в глаза. Говорил в основном Смирнов.

– Вот и решай теперь, кто я и что со мною делать.

– Решать твою судьбу – не моё дело. Ты для меня был боевым, надёжным товарищем, им и остаёшься. Другим я тебя не признаю.

– Спасибо, Сань… У них задача – взять командарма живым. Действуют несколькими группами. Всеми командует майор Радовский, оперативное имя – Старшина. Но ребята настроены уходить. Хотят уйти за Угру вместе со всеми. Да и Радовский странно себя ведёт. Ты Нелюбина предупреди. Пусть пока не узнаёт меня. Потом поговорим.

– Он часто тебя вспоминает. Это ты его от того проклятого моста вынес, где всех наших ребят?..

– Я думал, он не выживет. Сунул на первую машину… У него ж три или четыре ранения было. Кровью истёк. Уже посинел. А вот, значит, обошлось.

– А где же ты попал?

– После бомбёжки. Мы не знали, что они уже так глубоко прорвались… Попал просто. Проще некуда. Шли втроём по шоссе. Догнали мотоциклисты. Остановились. Смотрим, а это – немцы. Погнали колонной – на Можайск. Там две недели подержали на кружке баланды в сутки. Приехал атаман Щербаков: кто хочет послужить России?

– Ну и что? Послужил?

– Послужил. Но в деле пока особо не были. Так, мелкие рейды. Леса прочёсывали. Антипартизанские мероприятия. Потом Радовский забрал к себе. Чем-то я ему приглянулся. У него авторитет повыше и связи везде в штабах. К нему генералы в гости ездят.

– Я тоже партизан.

– Знаю.

– Ты поговори со своим Власом. Если он согласен, пусть идёт с нами. Ребята его не знают. Пристал и пристал. Вон сколько народу по лесу бегает. А Радовского мы на мушке будем держать.

– Где-то тут связник ещё крутится. Я его в лицо не знаю. Радовский знает. И ещё у Радовского есть свой человек в штабе армии. Оперативное имя – Профессор.

– Держись поближе к нам.

– Девчонку понесём мы с Власом.

После операции Маковицкая легла на носилки и устало сомкнула глаза. У неё открылось кровотечение.

– Кондратушка, – позвала она старшину Нелюбина. – Не надо больше меня трясти.

– Надо же идти, Фаина Ростислана. Понесём. Мы – тихо. Потерпите, миленькая.

– Оставьте. Я скоро умру. Хочу – спокойно. Одна. Я знаю, он уже рядом. – Она попыталась поднять голову. – Там, за деревьями…

– Кто? – спросил старшина Нелюбин.

– Мой муж.

Спустя несколько минут она впала в забытьё и в сознание больше не приходила. Сперва несколько раз произнесла чьё-то имя. Старшина Нелюбин не расслышал, кого она звала. Видать, мужа. Кого ж ещё? А потом только изредка невнятно шептала.

– Некогда нам её хоронить, Кондратий Герасимович. Пусть лежит так, на носилках. – Воронцов кивнул Иванку: – Малой, возьми сумку. Пригодится.

Через час они догнали колонну.

– Савелий, – окликнул Воронцов Кудряшова, – подмени бойца.

Кудряшов перехватил ручки носилок у Смирнова.

Курсанты пошли рядом. Изредка, вполголоса, переговаривались. Следом за ними, спотыкаясь, разом осунувшись и почернев, плёлся старшина Нелюбин. Смерть военврача Маковицкой так сильно подействовала на него, что он так и не узнал Смирнова.

Из головы колонны передали: «Соблюдать тишину. Слева – немецкие окопы». С километр шли молча.

Впереди несколько раз мелькало бледное знакомое лицо: майор Радовский. Теперь Воронцов старался не выпускать его из виду. С ним двое. Рослые. У одного снайперская винтовка, у другого – автомат.

Лес кончился. Впереди чувствовался простор. Пахло рекой, разливом. «Неужели вышли?» – подумал Воронцов и толкнул Смирнова:

– Что там, Стёп?

– Деревня какая-то…

Колонна двинулась быстрей. Задние нетерпеливо напирали, хрипло дышали в затылок, толкали в спины стволами винтовок. И вдруг оттуда, откуда всегда приходили приказы, донеслось:

– Угра!

– Угра, братцы!

– Вышли! Неужто вышли?!

– А где наши?

– Там!

– Как называется деревня?

– Вроде говорили, что Костюково.

Вниз, по склону берега, уже бежали. К реке! К реке! Кто-то кричал на ходу возбуждённо:

– Плоты надо вязать! Раненых – на плоты!

Часть спустившихся к Угре направилась к деревне, видимо, намереваясь разжиться там материалом для плавсредств. Но большинство шли и шли в одном направлении. Угра разлилась широко. Смутно, в тумане, виднелся противоположный берег. Там были уже наши окопы. Они виднелись рыжеватыми песчаными пунктирами оттаявших брустверов и шапками землянок. И оттуда уже кричали:

– Давай, мужики!

– Переправляйся!

Бойцы отошли от берега шагов на сто. Всё ближе становился другой, тот, свой, к которому они и бежали все эти дни через пули и мины. Разбрелись по пойме по пояс в воде. Русло реки неширокое. Решили преодолеть его вплавь. А там, по мели, до леса уже совсем ничего. И вот когда первые дошли до стремнины, из деревни ударили пулемёты.

– Назад! – закричал Воронцов и увидел, как его бойцы кинулись в овраг.

– Назад! – кричали другие командиры и те, кто ещё не успел спуститься к реке и теперь оказался вне зоны огня.

Командарм и ещё несколько человек стояли возле ивового куста над обрывом. Когда началась стрельба, вся группа спустилась в лощину.

Спустя несколько минут стало окончательно ясно, что и здесь не пройти…

По Угре понесло трупы. Те, кто успел забрести к руслу, кинулись в воду и поплыли к противоположному берегу. Немногие доплыли. Другие побежали назад. Но и из них до спасительного оврага добрались всего несколько человек.

Атаковать деревню было уже некем. Спустя некоторое время уцелевшие под огнём пулемётов выбрались из оврага и повернули назад, в лес. Но на большаке их ждали танки. Два или три, они выползли из перелеска как раз в тот момент, когда бегущие были на полпути к лесу, и тут же открыли огонь.

Воронцов со своим взводом вылезал из оврага уже по телам убитых. Побежали к лесу. Никто из них уже не отстреливался. Не у всех даже хватало сил бежать. И они просто шли к лесу, перешагивали через упавших, равнодушно ожидая и своей пули, которая, возможно, уже летит. Стрелять из винтовок и автоматов по танкам было бессмысленно. Оставалось просто бежать. А если не было сил бежать, то идти. Уходить к лесу.

Вскоре кое-как добрались до сосняка. Сверху сосны заволокло туманом. Но, когда подошли ближе, выяснилось, что сосняк – на той стороне речки, за разливом. Сосредоточились на правом берегу. Разведчики нашли брод. Переправу начали в тот момент, когда вверху, на большаке, появился ещё один танк. Пули зашлёпали по воде. Командарм вместе со всеми по грудь вошёл в воду. На середине брода оглянулся:

– Ребята, быстрей!

Пулемётная трасса взбугрила воду, разрубила цепочку идущих. Несколько обмякших тел потащило течением вниз, под кусты.

– Радиста убило!

– Эх, потонул парень…

Радист мгновенно ушёл под воду вместе с рацией. Никто не успел его подхватить. Вода кругом так и пенилась от пуль.

– Пропали и мы…

– Вперёд! Не отставать!

Танк продолжал обстреливать переправу. Убитых и раненых тут же захватывало течением и сносило вниз. Раненых уже не ловили на полы шинелей, не подхватывали под руки, чтобы оттащить в безопасное место и потом перевязать. Живые и невредимые бежали вперёд, лишь бы поскорее миновать полосу огня. А раненые… Что-то надорвалось в людях. Что-то надломилось. И командарм это видел. Наступал последний час. Чуда ждать было уже неоткуда.

Снова мелькнуло впереди лицо Радовского. Оно уже ничем не отличалось от других. Те же грязные потёки. Та же печать обречённости.

В сосняке рассредоточились. Поступил приказ: занять круговую оборону.

И тут пронеслось:

– Генерал ранен!

– Командарма ранило!

В горле у Воронцова пересохло. Рядом опустился в снег Турчин.

– Что, Курсант, кажется, настала пора последний парад принимать. Вот тут. – И подполковник поклевал перед собой пистолетом, разбрызгивая снежное месиво.

– А что ж… Позиция-то – ничего. Небезнадёжная.

– Бог даст, подержимся и тут.

Снова появился капитан-автоматчик. Быстро шёл вдоль цепи и расставлял людей по позициям.

– Приказ – продержаться до темноты, – говорил он деревянным языком, то ли от усталости, то ли оттого, что сам не верил в то, что говорил. – Вечером, когда стемнеет, пойдём на прорыв. Беречь патроны.

Взвод Воронцова молча выслушал приказ. Начали окапываться. Носилки с раненой девушкой унесли за сосны, в овраг. Там уже накапливались штабные и те, у кого не было оружия. Туда же подтаскивали со всех сторон раненых.

В тумане, в соснах, затрещал громкоговоритель. Заиграла, затренькала родным голосом балалайка, плеснула в душу милой тоской, и многие сердца зашлись, задрожали жалостью к себе. Многие подумали: «Ну мне-то это всё – за что?!» Балалайка сделала своё дело, затихла на минорной ноте. И голосом усталого, измученного человека, утратившего все надежды, сосны заговорили с людьми:

– Братцы! Братцы, это я, Антонов! – И затихли сосны на некоторое мгновение, словно собирались с силами. – Всё, больше нету моего терпения… Все силушки меня покинули, хоть ложись и поминай. А здесь хоть кормят…

Вот и всё, что сказали залёгшим в мокром снегу последним бойцам 33-й армии угрюмые сосны безымянного леса. И это был человеческий голос. Бойцы молчали в ответ. Никто даже не выругался. Не было сил и у них – ни ругаться, ни плакать.

Рядом со взводом Воронцова занял оборону Радовский со своими людьми. Воронцов видел, как он ставил боевую задачу автоматчикам и снайперу. Немного поодаль, дальше по цепи, торопливо выбрасывали из-под себя чёрный снег со слипшейся прошлогодней листвой бойцы во главе с лейтенантом, которого Воронцов запомнил по прорыву и бою в деревне. Работали они сапёрными лопатками и касками.

Не дождались они темноты. Через час с небольшим за соснами замелькали густой цепью серо-зелёные шинели.

– Вот и сваты пожаловали, – сказал спокойным голосом дядя Фрол, прилаживая на бугорке свою трофейную винтовку с примкнутым штыком. С самых Прудков он не расставался с ней. Кое-как добывал патроны и вчера за три обоймы отдал разведчикам свою шапку и рукавицы.

Радовский вытащил из-за пазухи бинокль. «Ну, – застучало у него в груди, – вот и началось то, ради чего я здесь, под пулями». Но впереди, за соснами, он не увидел своих людей. Там развёртывалась в цепь не его взводы и не казачья сотня – немцы. «Вот и слава тебе господи, – облегчённо вздохнул он. – Всё же не в своих стрелять…» В одно мгновение все смуты улеглись. Радовский почувствовал себя русским офицером в Августовском лесу.

Как всегда, атака началась с миномётного обстрела. Но обстрел длился недолго. Цепь пошла на сближение. Некоторое время немцы шли молча. Уже хорошо были видны каски и распахнутые шинели. Никто не открывал огня первым. Ни наступавшие, ни залёгшие в обороне. Словно на спор: у кого нервы сдадут.

– А где ж наши? – Монтёр вскочил на колени. – Это ж немцы, Старшина? Нам же теперь – хана всем!

– Тихо, ребята. Наши справа и слева. Приготовить оружие. Огонь по моей команде. Лесник, возьми на мушку офицера.

– Понял. Мне – что? Моё дело – солдатское: стреляй туда, куда командир велит. – Голос Лесника дрожал.

Теперь всем в группе Радовского стало сразу всё понятно. Недоумевал только Лесник.

Первую атаку они отбили. Немцы рассредоточились за соснами и повели плотный огонь из автоматов.

Радовский понял, что мир снова оказался опрокинутым, и он, воевавший в своей жизни уже в трёх армиях, только что, нажав на спуск автомата и выпустив в цепь бегущих навстречу короткую прицельную очередь, начал свою очередную войну, четвёртую. Не слишком ли много он поменял окопов и штандартов? И не слишком ли часто это происходило? И в чьём окопе он лежит сейчас.

– Старшина, – окликнул его Лесник, – смотри, кажись, генерал?

Все они разом оглянулись. Между сосен на солдатской плащ-палатке автоматчики несли командарма. Остановились. Словно решали, куда идти дальше. Но тут же и выяснилось: некуда. Усталые, повалились на снег. Опустили головы.

– Генерал ранен! – разнеслось над залёгшей цепью.

Тут же в стороне лощины, где лежали раненые и где собрались штабные и гражданские из партизанских семей, раздалось несколько пистолетных выстрелов.

– Что там? – вскочил на колени Радовский.

– Комиссары стреляются.

Боже, как сильно этот лес напоминал ему лес под Августовом! Даже запах тот же. Смолы и пороха. Пороха, смолы и человеческого тела, измученного усталостью и недосыпанием, безнадёжностью и страхом.

– Старшина, что мы делаем? Нас же за это расстреляют!

Радовский увидел перед собой бледное лицо Лесника.

– Огонь! – рявкнул он прямо в это лицо, мешавшее ему вести огонь прицельно.

– А в гроб и душу… – откатившись в сторону и заняв своё место за сосной, уже успокоенно шептал красноармеец Колесников.

Курсанты лежали рядом, за одной сосной. Воронцов стрелял короткими очередями. Он знал, что такое затяжной бой. А немцы, нажав вначале, больше не поднимались. Чего-то выжидали. Ясно было пока одно: они истощали их, затягивали бой, зная, что окружённым долго не продержаться.

Смирнов время от времени поглядывал в сторону Радовского.

– И майор стреляет…

– А куда ему деваться? Он же русский человек. Смотри, совсем затихли. Подождали бы так до темна…

– Русский… Повидал я, Сань, и русских… Четверо казаков из сотни поручика Щербакова в одной деревне всю ночь насиловали женщину, мать троих детей. А к утру, когда совсем от самогонки озверели, привели из сарая старшую дочь, одиннадцатилетнюю… Вот тебе и русские люди.

– Война всю погань из человека наружу требует.

– Это так. А что с нами будет? А, Сань?

– А что всегда.

– Всегда было хреново.

– Стемнеет, пойдём на прорыв.

– До темна ещё долго…

Радовский сел за сосной. Снял вещмешок, ослабил лямки и начал набивать диск патронами. Один, два, три, четыре… Ничего, Георгий Алексеевич, бывало и похуже. Пять, шесть… Сколько ж можно в своих стрелять? Вот теперь и постреляем в того, кто пришёл на нашу землю захватчиком и оккупантом. Освобождение от большевизма… Чушь! Они пришли не за этим. Августовский лес… Его обступал Августовский лес. И лица залёгших солдат, и его разведчиков, и того взвода, которым командует молоденький сержант с курсантскими петлицами, удивительно схожи с лицами тех, кто бежал с ним, прапорщиком Радовским, через белую поляну в Августовском лесу. Одни и те же лица. Семь, восемь, девять, десять… А вон и другое лицо. И тоже знакомое. Это же связник! Почему он убегает? Чёрт бы его побрал!

– Гордон! – окликнул он связника.

Но тот побежал дальше. Только мельком бросил на него взгляд, всего на мгновение сбив ритм своего торопливого бега. Оглянулся именно на него, на Радовского. Значит, видел, узнал. Что-то задумал. Что-то своё… Видимо, решил уходить. Радовский засмеялся. Тридцать один, тридцать два, тридцать три… Куда он уйдёт от себя? Тридцать девять, сорок… Да и от меня тоже. Сорок… А может, хватит? Диск ППШ вмещал семьдесят один патрон. Но число сорок было очень хорошим числом. Три, сорок, семьдесят пять – эти числа для него были не простыми.

Однажды к ним в усадьбу забрела старая цыганка. Её накормили, оставили переночевать. Ему было лет шесть-семь. Детская память избирательна. Многое исчезло. Но что-то, иногда совершенно незначительное, залегло накрепко. Та цыганка, уходя, уже у калитки, сказала, указывая на него рукой: «Мальчик ваш добрый. Но жизнь его будет путаной. Роковые числа – три, сорок, семьдесят пять». В три года он упал во время разлива в речку и едва не утонул. Спас мужик, проезжавший мимо по мосту на телеге и услышавший его крик. А в тридцать восьмом году, летом, когда Радовскому исполнилось сорок лет, в него стрелял какой-то сумасшедший, то ли уличный вор, то ли просто несчастный человек. Пуля прошла на полпальца от затылка. Радовский стоял боком к стрелявшему. Второй раз тот выстрелить не успел, Радовский его смял, распластал на мостовой, мордой в булыжники, вырвал из рук револьвер. А до семидесяти пяти нужно было ещё дожить. Впрочем, число семьдесят пять могло означать всё что угодно, не только возраст, число лет.

Зарядив один диск, он принялся заряжать второй. И тоже остановился на сороковом патроне. Оба диска теперь были заряжены только наполовину.

Так кто он здесь, бывший прапорщик армии Его Императорского Величества, затем подпоручик Добровольческой армии, с некоторых пор, точнее, с лета прошлого года, майор вермахта с весьма широкими и неопределёнными функциональными обязанностями и полномочиями – от переводчика штаба 5-й танковой дивизии до агентурного разведчика авбвера и одновременно командира боевой группы, подчиненной непосредственно штабу корпуса, отделу 1Ц и Русскому корпусу.

Если верить цыганке, то погибнуть на этой войне, а значит, в этом сосняке, удивительно похожем на сосновый бор под Августовом, где двадцать шесть лет назад они строились в каре для того, чтобы через несколько минут умереть под огнём тяжёлых германских мортир, – в этих соснах умереть ему не суждено. Но если число семьдесят пять – не годы… И если цыганка не солгала…

Глава четырнадцатая

Автоматная стрельба вначале поднялась правее. Оттуда прибежали расхристанные автоматчики:

– Там наших смяли!

– Положили всех!

Внизу, перед взводом Воронцова и группой Радовского, тоже началось шевеление. Откуда-то с фланга ударил пулемёт. Пули с упругим треском срывали старую кору деревьев, чокали по снегу и талой земле, хрустели по каскам. Уже несколько человек лежали неподвижно в своих утлых снежных окопчиках. Кузнец, оскалившись, перевязывал пробитую ладонь, то и дело стряхивая на затоптанный снег набегающую кровь.

– Если цыганка не солгала… – вслух подумал Радовский и вскинул автомат.

На этот раз немцы подошли ближе. Уже долетали оттуда гранаты. И тут справа, где всё это время находился командарм и его личная охрана, поднялось до полуроты автоматчиков и бросились в контратаку. Они шли косяком. Те, которые поднялись первыми, уже схватились в рукопашную внизу, и в соснах поднялся рык и стон, а другие бежали, стреляя в мелькающие межу деревьями каски и распахнутые шинели. Радовский в какое-то мгновение увидел оскаленное лицо лейтенанта, двоих немцев, поднявшихся ему навстречу…

Снова отбились.

И тут, опять оттуда, справа, пронеслось над цепью поредевших стрелков:

– Генерал!..

– Генерал застрелился!

– Командарм наш…

– Братцы, мы одни!..

И, будто эхом, в глубину обороны унеслась нестройная череда глухих пистолетных выстрелов. Такой звукбывает при выстреле в упор, когда ствол пистолета подведён к телу без зазора, вплотную. Радовский вскочил на колени, оглянулся.

– Офицеры стреляются, – догадался Лесник. – Интеллигенция, твою-раствою…

Августовский лес… Августовский лес…

И тут, вырываясь к вершинам сосен, чей-то голос оповестил всех живых, оставшихся на этой высотке, коротким, отчаянным рыданием:

– Пропали мы теперь, братцы!

Радовский указал рукой на Кузнеца:

– Сходи, проверь.

Тот вскоре вернулся, сказал:

– Всё, Старшина. Тут делать больше нечего. Комиссары петлицы срезают. В плен собираются.

– А ну-ка, быстро за девчонкой! – И, привстав за деревом, махнул автоматом Воронцову: – Курсант! Готовь людей к прорыву.

– Не прорвёмся, – зарыдал кто-то из бойцов соседнего взвода, которым всё ещё командовал лейтенант.

– Кто не желает идти, пусть остаётся. Кто на прорыв, ко мне! Офицеры – в голову колонны!

Первым поднялся и перебежал к сосне Радовского Турчин. За ним Дорофеев. Подбежал и старшина Нелюбин.

– Я тожеть на курсах младших лейтенантов был, – сказал он, ни к кому не обращаясь.

Он встал за сосной, рядом с Воронцовым и Смирновым. Пули уже летали в разных направлениях, и сосны становились ненадёжной защитой.

Справа и слева тем временем поднялась автоматная стрельба. Пулемёт тоже перенёс огонь куда-то то ли правее, то ли левее.

Бойцы торопливо строились за ударной офицерской группой.

– Иванок, в середину!

– Влас и ты, Кудряшов, вы понесёте носилки.

– Всем зарядить оружие! Патроны поделить! Гранаты передать вперёд!

Двадцать семь лет назад в Августовском лесу остался почти весь 20-й корпус. Но свою группу Радовский вывел.

Они поднялись сразу все. Все и молча бросились вперёд.

А в это время с юго-западной опушки в сосняк входила цепь автоматчиков. Следом за ними двигалась другая. За другой – третья. Третья была одета в красноармейские шинели. Но офицеры, шедшие немного впереди своих взводов, команды подавали по-немецки.

Внизу, на опушке, группа Радовского и остатки отряда Воронцова схватились в рукопашную с немецкими миномётчиками. Те торопливо устанавливали лёгкие миномёты, когда на них хлынула рычащая лавина идущих на прорыв. В несколько минут они искромсали ножами и прикладами расчёты и, оставив несколько своих трупов, углубились в ольховые заросли в пойме.

Радовский, Воронцов и Турчин бежали впереди.

– Надо искать брод!

Собжа – речка небольшая. Летом её свободно перепрыгивают местные ребятишки. Разогнался хорошенько по песчаному берегу – и… А теперь она вольно гуляла по пойме мутным половодьем, гнула кусты, наполняла приточные овражки.

Несколько раз они пытались переправиться на восточный берег, но первые охотники проваливались в глубину, кое-как выбирались на берег, и отряд бежал берегом дальше. Наконец нашли поваленную ольху, обломали сучья и завели её макушкой на другой берег. Так и переправились. Раненую Кудряшов нёс на руках. Многие отвернулись, чтобы не смотреть, как он крадётся по скользкому бревну над быстриной. Казалось, вот-вот он оступится, вот-вот разожмёт руки, не выдержав напряжения… Но перешёл благополучно и он, всё так же бережно прижимая к груди свою ношу.

Воронцов окинул взглядом своё поредевшее воинство. Не было дяди Фрола, Дорофеева и ещё двоих, приставших к ним прошлой ночью. Теперь их всех, вместе с людьми Радовского, едва насчитывалось отделение.

– Ну, что, ребята, кажись, прорвались? – вздохнул Воронцов.

Ответом ему было молчание и плач Иванка. Иванок утирал рукавом ватника мокрые щёки. Старшина Нелюбин прижал его к себе, поправил шапку и ремень винтовки:

– Ничего, ничего, малой. Скоро придём.

– Натерпелся парень…

– Теперь уж прорвались.

– Подожди, милой, жаниться… – усмехнулся Смирнов.

– Прорвались… А на душе мерзко. – И Радовский оглянулся на сосняк на той стороне реки.

– Как называется эта речка? – спросил кто-то из шедших позади.

– Собжа, – ответил Радовский.

– Надо запомнить это место…

– Идите вперёд. Я вас догоню, – по-прежнему глядя на тёмно-зелёную стену сосняка, сверху затянутую пеленой серого тумана, махнул автоматом Радовский.

Воронцов пропустил вперёд носилки, оглянулся: Радовский стоял в ольхах на коленях, без шапки, и молился в сторону сосняка…

– У вас карта есть? – спросил Воронцов Радовского, когда тот догнал их.

Они порядочно углубились в лес и уже посматривали по сторонам, где бы приткнуться на отдых.

Радовский вытащил из-за пазухи карту.

– Мы находимся вот здесь, – сориентировал он Воронцова.

– Выходит, в трёх-четырёх километрах от нас – Павловка.

– Да, там плацдарм. Вы это имеете в виду? Но туда пройти вряд ли удастся.

– Пройти, может, и не пройдёшь, а вот по реке проплыть, видимо, можно. А главное – совсем близко.

Судя по карте, действительно, до Павловского плацдарма им оставалось всего ничего.

– К реке надо ещё выйти.

– До Угры километра два. Если бы найти лодку…

– …да чистое бельё, да сухие портянки, да сухарей мешок…

Воронцов остановился, мотнул головой:

– А вы смешной человек.

– Нет. Не смешной. Шучу редко. А чужим шуткам смеюсь ещё реже.

– Почему? Шутки плоские?

– Нет. Бывают и неплоские. Просто не смешно.

Дальше с группой Курсанта пути ему нет. Это Радовский понимал отлично. И он решил: когда выйдут к Угре, переправит их на тот берег, а сам со своими людьми уйдёт назад. Там, за рекой, другой стан другого войска. И там он – враг. И не просто враг. Таких, как он, вешают за ноги. Он вспомнил забытые стихи. Они были оттуда, из забытого прошлого, которое вспоминалось теперь, как чужое. Он закрыл глаза и, наощупь в темноте, медленно, будто патроны из кармана окоченевшими пальцами, вынимая слова, прошептал:

Все моря целовали мои корабли,

Мы почтили сраженьями все берега.

Неужели за гранью широкой земли

И за гранью небес вы узнали врага?

– Это что, стихи? – шевельнулся рядом с Радовским Воронцов.

– Стихи.

– А кто их написал?

– Поэт. Николай Гумилёв. Слышали про такого?

В голосе Радовского Воронцов уловил усмешку. Хотя, может, это была и не усмешка, а так, своё какое-то чувство, о котором лучше не гадать и не расспрашивать.

– Николай Гумилёв… Нет, не слышал.

– И неудивительно. Ведь в школах только Маяковского и Демьяна Бедного преподавали.

– Не только. Пушкина, Лермонтова, Блока.

И тут под шинелью ворохнулся до этого молча дремавший старшина Нелюбин:

– Про Блока и я слыхал.

– Что же выслыхалипро Блока?

– Спрашиваете вы, товарищ старшина, таким тоном, что и отвечать вам не хочется, – выдержав паузу, вздохнул Нелюбин.

– Извините. Право, извините. Рассказывайте, рассказывайте. Я прошу вас. Это действительно любопытно.

– Мне их военврач Маковицкая читала, в госпитале, под Наро-Фоминском.

Они сидели под огромной разлапистой елью. Ель целиком закрывала небо, которое опадало на землю и окрестные снега мелким дождём, который обычно и доедает в лесах последнюю грязную наледь, умывает полняки, молодит мхи. Костра не разводили. Курить Воронцов тоже запретил. Хотя у Лесника и Смирнова курево было. Они сидели вокруг носилок, скорчившись и обложившись лапником и мхом, чтобы хоть как-то беречь тепло и согреть девчонку. Та уже пришла в себя и терпеливо дрожала на носилках. Радовский снял с себя полушубок и накрыл её сверху. Своей шинелью с ним поделился Воронцов.

Над лесом, упруго шурша, пролетел снаряд. Всем, не спавшим и мгновенно проснувшимся от его полёта, показалось – шальной. Но за ним тем же маршрутом прошуршал и другой. Взрывы послышались в той стороне, откуда они пришли.

– Наши, что ль, долбают?

– Похоже, что наши. Только – куда?

– Палят теперь, ёктыть, для очистки совести…

– Погоди, может, ещё прорыв будет.

– Прорыв… Некому уже прорываться.

– А обозы с ранеными?

– Бойцы, которые оттуда пришли, говорили, что обозы танками подавили. Искромсали там всех, вместе с санями, лошадьми.

– Господи, прими их души, – прохрипел Кудряшов.

Он теперь не отходил от раненой. Где-то нашёл порядочный кусок сахару, поколол его немецким штыком и время от времени совал в рот девушке очередной кусочек.

– Как тебя хоть зовут, сестрёнка? – спросил он её, когда та стала дышать ровнее и открыла глаза.

– Тоня, – прошептала она.

– Тоня. И точно! – обрадовался брянский, что его подопечная заговорила, стала оживать. – Уж больно ты тоненькая. Ну погляди, прямо шкилет! Обиделась, что ли? Не обижайся, сестрица. Вот выберемся к нашим, и там мы тебя, при старшине, откормим как следует. Гладкая будешь, красивая. И волосы свои расчешешь. А мы тобой любоваться будем.

Влас покосился на Кудряшова:

– Поменьше болтай. Ей сейчас это вредно.

– Ладно тебе, – отмахнулся Кудряшов. – Что мне, с человеком поговорить нельзя?

Воронцов приказал им меньше разговаривать с незнакомцами. Ему видней. Хотя сам всё время треплется то со старшиной, то с высоким автоматчиком, которого, похоже, знает давно.

Когда начался обстрел левого берега Собжи, Кудряшов вылез из лапника и осмотрелся. По времени наступал его черёд сменять часового. Он сменял Колесникова. Тот сразу сунулся в его нагретую нору и захрапел. Стояли по полчаса. Больше не выдерживали.

Кудряшов пристроил карабин на коленях и машинально, сам того не желая, вытащил из кармана платочек, в котором был завёрнут мелко наколотый сахар. Есть хотелось так, что живот, при одной только мысли о еде, перехватывало спазмами. Что-что, а голод его организм, который должен был постоянного обеспечивать мощное тело, предназначенное для постоянной тяжёлой работы, переносил трудно. Кудряшов пощупал кусочки через платок, понюхал их. Ничем особенным сахар не пах. Развернул, взял один, самый большой. Долго смотрел на него, чувствуя, как тягучая слюна заливает горло. Положил его на прежнее место, взял кусочек поменьше. Но и его вскоре положил туда же. Послюнил палец, промокнул им сахарные песчинки и пыль и положил палец на язык. Он думал о Тоне. Девушка чем-то напоминала ему одну из его сестёр. Что-то такое во взгляде… И цвет глаз такой же – серый, с зелёной радугой вокруг. Когда начали устраиваться на отдых, он услышал, как она заплакала. Девушка не стонала, как прежде, а именно плакала.

– Что ты, сестрёнка? – нагнулся он над ней. – Есть хочешь. Сейчас сахарку дам.

Но она вдруг отрицательно покачала головой и отвернулась.

– Опыслась она, – вздохнул старшина Нелюбин. – Вот что. Мокрая лежит. Мучается. Потому как совестится нас. А ты, дурень, со своим сахаром…

– Я ж не знал… Надо переодеть.

– У тебя что-нибудь чистое и сухое есть?

У него в «сидоре» лежали новенькие байковые подштанники. Девушку, как ребёнка, приподняли, протёрли, переодели в сухое. У кого-то нашлись совсем новые запасные портянки. У кого-то шерстяные носки и шарф. Всё пригодилось.

– Видишь, доча, – довольный и собой, и своими товарищами, пришёптывал старшина Нелюбин, – какое приданое мы тебе всем миром собрали. С нами не пропадёшь!

– Спасибо, дядя, – прошелестела бледными губами Тоня.

– Меня дядя Кондрат зовут. Запомнила? Если что надо, покличь меня. И не стесняйся. Я ж тебе в отцы гожусь. Так что всё мне можешь говорить.

Кудряшова Тоня побаивалась. А может, просто стеснялась. От Власа тоже отворачивалась. А к старшине Нелюбину привыкла сразу. Но сахар всё же брала послушно. Весь сразу Кудряшов ей решил не давать. Пусть организм постоянно питается. Неизвестно, сколько они ещё проплутают вдоль разлившихся речек по лесам. Ему нравилось называть её сестрой и видеть, как в ответ вздрагивают её глаза, и бледные, обессилевшие губы шепчут что-то хорошее, какую-то благодарность…

Через полчаса его сменил Смирнов. Подошёл, положил на плечо ППШ и молча кивнул на лапник, где отдыхали остальные. Но, прежде чем идти отдыхать, Кудряшов спросил:

– А ты откуда командира нашего знаешь?

– Воевали вместе.

– Где?

– Недалеко отсюда. Под Юхновом.

– Так и я там воевал…

Разговорились.

– Выходит, мы с тобой земляки. – И Кудряшов неожиданно спросил Смирнова: – С нами пойдёшь?

Смирнов молчал.

– Пойдём с нами. На ихние порядки я насмотрелся. Хрен редьки, сам знаешь… Если душа смолой не залита, пойдём. Пока можно.

– А как мне теперь – можно?

– Надо это дело обговорить. Мы ж все тоже не ангелы. Тоже через особый отдел пойдём. Если выберемся. Кто за нас поручится? А никто. Лично я так думаю, что идти нам надо не через Угру, а к партизанам. Туда, на юг, через шоссе. Так что пойдём с нами. Не пропадёшь.

– Погоди-ка, – окликнул Смирнов Кудряшова, когда тот уже пошёл к своей берлоге. – На вот. Девчонке отдашь. Только смотри, сам не съешь. – И Смирнов протянул ему половинку сухаря.

– Вот за это спасибо! Ты, смотрю, парень надёжный. Так вот: если со мной что случится, Тоню не бросай. Понял? А еда для неё вот тут будет лежать, в платочке, в левом кармане. Заберёшь тогда. Сразу всё не отдавай.

В полночь проснулись оба командира. Воронцов разбудил и Турчина. Стали решать, куда идти дальше. Решили так: попытать удачи на Угре, а потом, если там ничего не выйдет, пробиваться на юг, в партизанские районы. Выслали разведку.

Она-то, разведка, и привела в лес немцев.

В разведку назначили двоих: Лесника и Иванка. И вскоре в той стороне, куда они ушли, послышалась длинная пулемётная очередь.

Все оставшиеся в лесу некоторое время сидели молча, слушали стрельбу, пытаясь понять, что там произошло и чем это грозит им, потом, так же молча, вскочили на ноги и начали готовить оружие.

– Тихо, – сказал Радовский. – Если они наскочили на заслон и их преследуют, то им уже не помочь. Слышите, они отводят их правее. Лесник – человек опытный. Если они выкрутятся, нас разыщут по следам. За мной.

Они пошли на север. Прошли с километр и повернули резко на восток.

Стрельба позади затихла.

– Бросили малого, – зло сказал Воронцов, в упор глядя на Радовского.

– Вы хотите меня в чём-то упрекнуть? – Радовский ответил тем же холодным взглядом. – Мальчишку послали в разведку вы. Я направил опытного человека. Так что давайте продолжим движение и подумаем о тех, кого ещё можно спасти.

К полудню они вышли к Угре.

Радовский передал Воронцову бинокль и сказал:

– Плот вязать не из чего. Но хорошо, что ещё плывут льдины. Можно попробовать на льдине…

Воронцов увидел залитые рыжей водой бесконечные луга, но разглядеть в этом море, где река, а где просто разлив, было невозможно. У берега, действительно, никаких брёвен, только обычный паводковый сор – сучья, обглоданные бобрами, прибитый течением хворост, грязная пена. И на этой стороне, и на той – тишина. Но по берегу, в некотором отдалении от уреза воды, и там, и тут, стоят столбы, затянутые, как застарелой паутиной, колючей проволокой. Значит, где-то поблизости должны быть и окопы. Здесь им переправиться не дадут. Он снова и снова обшаривал берега, метр за метром, пока не почувствовал, что отекли ноги и что Радовский, стоявший рядом, начинает нетерпеливо вздыхать и время от времени присаживаться. Он вернул бинокль и кивнул на разлив:

– Место для переправы неудачное.

– Да, – покачал головой Радовский. – Крайне неудачное. Но переправляться нужно именно здесь.

– Каким образом?

– Пока не знаю.

Они выставили наблюдателей и вернулись в лес.

Наблюдатели вскоре доложили: на их брегу, правее, в осиннике, дот; на противоположном – никого. Сразу стало очевидным: днём отсюда переправляться нельзя, снесёт течением прямо под пулемёт. Дождались вечера. На берегу продувало холодным низовым ветром. Промокшие в пути, они начали замерзать. Когда стемнело и из виду начал пропадать противоположный берег, спустились к воде.

– Прибывает, – заметил Воронцов.

Сделали проход в проволочном заграждении. Кудряшов забрёл по пояс в воду и поймал огромную льдину, начал подтягивать её к берегу. Льдина была толстая, почти метровой толщины, сверху уже основательно протаявшая и покрытая снежной крупой, с лужами грязной воды.

– Чтобы не демаскировала, надо её сверху, всю, устлать лапником, – распорядился Радовский. – Ночью она будет совершенно незаметна.

Они снова кинулись в лес. Когда вернулись с охапками еловых и сосновых лапок, из дота простучала длинная очередь. Трасса скользила вдоль поверхности воды и гасла на том берегу, в чёрном неведомом пространстве. Оттуда не отвечали.

– Вы с нами? – спросил Радовского Воронцов, когда они снова поднимались на берег, за лапником.

– Нет. Я остаюсь.

– Почему?

Радовский сдержанно засмеялся:

– Неужели вы всерьёз можете думать, что у меня, белого офицера, есть там какое-то будущее? Тем более военное? Я ещё удивляюсь, как это до сих пор никто из ваших молодцов не выпустил в меня очередь. Действует ваш приказ, не так ли? Иначе это удивительное миролюбие объяснить нельзя.

– Да, я отдал приказ. Убедил их в том, что вам можно доверять.

– Можно доверять… Перемирие, мир – это химеры, в которые нельзя верить долго, особенно когда идёт война. Иллюзии, ведущие к гибели. В лучшем случае – к разочарованию. – И Радовский снова повторил:

Неужели за гранью широкой земли

И за гранью небес вы узнали врага?

– Первые строки мне понравились больше, – заметил Воронцов.

– Мне тоже. Влас тоже решил идти с вами. Вам нужно составить для них подходящие легенды. Иначе вас расстреляют всех. Лучшая легенда: вы все были в партизанском отряде. Правда, возможно, они сделают запрос и в отряд.

– Некуда делать запрос. Мы действовали самостоятельно.

– Но ведь чьи-то приказы всё равно выполняли!

– Мои. – И Воронцов снова кивнул на разлив: – До того берега ещё надо доплыть.

И в это время в глубине леса началась стрельба. Путаясь в ветвях высоких деревьев, взлетела осветительная ракета.

– Вот тебе, ёктыть, и приплыли…

– Носилки – на льдину! – скомандовал Радовский.

Пулемёт, бивший из дота в сторону противоположного берега, мгновенно перенёс огонь вдоль берега. Пули трассирующим вихрем пронеслись над прибрежным кустарником. Охнул Влас и выронил носилки. Упал Турчин. Но тут же вскочил и откатился в ложбинку, черневшую у воды. Воронцов подхватил носилки и крикнул Кудряшову:

– Бегом!

Старшина Нелюбин в это время лупил из автомата куда-то вверх, откуда они только что спустились.

Они поставили носилки на льдину и столкнули её в воду. Старшина Нелюбин бросил туда же шесты.

– Раненых – на плот!

– Я остаюсь, – сказал Турчин.

Он стоял у воды со своим ТТ в правой руке. Левая висела плетью.

– Влас убит!

– Давайте, живо!

Радовский оглянулся на воду – льдину уже медленно относило от берега, захватывало молчаливым течением, разворачивало поперёк.

– Прыгайте!

Смирнов вошёл в воду первым. За ним старшина Нелюбин, Кудряшов.

– Владимир Максимович, надо уходить.

– Давайте, Саша! Спасайте людей! Я остаюсь в прикрытии!

Воронцову уже пришлось по пояс войти в воду. Его за руки втащили на льдину. Оттолкнулись от берега шестами и замерли. Если немцы их ещё не заметили и не разгадали причину возни возле берега, можно было надеяться на удачу. Предстояло самое опасное – миновать дот.

Пулемёт продолжал вести огонь вдоль берега. Трассер шёл над кустарником. Иногда, рикошетом, пули шлёпались в воду рядом со льдиной.

– Тихо, ребята, не шевелиться…

Они убрали шесты и затихли. Льдина, видимо, вышла на стремя реки. Её понесло быстрее. Левый берег тонул в тумане, и чёрные облака леса лишь изредка проступали сквозь серую промозглую хмарь. А правый, должно быть, оттого, что его продувало ветром, был, как назло, чист. Вскоре они увидели холмик дота под деревьями на береговом мысу. Лес выступал вперёд, обрываясь у самой воды. Пулемёт делал небольшую, в несколько секунд, паузу и снова выпускал длинную очередь. Во время пауз слышался голос пулемётчиков. Разговаривали они спокойно, как будто не было никакого переполоха. Что-то обсуждали, возможно, даже не касающееся войны. Слишком буднично-спокойными были их голоса.

– По рации разговаривают, – шепнул Смирнов. – Координаты передают.

Значит, стреляли они вслепую. И их льдину, отчалившую от берега, скорее всего, не видят. Но об этом им могут передать, тоже по рации, те, кто с минуту на минуту должен выйти к берегу. Если рация пулемётного расчёта настроена на ту же волну.

В лесу, позади, тоже всё ещё шла стрельба. Ухнули две гранаты. И автоматные очереди стали редеть, затихать.

Умолк и пулемёт.

Льдину несло под самый мыс. Вот уже отчётливо виден округлый приземистый холмик дота. Как будто там, среди деревьев, умостили огромную каску и, проделав узкие горизонтальные бойницы, наблюдали теперь за всем, что происходило вокруг. Воронцов напряжённо смотрел вверх. Вот они, чёрные дыры бойниц. Глаза, привыкшие к темноте, различали даже мелкие детали: длинные колья проволочных заграждений, которые кое-где заходили в воду, тёмная тропинка вниз, к реке, бруствер длинного окопа справа от дота, видимо, траншея. Снова послышались приглушённые голоса. Говорили по-немецки. Вот засмеялись. Заговорили громче. В любое мгновение оттуда могла прогреметь пулемётная очередь. Заметят проплывающую льдину и – на всякий случай – выпустят дежурную очередь. Всё равно стрелять. Так хоть не в пустоту. В боковой амбразуре вспыхнул тусклый огонёк. Немец закурил. И тотчас на противоположном берегу хлёстко рвануло ночную тишину одиночным выстрелом. Эхо его ещё катилось над разливом, а дот уже зарокотал длинной очередью, расплёскивая трассирующие пунктиры. Трассер уходил в сторону противоположного берега, пытаясь нащупать там одинокого стрелка. Льдину между тем протаскивало всё ниже и ниже по течению.

– Господи, заступа твоя… – шептал Кудряшов.

И тут пулемётчик, будто что-то почувствовав, опустил прицел и повёл трассу по воде. Пули зашлёпали по соседней льдине, белевшей в темноте правее, ближе к берегу. Кудряшов, сидевший возле носилок, вскрикнул и завалился набок.

– Ну, всё…

– Прыгай в воду! Только – тихо.

– Кому судьба утонуть, тот в огне не сгорит… – И старшина Нелюбин вслед за Воронцовым слез в воду и ухватился руками за скользкий обрез льдины.

Пули наконец нащупали их льдину, стайкой разноцветных шершней ударили по ней, поднимая ледяную крошку. Снова застонал Кудряшов, всё так же неподвижно лежавший рядом с носилками. Очередь ушла в сторону. Видимо, пулемётчик всё же не заметил их. Он вёл огонь вслепую и просто случайно задел их, затаившихся на льдине. Иначе бы добил. Второй номер повесил бы ракету, и пулемётчик расстрелял людей на льдине в два счёта, как воробышков в луже.

Воронцов одной рукой держался за льдину, а другой грёб. Перед тем как броситься в воду, он успел снять шинель. Шинель он накинул на Тоню. И теперь с удивлением обнаружил, что в воде было не так уж и холодно. Мёрзли только плечи и рука, которой он держался за льдину. Он видел, как трасса скоблянула по их льдине и ушла выше по течению, к кустарнику, наполовину залитому водой. Видимо, то место показалось пулемётчику более подозрительным.

Так, держась за льдину, они проплыли до поворота реки. Теперь пулемёт, стрелявший из дота на мысу, им был не страшен. Мыс вместе с осинником и дотом ушёл за излучину.

– Сань, надо вылезать, а то замёрзнем. – Это был голос Смирнова.

Смирнов грёб рядом. Слышно было, как стучали его зубы.

– Кондратий Герасимович, – позвал Воронцов.

– Вот, ёктыть, что ни речка, то несчастье, – тут же отозвался старшина Нелюбин.

Воронцов позвал Кудряшова. Но тот молчал. Под шинелью зашевелилась Тоня.

– Доча, живая? – позвал её старшина Нелюбин, тоже громко лязгая зубами.

Девушка всхлипывала.

– Я думала, что одна осталась, – услышали они её слабый голос.

Воронцов ухватился за льдину двумя рукам, попробовал подтянуться, но ничего не получалось. Руки закоченели, одеревеневшие пальцы искали, за что бы ухватиться, но не находили ничего, кроме скользкого грязного льда и еловых лапок, которые тут же соскальзывали в воду.

– Кто может, выбирайтесь, – сказал он, чувствуя, что сам это сделать уже не в силах.

Они барахтались в воде, скребли ногтями по зернистому снегу, но выбраться на льдину никто из них так и не смог.

– А ну-ка, ребяты, – прохрипел старшина Нелюбин, – давайте перебирайтесь ближе друг к другу. Кого-нибудь, может, запихнём.

Воронцов вдруг почувствовал, что засыпает. Голос старшины донёсся издалека. Он потряс головой и передвинул руку правее. Стало страшно, что рука соскользнёт в воду, и он уже не найдёт сил вновь поднять её и ухватиться за льдину. И всё же они собрались в кучу.

– Кондратий Герасимович, ты у нас самый лёгкий. Лезь ты. А мы подпихнём.

И курсанты начали заталкивать на льдину старшину Нелюбина.

Старшина изо всех сил, сопя и матерясь, наползал грудью на скользкую поверхность, сантиметр за сантиметром. Он старался придавливать собою то небольшой пространство, которое удалось отвоевать у своей немощи и льдины, но мокрая одежда скользила, тяжёлая вода, как колючая проволока, закрутившаяся в одежде, стаскивала его назад.

– Ребяты, толкайте, ёктыть! Толкайте сильнее! Девка без нас пропадёт!

И тут он увидел руку, протянутую ему навстречу из-под шинели. Он осторожно, чтобы не утащить с собою в воду девушку и не причинить ей боль, поймал её дрожащую ладонь. Ладонь девушки была такой тёплой и живой, в ней чувствовалась столько силы и желания помочь не только ему, старшине, но и всем им, что Нелюбин почувствовал вдруг, что и его силы прихлынули, и, рывком закинув колено на льдину, рванулся вперёд и оказался рядом с носилками. Отдышался, встал на колени и пополз на четвереньках к курсантам.

Так, по очереди, они и вытащили друг друга на льдину.

Кудряшов неподвижно лежал по ту сторону носилок. Он уже не стонал. Все пули принял он. Тоню не задело. Они перевернули его на спину. Старшина Нелюбин положил ладонь на лоб, провёл по лицу.

– Кто ж нам-то глаза закроет… – то ли спросил он кого, то ли себя пожалел.

Вскоре выяснилось, что нет шестов. Шесты, видимо, потеряли, когда льдина пролезала через заросли прибрежного ивняка. Попробовали грести руками. Нет, справиться с течением было невозможно. Оставалось одно: ждать, что где-нибудь их прибьёт к левому берегу или вынесет на тихую мель, с которой и можно будет добраться до своих окопов.

Начало светать. К утру ветер утих. На небе высыпали звёзды. Подморозило.

– Скоро должна быть Павловка. Может, с полкилометра осталось.

– А может, мы её уже проплыли?

– Нет, не могли. Там – наши. Плацдарм.

В рассветных сумерках уже отчётливо виднелись берега. Справа, километрах в трёх, в глубине леса слышалась стрельба. Видимо, прорывалась одна из многочисленных групп, блуждавших по окрестным лесам. Где-то там остался и пологий холм над речкой Собжей, где в соснах они оставили многих своих товарищей и где застрелился командарм.

– А генерал в плен идти не захотел… – сказал старшина Нелюбин.

Все они думали сейчас об одном.

– Если б не казаки, да не этот, ваше благородие, не пробиться бы нам.

– Это не казаки.

– А старшина этот, разве не из казаков?

– Старшина… Никакой он не старшина. И не казак. Из старых офицеров.

– Владимир Максимович тоже из старых офицеров.

– По нему видать.

– А ведь мы его бросили.

– Никто никого не бросал. Тут каждый сам выбирал.

– Командарм, если так рассуждать, тоже был из старых офицеров.

Спустя некоторое время они, обессиленные, уснули, настелив под низ лапника, чтобы не подплывала вода от тающей льдины. Прижались друг к другу и забылись в полудрёме и болезненной усталости. Перед плацдармом их обстреляли вначале с немецкого берега, потом со своего. Так и проплыли они, не понимая, где свои, а где чужие, и немецкие позиции, и занятую войсками 43-й армии Павловку. Посты с двух сторон смотрели на них в бинокли и не стреляли, видя, что лежавшие на необычном плоту, выстланном лапником, не подают признаков жизни. Недалеко от Юхнова льдину затянуло в кусты. Там-то они и проснулись, коченевшие, обессилевшие. Кое-как распрямили ноги и руки и начали подтягивать льдину к ближайшему берегу. Вскоре выбрались на отмель.

Но это был немецкий берег…

Глава пятнадцатая

На хутор Сидоряты пришло лето. Зелень сосен, обступавших со всех сторон озеро Бездон, потускнела и уступила яркой, упругой зелени берёз.

На Троицкий Семик хозяин хутора Иван Степанович Сидоришин нарубил в лесу молодых берёзок и обставил ими крыльцо дома, хлева и сараи. После ночного дождя заострённые черенки берёз легко входили в песчаную землю. Такая забота для Ивана Степановича была вполне посильной и потому нравилась. Тут же, возле ног, во всём помогая старику, крутились Пелагеины сыновья.

Тася вынесла на крыльцо дочь и красную шёлковую ленту и нагнула было небольшую берёзку, но свекровь её остановила:

– Тася, берёзку завивать – дело не бабье. Девкам ленту отдай.

Подбежала Зинаида, ловко нагнула несколько ветвей, связала их лентой, отпустила. Подхватила из рук Таси Настеньку, поцеловала девочку в глаза и губы. Подошли под берёзку и Пелагея с Тасей. И тоже расцеловались. Таков был здешний обычай: на Троицу под завитой берёзкой девки целуются.

Сыновья Пелагеи, Прокопий, Федя и Колюшка, смотрели на них и смеялись. Всем было радостно. Всех охватывало ликование, которое, казалось, было растворено повсюду, и даже в самом воздухе этого необыкновенного дня.

– Тётка Васса! Идите и вы к нам!

– Да куда ж мне, старой?

– Так ведь и вы когда-то были девушкой! – И рассмеялись дружно.

– Ох, Плашенька! – ответно засмеялась и Васса Андреевна. – А что ж! И пойду.

Вышел из своей кельи и монах Нил. Он нёс в руках венички полевых и лесных цветов.

– С праздником, добрые люди! – поклонился он хуторянам, подозвал взглядом Зинаиду, протянул ей венички из ромашек и колокольчиков: – Возьми-ка, девонька, от Троициной обедни.

– Глаза родителям прочищать, – пояснила Васса Андреевна. – На кладбище, девки, сходите, могилки цветами обметите.

А ближе к вечеру Зинаида, Пелагея и Тася пошли купаться. Ушли на другую сторону озера, к речке Вороне. Там нашли укромное место. Зинаида и Тася разделись донага и, смеясь и брызгаясь, бросились в воду. Они заплыли далеко от берега, перевернулись на спины и смотрели в небо, изредка побалтывали ногами, переговаривались, бесстыже посвечивая в небо яркими розовыми сосками. А Пелагея нижнюю рубаху снимать не стала. Вошла в воду, забрела в глубину, охнула и окунулась до плеч, почувствовала, как под прозрачной материей исподницы толкнулся ребёнок. Заспешила на берег.

– Ой, мамка тебя перепугала! – сказала она, оглаживая свой живот и тихо смеясь, так чтобы её смех был слышен только ей самой и тому, кто только что шевельнулся в ней.

Она ждала. Ждать оставалось недолго. Сроки уже подходили.

Потом сидели на траве, посмеивались над Зинаидой.

– Зин, а тебе надо венок плести. Да.

– Точно-точно. Мы-то бабы замужние, а тебе надо берёзовый венок в воду бросить.

– И что будет? – отсмеивалась Зинаида, а самой становилось уже любопытно, уже охватывал её девичий азарт и желание не упустить своего. «Пусть даже наперекор сестре. Пусть даже так», – думала она.

– А то и будет. Если поплывёт – счастье в скором времени тебе привалит. Замужество. А тонуть станет, вовремя крикнуть надо такие слова: «Тони, Семик, топи сердитых мужей!» И смотри завивай венок покрепче, чтобы не развился. Разовьётся – замуж не выйдешь или, того хуже, умрёшь. Поняла?

Так наставляли молодки девушку. Та тоже посмеивалась, кусала травинку и обдумывала только что услышанное. Ей и правда вдруг захотелось попытать судьбу. Она встала и ушла в лес. Вернулась с берёзовым венком на голове. Шла по песчаной, намытой речным весенним паводком косе, стройная, гибкая, как приречная лоза. И вся сияла. Лицо, шея, руки до локтей и ноги до колен загорелые, а всё остальное – белое, как черёмуховый цвет. Молодки глядели на неё, щурились, как на ясно солнышко. Всё в идущей к ним светилось: и лицо, и плечи, груди со смуглыми сосками. У каждой из смотревших на неё когда-то в недалёком прошлом тоже был такой же день. И он ещё жил в них сладким покоем незабытого счастья.

– Ой, сестрица, увидел бы тебя сейчас кто-нибудь из наших прудковских парней!

– Наши прудковские… – И на лицо Зинаиды как будто тучка набежала. – Где они теперь, наши прудковкие парни?

– Ничего, ничего, Зиночка, война кончится, и вернутся твои женихи. – Теперь та же тучка набежала на лицо Таси. – Не собиралась ничего говорить, а всё же выдохнула: – А вот вернутся ли наши мужики?

Долго сидели молча. Тася, обхватив колени, смотрела на середину озера, где плавал, дробился в воде золотой солнечный столб. Пелагея прислушивалась к тому, что происходит в ней самой. А Зинаида сняла с головы венок и размахнулась изо всех сил. Колесом полетел венок и мягко, почти неслышно, упал на середину Вороны. Мелкие рыбки испуганно кинулись от него в стороны.

– Плывёт! – закричала она.

– Плывёт, Зиночка! – радовались за неё и Пелагея с Тасей.

А в это время с противоположного берега Вороны, из пойменных зарослей, за ними наблюдал в бинокль человек в куртке «древесной лягушки». Он скользнул окулярами по дальним постройкам хутора, по небольшому стаду коров, бродившему по лугу возле самой воды, и снова замер, оглядывая песчаную косу.

– Владимир Максимович, – не отрываясь от бинокля, сказал человек в куртке «древесной лягушки», – сегодня ведь Троица?

– Да, Георгий Алексеевич, как прежде говаривали, зелёные Святки.

– И русалки из омута на берег выходят, так?

Стоявшие за спиной человека с биноклем в куртке «древесной лягушки» сдержанно засмеялись.

– А что вы смеётесь? Вон, полюбуйтесь. На том берегу. Три наяды. Одна – ну просто Венера Милосская. Как будто только что из волн морских. И две другие очень даже недурны собой. Правда, одна на сносях.

Бинокль переходил из рук в руки до тех пор, пока человек в куртке «древесной лягушки» не сказал:

– Ну, довольно. Смотревшим тушёнка на обед отменяется – сухари и кипяток.

Все снова сдержанно засмеялись. Кто-то позволил себе несдержанную шутку, но его не поддержали.

– Ну что, Старшина, на хутор заходить будем?

– Нет, ребята, на хутор вас после такого пускать нельзя. Отдыхать будем в лесу. Примерно вот здесь. – И Старшина развернул карту, ткнул пальцем в зелёную полоску, примыкавшую к извилистой жилке речки Вороны. – Километра два отойдём и – шесть часов отдыха, включая обед и чистку оружия.

После не совсем удачной операции в лесах под Знаменкой и Климовым Заводом остатки боевой группы Радовского отвели на отдых. Ей грозило расформирование. Казачью сотню поручика Щербакова перебросили в район Дорогобужа, где тогда намечалась карательная операция против 1-го гвардейского кавалерийского корпуса и партизан. А здесь, юго-восточнее, в лесах вдоль Варшавского шоссе активно действовал партизанский полк особого назначения под командованием майора пограничных войск Жабо. Для его ликвидации и решено было вновь восстановить роту русских добровольцев. Ни в 4-й полевой армии вермахта, ни в 4-й танковой, ни во всей группе армий «Центр» для выполнения этой задачи немцы не нашли человека более подходящего, чем майор Радовский.

Ивар после ликвидации кочующего «котла» 33-й армии был срочно отозван в Берлин. Из-под Вязьмы он отбыл не совсем с пустыми руками. Доклад о том, что контрнаступление русских окончательно приостановлено, что их Западный, Калининский и Брянский фронты, действующие против войск группы армий «Центр», измотаны арьергардными боями и не представляют уже серьёзной опасности, что в районе Вязьма – Ржев вдоль оси Варшавского шоссе создан и прочно удерживается выступ, с которого после основательной перегруппировки можно снова броситься на Москву, кажется, удовлетворил берлинское руководство. Докладчик кроме всего прочего представил трофеи, наглядно доказывающие его слова и выводы. Была представлена и пачка фотографий, на которых фотограф из роты пропаганды 5-й танковой дивизии запечатлел тело русского генерала, командующего войсками 33-й армии Западного фронта, той самой, непокорной и стойкой, которая доставила им столько неприятностей в ходе зимних боёв, да и весной тоже. Однако секретного приказа шефа абвера и своего непосредственного руководителя, адмирала Канариса, он выполнить всё же не смог. Но об этом знали только двое, сам Ивар и адмирал Канарис. А поэтому за успешно проведённую операцию по ликвидации штабной группы 33-й армии и важные разведданные о состоянии русских армий на центральном направлении Ивару, который уже не нуждался в этом псевдониме, было присвоено очередное воинское звание. Его военная карьера после блестяще проведённой Вяземской операции, в которой немецкая разведка вновь показала себя с хорошей стороны, и далее обещала быть успешной.

Расставаясь с непосредственным исполнителем одной из главных задач по ликвидации кочующего «котла» 33-й армии майором Радовским, Гелен сказал:

– Я рекомендовал руководству сохранить вашу группу, господин майор. Вы сказали, что у вас большие потери. Так вот мой вам совет: постарайтесь пополнить свою роту из числа военнопленных именно тридцать третьей армии и кавалерийского корпуса. Они физически истощены. Но это – не проблема. За месяц-другой вы их откормите в какой-нибудь тихой деревушке. Там же и будете обучать всему тому, что им понадобится для выполнения новых заданий. Набирайте из тридцать третьей и кавкорпуса. В них есть самое главное – дух. Тот наступательный, агрессивный дух атакующей армии, который совершенно отсутствует у военнопленных сорок первого года.

И вот Радовский вёл группу разведвзвода нового, второго состава. Первого уже не существовало. Под Знаменкой в ходе секретной операции разведвзвод понёс особенно большие потери. На этот раз их задачей было разыскать и нанести на карту расположение аэродрома противника, с которого производились интенсивные полёты армейской, а возможно, и фронтовой авиации. Две ночи назад они переправились на лодках на русский берег и теперь бродили по ближним тылам в поисках аэродрома. Утром им наконец передали более точные координаты возможного базирования аэродрома подскока авиации противника, и ночью они туда пойдут. Но днём людям необходимо было основательно отдохнуть.

Этот укромный лесной хуторок не давал покоя Радовскому. Спал он всего два часа. Вполне, как он считал, достаточно для восстановления сил. Встал, проверил посты и сказал, что пойдёт искупается. Снял и бросил на мох камуфляжную куртку, взял ППШ, сунул в карман несколько плиток шоколада и пошёл.

Вскоре он выбрался к озеру. Здесь, на открытом солнечном пространстве, продуваемом свежим ветром с озера, комары донимали не так яростно, как в лесу. Он шёл осторожным неторопливым шагом, привычно оглядывая окрестность, иногда останавливался, слушал, запоминал маршрут, выбирал направление дальнейшего пути. И всё-таки каким-то образом так случилось, что он, опытный разведчик, умевший великолепно ориентироваться в лесу, всё примечать и, таким образом, упреждать возможные неожиданности, пропустил, не заметил человека. Человек, видимо, давно наблюдал за ним. Радовского увлекло небольшое кладбище под берёзами и соснами на мысу. За кладбищем солнцем и рябью отражённого в воде неба сияло озеро. Под берегом, в зарослях жёлтых кувшинок, кряква водила по мелководью утят. Утята азартно и смешно гонялись за водомерами и стрекозами, возились в ряске, уже по-взрослому шлепоча клювами, как будто выбирая там что-то, какую-то еду. По берегу и среди берёз повсюду зрела земляника. Два креста чернели на фоне воды и неба. Два свежих песчаных холмика возвышались на небольшой поляне. На крестах веночки из цветов. Свежие берёзовые веночки. Могилы тоже выглядели необычно, празднично.

Радовский остановился, глядя на эту полянку, песчаные холмики и полевые цветы, разбросанные по холмикам чьей-то заботливой и, как видно, задумчивой рукой. «Как хорошо здесь лежать!» – внезапно подумал он. Вдали от войны. Ото всех обязательств, которые, в сущности-то, не значат ничего. От того, что он теперь принимает за долг и честь. На самом деле, хотя внутренне он это давно осознавал, ни честью, ни долгом это назвать нельзя. Потому что под тем и другим торчит, высовывается интерес, как несвежее исподнее нелепо высовывается из-под парадного мундира. Человеческий интерес. Пошлый, примитивный интерес! А эта поляна… Но здесь надо лежать очищенным от всего того сора и той скверны, которые суть спутники надсадного, во что бы то ни стало, делания карьеры. Карьеры… А ради чего? Ах да, ради обеспечения так называемой успешной жизни. Успешной жизни… Вот у него, Радовского… Уж его-то жизнь не назовёшь успешной. Но столько вериг на нём висит и душу угнетает такая тяжесть, что, кажется порой, и жить-то незачем. Новая Россия… Новый порядок… Посмотрел он на новую Россию при новом порядке. Только одно удерживало его здесь – Аннушка. И, пожалуй, прошлое. Свою жизнь на этой земле он признавал только в образе прошлого. Вернее – в образах прошлого. Не настолько сентиментального, как, к примеру, на картинах любимого им Борисова-Мусатова, но чего-то всё же в этом роде. В сущности, по большому счёту, он хотел одного: вернуться в свою усадьбу полноправным хозяином, каковыми были в ней его отец, дед, прадед, и жить там, в надёжных стенах родного дома. В тишине. В покое. В молитвах. Рядом с дорогим и любимым человеком, которому он готов был посвятить всё то лучшее, что ещё оставила ему жизнь. Но чем чаще он думал об этом, тем больше убеждался в несбыточности своей мечты.

И вдруг здесь, у незнакомого лесного озера, на уютной полянке, которая, как благодатная чаша с вином, до краёв наполнена солнцем, он почувствовал, что у всякого прошлого есть, должно быть, будущее. И что его прошлое может слиться с таким же светлым будущим, хотя бы на краткое мгновение, перед окончательным уходом, только здесь, на этом берегу, на этой поляне.

Он услышал посторонний шорох. Оглянулся. Старик в чёрной заношенной и выгоревшей рясе, низко наклоняясь к земле, медленно брёл мимо. Его-то он и не заметил. В одной руке старик держал берестяной туесок, из которого алой горочкой выглядывала земляника, а другой проворно набирал ягоды. Он прошёл совсем рядом и даже не оглянулся на Радовского. Но Радовский уже знал, что тот видел его, возможно, даже наблюдал за ним. Потом он остановился, распрямился и той же медленной лёгкой походкой человека, привычного к лесным дорогам и бездорожью, вернулся к нему. Старик остановился перед ним в двух шагах, у одной из могил. Радовский стоял по одну сторону могилы, а старик по другую. Старик смотрел ему прямо в глаза. Ничего враждебного или такого, что заставило бы отвести взгляд, в его глазах и лице Радовский не заметил. Старик протянул ему берестяной туес, наполненный земляникой, и сказал:

– Возьми, добрый человек. Нынче не время зла. Не время. Ни сегодня, ни завтра. Отнеси туда, куда идёшь. Отдай той, которая носит в себя дитя. И знай, что у тебя тоже скоро родится сын.

У Радовского мгновенно пересохло в горле. Он смотрел на ягоды в туеске. Руки его дрожали. Аннушка была беременна. Уже обозначился живот, и она больше не носила гимнастёрку, чтобы не затягивать себя ремнём.

– Уведи её подальше. Спрячь. И сохранишь сына. А амуничка на тебе, солдат, чужая. Хотя ты человек русский и православный. – И вдруг старик прислушался, будто пытаясь глубже проникнуть в душу стоявшего перед ним чужого человека, в котором вдруг увидел брата, спросил: – Знаешь ли, какой ныне день на Русской земле?

– Знаю, батюшка.

– Я не батюшка. Я – монах. А стало быть, брат. Так и зови меня. А имя моё Нил. А тебя нарекли Георгием. Так ведь? – И Нил улыбнулся.

И в его улыбке, точно так же, как однажды в крике болотного куличка, проступили черты утерянной и уже наполовину забытой родины.

Радовский стоял перед монахом Нилом, как вкопанный в землю крест, которому стоять и стоять здесь до скончания своего века.

– Георгий – это означает победитель змия, сокрушитель гадины. А что нынче есть гадина для Русской земли и нашего народа? Вчера тебе казалось, что большевики. И позавчера ты пришёл сюда с этой уверенной жаждой. А сегодня ты так уже не думаешь. Подумай о сыне. О матери его. Ибо они нуждаются в твоей защите. Они свой дом найдут. Поскитаются, помыкаются по чужим углам и найдут и пищу, и кров. А ты домой уже пришёл. И амуничку свою скоро сымешь. Ступай, ступай куда шёл. Там тебе не обрадуются. Но всё же накормят. И помни: больше никого не води туда. Потому что это место – родина твоего сына. Разоришь его – подрубишь свой корень. Дерево могуче, но и оно не вечно. Суть леса в подлеске. В нём его вековечная сила.

Радовский обошёл вокруг могил, оглянулся на монаха Нила. Тот смотрел ему вслед и всё так же улыбался. Но улыбался монах уже не ему. О нём, случайном человеке, забредшем в эту, казалось, остановившуюся ещё в прошлые века жизнь, старик уже забыл. Он щурился на солнце и солнцу улыбался.

На хуторе его встретили собаки. Он невольно потащил с плеча ремень автомата. Но тут навстречу вышла женщина и пристрожила собак. Те сразу успокоились, но глаз с пришельца не спускали.

– Ты кто? – спросила его женщина; в глазах её был страх и любопытство.

– Солдат.

– Вижу, что солдат. А что здесь делаешь?

– Свою часть догоняю. Заблудился.

– Далеко же ты заблудился. Так далеко, что на правду не похоже.

– Многие ли нынче незнакомому человеку правду говорят?

Женщина пристально, уже более настороженно посмотрела на него и ничего не сказала.

Он сразу заметил, что она беременна, и вспомнил её на песчаной речной косе: третья, единственная, на ком была одежда, она сидела поодаль от своих подруг. В лице уже чувствовался возраст – морщинки вокруг рта. В глазах настороженность. Недевичьи годы чувствовались и в манере держать себя, и в голосе, и в словах. «Такая и капли из ведра даром не выронит», – подумал Радовский, невольно любуясь незнакомкой. Он вспомнил о наказе монаха Нила и протянул ей берестяной туесок с земляникой. Она с той же настороженностью приняла землянику и тут же, словно встрепенувшись, сказала:

– Это туес монаха Нила. Что с ним? Где он?

– Там, в лесу. Не беспокойтесь, – понял он её волнение, – с ним всё в порядке. Он передал мне это. Для вас. А сам остался там, на берегу. Он молится.

– Для меня?

– Да. Вам сейчас земляника очень полезна. – И он улыбнулся, пытаясь разрушить и её недоверие, и собственную скованность.

Женщина молча смотрела на него. Потом сказала:

– Дайте мне ваш автомат. На хуторе мои дети. А вы – человек незнакомый. Говорите загадками. Кривды от правды в ваших словах не отличишь. От греха подальше… – И она сделала требовательный жест рукой.

Он снял с плеча автомат и протянул ей, но в последнее мгновение задержал ремень:

– Вам тяжело нести.

– Ничего. Донесу как-нибудь. Пойдёмте в дом.

Как и всякого другого солдата в форме Красной Армии, его тут же усадили за стол. Иван Степанович достал из шкапчика бутыль с самогоном. Плеснул по стаканам. Начал расспрашивать пришельца, далеко ли фронт и когда погонят немца дальше? А Радовский, оглядывая горницу, расспрашивал старика, как им тут жилось всё это время и каково на хуторе одним, без людей.

– А что ж, – ответил Иван Степанович, – без колхоза и в лесу хорошо. Живём. Дети не голодают. Всего хватает с избытком.

– В колхозах так не жили, – осторожно заметил Радовский.

– Не жили.

– Так чего же вам желать, чтобы немца назад погнали? Пока немец здесь, комиссарам не до вас.

– И это верно.

– Ну так чего ж тогда?

– Чужой. Немец, говорю, чужой. А от чужого человека в своём дому, каков бы он ни был, николи добра не бывало.

Вот и получил он ответ на один из самых сложных вопросов.

– Дочери? – спросил Радовский, кивнув на женщин, сидевших в это время в другой половине.

– Дочки. И сноха.

– Одной-то рожать скоро.

– Скоро.

– А кто ж роды примет?

– Есть кому. Тут у меня на хуторе по этой части свои хвершела.

– А сын где? На фронте?

– Известно, где нынче сыны… Воюет. Вестей вот только нет. Как ушёл… – И старик махнул рукой. – А ты, стало быть, с дороги забрёл к нам…

– С дороги.

– Как-то несуразно врёшь, мил человек. – И Иван Степанович шевельнул кустистыми бровями, в упор посмотрел на Радовского.

Тот тоже не сморгнул. Потом налил себе стопку и тут же выпил.

– Ни о чём ты меня, старик, лучше не расспрашивай. Скажу тебе вот что: зла тебе и твоему хутору от меня не будет. Сегодня же я и уйду. Но ответь мне вот на какой вопрос. Скажи прямо. Если скажешь «нет», то никаких последствий для вас это не будет иметь. Ни хороших, ни плохих. Останетесь жить, как жили. Если я к тебе через неделю-другую человека сюда приведу, приютишь его?

Старик молчал. Потом, будто что-то уже поняв, спросил:

– Мужчину или женщину?

– Женщину.

– Беременную?

– Да.

– Чей же ребёнок? Твой?

– Мой. Я и продуктов принесу, и одежды. И материи на пелёнки и прочее.

– Ты лучше уж тогда лекарств нам принеси. А каких, спроси вон у той, у высокой. Зиной зовут. Она знает, что надо. Она у нас докторша.

Уже уходя, Радовский спросил:

– Партизаны не заходят?

– Какие ж тут теперь партизаны? Партизаны там, за Варшавкой, на той стороне. Их и раньше тут не было. Место-то глухое. Никто не беспокоит. Тихо живём. Бога не гневим.

О том, что тут происходило зимой, Иван Степанович на всякий случай умолчал. Кто он такой, этот старшина, что он? Кто его знает. Но если бабу, беременную его ребёнком, привести хочет, значит, и их не тронет. Может, так оно и лучше. Пускай приводит. Места всем хватит.

– Что же вы ни разу не спросили меня, кто я такой? Дочка ваша, которая меня разоружила, и то сразу поинтересовалась…

– Что мне тебя пытать? Правды не скажешь. А пришёл вроде без зла. Без зла я тебя и встречаю, и провожаю. Такой мой тут устав для всех.

На дороге к лесу его караулила Пелагея. Он заметил её ещё от дома. Ходила в широком белом сарафане, поглядывала на хутор. В руке его автомат.

Подошёл. Она кусала травинку. Глаз с него не спускала. Что-то хотела спросить. Он заговорил первым:

– Когда рожать-то?

– А ты что спрашиваешь? Акушер, что ли?

– Нет, не акушер.

Она протянула ему автомат. И тут к ним от леса выбежали Прокоп, Федя и Колюшка. Ещё издали Пелагея услышала их радостные голоса:

– Дядя Саша! Дядя Саша!

Но вскоре они разглядели незнакомца. Такой же высокий, но пожилой. Не дядя Саша. Остановилась в отдалении, затихли и молча смотрели на мать и на незнакомого солдата с автоматом.

Пелагея почувствовала, как разом потемнело в глазах. Но виду не подала. И спросила:

– Мужа моего не встречал ли где? Иваном зовут. Иван Прокопович Стрельцов. Прошлым летом, в конце, извещение на него пришло. Без вести пропал.

– Стрельцов? – Радовский помнил фамилии всех, кто прошёл через его боевую группу; ни в списке первого состава роты, ни в теперешнем Стрельцовых не значилось. – Нет, сестра, такого не припоминаю.

О том, о ком сокрушалось её сердце, и чьё дитя она носила в себе, спросить Пелагея не осмелилась. И вроде бы дёрнулось что-то внутри, какая-то смелость или догадка, но в последнее мгновение удержала себя. Только и сказала на прощанье:

– Странный вы человек. Пришли, ушли… А на душе что-то другое держите.

– Другое. Это верно… Не обижайся, сестра. Не обижайся. Без зла пришёл, без зла ухожу.

Уже от леса он оглянулся на неё. Женщина, бережно положив одну руку на высокий живот, а другую приложив ко лбу ковшиком, пристально смотрела ему в след. Словно он уносил что-то такое, что принадлежало и ей…

Через неделю Радовский привёл на хутор Аннушку. Снял с лошади обессилевшую, вымотанную долгой дорогой и понёс прямо в дом.

– Господи, Царица Небесная! – забегала вокруг Аннушки Васса Андреевна. – Да её ж, бедную, комары всю высосали! Клади, клади на кровать. Разуть надо да ноги протереть. Тася! Зина! Несите тёплой воды и чистую тряпку!

Бойцы в красноармейских гимнастёрках сняли с лошадей несколько небольших брезентовых мешков с продуктами, медикаментами и тем необходимым, что Аннушка сама собрала себе в дорогу.

А ещё через две недели хутор обстрелял одиночный истребитель. Никто даже не успел разглядеть опознавательных знаков на его крыльях. Ни крестов, ни звёзд. Зашёл он со стороны солнца и дал две коротких очереди по дому и постройкам. Сразу загорелся сенной сарай. Но Иван Степанович с Пелагеиными ребятами успели потушить огонь, залили его водой из озера. И, когда заливали вспыхнувшее в остатках прошлогоднего сена пламя, в доме они услышали крик и вой. Дети сразу притихли. А Иван Степанович даже не придал крикам никакого значения. Он знал, что у Пелагеи уже начались схватки и потому увёл ребят из дому. Но вскоре догадался: крик в доме стоял иной. Подбежал к окну, которое уже облепили Пелагеины сыновья.

– Ох, Палашенька ж ты моя милая-а-а! – слышалось оттуда рыдание Васютки.

Этот голос жены он знал. Голос был нехороший.

– А ну-ка, ребятки, пошли, пошли, – сгрёб он дрожащими руками детей и повёл их в сад.

Там усадил на лавку и, глядя в их бледные и сразу осиротевшие лица, стал ждать. Он ждал и чувствовал, как нижняя его губа стала непослушно трястись.

Пуля попала Пелагее прямо в грудь, и она умерла мгновенно. Всё произошло в тот момент, когда Васса Андреевна приняла из неё ребёнка и передала его Зинаиде, которая стояла рядом с пелёнкой наготове. Они даже не успели отрезать пуповину. Всё сделали потом, когда Пелагея лежала уже неподвижно, успокоенно глядя остановившимися глазами в потолок.

Родилась девочка.

А самолёт, качнув чёрными крыльями, ещё раз развернулся над озером и прошёл на бреющем над хутором, над самыми верхушками сосен, так что их шатнуло, будто в испуге. Но больше уже не стрелял.

Глава шестнадцатая

Воронцов уже около месяца лежал в партизанском госпитале, куда попал после нелепого, как он считал, ранения. Ранило его в ногу.

Их район каждый день сжимали. Карательные отряды появлялись то здесь, то там. Уже нельзя было полагаться на то, что деревни, где ещё вчера они спокойно жили на постое, свободны от немцев, полицаев или казаков. Каратели входили то в одну деревню, то в другую, жгли дворы, расстреливали и вешали местных жителей, помогавших партизанам. Поэтому из деревень люди перебирались в лес. Но и здесь их настигали конные отряды казаков или специальные отряды полицейских и других формирований, которые были стянуты сюда, в район Всходы – Дорогобуж – Угра, для уничтожения партизанских баз. Одновременно операция предполагала полную ликвидацию 1-го гвардейского кавалерийского корпуса, оставшегося в тылу группы армий «Центр» с зимне-весенних боёв. Партизанские отряды хоть и создавали немцам большие проблемы, однако к их существованию уже привыкли, принимая как неизбежную и регулярную напасть. А вот иметь в тылу целый корпус… Только для его блокады надо было постоянно держать несколько дивизий и отдельных полков с тяжёлой техникой и артиллерией, не считая полицейских формирований, охранных подразделений и боевых групп специального назначения. И эти формирования и боевые группы в тылу войск, глубоко вклинившихся в территорию неприятеля, спешно стягивались сюда из всех дивизий и корпусов.

Госпиталь с самой весны голодал. Не хватал медикаментов, перевязочных материалов. Рана загноилась. В жару не уследил, завелись черви. Закопошились, так что даже зашевелилась повязка. Десантник, лежавший рядом, сказал:

– Ничего. Этих червей не бойся. Эти тебя не съедят. Но рану почистят. У тебя все эти дни сукровица гнойная вытекала. Теперь её нет.

Но Воронцов всё же продолжал отгонять от своей больной ноги надоедливых мух. Хлестал их черёмуховой веткой. А в ране копошилось, щекотно передвигалось, и иногда, казалось, он слышал, как они там шурудят в его теле, эти жуткие чистильщики.

Воронцов и ещё несколько человек лежали под навесом позади школы. Школа была наполнена тяжелоранеными. Две недели провалялся там, в одном из классов, превращённых в палаты, и он. Из классов было две дороги: одна под навес, на свежий воздух, а другая в яму, вырытую в конце липовой аллеи, куда почти каждый день вывозили на тележке умерших. Заскрипела тележка, значит, кого-то повезли по липовой аллее. Складывали там в ряд и присыпали сверху на полштыка сухим песком. Только чтобы мухи не доставали. Воронцов ту яму видел. Специально сходил посмотреть. Когда понял, что на тележке его туда уже не повезут. Вырезал себе трофейным ножом костыль, приладил поперечину, чтобы не так больно давило подмышку, и клёгал вокруг школы, а иногда и подальше. Радовался, что снова худо-бедно может передвигаться, что уже не так беспомощен, как в первые дни.

Весь их суточный рацион состоял из котелка баланды и ложки распаренной пшеницы. Кормили два раза. Утром и вечером. А днём они промышляли. Копали разные коренья, собирали травы, которые заваривали в котелках на костре. Получался густой отвар. Видимо, и он помогал им выжить и сохранить силы. Но уже через несколько дней от этих отваров начиналась жуткая, до судорог, оскома.

В конце апреля, после неудачной попытки переправиться через Угру, они, неделю проскитавшись по лесам, попали наконец к партизанам. В один из отрядов полка майора Жабо. Полком к тому времени командовал уже не Жабо, а другой командир. Его Воронцов не знал. Тоню всё время носили с собой. В лесу нашли наполовину съеденный мышами контейнер с горохом и гречневым концентратом. На нём и протянули ту жуткую неделю. Вырыли землянку. Старшина Нелюбин сложил из камней печь. Так и пережили последние апрельские холода. Дальше пошли, когда отыграла в лесах талица, когда успокоились овражки, которые несколько дней назад были речками и реками, когда солнце выело последний снег в лощинах и просохли лесные дороги.

Тоню они отнесли в партизанский госпиталь. Госпиталь размещался в сельской школе. В нём и за хирурга, и за врача служил бывший участковый фельдшер, а медсестрами – его жена, дочь и местные женщины. После обстрела на переправе именно туда и попал Воронцов. Зашёл однажды в палату. Тоня уже вставала.

– Ой, это вы! – обрадовалась она.

Воронцов положил на пол костыль, присел на край кровати.

– Тебя Кудряшов спас, – сказал он ей. – Помнишь Кудряшова?

– Смутно, – призналась она. – Помню, дядька какой-то возле меня всё время был. Небритый такой. Огромный, как лось.

– Когда немцы из пулемётов… ну, там, на льдине… Он, раненый, рядом с тобой лежал. Все пули… Мы его потом на берегу похоронили.

Воронцов вспомнил: когда хоронили Кудряшова, сняли с него полушубок, накрыли им Тоню, а в кармане нашли платочек с сахаром.

– Помнишь, сахаром тебя кормили в дороге?

Она мотнула головой. Ничего она не помнила.

– Как твоя рана?

– Заживает. Уже скоро совсем заживёт. Вот встану и буду тебе помогать.

– Да я уже сам… Ходить вот учусь. Научусь хорошенько и уйду.

Вскоре поступил приказ: корпус начал выход через Варшавское шоссе на Киров, на соединение с 10-й армией. Тоня попала в команду на эвакуацию. И Воронцов облегчённо вздохнул. Потому что все эти дни слухи ходили разные.

Перевязывали их редко. Нечем было перевязывать. К тому же когда в ближайших деревнях начали появляться конные разъезды казаков и полиции, медперсонал из местных стал исчезать. Они уходили не только из госпиталя, но и из деревни. Люди понимали: придут немцы, ничего хорошего за помощь партизанам их не ждёт. Спросится за всё. А доброхоты, как говорят, влить щей на ложку найдутся, подскажут: кто, что и как…

Прошло ещё несколько дней. Однажды ночью в стороне соседней деревни поднялась стрельба. Воронцов уже обходился без палки. Он привстал с нар, прислушался. Всё было ясно и без разведки: стреляли танковые пулемёты, значит, по большаку на их деревню шли немецкие танки.

– Идут, – сказал десантник и откинулся на спину. – Ты, курсант, уходи. Ты уйдёшь. А нам…

Десантник тоже был ранен в ногу. Но он ещё даже не вставал.

Спустя полчаса со стороны большака примчался на телеге пожилой санитар.

– Уходите! Расползайтесь, кто куда может!

Воронцов кивнул на винтовку, которую десантник всегда держал при себе.

– Забирай, – сказал тот. – Не пригодилась. Только патронов к ней всего один магазин. На вот ещё… В дороге понадобится.

Десантник расстегнул ремешок компаса и бросил Воронцову.

– Думал, сам поднимусь. Да, видать, что не судьба.

– Спасибо тебе. Прощай…

И он заковылял по липовой аллее. Там прошёл мимо ямы, почти уже заполненной, и направился в сторону зарослей ивняка.

В деревню входил карательный отряд. Впереди продвигались две приданные карателям танкетки и бронетранспортёр. В «гробе» рядом с пулемётчиком стоял высокий человек в куртке цвета «древесной лягушки». На его карте деревня была помечена крестиком, что означало – уничтожение. Уничтожать предписывалось всё. И строения. И людей. Они легко сбили небольшой партизанский дозор на большаке и ворвались в деревню. Танкетки проскочили луговину и открыли огонь из своих пулемётов по зданию в центре деревни. Похоже, это была школа. Из здания выползали какие-то люди. Пулемётчик оглянулся, указал рукой на здание в центре деревни:

– Похоже, у них там госпиталь или что-то в этом роде…

В глазах у пулемётчика Радовский заметил нерешительность.

– Огонь! – не отрываясь от бинокля, сказал человек в куртке цвета «древесной лягушки».

– Там госпиталь, господин майор. Раненые.

Пулемётчик медлил. Стоявший рядом тоже знал, что госпиталь, да к тому же захваченный врасплох, никакой опасности представлять не может. По всей вероятности, там никого, кроме раненых, уже и не было. Персонал и охрана разбежались. Но на карте этот населённый пункт помечен крестиком. Знаком смерти. Значит, уничтожению подлежало всё. Других вариантов не существовало. И он повторил раздражённо:

– Я же сказал – огонь!

Пулемёт заработал с монотонным лязганьем, вбирая в себя металлическую ленту.

Воронцов ковылял по лесу. Спустился в лощину, пробежал по сырой тропинке. Через речку лежали клади – две ольхи, соединённые редкими поперечинами. Он побежал по ним.

Оглянулся. По стёжке бежали ещё двое. Оба без винтовок, в белых подштанниках и белых нательных рубахах. У одного забинтована голова, так что едва видны щёлки глаз, у другого рука на перевязи.

Снова начиналась его лесная одиссея…

Смирнов и старшина Нелюбин, видимо, были уже за линией фронта. Боли в ноге он почти не чувствовал, но бежать всё же не мог. Гимнастёрка на нём почти истлела. Последний раз, стирая её на колодце, он старался не особенно тереть истончившуюся материю, особенно на замухрившихся протёртых швах, чтобы не наделать дыр. Шинель он успел собрать в скатку. Вот только сапоги остались где-то в каптёрке. Обут он был в поношенные краснармейские ботинки, которые ему принёс фельдшер. О сапогах Воронцов особенно не сокрушался. В ботинках было легче. К тому же сапог на свою больную ногу он вряд ли бы натянул.

Лес быстро обступил его. Пулемётные очереди позади вскоре затихли. Им никто не отвечал. Некому было отвечать вошедшим в деревню немцам и карателям.

Он шёл весь день. Вечером сориентировался по компасу и снова пошёл, держась направления на юго-восток. Где-то там было Варшавское шоссе, дорога, за которой проходила линия фронта. Где-то там выходили кавалеристы и десантники. Где-то там существовали партизанские «коридоры». Но здесь… Здесь надо соблюдать особенную осторожность. Обходить стороной поля и деревни. По часу вылёживать у дорог, чтобы улучить момент, перебежать на другую сторону и скрыться в ближайшем перелеске, не замеченным ни патрулём, ни кем-нибудь из местных жителей. Так, держась одного направления, он шёл и ночь. И утром, обессилев и чувствуя, что засыпает на ходу, забрёл на лесной луг и лёг в траву. И тут же уснул.

Проснулся Воронцов оттого, что в жарко нагретом небе, в расплавленной солнцем вышине пел-журчал, вытанцовывая на своих упругих крылышках, жаворонок. Воронцов, замерев, смотрел на его магический танец и счастливо думал: «Это ж я дома, на родине, в Подлесном, в поле лежу…» Но кто-то начал швырять в жаворонка сапогом, и жаворонку стало больно, так что пение его превратилось в стон. И Воронцов, чтобы не слушать этот противоестественный стон, перевернулся на другой бок. Но в это мгновение снова ударили тем же сапогом, теперь уже его, по больной ноге, и он, мгновенно придя в себя, открыл глаза.

Кто-то заглядывал в его лицо. Сперва один, потом другой, а потом сразу двое. Больше не били. Ни жаворонка, ни его. Жаворонок звонил, мелко перебирая стремительными серпиками-крылышками, в недосягаемой высоте. Он продолжал свою песню-пляску. А вот он, Воронцов, похоже, отплясался…

– Ну, вставай, что ли? – услышал он хриплый пожилой голос; говоривший что-то лениво жевал, и, видимо, поэтому говорил не зло.

– Больше не трогай. Видишь, он раненый. Ты потом тащить его будешь? Отойди, говорю.

– Одёжа-то на ём плохонькая. Даже шинелка так себе…

– На портянки пойдёт. – И «портяночник» засмеялся.

Его, однако, не поддержали стоявшее рядом.

Воронцов поднял голову. Четверо в чёрных френчах и брезентовых ремнях, в таких же чёрных кепи с кокардами обступили его. В траве гремели кузнечики, прыгали прямо на лицо, щекотали цепкими крапивными лапками. Он надеялся, что стал частью луга, травы, он думал, что растворил своё тело в татарнике и иван-чае, так что его уже не различали в этом пейзаже насекомые, но оказалось, что это не так.

Деваться некуда, надо вставать. И Воронцов начал подниматься. Всё тело его болело. Рана ныла и кровоточила. Он заметил, что из-под обмоток, которые он на прошлой неделе нарезал из старой шинели, доставшейся им, живым, после умершего от перитонита кавалериста, вытекла струйка крови, и на неё тут же налетели зелёные мухи. И откуда они только тут, в лесу, взялись? Он встал, пошатываясь, прошёл несколько шагов. Заметил: его винтовка висел на плече одного из полицейских, самого высокого.

– А может, к Северьянычу его отведём? Северьяныч на прошлой неделе самогон гнал. С магарычом будем. А? – Это говорил высокий, который забрал винтовку Воронцова и всё время молчал.

– У Северьяныча уже пятеро на мельнице и четверо в поле. А этот… Не возьмёт он его. Доходяга. И раненый. Да и не наша это территория.

– Да неохота в управу тащиться. Лучше у Северьяныча его пристроить.

– Слышь, курсант, что у тебя с ногой? – спросил высокий.

«Называет курсантом, значит, из военных», – понял Воронцов и ответил:

– Осколком задело. Заживает уже. Сам пойду.

Он боялся, что полицейские его просто пристрелят. Если станет ясно, что идти он не может. Уже ясно, что тащить раненого им неохота. Обуза.

– А ну-ка, размотай, покажи.

Воронцову и самому хотелось посмотреть на свою рану, после того как кто-то из полицейских ударил его сапогом. Интересно, который из этих сволочей бил меня? Он снова сел в траву и начал разматывать обмотку, потом старый грязный бинт. И время от времени поглядывал на обступившие его сапоги. Теперь болела не только рана, но и голова, и всё тело.

– Горелый, дай ему свой пакет, – коротко приказал высокий дядька, распознавший курсантские петлицы Воронцова.

Один из полицейских, коренастый, короткопалый, с малиновым пятном на щеке и оборванной мочкой уха, выругался и швырнул под ноги Воронцову индивидуальный медицинский пакет. Воронцов разорвал его, протёр куском бинта кровь и начал перевязывать ногу. Рана открылась, но была уже нестрашной. В такой черви уже не заведутся. Ни гноя, ни запаха. Чистая.

– Ни разу не продавали хромого коня? – усмехнулся высокий, поправил ремень винтовки Воронцова и сказал Горелому: – Веди его на мельницу и жди нас. Понял? Только смотри… А то я тебе подковы с копыт собью. Слышь, Горелый?

– Да слышу, слышу, – с ухмылкой, которая не обещала Воронцову ничего хорошего, протянул Горелый. Кажется, именно он давеча говорил о портянках.

– То-то. В лаптях ходить будешь.

– Нам и в лаптях не привыкать. – Да, конечно, это был его голос, его смешок.

«Значит, бил Горелый», – понял Воронцов. Но зачем они ему дали бинт, зачем это сочувствие к нему, он понять пока не мог. Он думал не о ноге и не об открывшейся ране: как же это я так попал? Видать, ночной след выдал. Сбил росу с травы, когда шёл. Не учёл мелочи. И вот попал…

Полицейские потоптались рядом, покурили и пошли в лес. А Горелый толкнул его в спину прикладом:

– Пошли! Попробуем исполнить приказ начальства.

Нога всё ещё побаливала. «Хорошо, что сапоги остались в каптёрке, – подумал Воронцов, – сейчас бы сняли. Шинель не отняли. Даже из скатки не распустили. А в шинели, в кармане, нож… И этот, сволочь, прикладом ткнул. Можно было просто сказать. Но толкнул прикладом. Начальник…»

Горелый вывел его на просёлок. Пошли. Слева лес, справа луг. За лугом, вдали, поле. С луга тянет мёдом. Запах густой, вязкий. Под ноги на дорогу, на заросшие подорожником и донником колеи, кое-где продавленные тележными ободами, прыгали кузнечики. В небе, где полчаса назад бился утренний жаворонок, широкими, размашистыми кругами плавал дозор ястребов. Два или три. Смотреть на них Воронцову не хотелось. Ястреба протяжно, жалобно, словно и у них отняли волю, свистели на всю окрестность. Воронцов знал их повадку: такой выводок способен выбить всех куропаток, тетеревов, всякую мелкую дичь и даже зайчат на два-три километра в округе. Таких только отстреливать. Иначе дичи осенью не увидишь.

– Куда меня ведёшь? – спросил Воронцов Горелого.

– А ты, случаем, не из партизан? – покосился на него тот и похлопал короткопалой ладонью по винтовочному прикладу.

– Нет.

– Десантник, что ли? Или беловец?

– Нет.

– А кто же ты?

– Я из тридцать третьей.

– Врёшь!

– А ты что, тоже из тридцать третьей?

Горелый молчал. Когда он услышал, что пленный, которого он вёл по просёлку, из 33-й армии, то даже приостановился и машинально посмотрел по сторонам.

– А из какой дивизии? – переспросил он погодя.

– Из сто тринадцатой. А ты из какой?

– Ты лучше живей хромай! – прикрикнул Горелый. – Вопросы ещё будешь мне задавать…

– Куда ты меня ведёшь? – снова спросил Воронцов.

– Не бойся, тридцать третью мы не расстреливаем. Был бы из партизан, никуда бы вовсе не повели. Сразу бы – на берёзку. Понравишься Северьянычу, возьмёт тебя в своё хозяйство. А нам – что? Нам всё равно тебя куда-то сдавать надо.

Только теперь Воронцов вспомнил, что на руке у него был компас. Компас, видимо, сняли, когда он спал. Чёрт с ним, с компасом. Теперь он ему ни к чему. Отбегался. Десантник, видать, надеялся, что я дойду до своих. Выйду. Всё отдал…

– Северьяныч у нас мужик оборотистый. Мельницу держит. Немцы поощряют частную собственность. Это коммунисты всё задушили. А эти… Вот за что мы с тобой в Красной Армии воевали? – И Горелый остановился посреди дороги, как будто в первый раз задал себе этот вопрос и крепко теперь над ним задумался.

Воронцов оглянулся. На лице Горелого стыла напряжённая вопросительная улыбка.

– В присяге всё написано. За что и почему.

– Да пошёл ты! Со своей присягой… Скоро у нас другая армия будет. Без большевиков и без немцев.

– Интересно. Кто же в ней командовать будет?

– Офицеры. Ты думаешь, мало офицеров сдалось в плен? Тут, недалеко, деревня есть. Так там русская рота формируется. С нашими офицерами. Полное довольствие и деньги ещё платят. Я вот посмотрю и, может, тоже туда пойду. Но у Северьяныча, между прочим, лучше. Северьяныч тоже взвод из окруженцев собирает. Может, и ты сгодишься. У Северьяныча во взводе, пожалуй, получше будет, чем в роте.

– Это ж почему?

– Кормит хорошо. Его харчи куда лучше немецкого довольствия. Весь тутошний бывший колхоз – теперь подсобное хозяйство. Заправляет делами Северьяныч. Немцы разрешили. Так что Северьяныч своё войско кормит хорошо.

– Что ж это – за жратву служить, что ли?

– Э, да ты, паря, я вижу, по-настоящему-то ещё не наголодался… Не знаешь, что такое баланда из гужей или горсть ржи в сутки.

– Знаю. Как не знать? Мы ж с тобой в одной армии служили.

Горелый криво усмехнулся и заговорил спокойнее:

– Бывает, что и в одной роте служат, а стоят возле разных котлов. Повидал я, как интенданты да некоторые штабные консервы жрали, когда нам в котёл ротный повар лошадиную булдыжку по третьему разу закидывал. Ты, я смотрю, малый незлой. А? Или тоже из идейных? Комиссарил, что ли?

– Ты меня по ноге ударил? – неожиданно спросил Воронцов.

– А что? Злишься? Мы ж тебя в плен захватывали. А я не знал, что у тебя нога больная.

– Горелый, – зашептал Воронцов, глядя прямо в переносицу полицейскому, – отпусти меня. Я тихо уйду. Скажешь, убежал.

– И не думай… – вздохнул Горелый. – Во-первых, далеко не уйдёшь. И тогда Жижин за меня примется. А во-вторых, если ты что-то такое себе задумал, то сейчас, в таком состоянии, я тебе идти не советую. Всё равно не дойдёшь. А тебе, считай, повезло. Если Северьянычу ты приглянешься, мы тебя на самогон выменяем. Понял? Он тебя откормит и к делу приставит. Ещё благодарить меня будешь. Так что старайся ему понравиться. Понял? Потом сочтёмся.

Просёлок пошёл под уклон. Запахло болотиной, стоялой водой. За ракитами внизу показался бревенчатый накатник моста. Выше моста виднелось широкое буковье, куда с шумом и грохотом падала с мельничного колеса вода. Над буковьем – плотина.

Воронцов такого огромного мельничного колеса ещё не видел. У них на Ветьме была небольшая плотина, и колесо в два раза меньше, чем это. Воронцов заметил, что колесо новое, из свежих досок, ещё не почернело. Основательно скручено болтами, прихвачено сквозными скобами.

Они зашли в строжку. Там, у распахнутого настежь ставня, за таким же белым, свежим столом, пахнущим сосновым тёсом, сидел крупный мужчина лет шестидесяти, с чёрно-седой бородой и что-то записывал в амбарную книгу. Он аккуратно макал ученическое перо в чернильницу из зелёного узорного стекла и так же аккуратно водил пером. На крупноватом, правильной формы носу сидели пенсне, и чёрный, слегка засаленный шнурок свисал вниз, почти касаясь амбарной книги.

– Здорово, Северьяныч! – неестественно громко, почти торжественно сказал Горелый.

Северьяныч прогудел в ответ и даже не взглянул на них. Они вошли в сторожку и сели на белую струганую лавку у стены.

– Зачем пожаловал? – строго и коротко спросил Северьяныч через минуту, захлопнув амбарную книгу и сунув пенсне в боковой карман добротного, но порядком выбеленного мукой пиджака.

– Вот, Северьяныч, работника тебе привёл.

– Какой же он работник? Его месяц откармливать надо. Из леса?

– Оттуда. Откуда ж ещё? Сегодня утром взяли.

– Никто не видел?

– Никто. Только Жижин и ребята.

– Это хорошо… А где Иван?

– Сейчас придёт. Они решили лес обойти. Вчера вечером пастухи там двоих видели. А этот говорит, что шёл один. Значит, где-то ещё двое бродят. Если, конечно, он не брешет. Правда, след был один.

– Ищи прошлогодний снег… – Мельник внимательно осмотрел Воронцова и неожиданно спросил: – А скажи-ка, мил сокол, откуда ты родом?

– Из Подлесного. Недалеко отсюда.

– Знаю Подлесное, – неожиданно спокойно сказал Северьяныч, будто только вчера оттуда. – В девятьсот, дай-то бог память, десятом, что ли, году на тамошней мельнице жернова устанавливал и колесо ладил. Что, цела ещё мельница? Не порушили большевички?

– Цела. Только колесо подгнило.

– Подгнило… – Северьяныч встал, роста он был действительно замечательного, и годы пока ещё не нарушили ни стати его, ни осанки. – Не колесо подгнило, а другое. Вот здесь у ваших начальников, во всех ваших райкомах и сельсоветах гниль завелась! – И мельник постучал по седому виску крупным пальцем. – Подгнило… Мельничное колесо хорошим мастерам на несколько дней работы. При хорошем магарыче – день долой. А вот если другая гниль завелась, тогда уж точно – пиши пропало. Сегодня колесо, завтра школа, а послезавтра и сельсоветская изба на бабки сядет. Чьей же фамилии будешь?

– Воронцовых.

– Воронцовых… Нет, не слыхал таких. Да я, признаться, и не помню никого уже оттуда. Работал там недолго. Меленка так себе, небольшая. Что умеешь делать?

– Что прикажете.

– Что прикажете… Я, мил сокол, прикажу колесо встречь воды крутить, и что, будешь?

– Можно попробовать.

– Слыхал? – кивнул мельник Горелому, который нетерпеливо ёрзал на лавке, чувствуя скорый магарыч, потому что курсант явно понравился Северьянычу. – Да вы уже двадцать пять годов своё колесо встречь воды крутите! Видел я и то, как вы воюете. Штыки в землю!.. Пушки, пулемёты новенькие в лесу брошены. Эх вы!.. Куда вам против германца?

– Слышь, Северьяныч, – чувствуя, что ручеёк набрал силу, пустил и свою лодочку Горелый, – он голодный. От этого и с ног валится.

– У Советской власти все голодные… Все ко мне оттуда голодные приходят! Всех кормлю. И тебя, подлесный, тоже накормлю. Сколько дней не ел?

– Двое суток, – признался Воронцов.

Теперь, когда заговорили о еде, в животе у него потянуло от голода и перед глазами залетали разноцветные комарики. А до этого, когда шёл всю ночь, а потом Горелый вёл его сюда, внутри будто занемело, молчало. Думал, всё, расстреляют. В такие минуты о еде не думают.

– Последний раз что ел?

– Котелок баланды и две ложки пареной пшеницы.

– Вот так они своих раненых выхаживают! Так они свою армию кормят! А ещё хотят победить! Пошли, подлесный. Марья тебе щей нальёт. Шинель здесь оставь. Нет, она небось вшами набита, как козлиный хвост репейником. Выкинь её туда, вонки.

На мельнице в углу, возле узкого оконца, выглядывавшего на озеро и потому впускавшего сюда, в тёмное, затуманенное мучной пылью пространство, столько света, стоял длинный стол, похожий на солдатский. Там же, в углу, из сырого, плохо обожжённого и растрескавшегося кирпича, была сложена небольшая печь с плитой, на которой теснились чугунки. Возле печи хлопотала старуха.

– Марья! – позвал её мельник. – Накорми его. Да мяса положи. Побольше кусок клади, побольше.

– Мясо я уже потолкла, – проворчала старуха и мельком взглянула на Воронцова.

Ничего доброго в её взгляде Воронцов не почувствовал.

– Потолкла… Привыкли жить при Советской власти… Мясо не толочь надо, а кусочками в чашку класть. Чтобы каждый видел, сколько ему досталось. Сколько тебе раз говорить?

– Я, Захар Северьяныч, мяса из котла не ворую. А всё потолкла и обратно в котёл вывернула. Так что – всем поровну.

– Ладно, ладно, Марья Евстафьевна, не обижайся… Я – хозяин, и до всего свой догляд должен иметь. Иначе вода мимо колеса потечёт. Вон как у них.

Старуха налила Воронцову большую чашку щей. Рядом положила ложку и три порядочных, во всю ширь ковриги, куска хлеба. Воронцов нагнулся над чашкой и не поднимал головы, пока ложка не заскребла по дну. Он торопливо ел наваристые щи и не верил в свою судьбу. Старуха оказалась не такая уж и злая. Но добавки всё же не подлила. Сказала:

– Будет пока. А то животом заболеешь. После леса…

– Я в лесу всего-то сутки пробыл.

– Всё я вижу. Ты весь насквозь лесом пропах. Сходи на буковье, помойся. Одёжу оставь. Постираю.

После обеда из лесу, тем же просёлком, по которому утром привёл Воронцова Горелый, на мельницу пришли остальные полицейские. Впереди шёл Жижин. Высокий, в ладно подогнанной форме. Воронцов сразу почувствовал в нём офицерскую выправку.

Воронцов замотал лопухами рану, чтобы туда не попала вода, прихватил их сверху шнурками от ботинок, зашёл по пояс в воду и начал мыться. Полицейские стояли на мосту, курили, смотрели по сторонам, переговаривались, что-то обсуждая. Он старался не смотреть на них. Кто-то из них крикнул:

– Хоть от вшей отмоем Красную-то Армию!.. А, курсант?!

«Смейтесь, смейтесь, сволочи», – думал про себя Воронцов. Он гадал о своей судьбе, которая снова резко повернула и понеслась неведомо куда. Пока никто зла ему не делал. Кроме того удара по ноге, утром, на лугу. Но тут же дали бинт. И теперь Воронцов, отмочив его и отодрав от засохшей раны, постирал и повесил сушиться на ольховом суку. Рана снова начала затягиваться. Солнце приятно грело ногу. Песок жёг стёртые щиколотки. После чашки наваристых щей, пахнущих постной солониной, было вдвойне хорошо. Запах щей, казалось, стоял в нём. Он вспоминал ниточки мяса, плававшего в чашке, и то, как ловко и жадно он их подхватывал. А какой вкусный был хлеб! Когда он откусил от первой скибки, задохнулся и чуть не заплакал. И старуха это заметила.

«Что ж теперь со мной будет? Неужели в батраки взяли? Или это какой-то подвох? Что-то тут не так. Плен не плен…» В плену так не бывает. Он вспомнил рассказы старшины Нелюбина. Тот тоже к своим попал. И суток у них не побыл, а натерпелся будь здоров.

Воронцов оглянулся на плотину, на огромное колесо, которое медленно и мягко вращалось в радужном потоке прозрачной воды, на площадку перед колесом, на сторожку, куда пошли полицейские. Нигде он не увидел ни души. Никто за ним не наблюдал ни тайно, ни явно. Хочешь – беги, ковыляй в лес. Вон он, за мостом. Можно перейти по отмели ниже буковья, выбраться по стёжке вверх и – вот он, лес.

Но те, в сторожке, оставившие его в одиночестве, наедине со своими мыслями и желаниями, как будто знали, что никуда он не побежит. Набегался.

Что и говорить, некоторое время спустя думал он уже спокойнее, в этой войне с самим собой чашка щей, да ещё из добрых рук, куда сильнее всего остального. И кто тут тебе враг? Получается, что ты сам. А те, кто кажется врагом, на самом деле просто хотят тебе помочь. Правда, со своим умыслом. Чтобы ты потом жил, как живут они. Чтобы забыл присягу, Устав.

Он нашёл листья подорожника, вымыл их, высушил и приложил к ране. Но мухи подлезали и под них, подбирались к живому рубцу и щупали своими хоботками, прокалывали до боли. Их нельзя было подпускать, и он выломал ивовую ветку и начал отхлёстываться от них.

«Надо забрать шинель, – подумал он. – А то найдут нож».

Вверху послышались детские голоса. Вскоре оттуда по обрыву вниз посыпалась стайка ребятишек. Они держали в руках ореховые удилища. В закатанных до колен штанах, в белых, грубого домотканого холста рубахах. Они увидели его и некоторое время молча осматривали. Вскоре Воронцов услышал:

– Дядя Ваня с мужиками поймал его.

– Ледащий…

– Не будет больше по лесу бегать, овечек красть…

«Странная деревня, – думал Воронцов. – И полицейские какие-то…» Он вспомнил Прудки, Кузьму Новикова, казаков, двух девушек, которых они нашли во время ночного боя в доме возле школы. «Нет, что-то тут не то…» Где-нибудь наверняка сидит снайпер и наблюдает за ним бинокль. И, как только он побежит, его тут же пристрелят. Но зачем тогда сажали за стол? Зачем налили чашку щей? Это ведь не расстрельная папироса.

Он снова, теперь уже более внимательно, осмотрел окрестность. Один раз на площадке перед колесом появился человек в белой робе, что-то торопливо подхватил и снова исчез. Вот и весь снайпер с биноклем. Потом он увидел, как старуха Марья развешивала его одежду. Гимнастёрку, брюки и шинель. Значит, нож из кармана уже изъят. Интересно, кому он достался. Горелому или командиру полицаев Жижину? Нож хороший, редкий трофей. И видимо, забрал его Жижин. По праву старшего. Там же лежала и медная створка складня с барельефом Михаила Архангела. Её, может, и оставили. Память о курсанте Краснове и всех ребятах, оставшихся на Извери и под Юхновом. Алёхин, Денисенко, Гаврилов…

Бинт на ольхе мотало жарким ветерком. Воронцов поймал его, пощупал – сухой. Смотал не спеша, потом сел на песок и принялся бинтовать рану. Листья подорожника он оставил. Знал, что они обеззараживают, что, если попала какая-либо инфекция, то подорожник уничтожит её. А кроме того, не присохнет к ране бинт и его не придётся отдирать с кровью. Всему этому он научился в партизанском отряде. О котором теперь надо было помалкивать…

Бинт держался плотно. Воронцов скрутил в тесьму надорванные кончики марли и завязал их двойным узелком. Пока возился с перевязкой, подсохло и бельё. Конечно, рубаху и подштанники лучше было выпарить. Но сейчас, решил он, и простой стирки вполне достаточно. Делал он всё не спеша, основательно. Хорошо, что никуда не надо было спешить. Такое он испытывал только в госпитале. «Странно, – думал он, – тут есть покой…» А ему казалось, что покоя уже нет нигде. И Воронцов посмотрел по сторонам, на берег, поросший ольхами и ракитами, на дворы, видневшиеся сквозь листву приречных деревьев, на плотину и колесо мельницы.

Ребятишки, удившие пескарей, подходили к нему всё ближе. Настороженно посматривали в его сторону. Наконец один из них спросил:

– Это тебя сегодня в Маниных лугах поймали?

– Меня, – согласился он, надеясь, что в начавшемся разговоре сможет что-нибудь узнать.

– Моли Бога, дядя, что тебя наши взяли. Немцы бы в Издёшково угнали, в лагерь.

– Твой отец в полиции служит? – наугад спросил он у мальчика, заговорившего с ним.

Тот воткнул конец удилища в мокрый песок и подошёл к Воронцову. Лет девяти-десяти, загорелый, с пегими пятнами лишая на щеках, он присел рядом и сказал:

– У нас в деревне полицаев нет. У нас милиция. Понял?

– Понял.

– И немцев у нас нет. И хаты ни одной не сожгли. Ни Красная Армия, ни германская. У нас тут дядя Захар главный начальник. Он всем управляет.

Погодя, когда ребятишки в поисках пескариных стай ушли ниже по течению, Воронцов вернулся на мельницу. Ещё издали он заметил, что его одежда с верёвки исчезла. А когда зашёл на мельницу, увидел: за столом сидели старуха и какая-то женщина, они штопали его гимнастёрку и шинель. Штаны уже были готовы. Они висели на шестке возле печи. На плите грелся утюг. Увидев его, старуха приказала:

– Сымай-ка исподину, поглажу. А то воши заедят. У нас в деревне вшивых нетути.

Он послушно снял рубаху.

– Кальсоны тоже давай.

Он зашёл за печь и снял подштанники. И так стоял, прячась за печкой, пока старуха с треском отглаживала швы, в которых особенно любила ютиться вошь и где её простой стиркой вывести было практически невозможно. Брюки тоже оказались выглаженными, а дыры и прорывы заштопаны чёрными нитками. Гимнастёрку его чинила молодая. Она несколько раз оглядывалась на него и каждый раз усмехалась и втягивала в плечи голову. На вид ей было лет восемнадцать-двадцать, но волосы заплетены по-детски неумело, с «петухами», светлые косички с разноцветными линялыми ленточками торчали вкривь и вкось. Гимнастёрку она, однако, штопала ловко, и стежок у неё получался ровный, плотный, надёжный.

– Ну, будет, Гелюшка. Уже ладно. Отдай парню рубаху, – сказала старуха.

Молодая внимательно посмотрела на Воронцова. Большие синие глаза её так и пронзили его. Он почувствовал, что она смотрит и на него, и куда-то дальше, и в себя одновременно.

– Ты, парень, не обращай на неё внимания. Она блаженная. Геля, отдай рубаху! Не надо её больше чинить. Ты всё уже сделала.

Молодая опустила глаза, втянула голову в плечи и тихо сказала:

– Не отдам, ба. Не проси. Сама носить буду.

Старуха усмехнулась, украдкой глянув на Воронцова:

– А в чём же парень ходить будет? – И спросила: – Как же тебя зовут?

– Александром.

– Саша в чём ходить будет? – подмигнула ему старуха.

– Я ему другую сошью. Без медалей.

– Нашивки ей твои понравились. Думает, что это медали. Ох, господи, господи… Ладно, наиграется, отдаст. Подожди немного, всё равно я шинель ещё чиню. А ножик твой и иконку я на подоконник положила. Вон они, возьмёшь потом, не забудь.

Трофейный нож и створка складня действительно лежали у окна, на самом видном месте. Странная деревня…

Он сел рядом со старухой, решив подальше держаться от блаженной. Но та продолжала наблюдать за ним. Иногда снова в её синих глазах вспыхивала та пронзительная мучительная смута, в которой невозможно было прочитать ничего, кроме какой-то больной мысли о прошлом. Она зарывалась лицом в его гимнастёрку и то с благодарностью, то испуганно, с мгновенно возникающим и тут же исчезающим восторгом, смотрела на него. Наконец осторожно встала, подошла к нему и сказала:

– Можно я тебя одену? Как братика. Ты ж теперь мой братик? Правда? Будешь заступаться за меня. А то ребята дразнятся – дура, дура… Ты их поймай и отлупи, чтобы больше не дразнились. Ладно?

Воронцов кивнул и послушно вытянул вперёд руки. Она ловко, со смехом, накинула на них гимнастёрку, потащила вниз, через голову. И, когда он перехватил гимнастёрку ремнём, она, радостная, выскочила на середину деревянного настила и запрыгала:

– Командир! Командир! Командир!

Старуха изредка смотрела поверх стареньких очков на забаву Гели. Потом сказала тихо, чтобы слышал только Воронцов:

– Понравился ты ей. Теперь будет ухаживать за тобой. Братик у ней был. Маленький совсем помер. А вот помнит же. Родителей не помнит. А брата забыть не может…

После полудней сверху спустились работники. Воронцов взглянул на них и сразу понял: все из бывших красноармейцев, все, видимо, как и он, из леса. Командовал ими один, уже в годах. В петлицах его остались тёмные отметины от сержантских треугольничков. Молча сели за стол. Посматривали на него. И он видел в их взглядах ответное понимание. Сержант, по праву старшего, разделил хлеб. Всем поровну. Свою пайку получил и Воронцов. Эх, как хотелось ему тут же откусить от скибки хотя бы половину, хотя бы краешек, чтобы потом, в ожидании чашки щей, чувствовать хлеб во рту, обволакивать его слюной и так, нежно прижимая языком к нёбу, медленно растворять его, как сахар… Напротив уселась Геля. Все сразу заметили её интерес к курсанту. Но никто ничего не сказал. Когда Воронцов съел хлеб, Геля подложила ему свою скибку. Но он не посмел её взять. И старуха погодя сказала:

– Возьми, возьми. А то обидится.

Воронцов съел и Гелин хлеб. Она наблюдала за ним и от удовольствия сопела.

После обеда пришёл Захар Северьяныч и позвал Воронцова:

– Пойдём-ка, курсант, поможешь мне сеть потрясти. Вечером Марья ухой вас кормить будет. Да и в управу щучек надо отвезти. Свеженьких. Начальству угодить надо уметь. Так-то, мил сокол… Тогда и твои дела в гору пойдут, а не будут под горкой валяться. Всякое дыхание любит даяние. Хоть он и немец, хоть он и свой кобель сиволапый.

Они поднялись на плотину. К досчатой пральне, где бабы полоскали бельё и где старуха Марья с Гелей, должно быть, стирали его одежду, были зачалены две плоскодонки.

– Странная у вас деревня, – как бы между прочим заметил Воронцов, разбирая вёсла.

Мельник отреагировал не сразу. Указал, куда плыть, и, глядя мимо Воронцова, сказал:

– Странная… Чем же она странная?

– Кругом война. Люди, как безумные звери, друг за другом гоняются, друг другу в темя метят… А у вас тишина. Как в нейтральном государстве.

Мельник задумчиво сдвинул брови, взглянул на Воронцова:

– Устал от войны? Устал. Вижу. Все устали. У нас тут летось тоже было… И мы натерпелись. Вначале ваши оборону заняли. Потом германец вошёл. А потом, когда мужики наши с фронта домой пришли, мы самоуправление ввели. Немцы ушли. А ваших, партизан, мы не пускаем. Народ зажил! Ну, там налог и прочее… Оно не тянет. Народ отрабатывает. Но не так же, как при колхозах, чтобы всё подчистую – в закрома родины… Бабы детей рожают. Дети не голодают. В школу ходят. Милиция своя. Если какой выродок завёлся, мы его тут же, как хоря…

– Беспечно как-то живёте. Вот, к примеру, я вам совершенно незнакомый человек, а вы со мною, без охраны, по озеру плаваете.

Мельник засмеялся.

– Твои глаза, курсант, говорят больше, чем твои слова. А ещё твои глаза говорят о том, что ты понимаешь, где добро, а где зло. Беспечность наша только с виду такова. Но стоило тебе проявиться, как нам уже и сообщили, где ты прошёл, куда путь держал. И стоит тебе, мил сокол, не туда веслом шевельнуть, как откуда ни возьмись, вот она, пуля к тебе прилетит. Ты её и ждать не ждал, а она – прилетела… Так что немцам пока не до нас, а партизанам и в дальних лесах простору хватает. Они в других деревнях кормятся. И мы туда пока не лезем.

Воронцов подгрёб к крайнему шесту, к которому была привязана сеть, развернул лодку кормой. Поплавки, вырезанные из сосновой коры, уже играли.

– Гляди, ходуном ходит! Рыбка тут есть.

Мельник вынимал сеть, выпутывал окуней и щук, расправлял полотно и опускал его обратно в тёмную воду, кишащую мальками. Щук попалось много, в основном небольших, килограмма по полтора. На другом крыле в сети обнаружилась порядочная дыра.

– Во, видал?! Ушла! Уже не первый раз… Голова пролезет. Подгреби-ка поближе…

Мельник вытащил край сети в лодку, встряхнул её, расправил порванное место на коленях, посадил на нос пенсне, достал из кармана пиджака клубочек просмолённых ниток и приступил к починке.

– Опоздали мы, – качал он седой крупной головой. – Надо было чуть пораньше… Ушла. Теперь, мил сокол, сетью заниматься будешь ты. Пока у тебя нога не зажила, пока сил не набрался, оставляю тебя при мельнице, при Марье. Она тебя быстро откормит. Но, потому как у нас никто даром не ест, будешь сеть сторожить. Трясти её надо три раза: утром, в обед и вечером. Утром – пораньше, когда солнце только-только встанет. А вечером – на закате. Рыбу доставлять на ледник. Я скажу, куда. Сдавать будешь по накладной. Там у меня кладовщица – баба-яд. Но и ты за ней следи. Чтобы весы правильно стояли. Снулую рыбу клади отдельно. У которой чешуя поползла и глаза побелели, кидай в воду. Её раки и налимы подберут. Им тоже чем-то питаться надо. Я тебе плетуху дам. Рыбу сразу в плетуху, переложишь крапивой и – на ледник. Одну щучку, утрешнюю, будешь доставлять моей хозяйке. Вот такой порядок. Так что мы тут коней не едим. Кони должны в поле работать. Понял, как мы живём?

– Понемногу понимаю.

– Вот так, мил сокол. Нравится?

– Спасибо, что в лагерь не сдали.

– В лагерь… Нынче полнарода в лагерях. – Мельник обрезал ножом нить, полюбовался на свою работу и бережно, чтобы не зацепить за корму, опустил край залатанной сети в воду. – Из одних – в другие. Я ведь тоже в лагере побывал. По «пятьдесят восьмой». Было дело. Княж-Погостский пересыльный пункт. А потом – зона. Сосны там высоченные, ровные, как мачты. Не то что наши. Много тех сосен мне попилить довелось. Потом – добровольцем на фронт. Под Брянском в окружение попали. Остальное ты понимаешь. Я слыхал, ты из тридцать третьей?

– Да.

– Есть у нас и из тридцать третьей. Ты о Профессоре ничего не слыхал?

– Нет. Кто это?

– Доктор тут один. Приходит иногда. Ты его увидишь. Но постарайся на глаза ему не попадаться. И ни в коем случае не говори, что ты из тридцать третьей. Скажи, что десантник. И всем так говори. Десантник. Если немцы дознаются, что ты из тридцать третьей, заберут. Вот так, мил сокол… У нас не пропадёшь. Если не оплошаешь сам. А туда лучше не попадать. Там потаскают, потаскают и – в Издёшково, за проволоку. – И мельник покачал головой: – Ох, сколько весной коней попропало! Сколько их порезали! А кони какие! Только на племя таких коней. Что жеребцы, что кобылы. Весь лес копытами да требухой был завален. Кавалеристы уходили. На запад куда-то шли. Слава богу, нас не тронули. Обошлось.

Ночлег Воронцову определили на мельнице. Здесь же, на соломе, спали и остальные пленные. Вечером вымылись в буковье, переоделись в чистое и молча легли. Воронцов устроился с краю, подстелив под низ гимнастёрку, а сверху укрывшись шинелью. Выстиранная и аккуратно заштопанная старухой Марьей, она уже не воняла ни дымом, ни потом, ни окопом, ни лесом. Запахи войны из неё были изгнаны. Створку складня и нож он зарыл в солому, в головах.

Уснул мгновенно, только-только донёс до соломенной подушки голову, как полетел в белое снежное поле, в трассирующую пургу, и череда лиц, знакомых и забытых, пронеслась перед ним и исчезла в той же огромной белой дыре. Лица исчезли, а пустая гудящая дыра осталась. Только она и осталась. Только она…

Глава семнадцатая

Так прошёл месяц. Воронцов жил на мельнице. Тяжёлую работу ему не давали. Три раза в день, как и наказывал Захар Северьяныч, он проверял сеть. Улов тут же носил в деревню. Рана почти совсем зажила. Она уже не беспокоила его при ходьбе.

Пожилой сержант, которому подчинялись на мельнице все, кроме старухи Марьи и Гели, оказался из осенних окруженцев. Зиму он пережил в деревне. И теперь оттуда к нему приходила женщина лет тридцати. Она тяжело и осторожно проходила по досчатому трапу наверх, обеими руками придерживая под широким сарафаном живот. Всегда что-нибудь приносила в узелке. И Воронцов, всякий раз, видя беременную, с тоской вспоминал Прудки, жарко натопленную баню, бабочку-королька, порхающую под потолком, и горячие руки Пелагеи. Пелагея всегда просыпалась первой. Как будто и вовсе не спала. Он открывал глаза, а она, подперев рукой голову, уже смотрела на него, ждала. Так ждут, когда проснётся ребёнок. Любуются им, ловят каждый вздох и каждое движение губ и век, малейшее их дрожание. Так, вспомнил Воронцов, когда-то давно, когда сёстры были совсем маленькие, когда они спали в одной зыбке, а младшая ещё просила грудь, смотрела на них мать. И на него, должно быть, смотрела так же, когда он спал и не знал, что она на него смотрит. И вот теперь его сон стерегла другая женщина…

Вскоре Воронцов стал понимать в здешней жизни гораздо больше, чем увидел в первые дни. Под рукой у Захара Северьяныча ходила не одна, а несколько деревень. И порядок здесь был особый. Должно быть, что-то подобное намеревался создать в Прудках и Кузьма Новиков. Однажды сержант признался ему, что их на мельнице было семеро, что трое бежали. Ушли в лес. Или к партизанам, или к фронту. А через несколько дней старуха Марья принесла на мельницу весть: бежавших поймали в соседнем районе и днями доставят сюда, за ними уже посланы Захаром Северьянычем две подводы с милиционерами. На другой день к вечеру пойманных действительно привезли. А ещё через день в самые полудни в середине деревни на площади поставили стол, застелили его красной материей. В назначенный час собрали народ. Вывели из сарая беглецов. Оборванные, в потёках грязного пота, с запёкшимися на лицах ссадинами, они вышли к столу и стали под ракитой. С двух сторон их охраняли милиционеры с винтовками. В одном из конвоиров Воронцов узнал Горелого.

Собрание открыл Захар Северьяныч. На этот раз одет он был почти торжественно, в довоенный, видать, френч, в чёрные галифе и высокие хромовые сапоги, начищенные до такого состояния, что так и привлекали к себе взгляд своей добротностью и ухоженностью.

Состоялось нечто похожее на товарищеский суд. Такие заседания раз в полгода происходили и в Подлесном. На них тоже собиралась вся деревня. Не прогоняли и их, ребятишек. Разбирали там разные кляузы по поводу, к примеру, того, что пастух ударил корову, и она три дня доилась с кровью, или сосед от соседа на полшага отпахал межу. Председательствовал на тех товарищеских судах колхозный счетовод Сергей Герасимович. Разбирал дела, как говорили в Подлесном, до последней доски. И обычно всё заканчивалось миром и дружным смехом всей деревни. На те суды Подлесное ходила, как на концерты.

Но тут суд был иной. Приговор, который вскоре зачитал Захар Северьяныч, сразу напомнил Воронцову о том, что он по-прежнему на войне.

– По законам военного времени и учитывая особые преступные действия… – читал Захар Северьяныч длинную бумагу, которую, видимо, писал в своей сторожке у мельницы накануне; он изредка поднимал голову и смотрел поверх песне на замершую в ожидании деревню. —…Учитывая всё вышеизложенное, все трое приговариваются к высшей мере наказания – расстрелу с полной конфискацией имущества.

После чтения приговора Захар Северьяныч сложил бумажку, сунул её в карман пиджака и продолжил уже не по писаному:

– Так как никакого движимого и недвижимого имущества за всеми тремя приговорёнными не числится, кроме драных портков от Советской власти, то процедура конфискации автоматически отменяется. Приступаем к главному. Конвой! Ведите к месту!

А дальше был расстрел. Половина деревни тут же, сразу после обвинительной речи Захара Северьяныча и его же приговора, стала расходиться. Женщины торопливо уводили детей. Молчаливо крестились старухи. Воронцова и всех работников, пригнанных и с поля, и с мельницы, выстроили возле оврага. Принесли несколько лопат. Жижин, который теперь распоряжался возле оврага, приказал приговорённым копать яму. Копали они рядом с тремя свежими квадратами. И Воронцов понял, что этот приговор не первый.

Копали красноармейцы долго. Горелый носился вокруг, поторапливал, дурашливо покрикивал.

В толпе ответно скалились, слышались одобрительные выкрики:

– А ты его прикладом, Горелый!

– Живей! Живей, краснопёрые! Так до морковкиных заговен будете рыть!

Один из копавших огрызнулся, видать, что-то сказал Горелому. Так что тот сразу подбежал и замахнулся прикладом. Приговорённый спокойно смотрел на него, не отступив ни на шаг, ни даже прикрыв руками лица. Жижин остановил Горелого строгим окриком.

– А что он, падла такая… – огрызнулся Горелый.

– Отойди, сказал тебе. А то и лопатой ещё получишь. – И Жижин нервно перекинул на другое плечо винтовку.

Когда копавшие ямку углубились по пояс, Жижин, обливаясь потом, махнул рукой:

– Хватит. Можете не вылезать. Горелый, забери у них лопаты. А вы, лицом в овраг. – И повернулся к Захару Северьянычу: – Всё готово, Захар Северьяныч. Готовить ребят? Или вы сами?

В толпе сразу пронеслось задавленным шёпотом:

– Северьяныч с наганом пришёл.

– Сам будет…

– Сам…

Захар Северьяныч вытащил из кобуры револьвер и потряс им в воздухе:

– Со всеми так будет, кто осмелится!.. Против наших порядков!..

Решительным шагом человека, который здесь, в этой деревне, чувствовал себя полновластным хозяином, он подошёл к яме и крикнул:

– Снять головные уборы!

Стоявшие внизу послушно сняли линялые, до белизны выгоревшие пилотки. Три выстрела, один за другим через одинаковые интервалы, разрешили напряжённую тишину ожидания. Три пули ударили в стриженые затылки и разом оборвали в живых, измученных телах всё живое: и страх, и надежду, и последнюю молитву, обращённую, быть может, к матери, к отцу, к жене или детям…

– Не будут больше бегать!

– Так им и надо! – гудела толпа, как будто трёх жизней, загубленных только что, ей было мало.

Воронцов не смотрел в ту сторону, где стояли милиционеры и жители деревни и откуда исходил злой, удовлетворённый ропот. Но он чувствовал их взгляды и на себе. И в то же мгновение подумал: «Надо бежать».

Вечером, когда он принёс на ледник очередной улов, кладовщица сказала:

– Северьяныч тебя просил зайти. – И, ловя его взгляд, спросила: – Молчаливый ты такой-то. А? Не нравится наше житьё? А хочешь, ко мне приходи?

– Это как?

– А так. Ваши-то все к кому-нибудь ходят. Ты ж сам знаешь. Мой мужик мобилизованный. Ещё год назад где-то пропал. Ну? Хочешь? Я ж ещё нестарая. Посмотри. Не хочешь. Ты ж хоть раз на меня как на бабу посмотри. – Вздохнула. Помолчала, украдкой глядя на курсанта. Снова вздохнула. И уже раздражённо: – Ну? Давай твою проклятую рыбу…

Воронцов смотрел на женщину и не знал, что ей ответить.

– Я Северьяныча уговорю, – снова начала подступать к нему с тем же упорством. Она говорила, не отрывая от него взгляда. – Не сомневайся.

«Здорово же тебе, тётка, приспичило», – подумал он, пряча от неё взгляд, чтобы она ненароком ничего такого не прочитала в его глазах. А вслух сказал осторожно, без насмешки:

– Я женат, Лида.

Она вздохнула.

– Где ж твоя жена? Где твой дом? Ну, где?!

И Воронцов, сам не зная зачем, рассказал ей свою историю.

– Должно, уже родила, – сказала Лида и улыбнулась. – А у меня вот детей нет… Не дал Бог. Семь лет с Васей своим прожили, а – нет. Может, у меня что, может, у Васи. Я летось и к бабке одной ходила. Она сказала, что другого мужика мне надо попробовать. Говорит, что такое бывает.

Она разговаривала с ним так, как больные разговаривают с доктором, поверяя ему все свои тайны.

Откровенность Лиды вначале коробила Воронцова, но потом он разглядел в ней ту наивность женщины, за которую невозможно ни корить её, ни осуждать её желаний. В её словах не было развязности, а только мука, тоска и страх, что она так и останется всю жизнь бездетной, своём безутешном одиночестве.

– И что же, ты меня выбрала?

– Да ничего я не выбирала. Просто сказала. Я знаю, что я некрасивая. – Она снова поймала его взгляд и с такой тоской посмотрела на него, что Воронцов отвернулся.

– Вон и ты глаз воротишь.

– Лида, не обижайся… Ты хорошая, добрая. Но у меня – жена.

– Какая она тебе жена? У неё ж муж есть. Может, живой. Сам сказал. Она такая же, как и я. Солдатка. Ну, конечно, может, покрасивше меня, поприглядистей. Но и ты ж к ней без сватов зашёл. А так, подженился на время. Я всё понимаю. Пойми и ты меня.

– Да ничего я не подженился. Я ещё разыщу её.

– Что, рвётся душа к ней?

Он кивнул.

– Значит, любишь её… – И Лида с беспокойством огляделась и сказала: – Смотри, только бежать не вздумай. У Северьяныча везде посты и связи. Этих-то, последних, вон откуда привезли… Он мукой всех снабжает. Отовсюду зерно к нам везут. Все к Северьянычу с поклоном. Даже немцы… Жалко мне тебя. Даже если ты и не моя судьба. Нога-то как, зажила?

– Зажила.

– Кто ж тебя перевязывал? Знать, Геля?

– Геля.

– Все несчастные тебя любят. Вот и я такая же, как Геля… – Помолчала, не отводя от него глаз. – Только у неё одна боль, а у меня другая. Её-то небось от себя не гонишь. Терпишь.

Воронцов молчал, боясь обидеть кладовщицу каким-либо неосторожным словом. При Захаре Северьяныче она была не последним человеком. Так что лучше помалкивать. Подольше пожить на мельнице, при бабке Марье, которая жалела его и всегда старалась сунуть кусок получше. При озере. Иногда снулую рыбу он приносил на мельницу и отдавал сержанту. Те варили уху.

– Не оставит он тебя на озере. Выздоровел, погонит куда-нибудь в другое место. Либо в милицию. Туда берут только добровольцев. А не захочешь своей волей, со свету сживёт. Видел Горелого? Нахал. Ко мне всё подкатывал. Руки совал. А я глядеть на него не могу. И через Северьяныча пробовал… Вот я и подумала: если судьба мне родить от другого мужика, то не от такого же, как Горелый. Кого я от него рожу? И сколько эта война продлится? А Вася, если он живой, придёт, простит. Скажу ему, мол, был тут красавец, что глаз не отвести… – И она засмеялась, пряча улыбку в платок. – Вася у меня добрый. Всё поймёт.

Он молчал.

– Так не забудь зайти к Северьянычу. – И уже вдогон, через вздох: – А если надумаешь меня пожалеть, то приходи. Хоть и сегодня, когда стемнеет. Я тебя всегда приму.

Он промолчал. Даже не оглянулся. И снова подумал: надо уходить.

На крыльце Воронцова встретил знакомый милиционер, увидел, кивнул:

– Иди туда. – И указал винтовкой на калитку в сад.

Мельник сидел под яблонями, в тенёчке, за столом, на котором стояла наполовину опорожнённая четверть самогона и несколько мисок с закусками. Рядом с ним сидел Жижин, ещё один милиционер – незнакомый – и человек средних лет в гражданской добротной одежде. Его они называли Профессором. Видимо, этот и есть тот человек, о котором его предупреждал Захар Северьяныч, а потом о том же неоднократно намекал сержант. Профессор, Профессор… Кажется, Воронцов где-то видел его. Да, да, конечно, видел. Весной, в госпитале, приезжал к военврачу Маковицкой и интересовался, каким образом они доставляют через линию фронта медикаменты. Он, точно он. И рядом с командармом потом, во время прорыва, шёл тоже он. В кожаном пальто на меховой подкладке. Теперь Воронцов хорошо вспомнил этого человека.

Воронцов подошёл и, вскинув голову, сказал:

– Здравия желаю. Курсант Воронцов по вашему приказанию прибыл.

Сидевшие за столом смотрели на него с явным любопытством, и Воронцов сразу понял: говорили о нём.

– Вот, Андрей Михалыч, чем кадровые от наших вахлаков отличаются! – указывая пальцем на Воронцова, усмехнулся Захар Северьяныч. – Наш подойдёт – и сразу шапку долой. И мнёт её, как незнамо что, и голову вниз клонит, и тянет, колбает языком несуразное, что не сразу и поймёшь, зачем он пришёл и чего хочет. А этот… Иван вон тоже никогда мне не кланяется. – И Захар Северьяныч посмотрел на Жижина.

Мельник жестом пригласил за стол. Воронцов поблагодарил и вежливо отказался.

– Садись, садись. Разговор есть.

Жижин налил в свежий стакан самогонки.

– Пей, – приказал хозяин.

Давно он не пил водки. Хмель сразу шатнул под ним лавку, знойным маревом заколыхал штакетник перед глазами и лёгким туманом застлал лица сидевших вокруг. На Профессора он старался не смотреть. Ему казалось, что и тот тоже насторожился, ждёт.

– Закуси, закуси, – снисходительно ухаживал за ним хозяин.

И Воронцов налёг на жареную щучатину.

– Понравился ты нам, курсант. – И Захар Северьяныч обвёл взглядом сидевших за столом. – Иван вот предлагает тебя зачислить во взвод милиции самообороны. Я не против. Парень ты исполнительный. Лишнего не болтаешь. В лес вроде не смотришь. Рыбу по дворам, бабам нашим за сладкую булочку не растаскиваешь. Марья Евстафьевна тебя хвалит, не нахвалится. Лида, вижу, студнем колыхается, когда о тебе говорит. Она к тебе со своим, бабьим, ещё не подступала? – вдруг поинтересовался Захар Северьяныч и внимательно, как смотрят на мелкий предмет через лупу, посмотрел ему в глаза. Хмельной взгляд Захара Северьяныча был тяжёлым. Но Воронцов его выдержал, глаз не отвёл.

– Никак нет.

– Ну, это я так. Такой слабину дай, она и с сапогами съест… Так что пора на службу определяться. Иван свой отряд во взвод развёртывает. Будешь пока рядовым милиционером. Зарекомендуешь себя, повысим, отделение получишь. С жильём решим. Или к Лиде пойдёшь? – опять прищурил глаз хозяин. – Я не против. Только чтобы потом назад не просился. Ну? Что скажешь?

– Я должен подумать. Предложение неожиданное. Как снег на голову.

– Подумать, конечно, можно. Но знай, что такое тут предлагают не каждому. И всего один раз. Сутки тебе на размышление. А Лиду не обижай. Она к тебе со всей душой. Такое в бабе ценить надо. Говорю это тебе не потому, что она моя племянница, а так. Как мужик мужику.

– В какой армии воевал? – спросил незнакомый в форме полицейского, который всё это время молча сидел рядом с Воронцовым и внимательно наблюдал за ним.

– В восьмой воздушно-десантной бригаде. – И Воронцов заметил, как дрогнуло лицо незнакомца.

Захар Северьяныч наказывал помалкивать о 33-й армии. Вот он и помалкивал. А Профессор был из 33-й.

– Выходил где?

– Мой взвод остался в Шпырёвском лесу. Оттуда вышли под Всходы. К кавкорпусу. Там был ранен.

– В бою?

– Нет, во время бомбёжки.

– А как сюда попал?

– Корпус ушёл. Госпиталь остался. Спасайся, кто как может… Побежали. Я оказался здесь.

Рассказывать о расстреле госпиталя Воронцов не стал. Он знал, что говорить надо как можно меньше. Профессор сидел молча. Внимательно слушал. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Как будто всё это его мало интересовало. Но внутреннее чутьё подсказывало Воронцову, то именно для его ушей предназначена вся эта нехитрая игра в вопросы-ответы под рюмку водки. Иначе за стол в такую компанию он вряд ли бы попал.

– Из госпиталя – с винтовкой? С компасом? – Теперь на него в упор смотрел Жижин.

– Винтовку и компас взял у соседа по койке. Он лежачий. Куда ему? Остался.

– Ты ему веришь? – спросил Жижина хозяин.

Жижин усмехнулся.

– А я верю. – И Захар Северьяныч грохнул по столу кулаком. – Вот верю! Ты, курсант, мне сразу понравился. Думаешь, просто так я тебя на мельнице оставил? Дурной след за тобой не пришёл… Ладно, на той неделе приходи. Форму выдадим. А то обносился. И получишь назад свою винтовку. Или немецкую возьмёшь? Есть у нас и немецкая. Хорошая. «Маузер». Почти новая. Видишь, мил сокол, с каким мы к тебе почтением? Посмотрим, чем ты нам отплатишь. Какой службой.

– Свою возьму, – сказал Воронцов, с трудом преодолевая хмель.

– Свою так свою…

Профессор не проронил ни слова. Но смотрел на Воронцова внимательно, как будто что-то пытаясь вспомнить.

А в голове: «бежать, бежать…» Но – куда? И перед глазами поплыли стриженые затылки троих беглецов в свежей яме и беспокойство Лиды: «Смотри, только бежать не вздумай, у Захара Северьяныча везде посты…» «Ничего, лето – не зима, уйду. Мне бы, – думал Воронцов, – только до леса добраться. И хотя бы полдня времени, чтобы оторваться от погони. Чтобы успеть подальше уйти и затеряться».

Последнюю зорю Воронцов зоревал на мельнице. Как всегда, встал рано. Пошёл на буковье умыться. А там уже сержант на камне сидит, молча в воду смотрит. Сказал, не поднимая головы:

– Что, курсант, в гвардию к Северьянычу идёшь?

– Иду, – стараясь не выдать себя, ответил он, а по сердцу так резануло, что лучше бы в другое место умыться пошёл.

– Только не делай вид, что деваться было некуда. – Сержант говорил тихо, как будто сам с собой. – Нам тоже винтовки и повязки предлагали. Наши рано или поздно придут. Что тогда делать будешь?

Воронцов молча смотрел на сержанта. Вот и заговорил он откровенно. Там, возле ямы, они посмотрели друг другу в глаза так, будто через минуту под пули Захара Северьяныча становиться и им самим.

– Северьяныч хочет помещиком, при новой власти, как при царе, зажить. Думает, две армии сейчас одна другую перебьют, а там и замирятся. И для него, живого и здорового, рай наступит. Только ничего у него не выйдет. Ешь собака собаку, а последняя, говорят, сама удавится. Ну, чего молчишь?

– А что я тебе скажу? Я тут человек новый. И пока мало что понимаю.

– Но винтовку уже берёшь… Смотри, Северьяныч человек непростой. Повяжет тебя с самого начала. Горелого ты знаешь. С нами выходил. А как ребят к яме поставили, Северьяныч нам расстреливать их предложил. Один Горелый согласился. Теперь служит. Хуже цепного кобеля старается. Профессора видел?

– Видел.

– Будь с ним особенно осторожен. Он тоже из тридцать третьей. Служит теперь у немцев. Дружбу водит с каким-то важным чином. Говорят, из Вязьмы к нему ещё какой-то немец приезжает. Тот хорошо говорит по-русски. У Профессора перед немцами какая-то заслуга. Всех, кого взяли вместе с ним, в Вязьму угнали, в концлагерь, а его при лазарете оставили. Немцы кого-то давно ищут. Кого-то из штаба генерала Ефремова. Подозревают вроде, что тот человек где-то здесь осел, на задержке. Вот и ездит Профессор по деревням, вынюхивает. Пока тебя не было, на мельницу заходил, с бабкой Марьей разговаривал. А ещё документы штабные ищут. Когда армия из-под Вязьмы выходила, документы в обозах везли. А потом, когда стало ясно, что не прибиться, документы те зарыли где-то в этих местах. Или зарыли, или при ком-то из местных оставили. Вот теперь ищут. Никак не найдут. Особенно этот старается, Профессор. Тебя про документы не спрашивал?

– Нет.

– Значит, не время ещё. Спросит. Не сам, так через кого-то.

– Через тебя, например. – Ни один мускул не дрогнул на лице Воронцова. Он смотрел в глаза сержанта. Тот тоже не отводил взгляда. И Воронцов сказал: – Я людей расстреливать не буду.

– Ты будешь делать всё, что прикажет тебе Северьяныч. Это ты сейчас так говоришь, а потом, когда коготок завязнет… Ладно, ты, видать, всё уже для себя решил. Поступай, как знаешь. А я тебя предупредил.

О документах больше не заговаривали.

А может, сержант связан с партизанами? Ведь видел же однажды Воронцов, как ночью, в проливень, они вынесли с мельницы два мешка муки и куда-то унесли, и вернулись только к рассвету, когда ему уже пора было вставать и проверять сеть. Куда они ходили? Кому унесли те два мешка? Партизанам ведь тоже хлеб печь надо. Но не спросишь же сержанта напрямую…

– Забудь обо всём, что я тебе сказал. Так будет лучше и для тебя, и для меня. – Сержант, так и не взглянув в его сторону, встал и пошёл к мельнице.

В прибрежных ольхах заполошно кудахтали дрозды, перелетали с тени на солнечные полянки, бегали среди выжженной зноем травы, ловко тягали из земли дождевых червей. Вверху жалобно кричали ястреба. Война не отняла у них воли. Ни воли, ни родни. Всё небо принадлежало им. Что так их, людей, сплело, скрутило во взаимной ненависти? И где этому конец?

Воронцов выплыл на середину озера, оглянулся на деревню. Там уже тоже не спали. Выгоняли коров. Гремели вёдрами. Скрипели калитками. И незло переругивались. И так всё это напоминало его родную Подлесную, что ему казалось: вот сейчас выйдет из ольх их корова Лысеня, а за нею кто-нибудь из сестёр с ивовым прутом, увидит его в лодке на середине озера и окликнет по имени…

Он переложил из лодки в плетуху рыбу и пошёл в деревню.

Лида его уже ждала. Прохаживалась возле амбаров, покрикивала на работника, хромого дядьку Игната, оправляла на боках новое платье. Подумал: «Куда-то, видимо, собралась». И верно. Как только она увидела его, улыбнулась, замахала рукой:

– Давай скорей, курсант! Ехать далече! Отнеси дяде Захару щучку и – живо назад. Тут переоденешься. Поедешь со мной. Это – его распоряжение.

– А зачем переодеваться?

– Затем, что в управу поедем. А там немецкие посты. Заберут тебя в твоей форме. И документ на тебя выписан. Всё у меня. Давай живей!

Это была их первая поездка на станцию. На телеге стоял липовый бочонок с мёдом, ящик с рыбой, обложенной льдом и пересыпанной опилками, какие-то корзины и мешок с мукой. Воронцов не помнил, чтобы довоенные председатели такие дары отправляли в район.

Захара Северьяныча дома не оказалось. Часовой, сидевший на крыльце, взял у Александра плетуху с рыбой, сказал:

– Обожди.

Воронцов прислушался. В доме и в саду тихо, только где-то под сенцами петух сердито рычал на кур. В тени было ещё прохладно, но солнце уже нагрело росу и высушило отволгнувшие за ночь стёжки вдоль тынов. День обещался быть жарким. «В такое время в лесу не пропадёшь», – машинально подумал с тоской Воронцов и оглянулся на окна хозяйского дома. Погодя вышел часовой и подал ему пустую плетуху. Воронцов взял её, но часовой не отпускал. Усмехнулся в прокуренные бронзовые усы и сказал:

– С Лидкой едешь?

– Не знаю ещё. С кем прикажут. Моё дело – исполнять.

Часовой засмеялся. Воронцов почувствовал в его смешке недоброе: то ли непрязнь, то ли недоверие, то ли подозрительность.

– К ней тут многие сватались, – шевельнул тот бронзовыми усами. – Имей в виду. Врагов наживаешь. Отойди от неё лучше. Прими совет. Потом не пожалеешь. На Лидку тут охотников много и поважней тебя. Мало ли что ты ей приглянулся. Северьяныч может и раздумать. А за тебя никто не заступится.

– И ты, что ли, в охотниках ходишь? – тем же тоном пошёл в задир Воронцов.

– Мне она ни к чему. У меня баба есть. Своя.

– Своя? Или в примаках, подженился?

Бронзовые усы дёрнулись и уже добродушно засмеялись:

– Ладно, ладно. Не залупайся, курсант. Придавит она тебя к первой же берёзке. Но это всё же лучше, чем… – И часовой не договорил, махнул рукой.

– Ты из местных? – спросил его Воронцов.

– Нет. Но это значения не имеет. Здесь у всех права одни. Северьяныч так постановил.

– А как ты думаешь, такое долго будет продолжаться?

– Что ты имеешь в виду?

– А вот эта жизнь. Тишь, благодать. Фронт стоит. Самолёты не бомбят.

– По фронту соскучился?

Теперь Воронцов засмеялся в ответ.

– Подозрительный ты малый, – поправил ремень винтовки часовой.

– Чем же?

– А тем, что уж больно смирный и покладистый.

– Так ведь и ты такой же.

– Меня Григорием зовут. – И часовой, шевельнув бронзовыми усами, протянул ему широкую ладонь. – А Горелого ты всё же остерегайся… За ним уже числится. В спину стрелял. Но не доказали. С него как с гуся вода.

Перед тем как ехать на станцию, Лида завернула коня к своему дому.

Три рябины стерегли этот ещё свежий пятистенок, с северо-востока обнесенный светлой верандой с мелкими, замысловатыми шипками широких рам. Рябиновые грозди уже отяжелели, начали буреть, свешиваясь к самому штакетнику. Прошли через прохладные тёмные сенцы. Перед тем как отворить дверь в дом, Лида оглянулась на Воронцова, задержала шаг и улыбнулась в темноте.

В доме было прохладно, как во всех деревенских домах в середине лета, когда долго не топят печей и воздух немного влажнеет и становится бархатистее и глубже. Недавно побелённая печь с разноцветным петухом на просторном боку. Деревянная лестница о четырёх ступенях на лежанку. Стол в углу. Над столом за тюлевой занавеской рядок небольших икон и погасшая лампадка. Из другой половины снопами тугого солнечного света лучились чисто вымытые окна, виднелся край городского кожаного дивана, комод, сверху убранный белоснежной вязаной накидкой. На комоде зеркало, какие в деревнях тоже были редкостью.

На вешалке слева от двери Воронцов увидел свою шинель. Внизу, на лавке, чёрную милицейскую форму. Яловые сапоги. Кепи с длинным козырьком и пуговицами вместо кокарды.

– Вот тут и бельё, и всякое такое… Видишь, сколько добра тебе дядя Захар велел выдать. Снимай свою ветошь.

То, что форма оказалась в доме Лиды, понять было нетрудно: сходила к Захару Северьянычу и, пользуясь правом племянницы, забрала всё, положенное ему, милиционеру самообороны. Но как здесь очутилась шинель? Он оставил её на мельнице, на топчане, на соломе. И там, в головах, под подушкой…

– Не бойся, я всё принесла, – сказала она, по-хозяйски сев напротив на высокой табуретке и гладя на него улыбающимися глазами. – Всё твоё добро там, в кармане. Всё цело. И нож, и иконка. На мельницу больше ходить тебе незачем. Сеть проверять будешь ходить отсюда. Что, не нравится? Разве у меня плохо? Или я грязнуля? На ночь постелю тебе на диване. Вот, посмотри, везде чисто, прибрано. Ну, скажи, разве тебе у меня не нравится?

Воронцов посмотрел на хозяйку. Та, склонив голову к плечу, смотрела куда-то в угол.

– Не захочешь у меня жить, дело твоё. В казарму поедешь, в соседнее село. Только знай, что сюда охотников было много. И что в другой раз не позову. Тебе обо мне уже рассказали. Но вряд ли кто сказал плохое. Я не какая-нибудь… Ничьей подстилкой не была и не буду… Ладно, переодевайся. Вот твои документы. – И она вытащила из-под дощечки на столе вчетверо сложенный лист. – Осталось только зарегистрироваться в управе и печать поставить.

Вот этого Воронцов не ожидал. Зарегистрироваться… Значит, его внесут в списки людей, добровольно пошедших на службу к немцам. Придётся подписывать какие-нибудь бумаги. А как же ты думал, чуть только коготок увяз…

Он быстро переоделся. От новой формы пахло так же, как и от всякой новой формы. Чужим, враждебным от неё не пахло.

– Ну, вот ты какой у меня красавчик! – засмеялась Лида, заглядывая к нему из-за шторки.

– Запили соседи, запьём и мы, – невесело усмехнулся он, глядя куда-то мимо неё.

– Ты о чём?

– Так, дедовы присловья вспоминаются.

– А ну-ка, подожди. – Она схватила его за руку и повела в горницу. Там, возле зеркала, остановилась и поправила платье на груди. Ростом она была на полголовы ниже Воронцова. Гибкая, с сильными плечами и загорелыми руками, которые, как видно, не боялись никакой работы.

– А мы с тобой хорошо смотримся! Правда, ты уж больно молоденький. Но, смотри, и у тебя морщинка есть. – И она повернулась к нему и прижала прохладной влажной ладонью его щеку.

Он стоял неподвижно.

– Ладно. Поехали. Винтовку не забудь.

Винтовка стояла в углу. Он её сразу и не заметил. Та самая СВТ, которую ему отдал раненый десантник и из которой он ни разу так и не выстрелил.

Лида сидела впереди, покрикивала на коня и время от времени оглядывалась на Воронцова. Он чувствовал её взгляд, слышал её дыхание. А сам неотрывно смотрел на проплывающие мимо берёзы, мелькающие в глубине тенистые полянки и думал только об одном. Стоило спрыгнуть с телеги, пробежать каких-нибудь двадцать-тридцать шагов – и ты уже один, ты уже на воле, и беги куда хочешь, никто тебя не сыщет. Но в этой форме не побежишь. В лесу долго разбираться не станут.

– Саша, – позвала Лида.

Он обернулся.

– Не смотри так. Не смей и думать. Дядя Захар ни тебя не пощадит, ни меня. А мне тогда деваться некуда.

Он отвернулся, спрыгнул с телеги и пошёл рядом.

На станции завезли мёд и корзины в управу. Воронцов помогал носить.

– Пускай заходит, – услышал он голос из угловой комнаты, куда сразу зашла Лида.

– Саша, иди сюда, – выглянула из-за двери Лида и махнула рукой.

Воронцов переступил порог. За столом сидел человек, похожий на особиста, того самого, который однажды чуть не расстрелял их, вышедших из окружения после боёв под Юхновом и Медынью. Такой же самоуверенный, с нескрываемой брезгливостью во взгляде.

– Воронцов Александр Григорьевич, – прочитал он вторую строчку удостоверения, выписанного Захаром Северьянычем и вскинул глаза: – Имя-то не липовое?

– Имя моё, – подтвердил Воронцов.

– Полк, дивизия, армия?

– Восьмая воздушно-десантная бригада.

Начальник управы вскинул голову и некоторое время молча смотрел на Воронцова.

– Десантник, значит… А где выходил? На нашем участке десантники не выходили. Не было их здесь.

– Прибился к кавалеристам. Там был ранен. Там и в госпиталь попал. Потом деревню атаковали танки. Ушёл в лес и вскоре был задержан патрулём.

– А мне сказали, сам вышел. А? В милицию добровольно пошёл? Или Северьяныч сагитировал?

Воронцов покосился на Лиду. Та кивнула и отвернулась.

– Так точно, добровольно, – ответил Воронцов.

– Довольствие получаешь? Северьяныч там ничего не задерживает?

– Так точно, всё получил. С сегодняшнего дня приступил к службе.

– Хорошо. Как-нибудь к вам заеду. Посмотрю, какой там у вас порядок. – И начальник управы подмигнул Лиде. – На ушицу к Северьянычу.

– Приезжайте, Иван Денисыч. Всегда вам рады! – Лида сидела у окна и сияла, как румяное солнышко. Что-то её с этим человеком объединяло.

Начальник управы достал из сейфа печать и пристукнул удостоверение. Ничего пока подписывать не пришлось. И слава богу.

– Выдаём пока временное. Потом обменяем на постоянное. С фотокарточкой. Как положено.

Дорога назад показалась Воронцову длинной-предлинной. Ему стыдно было за то, что пришлось тянуться перед начальником управы, пристукивать прикладом винтовки и отвечать ему, как в строю, терпеть его презрительный взгляд и делать вид, что ничего не замечает. Когда подъезжали к деревне, он всё же не удержался и спросил Лиду:

– У тебя что, с этим, с начальником, что-то было?

– Ой, да ничего! – засмеялась Лида. – Сватал он за меня когда-то, давно уже, своего племянника, а маманя отказала. Так он с дядей Захаром потом неделю на мельнице жил. Стыдно было назад возвращаться. Он всех обнадёжил. А тут… С дядей Захаром они с тех пор друзья – не разлей вода.

– Всех ты тут с ума свела, – усмехнулся он.

– Вот только ты нос воротишь, – с той же усмешкой ответила и она.

Выехали в поле. Пшеница ходила волнами, так и колыхалась дымчатым морем с золотым тучным отливом. Воронцов подсел поближе к Лиде и сказал ей, дыша в самую шею:

– Лида, сестрица, помоги мне бежать. А? Век помнить буду. Век благодарить. Ну? Что тебе стоит отпустить меня?

Она отпрянула, натягивая вожжи:

– Что ты! Что ты такое говоришь? Помолчи и больше про это не смей заговаривать! Помнить ты будешь… Что мне с твоей памяти? Ваша память до калитки. Помнить он будет…

Поле проехали молча. В лесу, на сырой дороге, заросшей чередой и мать-и-мачехой, перехлёстнутой прохладными тенями берёз, она остановила коня и сказала:

– Беги.

Они смотрели друг другу в глаза. В какое-то мгновение Воронцов действительно был готов ринуться в лес и бежать в сторону солнца. Направление он уже давно определил и обдумал, как пойдёт. Там, на солнечный полдень, был фронт. Но увидел глаза Лиды, полные слёз, и швырнул винтовку в солому.

– Ты-то, может, и уйдёшь… А меня дядя за такое не пожалеет. В село сошлёт. Ты не знаешь, что это такое. В казарме полы мыть. Это у него такое наказание. Мужиков – в яму, под наган. А бабья казнь другая. На полы. На неделю. Сперва к немцам, а потом к нашим кобелям на потеху. Оттуда только в петлю дорога. Теперь понятно тебе? Дядюшка только с виду такой добрый.

До мельницы ехали молча. Когда телега загрохотала по настилу моста, просыпая вниз, на каменистую быстрину, струйки нагретого песка, истёртого ободами телег в пыль, с мельницы выбежала Геля и издали закричала:

– Жених и невеста! Тили-тили-тесто! Жених и невеста!

Воронцов почувствовал, что краснеет. А Лида, откинув голову и уронив с тугих чёрных кос, собранных вокруг головы, белый лёгкий платок, заливисто смеялась. Геля скакала вокруг телеги, пугала коня, рвала из-под ног какие-то белые тусклые цветочки и траву и забрасывала ими Воронцова и Лиду. А ту слова блаженной, казалось, нисколько не смущали…

Возле распахнутой двери мельницы Воронцов увидел сержанта. Он пристально смотрел на проезжавшую мимо телегу.

Спал Воронцов на диване. Вечером ходил на озеро, вытряхивал в корзину очередной улов, купался и шёл на ледник. А когда смеркалось, ложился спать. Лида приходила позже. Он слышал, как она шуршала одеждами, переодеваясь к ночи, как вздыхала и замирала, прислушиваясь к его дыханию, как что-то шептала и тихо проходила мимо, обдавая его своим запахом. Она долго не засыпала. Ворочалась на широкой кровати за ситцевой шторкой и печным боком, металась по подушкам и душной перине, не находя себе места. Не спал и Александр. Он думал о Пелагее. Вспоминал, как вот так же лежал на лавке, и как вздыхала рядом, за такой же пёстрой шторкой, Пелагея…

Так прошла одна ночь, другая. Сомкнула густую темень за окнами и третья. И снова Лида прошла мимо, остановилась на мгновение и поправила на нём одеяло. А он уже знал, что ему не миновать её. Стоя вместе у колодца, и ведро с ведром, говорят, рано или поздно столкнётся.

В последние дни они виделись мало. Лида перестала заигрывать с ним. Видать, решила: теперь он никуда не уйдёт. Днём на службе, исполняет дядины приказания и наряды. А ночь-то – здесь, рядом с нею. И вот, на третью ночь, она окликнула его. Он молчал. Понял, что то, что рано или поздно должно было произойти, произойдёт именно сейчас. И он сказал ей:

– Спи, Пелагея, спи.

Хотел сказать другое, а вышло так.

– Пелагея? – встрепенулась она; в голосе её не было обиды, наоборот, она словно нашла то, что давно искала. – А ты позови меня, позови ещё, хоть бы и так. Чужим именем. Ночью все бабы одинаковы. Вот и люби свою Пелагею, раз не можешь забыть её. Ну, что молчишь? Позови! Я на тебя за это не осерчаю.

«Пелагея», – позвал он, чувствуя, как всё в нём помутилось и опрокинулась куда-то в прошлое, в иную реальность. И зелёные озерки озимей – глаза Пелагеи, вспыхнули перед ним с такой ясностью, что он вскочил и сел на диване. И снова позвал, как в бездну. Но бездна, которая все дни и ночи после их разлуки зимой молчала, вдруг откликнулась шёпотом Пелагеи. Он даже почувствовал её запах и прикосновения её рук.

– Пелагея…

Они расстались перед рассветом, когда устоявшуюся за ночь темень ещё не размыло первым движением нарождающегося утра и первым его почти незримым лучом, приходящим с востока, из-за озера и ракит. И так происходило каждую ночь. И она, и он тоже уже с нетерпением ждали конца дня, сумерек, а потом, когда ночь окончательно густела и останавливала всё вокруг, отъединяя их ото всего окрестного мира, они окликали друг друга, почти испуганно, словно боясь того, что не услышат ответа, что одиночество, которое истомило их в прошлом, снова разорвёт им сердца, разметает их судьбы и обречёт на мучительные, беспросветные скитания. Так он снова повстречался со своей Пелагеей. И всё, казалось, было таким же, как и в доме в Прудках. Те же запахи, те же звуки.

Но над ними не летала бабочка-королёк. Как ни прислушивался Воронцов к тишине ночи, угольного шороха её крыльев не услышал ни разу. Бабочка сюда не залетала…

Днём Лида сияла. Та молчаливая тётка, которой она показалась ему в первые дни, превратилась в насмешливую и шуструю девчонку, которая так и следила за его движениями, за каждым его словом и интонацией.

Но тоска, которая жила рядом, тоже не давала покоя. И он однажды снова сказал ей:

– Лида, я больше не могу… Я должен уйти. Иначе меня расстреляют свои. Разве ты хочешь этого?

Лида замерла, как пойманная птица.

– Хорошо, – вздохнула она и отвернулась к окну. – На следующей неделе уйдёшь. Дядя Захар сказал, что через четыре дня ваш взвод перебрасывают в Радинский лес, на прочёсывание. Партизаны там объявились. Вот там, в лесу, и постарайся как-нибудь отстать и спрятаться. А отсюда тебе не уйти. Если тебе меня не жалко, то хоть себя пожалей.

– Ты одежду мою, курсантскую, куда дела?

– В чулане спрятала. Я знала, что она тебе ещё понадобится… Ты ж на наших не похож. Ты совсем другой…

Несколько взводов милиции самообороны, которые были собраны с разных сёл и деревень, усиленные миномётными расчётами, выделенными немецким гарнизоном для проведения очередной спецоперации, со всех сторон окружили Радинский лес. Операцию начали на рассвете. Когда первые лучи солнца пронзали лес до самых его потаённых тропинок и укромных оврагов, пустили цепь.

Воронцов шёл рядом с Горелым. Справа за кустами можжевельника и бересклета мелькала коренастая фигура Григория. Когда строились в цепь, Горелый стал рядом с Воронцовым. Встал и встал. Никто этого, казалось, не заметил. Но Воронцов сразу вспомнил предостережение Григория и увидел, как и тот тоже поменял место в цепи. Но не сразу. Стоял, покуривал на правом фланге, пускал дымок в свои и без того прокуренные усы, а когда пошли, оказался вдруг рядом. Прошли с километр. И вскоре впереди загрохотало. Немцы начали миномётный обстрел.

По цепи передали приказ: остановиться и занять оборону. Всё это походило на охоту на крупного зверя. С загонщиками. Если зверь в лесу, то через полчаса, а может, и раньше, он будет здесь. Либо начнёт выходить правее, либо левее. Там тоже цепь милиционеров заняла оборону.

Воронцов залёг на краю оврага. На другой стороне, за берёзой, устраивался Горелый. Дальше, по цепи, Григорий. Справа должен был окапываться пулемётчик, но его нигде не было. Видимо, Жижин указал ему другую позицию.

Внизу начали донимать комары. Облепляли потную шею, лезли в глаза и уши. Воронцов прятал лицо в траву, но это мало помогало. Он дослал патрон в патронник и передвинул предохранитель на «огонь». Приминая перед собой траву, он мельком раз-другой посмотрел на ту сторону оврага. Горелый уже лежал неподвижно, выставив вперёд винтовку. Справа и немного позади Воронцов присмотрел неглубокую впадинку, видимо, коровью стёжку, уже порядком заросшую.

Миномётный обстрел в глубине леса прекратился. Наступила тишина. И вот среди этой тишины, среди комариного звона Воронцов различил гул. Вскоре его услышали все и приготовили оружие. Гул нарастал, стал распадаться на топот десятков сапог, треск сучьев. Так на засидку выходит от загонщиков стадо кабанов. Воронцов посмотрел на Горелого: тот тоже напрягся, подтянул к плечу винтовку. Надо было стрелять. Чтобы обозначить засаду, предупредить бегущих, что их здесь ждут, да и от себя отвести этот гудящий зловещим гудом поток. Воронцов знал, что такое попасть под вал выходящих из окружения. Он уже увидел впереди вздрагивающие макушки кустов бересклета и крушины, прицелился немного правее и выстрелил дважды, с небольшим интервалом. И тут же оттуда ударили сразу несколько автоматов. На мгновение всё затихло. Выходящие залегли. Но через минуту-другую кусты затрещали левее и правее одновременно. Воронцов увидел группу людей, человек десять-двенадцать, которые бежали по дну оврага. Горелый сделал несколько выстрелов и откатился в глубину березняка. Тут же оттуда ударила пуля и скоблянула кору над самой головой. Воронцов быстро, одним броском отполз во впадину и развернулся головой к позиции Горелого. Оттуда снова хлестнул винтовочный выстрел. Воронцов не отвечал. Партизаны тем временем бежали внизу. Мелькали их оскаленные рты и серые сунувшиеся лица. Оружие было не у всех. Воронцов отполз ещё глубже и приподнял голову. Горелый уже стоял на четвереньках и тоже выглядывал через овраг в его сторону. Воронцов медленно поднял винтовку и выстрелил. И сразу понял, что попал. Кругом гремели выстрелы, слышались крики команд и вопли раненых. Воронцов вскочил и побежал по оврагу вслед за партизанами. Стрельба стояла справа и слева. А здесь было тихо. Вслед тоже никто не стрелял. Значит, Горелого он всё-таки достал. Овраг впереди кончался. Похоже, он выходил то ли в какую-то пойму, то и в лощину. Бежавших впереди он опасался так же, как и возможной погони. Увидят, дадут очередь. Даже если ранят, он снова вынужден будет остаться в этой ненавистной деревне, во взводе Жижина, под присмотром Захара Северьяныча. Сегодня поставили в оцепление, а завтра можно оказаться перед ямой, в которой будут стоять приговорённые к расстрелу…

Впереди оказалась лощина. Те, за кем он бежал, повернули вправо. А он перебежал лощину и стал забирать левее. Следов старался не оставлять. Бежал по низкой траве, по выжженным солнцем закраинам лесных полянок, по выкошенным луговинам. Он знал, куда надо держать, чтоб не заблудиться и чтобы выйти поскорее туда, где должна его ждать Лида.

Если его хватятся или кто-нибудь заметил, как он стрелял в Горелого и потом уходил оврагом, то, скорее всего, перехватывать его будут юго-восточнее леса и на дорогах в том же направлении. Искать здесь, к западу от Радинского леса, его вряд ли догадаются. А теперь он шёл прямо к деревне, куда должен возвращаться и взвод Жижина. Но вначале они кинутся искать его. Там, в другой стороне. Если всё произойдёт так, как он задумал, возникнет пауза. И ею надо воспользоваться.

К полудню он вышел к речке примерно в двух-трёх километрах от деревни. Теперь он держал вдоль поймы, обходя открытые места и болота, пока не набрёл на заброшенные постройки, давно заросшие бузиной и шиповником. Видимо, это и был старый хутор, название которого он забыл, и где его должна была дожидаться Лида. От дома остался один фундамент и куча пережжённой глины и битого кирпича. На ней густо, стеной стоял жирный тёмный кипрей и крапива. Но хлевы и сенной сарай, покосившийся, с провалившейся крышей, и небольшая бревенчатая постройка, похожая то ли на кузницу, то ли на баню, сохранились. Прямо к хутору он идти поостерёгся. Затаился в черёмуховых зарослях возле речки и стал ждать.

Лиду он увидел на другом берегу, на горке. Она торопливо шла со стороны деревни, время от времени оглядываясь то назад, то по сторонам. Через плечо мешок или узел. Воронцов знал, что лежит в том узле. Он спустился к воде, тихо позвал, махнул рукой. Она тут же повернула к нему. Речка в этом месте растекалась вширь, растекаясь под тенистыми черёмухами по песчаному мелководью. Видимо, когда хутор был обитаем, люди пользовались этим бродом и как переездом, и как водопоем для скота. Берега пологие, усыпанные мытой галькой.

Лида сняла ботинки и босиком вошла в воду. Забрела на середину и подобрала подол платья. Она шла и улыбалась, зная, что он наблюдает за ней. На середине, на течении, было выше колен. Охнула, мельком взглянув на него, ринулась на быстрину и уронила подол платья. Он забрёл навстречу, снял с её плеча узел. На берегу, когда шли по седому хрустящему, как сахар, галечнику, она обняла его, остановила:

– Уходить тебе скорее надо!

Он вопросительно посмотрел на неё.

– В деревню уже прискакали от Ивана Жижина. Сказали, что много милиционеров перебито, что несколько человек пропало, вроде как партизаны с собою увели. С мельницы всех в оцепление забирают. Про то, где ты, ни слова. Я нарочно спросила. Сказали: пропал. – И вдруг спросила: – Всё-таки уходишь?

– Надо уходить, Лидочка. Пока у них там сыр-бор. Пока неразбериха. Самое время.

– Остался бы. А? – Она смотрела ему в самую душу, куда он редко кого пускал.

– В карателях?

– Я бы с дядей Захаром поговорила, чтобы тебя больше в лес не посылали. Подождали бы, пока война кончится. – Губы её дрожали, голос тоже.

– Когда она кончится, эта война…

– Когда-нибудь же кончится. Люди устанут убивать, гоняться друг за другом по лесам.

– Ты думаешь, Захар Северьяныч тут навсегда?

– А ты как думаешь?

– Немецкую власть обслуживать?

– Так их, немцев-то, у нас и нет. Самоуправление.

– Это пока их нет. Пока им не до вас.

– Саша, мы люди маленькие. Проживём как-нибудь. Оставайся. Я тебя в обиду не дам.

– Кем же я буду? Милиционером при тебе?

– При мне. А чем тебе плохо?

– Нет, Лида, миленькая, нет. Я присягу давал. Я должен воевать. А как же Родина? Ведь это же враги нашу землю захватили? Враги! Там мои товарищи. Я должен идти. К ним.

– Значит, не увидимся мы больше. Жалкий ты мой. Женишок случайный… – И она обвила его руками, оплела, как хмель приречный ясень. – Ну, тогда возьми меня… Хоть напоследок…

Они легли на траву, на нагретую солнцем луговую овсяницу. Звон кузнечиков и шорох листвы приречных черёмух обступил их, отъединил от остального мира. Но и этого они не слышали и не видели. А только друг друга. Они расставались и знали, что навсегда. И каждому из них было жалко другого. Но этой неприкаянной жалостью нельзя было оградить от беды ни себя, ни того, кто отдавал сейчас, и ему, и ей, всю ту нежную силу, которую имел и которую берёг, как самый заветный и невосполнимый дар. Разве думал он, Сашка Воронцов, что самые сильные и глубокие волнения от близости с женщиной он испытает в совершенно случайном и до нелепости неподходящем месте, в обстоятельствах, когда судьба в очередной раз ставила его к первой попавшейся берёзке и направляла в переносицу ствол немецкого карабина?

– Весь ты теперь мой… – шептала она. – И долго ни о ком и ни о чём не сможешь думать, только обо мне и о том, что между нами было. Скажи, хорошая я?

Она заглядывала ему в глаза, ловила каждое его движение, как будто тоже стараясь запомнить, захватить его всего, чтобы хоть так оставить, задержать его в себе.

– Лида, спасибо тебе за всё, Лидочка…

– Ты, наверное, сперва обо мне невесть что подумал… Навязывается баба… Со своей любовью… А у меня, кроме Васи, никого в жизни и не было. Теперь вот ты…

Нерожавшее, неразрешённое материнством тело женщины лежало перед ним. Он касался его, и оно от его прикосновений становилось ещё прекраснее и роднее. Оно заключало в себе ту смутную силу, ту неистощимую энергию земли его родины, которую он с некоторых пор чувствовал вокруг себя, но которая всё время ускользала, не поддаваясь ни осмыслению, ни словесному определению. Он вдруг понял, что весь смысл жизни и смерти, если он есть, и если его можно хоть как-то сформулировать и определить, хотя бы для себя самого, заключается вот в этом мгновении, которое сейчас иссякнет. Как некогда капля дождя на кленовой ветке в лесу под Юхновом: накопилась, осветила весь окрестный мир, удивила и поразила своим совершенством и самодостаточностью и упала в небытие. «А куда же уйдёт вот это? – с ужасом и восторгом думал он. – Эта женщина… Это прекрасное тело… Его тепло и доброта… Неужели мы встретились просто так? Чтобы среди войны, бед и несчастий потешить друг друга душными ночами на перине за занавеской… может, нет никакого смысла, и всем на Земле управляет жесткость, где сильный всегда будет управлять слабым, а слабый подчинится, чтобы не оказаться затоптанным сапогами в мёртвой вонючей грязи? Вот я сейчас должен бежать, иначе мы попадёмся вдвоём, и неизвестно чем всё закончится… Иначе меня – в яму, а Лиду – в казармы».

– Лида, надо идти… Форму я заберу с собой и спрячу где-нибудь. Закопаю. А ты постарайся вернуться в деревню незаметно. И занимайся обычными делами. Ничего ты не знаешь.

– Я хочу, чтобы ты меня помнил хорошей.

– А ты и есть хорошая. Очень хорошая! Красивая и добрая.

Она торопливо оделась, как будто уже стесняясь его глаз. Он отвернулся и тоже стал надевать всё своё, курсантское. Уже совсем изветшавшее, но подштопанное заботливыми женскими руками, выстиранное и даже отглаженное.

– Да, Саша, эта форма тебе идёт больше.

Он молча кивнул. В глазах её стояли слёзы…

До ночи он просидел в лесу. Ночью пошёл вдоль речки, потом перебрался на другой берег и повернул на юго-восток, где далеко-далеко погромыхивало дальним громом канонады и вспыхивало протяжными нервными зарницами. За плечами в такт его шагам колыхался вещмешок. Он даже не знал, что в нём. Лида обмолвилась, что, мол, собрала кое-что в дорогу.

Он шёл, и шёл, и шёл. И не знал, что ждёт его впереди. Не знал, где фронт, где наши, где немцы. Он знал только то, что всю ночь он будет идти, утром, после росы, чтобы не попасться снова, ляжет где-нибудь в лесу на днёвку, а потом, с наступлением сумерек, пойдёт опять. Что с партизанами ему лучше не встречаться. Что Варшавское шоссе переходить надо возле Кирова. Туда два месяца назад ушёл кавкорпус. Что лучше идти по его следу и выходить на те же посты, на которые выходили и кавалеристы.

Он шёл и думал о том, что довелось увидеть и пережить ему на войне. Он думал о том, что уже произошло. Загадывать о будущем, даже самом ближайшем, он не хотел. На войне свою судьбу не загадаешь.

Целую жизнь Воронцов прожил за этот год. Долгую, как век старика, который ничего уже не ждёт, кроме смерти, и мгновенную, как полёт трассирующей пули, след которой теряется в ночи прежде, чем успеешь ухватить его взглядом. Какая это была жизнь? И страшная, и счастливая. Горькая, с гибелью товарищей. И светлая, озарённая теми короткими встречами, которые быстро заканчивались расставаниями, но которых уже не забыть. Пелагея и Лида сливались в его прошлом в единый образ, в единое тепло. Он знал, что теперь он с ними неразлучен. Именно теперь, когда расстался. Быть может, навсегда. Почему он так думал, он и сам не мог понять. Он знал, что путь, который он выбрал, преодолим.

Он думал о Пелагее и Лиде, как о счастье, которое всё-таки невозможно среди того, что происходило вокруг. Он принял их доброту и любовь, как нечаянный и незаслуженный дар. И понимал, что не мог одарить тем же ни ту, ни другую.

Иногда в памяти всплывали глаза Зинаиды, зелёные, с весёлыми белёсыми лучиками. Её голос. Полунаклон головы, дрожащая на губах улыбка, в которой таился то ли вопрос, то ли упрёк. Он так и не успел разгадать этой её улыбки. Где она теперь? Где Пелагея, её сыновья? Где Пётр Фёдорович и его добрая молчаливая старуха? Где старшина Нелюбин, с которым он пережил самые трудные дни? Где Смирнов? Где та девочка из хозроты или военторга, которую они кормили сахаром убитого на льдине Кудряшова? Где Иванок? Где Владимир Максимович? Где теперь они все? Живы ли? И вспоминают ли о нём, как вспоминает о них он? Если живы…

И вдруг Воронцов понял, что суть войны заключается не в том, что ты должен убить врага, о чём предписывают уставы и чего требуют от солдата присяга и долг. Суть войны в той безмерной тоске, которая разлита, растворена повсюду и которая устремляет разъятые, разлучённые сердца друг к другу. Просто обстоятельства, рок, судьба, а вместе с ними устав, присяга и долг оказываются, в конечном счёте, сильнее этой бесконечной тоски. А может, то, что он называл в себе тоской, и не тоска вовсе… Но что же тогда? И он вспомнил забытое и, казалось, навсегда выветренное из души: шорох угольных крыльев над головой и стремительное порхание под самым потолком, похожее на танец, смысл которого ему ещё предстоит разгадать. Но не теперь.

г. Таруса

Примечания

1

Ты, и ты, и ты (нем.).

2

Стихи Н. Гумилёва.

Content

Сергей Михеенков
Прорыв начать на рассвете

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания