И. Ю. Млодик

Карточный дом. Психотерапевтическая помощь клиентам с пограничными расстройствами

В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации.

© Издательство «Генезис», 2016

***

Ирина Млодик – кандидат психологических наук, практикующий экзистенциальный психотерапевт, председатель Межрегиональной ассоциации психологов-практиков «Просто Вместе», автор книг по детской психологии. Разрабатывает и ведет обучающие программы.

Эта книга продолжает серию изданий, посвященных описанию разного рода нарушений психики и специфики психотерапевтической работы с разными клиентами.

По мнению Ирины Млодик, у каждого из нас есть пограничные способы реагирования, но у кого-то они глубоко запрятаны, а у кого-то превращаются в «пограничную организацию личности». Психиатры помещают пограничное расстройство между условной нормой и психическим нездоровьем, но в этой книге слово «пограничник» используется не как диагноз, а как термин, отражающий устройство психики, сформированной в особых условиях жизни. Задача автора – понять качественные особенности такой структуры психики.

Как и во всех изданиях серии, в первой части книги представлена феноменология описываемого типа нарушений (однако в отличие от предыдущих книг, уже не в форме художественного произведения), а во второй – описана специфика процесса психотерапии, создания и поддержания психотерапевтических отношений.

***

…начинало казаться, будто битвы не обязаны происходить при Фермопилах, Гастингсе или Аустерлице, но иногда случаются при Страхе, Тоске или Неблагодарности, и что не всякое открытие обязано быть открытием Америки, не всякое изобретение – изобретением пороха, паровой машины или воздухоплавательного аппарата, чтобы быть значительным и в каком-то определенном смысле плодотворным.

Р. М. Рильке

Предисловие

Это решение давалось мне сложно. Написать популярную книгу о «пограничниках» – на это еще нужно решиться. Во-первых, многое уже об этом написано великими аналитиками прошлого. Написано подробно, научно, умно. По этим книгам учились и учатся психотерапевты всего мира. Они были, есть и будут опорой для многих из тех, кто выбирает практику консультирования и психотерапии, оказывает любые виды психологической помощи. Во-вторых, сама тема необъятна, почти так же, как тема психотерапии как таковой или тема отношений между людьми. В-третьих, естественно, у меня нет полной уверенности в том, что тема пограничности мной абсолютно изучена и исчерпывающе мне ясна.

Решиться на что-то, как всегда, мне помогло разрешение, выданное самой себе: не быть обладателем истины, а предлагать свою версию, свое видение, понимание собственной ниши. Я по-прежнему пишу для тех, кто только что пришел в психологию или находится в ней какое-то время. Для тех, кто не знает, что с ним, какими словами это назвать и куда с этим обратиться. Для тех, кому нужны простые тексты, какие-то опоры, чтобы ориентироваться и хоть чуть-чуть понимать, что происходит с ним самим или человеком, сидящим напротив. С другой стороны, и даже главным образом для тех, кто готов не соглашаться, спорить и находить собственные вопросы, ответы, акценты и идеи, отталкиваясь от моих.

Этот текст – не результат научных, статистически проверенных изысканий, скорее это попытки обобщить некоторые промежуточные итоги моей семнадцатилетней практики – активной работы с детьми и взрослыми.

Я люблю простоту и ясность. Живет во мне еще та, детская потребность, когда хочется, чтобы кто-то рассказал доступным языком все сложное, на описание чего у других умных людей уходят тома. Вы знаете, как трудно на самом деле ответить ребенку на сложный вопрос честно, глубоко и простыми словами? Только те, кто воспитывал пятилетних детей, понимают, о чем я.

Когда ребенок не находится в состоянии стресса, то ответить вопросом на вопрос – означает создать условия для поиска, фантазии, развития. Но если происходит какое-то сложное событие как с детьми, так и со взрослыми, почему-то нет сил и возможности воспринимать поиск ответов как приглашение к развитию, в этом случае необходимо получить хоть какие-то ориентиры, получить точку отсчета, а потом уже начинать поиск, развиваться.

Как я уже сказала, сомнения «писать – не писать» долго преследовали меня. Не писать – это провести лето, валяясь по утрам, глотая или смакуя чужие книги, оставляя под ногами километры новых городов и дорог, гуляя по берегу моря, а не сидя за ноутбуком. Не писать – это быть свободной от мук «белого листа», от неизбежной критики, от собственного недовольства и нарциссических мучений, свойственных любому пишущему человеку.

В сторону «писать» склоняло меня пока неугасимое желание высказаться, очередной вызов самой себе – взяться за описание сложного содержания, заодно получить возможность лучше структурировать его в своей голове, поддержка моих читателей, которую я, благодаря социальным сетям, регулярно получаю. Ну и разрешение, выданное самой себе. Я не ставлю перед собой задачу рассказать об этом явлении все, что возможно, я хочу фокусно выделить лишь несколько аспектов, которые мне кажутся особо важными в этой необъятной теме.

Коллегам важно сказать, что я не аналитик, я экзистенциальный терапевт. А это значит, что я смотрю на своих клиентов с точки зрения особенностей их бытия, их жизненных «Я и Мир»-конструктов, их способов приспособления и защит, выработанных в течение детства и жизни. Это значит, что самая важная ценность для меня, то, вокруг чего строится терапия – все более расширяющийся взгляд на субъективность нашего клиента и качественное, включенное присутствие терапевта. Потому что в гуманистических методах психотерапии именно клиент-терапевтические отношения являются инструментом, позволяющим происходить изменениям.

Если вы, читая эту книгу, найдете описание своих черт или черт ваших близких, не стоит пугаться. Это будет означать прежде всего вашу хорошую способность к рефлексии. Слово «пограничник» пусть тоже вас не пугает, в контексте этой книги это не диагноз, оно отражает определенное устройство психики, сформированной в особых условиях жизни в семейной и более широкой системе. Если вы хорошенько посмотрите вокруг себя, то найдете много таких людей.

Поскольку я не являюсь клиническим психологом и не фокусируюсь на человеке в рамках медицинской парадигмы, а нахожусь с ним в процессе совместного рассмотрения и проявления его субъективности, то постараюсь держаться этого описательного дискурса, сделаю все возможное, чтобы не оперировать понятиями «норма», «болезнь», «лечить». Хотя специальных терминов и названий мне не удастся избежать, но и они будут носить описательный, а не диагностический или окончательный характер.

Я отношусь к тем специалистам, которые считают, что в каждом из нас есть пограничные способы реагирования. У кого-то они глубоко запрятаны и проявляются только в кризисах, травмах, стрессовых ситуациях. А для кого-то жизнь как таковая является стрессом, и поэтому способы реагирования превращаются в то, что психологи могли бы назвать «пограничная организация личности».

Так вот, для тех, кому жизнь часто кажется слишком сложной, кто уже не в состоянии выносить собственные чувства и запутался в жизни настолько, что готов с этим что-то делать, а также для тех, кто им будет помогать в этом, и предназначена моя книга.

Мне придется временами оперировать такими словами, как «психотик» и «невротик». Говоря простым языком, психотик — это человек, имеющий ряд серьезных нарушений и симптомов, часто совсем теряющий связь с реальностью, а еще проще – человек, впадающий в сумасшествие или пребывающий там постоянно. А невротик – это условно психологически здоровый человек. У него тоже есть переживания, кризисы, сложности, сомнения, но он в состоянии справляться с ними, ему не надо тратить неимоверные усилия на то, чтобы выполнять простые жизненные задачи. Он способен выдерживать неопределенность, выстраивать долгосрочные отношения, значительно более широко и многозначно воспринимать реальность.

«Пограничников» психиатры и психоаналитики помещают на этом континууме между психотиками и невротиками. Примем и мы эту вынужденную условность. Хотя тот ракурс, с которого я хочу исследовать пограничную организацию личности или пограничные модели взаимодействия, не ограничивается сравнением между теми и этими. Я скорее хотела бы понять качественные особенности этой структуры психики, нежели видеть ее просто зоной между условными здоровьем и нездоровьем. Ну что ж, попробуем.

Псевдо. Особая реальность «пограничников»

…мнимость – главный черт из царства злобы…

Она тешит надежды иллюзиями свершений, предлагая купить победу в модной лавке.

П. Крусанов

Условия, в которых формируется пограничная структура личности

Большинство психологов имеют дело с уже взрослыми «пограничниками». С людьми, которые обратились за консультацией или терапией, находясь в кризисе или только начиная сталкиваться с проблемами. Но взрослый пограничный клиент не появляется из ниоткуда. И, разумеется, он не выбирает себе сложную жизнь и неадекватные способы реагирования осознанно, чтобы испортить жизнь себе и своим близким. Формы его пограничных реакций и моделей сложились на основе того, к какой системе ему приходилось приспосабливаться, в какой семье расти, какие адаптационные механизмы включать.

Поэтому сначала поговорим о том, что может формировать пограничную структуру. И прежде всего о самом важном критерии, на который опираются и психологи в попытках определить способы реагирования, и психиатры при установлении степени нарушений и постановке диагноза. Это то, как именно воспринимает реальность обратившийся к нам человек и как он с этой реальностью обращается.

«Реальности не существует», – скажут философы. «Есть биология, – скажут клиницисты, – и она объективна». «При этом есть субъективность», – скажут гуманистические психологи. И все они правы. Классическая психиатрия считает, что «пограничника» (человека со сложным характером) от психотика (сумасшедшего человека) отличает его способность тестировать реальность.

С точки зрения гуманистической психологии, реальность – это, по сути, ответ на вопрос, каким я вижу, воспринимаю самого себя, мир и близкого Другого. У некоторых людей отношение к реальности складывается из собственных субъективных ощущений, объективных показателей (например, размера зарплаты или температуры за окном, количества прожитых лет), кроме того, они способны принимать во внимание субъективное видение других людей.

По моим наблюдениям, «пограничники», в отличие от сумасшедших, часто вообще теряющих связь с иными, нежели их собственная, реальностями, способны воспринимать больше разных связей, но у них на протяжении жизни складываются специфические отношения с реальностью, которые определенным образом влияют на формирование их отношений с самим собой, с близкими и миром.

Как бы… (псевдо-реальность)

Она родилась у как бы родителей, росла в как бы семье. Ее как бы любили и даже как бы заботились. Как бы научив ее всему, что нужно, сказали: все, теперь ты как бы взрослая, давай сама. Живи, рожай детей, работай, решай проблемы. Вот с тех пор она и взрослая… как бы.

Вы, конечно, знаете, чем отличается реальный врач, получивший образование и практикующий в клинике, от детей, увлеченно играющих в докторов. Никто из вас не пойдет лечиться к ребенку, у которого игрушечные фонендоскоп и градусник. Все слишком очевидно: ребенок маленький, инструменты не настоящие, а игра в доктора – не реальная врачебная практика. Если вы пойдете лечиться к ребенку, играющему во врача, вас сочтут сумасшедшим.

Но есть игры, в которых не так просто отделить реальность от подделки. Игры, в которые играют как бы взрослые люди, временами принимающие как бы взрослые решения и решающие как бы взрослые задачи. Если вы зависите от этих людей, то выбора у вас часто нет – вы вынуждены подыгрывать им, а жизнь с как бы взрослыми накладывает особый отпечаток.

Когда она была младенцем и плакала, они сердились, потому что она мешала им спать. Их можно было бы понять: папе завтра на работу, а маме весь день снова быть с ней, управляться с тучей бытовых и прочих дел. Она плакала по разным причинам: оттого, что болел животик или голова, что просто было необъяснимо плохо. Они сердились, могли крикнуть, начать трясти ее, шлепнуть. Словно испугавшись крика или шлепка, она сможет успокоиться, расслабиться и уснуть. Потом она уже кричала просто потому, что очень страшно. От чувства, что даже они не могут ее понять и успокоить, становилось по-настоящему жутко. Казалось, никто не поймет и не спасет, и она погибнет в этом мире, полном боли и непонимания.

Они очень старались все делать, как нужно: мама стирала и гладила с двух сторон пеленки, чистила, варила, давила, протирала несъедобную, но полную витаминов многоцветную пюрешечку. И когда после всех ее героических усилий пюрешечка оказывалась на слюнявчике и столе, жизнерадостно размазанная детскими пальчиками, мама снова кричала, бранилась, швыряла посуду в раковину, иногда пыталась запихивать все это полезное варево в накрепко зажатый маленький рот. Маме казалось, что от этого ей будет много-много пользы, потому что вареные витамины – это очень полезно. От рыданий у нее, конечно, портился аппетит, и вскоре любая еда, подаваемая в доме, ей казалась невкусной. Приправа из обиженной мамы, тумаков и понуканий ей всегда казалась избыточно острой, портила все дело. Поэтому она всегда была худышкой, и вечное желание ее мамы – заботиться о том, сколько она съела, становилось предметом их вечных размолвок, обид и ссор.

Маме нельзя было отказывать, это вызывало в ней с трудом скрываемую ярость. При маме ей нельзя было капризничать, потому что тогда она моментально становилась «плохой девочкой». Нельзя было ничего делать в своем темпе, медлить, раздумывать, отвлекаться, потому что «мы же очень торопимся». Нельзя было не уметь чего-то сразу, например, завязывать шнурки, «один раз показала, должна понять», потому что «большая уже». Нельзя хотеть быть с мамой подольше и не отпускать ее спать, потому что «спи уже, кому говорят, ночь на дворе!». Нельзя плакать, если мама уходит, потому что «если будешь так кричать, не приду за тобой». Нельзя кричать, а то «что люди скажут». Нельзя шуметь, радоваться, прыгать, потому что «я сказала, чтобы было тихо!».

На улицу нельзя, потому что «там одни бандиты», летом купаться нельзя, потому что «простудишься или утонешь», зимой в снег нельзя, «а то вымокнешь, как тебя потом сушить», друзей домой нельзя, потому что «вы весь дом разнесете». Новую игрушку нельзя, потому что «нет денег, а у тебя уже есть две». Много вопросов задавать тоже не стоит, «и так уже от тебя голова трещит». Но самое важное, чего совсем-совсем было нельзя, потому что это совершенно «вышибало» маму, – болеть. Она должна была сделать все, чтобы не болеть: не развязывать шапку, если очень жарко, не промочить ноги, гуляя в дождь, как-то сделать так, чтобы «не продуло», и, конечно, никогда не есть врага всех детей – вожделенное мороженое. Болеть – значило подвести маму весьма серьезно. Заставить ее волноваться, ходить по врачам, лечить. Самое трудное в этом было то, что даже если не делать ничего из вышеперечисленного, болезнь все равно приходила, никого не спрашивая, как ни старайся.

С мамой нельзя было быть ребенком, потому что ее это очень нагружало. А маму нагружать нельзя. «Маму надо беречь», – так ей говорили все вокруг. Вот с самых ранних лет она и училась этой непростой науке – беречь свою маму. Вы думаете, это просто? Уберечь маму от жизни, каждый шаг в которой – подвиг, а каждый день – неимоверная нагрузка. Что неудивительно, потому что мама всегда «одна на себе все тащила».

Папа исчез с горизонта, когда ей еще и пяти лет не исполнилось. По рассказам маминых родственников, это был «никудышный» человек и мужчина, ничего не умел, денег и тех немного приносил. Она смутно помнила, но бережно хранила воспоминания о том, как он играл с ней и ее львенком, катал на коленке, улыбался, держал в своих больших руках. Мама всегда сердилась, когда им было весело, сразу появлялась в дверях с самым недовольным лицом: «Вам лишь бы веселиться, хватит уже, спать пора. Приходишь непонятно когда, а у ребенка должен быть режим». Режим всегда был важнее папы и всегда побеждал.

Она ждала его с работы, но он приходил все позже и позже. А потом вообще куда-то делся. Она хорошо помнит истерику, которую закатила мама, когда в ответ на вопрос «А папа когда придет?» на нее вылился поток грубых слов, многие из которых она никогда не слышала. Но в их грубости усомниться было невозможно. Искаженное мамино лицо, неожиданный крик. То был тот самый типичный случай, когда она случайно снова не исполнила важный завет «беречь маму». И ей бы снова завиноватиться, как обычно. Но тогда впервые, кроме жгучего стыда и вины, она испытала сомнение, потому что не могла поверить в то, что папа такой, каким мама его называла. У нее были собственные воспоминания, но было трудно поверить, что мама может так ошибаться. Она очень надеялась, что папа все же захочет ее увидеть снова, но этого так никогда и не случилось.

Это собирательный образ «не совсем взрослого» родителя, который сложился из историй, сотни раз услышанных мной за годы работы. Специально выбирала не самый жесткий вариант, так… облегченная версия. Действительно, трудно работать, справляться с жизнью, растить детей, если вы сами еще не повзрослели. Если, обзаведясь паспортом, образованием, работой и детьми, вы остаетесь психологически совсем юными существами, то вместо родительства у вас волей-неволей получится такая вот живая игра в «дочки-матери». По правилам этой игры вашим детям будет отказано в праве быть живыми. Они вынуждены будут стать «куклами», которые, конечно же, не должны вносить в игру свои волю, желания, нужды и чувства. К тому же на них возлагается еще одна сложная обязанность: всячески поддерживать иллюзию вашего успешного родительства.

Вот как-то так, вероятно, и происходит передача по наследству этой «фиктивности». Как бы ребенок как бы вырастает и становится как бы взрослым, которому почему-то тоже тяжело жить, тягостно растить своих детей, хотя времена изменились, и давно уже памперсы вместо пеленок, и пюре готовить не надо. А как действительно быть родителем, а не казаться им для себя самого и стороннего наблюдателя, все равно не известно.

Согласно теории объектных отношений, по мере нашего роста и взросления отношения с миром выстраиваются в соответствии с тем, какими они были с нашими родителями или людьми, нас растящими. И если реальные, не «фиктивные» родители являются для ребенка опорой, могут приносить утешение, защиту, способны выдерживать как собственные эмоциональные «шторма», так и чувства своих маленьких детей, то и внутри психики вырастающего человека выстраивается более надежная структура. Возникает представление о существовании опоры как вовне, так и внутри себя.

Если родитель способен осуществлять так называемое контейнирование, то есть поместить в себя переживания своих маленьких детей, переработать их и выдать что-нибудь более понятное, утешающее, адекватное, объяснимое, то и дети учатся тому же: иметь дело с собственными чувствами, а не отрезать их, не убирать, не загонять внутрь.

Если родитель замечает ребенка, уважителен, корректен, где нужно – поставит границу, когда страшно – поддержит, сложно – поможет, не умеешь – научит, в трудную минуту будет рядом, тогда и ощущение от себя самого у ребенка будет естественным. Я ребенок, поэтому обо мне много заботятся, оберегают, любят, особенно мама. Я ребенок, я еще многого не умею, но я учусь, слушаюсь своего сильного и смелого папу, который не боится давать мне свободу, и поэтому я пробую, узнаю, получаю опыт, расту, могу и хочу еще больше уметь и знать.

Ведь для того, чтобы вырасти, сначала нужно побыть ребенком, потому что именно дети, проходя естественный путь роста и взросления, становятся «качественными», а не «фиктивными» взрослыми.

В большинстве погранично организованных семей по разным причинам нарушается естественное детское развитие и созревание. Первый тип таких семей: инфантильные родители, в силу определенных причин не способные выполнять свои родительские обязанности, и рано как бы повзрослевшие дети. Будучи еще совсем маленькими, они вынуждены вести себя как взрослые, быстро всему научиться, ничем не отягощать существование своих близких, отказаться от детских желаний, потребностей, нужд. Опекать, жалеть, оберегать того, кто в силу своего возраста, опыта и гражданской ответственности должен был все это делать в отношении их самих, маленьких детей.

Ребенку трудно справляться с этой задачей. Ему негде научиться, у него нет времени и возможности стать взрослым, и тогда в таких семьях он начинает им как бы быть, впитывая из мира способы, модели взрослого поведения, реакций. Быть взрослым у него не хватает сил, мудрости, опыта и остальных ресурсов. Но начать вести себя как взрослый он может. Заботиться о своих старших близких, оберегать, решать вопросы. Может вырасти, получить паспорт, найти работу, жениться, родить детей. И стать для них таким же как бы родителем… круг замкнулся.

Вот так и ребенком побыть у него не получилось, и по-настоящему взрослым стать не удалось. Неудивительно, что такие дети, даже уже выросшие, при всем своем старании часто ощущают себя не очень справляющимися с жизнью. Сравнивая себя с иными взрослыми, подсознательно ощущают, что проигрывают им в чем-то существенном, не всегда понимая, в чем именно.

В семьях второго типа родители не заинтересованы во взрослении собственных детей, в результате дети остаются инфантильными, не способными повзрослеть. Встречается не так уж редко, как может показаться на первый взгляд. Даже совсем не взрослая «погранично организованная» мама примерно понимает, как управляться с «бессловесным» младенцем: купать, кормить, баюкать, пеленать, выгуливать, лечить. Но по мере того как малыш растет и проявляет свои желания, волю, чувства, намерения, инициативу, характер, от матери требуется все больше материнских навыков и умений: утешить, поддержать, настоять, запретить, замотивировать, заинтересовать, увлечь, отзеркалить и много-много других. Способная к расширению своего опыта мама будет, конечно, развиваться и учиться вместе со своим малышом. Из мамы младенца она готова превратиться в маму малыша, потом стать мамой дошкольника, еще через несколько ступеней – мамой подростка, а затем мамой взрослого ребенка и так далее, пока смерть не разлучит их.

В пограничных семьях второго типа мама продолжает растить младенца или малыша, сколько бы лет ему ни исполнилось. С большим воодушевлением она самоотверженно осуществляет все те же функции: кормить, баюкать, лечить. Разве что пеленать уже без надобности. Любые случайные или естественные попытки роста специально или неосознанно пресекаются. Вырастает с виду взрослый человек с абсолютно детской, инфантильной психикой. Еще один как бы взрослый, который может передать эстафету своим как бы детям. Хотя представители этого типа до этапа «завести свою семью и детей» могут и не дойти, у них же есть их мамы. А у этих мам все под контролем.

Распространенность такого отношения к реальности под названием «как бы» настолько широка и обыденна, что иным людям, особенно молодым мамам, приходится крепко держаться друг за друга, успокаивать, разделять взгляды и поддерживать друг друга, чтобы не терять контакта с реальностью. Когда большая часть вокруг вас начинает вести себя одним образом, очень сложно остаться поленезависимым и продолжать делать свое взрослое родительское дело.

На вас и вашего бегающего по двору полуодетого ребенка осуждающе будут смотреть все бабушки укутанных, неподвижных и потому спокойно остывающих детей. Вас будут считать самым нерадивым родителем учителя и члены родительского комитета, если вы не будете снова получать среднее образование, день и ночь сидя с домашними заданиями детей. Возможно, даже ваша мама придет в ужас, если вас будет больше заботить эмоциональное состояние ваших детей, их досуг, а не количество блюд в свежеприготовленном для них обеде.

Такая фиктивность, подражание вместо становления как симптом пограничности потом начинает проявляться не только в родительстве, но и в самых разных сферах жизни. А дальше – грустное раздолье последствий. Думающий, что он играет, актер. Уверенная, что хорошо воспитывает, кричащая, унижающая достоинство воспитательница. Отбивающий всякое желание учиться учитель. Скорее разрушающий здоровье, чем восстанавливающий его своим вмешательством, врач. Нарушающий закон полицейский. Берущий взятки судья. Избегающий всякой ответственности директор. Вульгарно нарушающий все законы эстетики дизайнер. Косноязычный, лишенный своих идей, писатель. Подтасовывающий или даже выдумывающий «факты» журналист. Неспособный отвечать за свои ошибки и промахи, не знающий слов «отставка» и «импичмент» политик.

Я встречала таких людей повсюду. Сейчас они уже не кажутся мне опасными. Но когда-то сближение с ними отнимало у меня способность видеть, понимать, что со мной. Куда-то исчезала опора, терялся ориентир. Все смешивалось: одно с другим, третьим. Не разобраться. Все вдруг становится вязким, как болото. Где начало, где конец? Грандиозные созидатели морока. Мелкомасштабные производители тумана. Пугающие предвестники сумрака. Уже не день, но еще не ночь. Кажется, что-то видно и даже понятно, но обмануться так легко. И временами в том, что они говорят, есть какой-то смысл, и не сразу поймешь, как и чем он искажен, вывернут наизнанку. Не сразу найдешь слова, чтобы точно выразить, как это в твоей голове, не объяснить, где происходит подмена. Их больше, и поэтому иногда кажется, а вдруг они правы…

Теперь у меня есть своя земля, свои правила и даже противоядие. Тогда не было. Чтобы выбраться, понадобились годы. Годы, десятилетия, века великого перехода через болото. Когда ты вынужден двигаться только потому, что нога грезит опорой. Ей больше ничего не нужно, только лишь ощутить надежность. Просто ощутить, что тебя держат. А значит, ты можешь расслабиться. Но каждая уходящая вниз кочка отдается разочарованием и страхом. Ведь она так обманчиво похожа на твердь. Среди кочек есть даже большие. На них можно прилечь, растянуться, но тело проваливается, намокает. Тошнотворно пружинит дерн. Сразу начинает мутить от одной только фантазии: стоит полежать хоть немного, тебя засосет, погрузит, начнет обволакивать, и ты смиришься. Уговоришь саму себя, что торф – это тоже форма жизни.

Ты могла бы остановиться, перестать бежать, жить в болоте. Почему нет? Тепло, обволакивает, вечный гомеостаз. Можно даже не заметить, как через какое-то время станешь торфом. Стать торфом – это не больно. Нет… я так не могу. Просто страшно. А может, память об опоре, она не дает сдаться.

У болота нет края, во всяком случае, тот, кто рядом, его никогда не встречал. Но я же помню… Ну, может, не сама я, тело помнит: ты просто стоишь на земле, и ничего не проваливается под твоими ногами. Где-то существует твердь. Что-то внутри хорошо помнит, как можно обмякнуть и даже разомлеть, если опереться на надежное.

Перевертыш (смена субъективной реальности)

Я полагаю, что переворот субъективных представлений с «ног на голову», «перевертыш», в котором вынужденно пребывает ребенок, пока растет, – тоже весьма благоприятное поле для формирования пограничности. Резкая или регулярная смена реальности в возрасте, когда так нужны простые основания, объяснения, опоры, не может произойти без того, чтобы психика не начала изыскивать ресурсы для приспособления к таким серьезным переменам. Типичные примеры таких внезапных изменений: физическое и эмоциональное насилие, инцест, смена ролей в семье, когда мама становится папой, сын – партнером, дочка вынуждена заменять маму, девочка должна быть сыном, в сыне истребляют все мужское и так далее.

Для ребенка, да и для любого человека, дом – это место безопасности, принятия, спокойствия. Дом – это пространство, где можно укрыться, «отсидеться», восстанавливаясь после пережитых жизненных бурь, расслабиться, вместе с офисной или школьной одеждой снять с себя роли, стать самим собой. Это своеобразная колыбель, место, где обнажаются, болеют, спят. То есть место нашей максимальной уязвимости, трогательной беззащитности, естественной открытости и доверия. Именно здесь мы ожидаем от близких взаимной бережности, уважения, корректности. Потому что хоть где-то хочется ощущать себя в надежном укрытии, иметь крепкий тыл, особенно пока ты мал.

И что может начать происходить с психикой, если внезапно дом становится местом полной непредсказуемости и угрозы? Когда именно те, кто должен тебя оберегать, защищать от нападений и поддерживать, внезапно и непредсказуемо начинают унижать, оскорблять, эмоционально подавлять, манипулировать, истязать, бить. Детской психике очень непросто, практически невозможно переварить такой перевертыш.

Внезапность, сильный контраст, малый возраст, отсутствие рядом адекватных взрослых, способных объяснить такие метаморфозы, успокоить, помочь, образует весьма напряженную структуру, в которой создается своеобразное представление о мире и о самом себе. Представить, что родители такие плохие, очень страшно, особенно сложно встречаться с тем, что плохими они стали непредсказуемо и внезапно. Потому что если они так ужасны, то как рядом с ними жить? А не жить с ними нельзя, некуда больше деться. Поэтому как-то нужно справляться с тем, что придется жить в постоянной угрозе, исходящей от того, кому бы так хотелось довериться.

В этой ситуации есть два внутренних выхода. И оба, конечно, позволяют не сойти с ума. Вот только какой ценой?

Первый – решить: если меня бьют и унижают, значит, это я какой-то не такой, заслуживающий такого обращения, такую семью. Это означает, что мне либо всю жизнь жить в депрессии и желательно не показываться другим людям, чтобы не чувствовать колоссальный, непереносимый стыд и вину за ущерб, который я причиняю миру своим существованием. Либо всей моей жизнью, каждую минуту доказывать миру и всем вокруг, что я не так ужасен. Я буду полезным, добрым, сильным, умным и участливым и заслужу хорошее отношение к себе. Тогда снова смогу быть, жить, хотеть, получу свое право на безопасность, расслабление и покой.

Второй – решить, что это они ужасны. Они мне не родители, я буду изгонять их из общения, психики, отрезать, не принимать всерьез. Убегу из дома, обесценю, выкину. Сделаю вид, что их нет.

Оба этих выхода создают иную реальность. В одном случае нет меня, или я еще должен заслужить свое право быть, в другом случае нет их. Новая псевдо-реальность позволяет выжить, справиться с перевертышем. Обрести какое-то объяснение, опору, избавиться от противоречивости, которую нет возможности принять и переработать без посторонней помощи, пока ты мал.

Оба выхода дают возможность как-то существовать (впрочем, не всегда успешно и надолго, в тяжелых случаях такие дети могут совершать попытки суицида или попадать в опасные ситуации, убегая из дома). Но в первом случае ребенок готов отказаться от себя ради того, чтобы иметь специально идеализируемые родительские фигуры в своей жизни и психике. Вина, стыд, страх и старание становятся его постоянными спутниками. Во втором он оставляет себе себя, но лишается родителей, то есть опорных фигур в своей жизни и психике. Это делает его тревожным, «самого себя творящим», часто маниакально активным в социальной среде, с явными сложностями в близких отношениях, с недоверием, обесцениванием и неумением расслабляться.

На посторонний взгляд, такие вырастающие дети отлично могут справляться с жизнью: стараются, активничают, «сами себя строят». Много работают, и это приносит плоды: у них появляются имя, карьера, заслуги, деньги. Активно и успешно реализуясь в социуме, они часто не могут построить удовлетворяющие близкие отношения (что не удивительно, ведь пока они росли, в школе или во дворе могло быть безопаснее, да и больше возможностей для развития, чем дома). В мире их не обижали, там не нападали, могли признавать, уважать и даже любить значительно больше, чем дома. Внешний мир, мир за пределами семьи был спасением. Мир же близких отношений всегда был – и без проработки может оставаться таким вечно – местом угрозы, стыда, нападений.

Разумеется, никакому постороннему наблюдателю, а иногда даже и самим себе, они не расскажут, с каким адом внутри живут. Не все способны с ним соприкоснуться и выдержать, и потому они мастера по отрицанию этого ада, пока он не прорвется к ним в виде серьезных симптомов: болезней, депрессий, срывов, кризисов, бессонницы и всего прочего, что уже трудно будет игнорировать. Пока всего этого не произойдет, вы никогда в них и не заподозрите пограничных реакций (особенно если вы не психолог). Вы будете считать их очень успешными и благополучными во всех смыслах людьми. Какими средствами они будут удерживать себя от встречи с этим адом или справляться с последствиями таких встреч, вы тоже знать не будете. Но все эти компенсации, конечно, будут эффективно разрушать их здоровье и психику.

К перевертышам я бы отнесла и инцест, поскольку механизм и последствия очень похожи. Из ребенка внезапно или регулярно делают партнера по браку или сексуально используемый объект. Это как раз все то, от чего нормальные родители детей обычно оберегают, понимая, что ранняя сексуальная жизнь ребенку во вред. А тем более соблазнение и использование ребенка в своих сексуальных целях родителем или близким родственником. Последствия те же: развитие в ребенке пограничных моделей и способов реагирования. Диссоциация, расщепление, невозможность строить близкие отношения, наркотическая или алкогольная зависимость, депрессии, психосоматические реакции, болезни, всевозможные способы ухода.

Об инцесте и смене ролей я уже писала в «Метаморфозах…»[1], еще более подробно об инцесте и его последствиях можно прочитать в книге Урсулы Виртц «Убийство души. Инцест и терапия»[2].

Отрицание в семье (отрицание реальности)

Когда в семье имеются факты, которые сложно признать (и, соответственно, они никем не признаются): есть душевнобольные, страдающие алкоголизмом или совершившие какое-то серьезное правонарушение близкие, семейные секреты, скелеты в шкафу, связанные со значимыми членами семьи, – то неспособность, неготовность все называть своими именами приносит много бед, особенным образом влияя на психику детей, растущих в такой семье.

Депрессивная мать, эмоционально не присутствующая в жизни своих детей, при поддержке родни изо всех сил старается играть роль «нормальной матери». Ребенок, растущий рядом, не зная реальности под названием «мама больна», начинает считать себя причиной такого поведения мамы, он вынуждено развивает в себе какую-то компенсационную модель, позволяющую справляться с этим. Он вынужден своими способами пытаться «включить» мать: оживлять ее своими провокациями, истерическими эмоциями, болеть, чтобы она могла начать его спасать, оберегать, усиленно заботиться. И все это вместо того чтобы жить свою детскую жизнь. А может испытать отчаяние, уйти в депрессию, спрятаться в своем внутреннем мире, ближе к подростковому возрасту уйти в другие реальности через алкоголь или наркотики.

Та же история с пьющим отцом. Если с его выпивкой все борются, кроме самого выпивающего, все домашние активно пытаются делать вид, что «никакого алкоголизма в нашей семье нет», то все происходит примерно так же. Ребенок видит почти каждый день пьющего отца (который в момент сильного алкогольного опьянения находится практически в психозе: может реагировать в аффекте, не управлять собой, не узнавать близких), но это не обозначается как «папина болезнь», от которой не так просто вылечиться. При этом, когда папа в трезвом состоянии, звучит призыв «уважай своего отца», и ребенку непонятно, какой реальности верить: трезвому отцу, которого призывают уважать, на которого нужно опираться, с которым нужно идентифицироваться, брать с него пример, или регулярному свидетельству того, что отец вообще не управляет собой и своей жизнью.

Родитель, который легально болен, перестает быть для ребенка неразрешимой дилеммой: так он хороший или плохой? И тогда не нужно решать сложную задачу. Его поведение, отношение к детям и другим близким – образец для подражания, или он ужасен, и теперь непонятно, что с этим нужно и можно сделать?

Само поведение больного человека уходит из-под оценочных критериев. Болен – это означает, что есть какие-то ограничения, особенности, которые надо учитывать. Как у человека с бронхитом. Он не плохой и не хороший, просто все время кашляет и всем мешает спать, но бронхит не имеет отношения к нему как к личности. Конечно, «болен» – это тревожно, потому что непонятно, будет ли близкий человек здоров и когда поправится. Но это уже адекватная тревога, соответствующая обстоятельствам и сути происходящего.

Или, к примеру, близкий, оказавшийся в заключении. Большинство семей начнут плавно или совсем неизящно избегать обозначения факта того, что важный для ребенка человек совершил проступок, и теперь оказался в заключении, где отбывает заслуженное наказание. Слова, обозначающие полуправду или искажающие факты: «мама уехала на какое-то время», «папа работает в другом городе» и прочие объяснения должны, по мнению семьи, прекратить детские вопросы. Но даже если дети прекращают задавать вопросы вслух, они все равно существуют в психике ребенка. А почему мама не попрощалась со мной? А почему папа не приезжает повидать меня? И так далее: не просто вопросы задаются, но и ответы как-то сами собой складываются. Например: «я такой, что меня можно бросить», «все близкие люди могут внезапно пропасть из моей жизни», «мои близкие взрослые мне что-то недоговаривают, скрывают», «у всех детей всегда мамы рядом, а моя не со мной, значит, я чем-то очень виноват или плох» и так далее.

Отрицание каких-то важных для ребенка фактов (а для него все факты, касающиеся его близких, важные) создает напряжение в его психике: так или иначе, все его реакции, модели поведения и защиты могут начать выстраиваться вокруг этого невнятного, непроясненного события. Непроявленное не может быть завершенным. Незавершенное фиксирует на себе. Создает фантазии, выстраивает когнитивные или эмоциональные конструкции, призванные как-то объяснить, что происходит, прийти к какому-то решению, а в случае детской психики – желательно непротиворечивому решению, потому что перерабатывать и принимать противоречия пока не получается.

Честно описанное, сказанное, создает внятное отношение к этому. На знание, каким бы печальным или неприятным оно ни было, можно опереться. Если сказать ребенку: «Твоя мама больна, и поэтому она не может заботиться о тебе так, как ей бы хотелось», – это грустная правда, но на нее можно опереться. Мама больна: это означает, что не я плохой, а маме нужно лечение. Это не избавит ребенка от всех сложных и неприятных чувств: от тревоги, беспокойства за маму, от одиночества и дефицита тепла. Но он будет знать причины, и сможет переживать все это адекватно событию. То есть его чувства будут соответствовать тому, что происходит, и направлены они будут на того, с кем это связано.

Взрослые сами сначала ставят трагическое клеймо на любое выделяющееся из социально одобряемых событие, а потом начинают этого стыдиться и скрывать, создавая завесу тумана, мутности, тайны. Причем уже в самом процессе трагедизации происходит подмена.

Алкоголизм не видится причиной того, что мужчина не справляется с жизнью и вынужден прибегать к компенсациям, а семья, находясь в созависимой позиции по отношению к этому непризнанному событию, укрепляет его способ «не справляться». Они будут говорить: «вот ведь, с мужиком не повезло!», «у него нет силы воли», «опустился», «не может взять себя в руки». Как будто виноват алкоголь, сам мужчина, а не та жизнь, видимо, тяжелая, стрессовая или пустая, которой живет отец семейства.

Многие жены говорят: «Какой он замечательный, когда не пьет!», им бы хотелось оставить его «замечательность», готовность все делать и всем служить, но убрать его желание выпить. А тот факт, что выпивка – это часто расплата за жизнь, в которой служишь всем, выполняешь роль хорошего мальчика и дома, и на работе, подавляешь свое мужское и человеческое естество, естественную агрессию, но потом почему-то очень хочется выпить, чтобы расслабиться, «усыпить внутренних родителей, призывающих к хорошему поведению», – об этом жены часто не хотят знать. У их супруга, в их семье нет алкоголизма, у них есть безвольный никудышный муж и отец, которого все ругают и стыдятся.

У «никудышного» тогда только один выход – стать «хорошим», что он и старается делать после того, как протрезвеет, но именно это потом и заставляет его пить снова. Потому что «стать хорошим» – это остаться в детской позиции служения, в ней невозможно повзрослеть, взяться за свою жизнь и построить ее такой, какою хочется жить. Если почувствовать возможность сделать это, тогда отпадет и необходимость создавать себе особую реальность с помощью алкоголя, реальность, в которой все перестают напрягаться и все друг друга «уважают».

В семье с отрицанием не может быть душевных болезней, вот бронхи болеть могут, суставы, почки тоже, но психика, душа – никогда. Это почему-то стыдно. Про свои больные почки иные люди могут рассказывать на каждом углу, но признать, что дома живет душевнобольная мать, невозможно. Пусть лучше внуки возьмут на себя весь ее садистический запал по воспитанию. Вместо слабой, нуждающейся в медикаментозном лечении старушки, получаем садистку-бабушку-бывшего педагога, напуганных, не справляющихся с ней родителей, и детей с покалеченной психикой.

Вместо отца, совершившего в своей жизни ошибку и нарушившего закон, взявшего ответственность за это и несущего наказание за совершенное, получается «бандит» и «уголовник», которого надо вычеркнуть даже из упоминаний. Такой отец для ребенка становится окончательно ужасным, потому что от него отворачиваются даже самые близкие. Кем же тогда должен ощущать себя сын, его продолжение? С таким представлением о происшедшем близкие будут с большим беспокойством относиться к любым проявлениям мужского и отцовского в мальчике. Из него постараются вытравить не то что все отцовское, но и все мужское на всякий случай, чтобы «не дай бог, по стопам отца бы не пошел». Но если в нем в какой-то момент все же начнут проявляться черты отца (не обязательно склонность к криминалу), а они, скорее всего, проявятся, то каким будет считать себя сын при таком отношении окружающих взрослых?

Трагедийным можно сделать все что угодно: потерю работы, развод, неудачи, болезни и смерти. И все это скрывать от детей, как бы жалея их психику. Вы уже чувствуете, как и здесь приближается подмена. Их психику, действительно, стоит пожалеть, и… рассказать о том, что происходит.

Другое дело, что взрослому, которой сам не жил в атмосфере открытости и совместного переживания жизненных сложностей, сделать это почти невозможно. Ему негде было научиться этому, и потому он и со своими детьми делает то же самое, что делали с ним, пока он рос. И без посторонней помощи, даже зная о том, что это нужно – сказать все, как есть, – ему невероятно трудно. Не находится нужных слов. Без поддержки хоть какого-то адекватного взрослого нет возможности соприкасаться с тем, что есть, слишком больно, страшно, стыдно.

«Нормальной» может быть любая трагедия, если проживать ее как сложное для всех событие, вызывающее самые разные чувства и требующее включенности, решений, действий и объяснения, во всяком случае, для детей. Важно понимать суть самого события, для того чтобы спокойно, но правдиво объяснить его самим себе и детям. Я хотя бы немного научилась этому у Кэролин Эльячефф, автора книги «Затаенная боль»[3]. Простота, честность и точность, с которой она описывает то, что произошло в их семье, младенцам (!), попавшим в приют после случившихся с ними и их родителями семейных трагедий, меня потрясла и многому научила.

Названное, описанное, объясненное перестает висеть в психике человека чем-то мутным, без конца и без края, оно обретает название и границу, и тогда его уже можно пережить. Если есть с кем, знаешь – как и уже готов это переживать, а не убегать в самые разнообразные компенсации и защиты. Иногда этому могут помочь адекватные взрослые из окружения ребенка или взрослого. Если таких устойчивых мудрых взрослых нет рядом, это можно сделать вместе с психологом.

Все уже, скорее всего, слышали, что, например, лечение от алкоголизма начинается с первого шага: признания «Я алкоголик». Без точного названия, описания того, где ты есть, невозможно начать движение «от». Без обнаружения «я болен тем-то» невозможно начать лечение. Без называния насилия насилием его невозможно остановить.

Иногда на то, чтобы подобраться к точному слову, адекватному названию, признанию, присвоению уходят годы терапии. Психика «пограничника» устроена таким образом, чтобы размывать границу, убегать от называния, потому что страшно или невозможно встречаться с сутью, она слишком ужасает. Но когда это происходит – психика дозревает в процессе работы до способности называть, описывать и переживать – качественные изменения начинаются тут же, в эту самую минуту. У тех, кто ходит на терапию, хотя бы через месяцы или годы есть шанс перестать отрицать очевидное, но до поры до времени похороненное. Обрести свободу там, где были тюрьмы и подвалы, в которых хранилось так их страшащее содержание, ужасы, тайны, боль.

Другие так и живут, выстраивая биографию, избегая, огибая все самые важные и сложные темы в своей жизни. Они не могут позволить себе правды. Она слишком болезненна и непереносима. Встреча с собой им кажется невозможной, опасной, а кому-то даже… лишней.

Особенности обхождения «пограничника» с собой, с Другим и с миром

Тебя сокрушит не то, что ты встретишь на своем пути, а то, что ты есть.

Д. Уинтерсон

Если с реальностью, представлениями о себе, о близком человеке и о мире в процессе формирования ребенка обращались вышеперечисленными способами, не задумываясь или не зная о последствиях, то, вырастая, он скорее всего будет плохо переносить любую смену реальности. Желание жестко держаться за свое о ней представление вполне объяснимо. Другой человек с его убеждениями, чувствами, субъективными взглядами будет даже для такого уже выросшего ребенка серьезной угрозой.

Какое же представление о себе, о близких и о мире формируется у ребенка, растущего в таких обстоятельствах? Например, такое:

Я сам не являюсь тем, кем должен быть, я прикидываюсь, кажусь, и потому живу в страхе разоблачения. Я уверен: какой-то незначительный промах – и все поймут, что я совсем не тот, за кого себя выдаю. Весь ужас в том, что я даже не смогу опереться на факт разоблачения. Если даже я перестану быть тем, за кого себя выдаю, я все равно не знаю, кто я и как мне себя вести.

Мир – это место, где все взрослее, чем я, и значительно лучше справляются с жизнью. Людям я должен еще доказать свое право находиться среди них, или же я должен уйти, покинуть мир, чтобы не отягощать его собой. Возможно, мир опасен, потому что я не умею обходиться с ним, защитить себя, поэтому с ним лучше поменьше сталкиваться. Возможно, мир только и делает, что жестко оценивает и критикует меня или, например, все время хочет меня обмануть, лишить чего-то важного.

Близкий – это тот, кто внезапно и непредсказуемо может напасть, покинуть, обесценить. Или тот, кого нельзя покинуть. Нельзя просто вырасти и уйти. С близким я связан какой-то непомерной ответственностью, мой уход грозит потерей чьего-то существования.

Чтобы удержаться, нужны какие-то простые опоры и представления. Нужно, чтобы человек научился обходиться с тем, что он такой, мир такой и его близкие – такие. Чем проще, крепче и надежнее опоры, тем лучше, спокойнее, больше шансов выжить, не разрушиться.

Опора на субъективную реальность – настолько важное для психики «пограничника» основание, что ради его сохранения, ради удержания собственных представлений о реальности, такой человек пойдет на что угодно, будет готов заплатить любую цену. Часто, к сожалению, подобная «торговля» происходит совершенно неосознанно. Существует несколько вполне популярных и эффективных способов держаться за свою реальность. Предлагаю рассмотреть наиболее часто встречающиеся в моей практике.

Слияние или отвержение

Великое блаженство и великое зло, как правило, приходят к нам из одного источника.

П. Крусанов

Один из замечательных и, на первый взгляд, безболезненных способов убрать любую угрозу вторжения в собственные представления о реальности – убрать другого как Другого, его инаковость и своеобычность. Достигается это устранением различий, размыванием границ, созданием общего и борьбой со всем, что угрожает единству. Для того чтобы не появлялись сложные зерна сомнений, чтобы не было необходимости совершать труднейшую работу по пересмотру, реальность должна быть одной для всех.

Очень хочется повлиять на устранение различий, но мало возможностей это сделать, поскольку представления всех не проконтролируешь. Тогда единственный выход у человека с пограничными нарушениями или особенностями – создавать «крепкие», но временные парные союзы. Крепок он до тех пор, пока оба думают одинаково. Как только возникают различия во мнениях, разность впечатлений, нюансы отношения, то если они стремительно не устраняются волей и активными усилиями одного при согласии и подчинении другого, то пара может резко прекратить свое существование.

Один из традиционных вариантов.

– Ведь ты меня любишь? Скажи, любишь? (Надежда и трепет.)

Всматривается в глаза, что она там ищет? Так трогательна. Так зависима. Так беззащитна. Он глубокомысленно молчит и снисходительно кивает.

– Я все для тебя сделаю, веришь? Все! (Такая преданность в ее глазах, за ним в огонь и в воду.)

Он ощущает себя неимоверно прекрасным и сильным. Особенным, неповторимым – ведь его так любят.

– Я жить без тебя не смогу. Ты – моя жизнь. Мы всегда должны быть вместе. Всегда! (Она на грани отчаяния, и он, конечно, верит, что не захочет и не сможет ее покинуть, они никогда не расстанутся.)

Вот он уже и важный такой, от него зависит чья-то жизнь. В нем ощутимо прибавляется веса и смысла. Он нужен (хоть кому-то). Он нужен ей. Ему спокойно. Завоевывать не надо. Удерживать не надо. Сама никуда не денется. Какая у них неземная любовь!

Спустя два года…

– Ты меня любишь? Скажи, любишь?

Все тот же пытливый взгляд, но вызывает в нем только досаду. Ну что она там ищет, в его глазах?

– Люблю, люблю…

– Ты как-то неуверенно это говоришь, раздраженно. Тебе плохо? Или ты уже меня не любишь?

– Мне не плохо, просто я не в настроении сегодня. (Не знает, как уйти от темы, как перестать говорить об этом. Ну кому нужны эти вечные уверения в любви? Сколько он уже отвечал ей на этот чертов вопрос! Ему просто хочется побыть сегодня не в любовном восторге, а в том, в чем он есть – усталости и недовольстве от какого-то бессмысленного дня.)

«Он точно уже меньше меня любит. Ну что я сделала не так? У него другая? Я постарела? Почему он злится? Что сделать, чтобы он снова сказал, что любит меня?» (Паника, паника, паника…)

– Может, котлеты сегодня не удались? (Появилась надежда.)

– Да нет, нормальные котлеты… (Он уже задумался о чем-то своем, досадно, что она прерывает его размышления.)

– Ну что тогда?! Что не так?! (Слезы в голосе, сама уже на грани срыва.)

– Да все так! Что ты пристала ко мне?! (Как душно-то, душно, душно, ну никуда не деться, опять у нее сейчас начинается истерика и, как пить дать, на весь вечер! Ну за что мне это?! Ну почему невозможно «вырубить» женщину, когда хочется, или хотя бы выключить у нее звук?!)

Через два часа…

– Слушай, а мы в субботу к Петровым-то идем? (Он уже все забыл, переключился, вспомнил, что Петрову обещал инструмент, а это значит, еще в гараж заезжать нужно.)

Она зареванная и опухшая в это время в спальне собирает вещи.

– Ты куда собралась-то?

Оскорбленно молчит и продолжает собирать вещи. Он подходит, пытается ее обнять.

– Уходи! Что тебе от меня нужно?

– Да чего ты взъелась-то? Что я сделал? Чего ты психуешь?

– Это я-то психую?! Это тебе все не так! Что ни сделай, все не так! Невозможно с тобой жить! Чурбан! Ни слова не дождешься, ни благодарности!

– Да какие слова тебе еще сказать? Я же сказал, что люблю! Ну что тебе еще от меня нужно?.. (И дальше, дальше… до бесконечности, еще много-много скандалов с намерением убедиться в своей важности для другого, в его готовности клясться в любви, останавливать, удерживать, пока на сто десятую ее попытку уйти к маме он не скажет: «Уходи уже! Оставь меня в покое». И этого, конечно, она ему уже никогда не простит. Она всегда подозревала, что он, как и все мужчины, предатель, изменник и ее уже разлюбил.)

У каждого в этой до оскомины типичной истории своя правда, но ее невозможно принять во внимание. У человека с пограничными нарушениями при возникновении малейшей угрозы в отношении чего-то важного для него (для женщины из этой истории – любовь и привязанность ее мужа, для мужа – свобода, пространство для себя самого) возникает сильное сужение сознания. Невозможность воспринимать реальность другого человека. Бурный аффект. Абсолютная убежденность в своей правоте. Невозможность посмотреть на факты, занять по отношению к происходящему метапозицию, позицию «сверху», максимальная вовлеченность в себя, но при этом постоянное обвинение другого. Быстрая и отчаянная мобилизация всех своих сил и способностей на отстаивание своей реальности. Потеря связи с другим и одновременное обвинение его в том же.

Слияние, желание знать о другом все – всего лишь попытки устранить непереносимую тревогу. По сути, это символический способ «истребить» близкого и одновременно оставить его себе, поскольку он жизненно необходим. Истребить его нужно, чтобы он не обладал своей волей, не проявлял своих чувств, не мог вести себя непредсказуемо, что-то себе надумать, решить и покинуть. Он должен быть полностью подконтролен. А для этого он должен стать частью меня самого. Он должен быть, как я, разделять мои ценности, мысли, убеждения. Как я говорить, чувствовать, воспринимать мир. Только тогда я смогу доверять ему, расслабиться, перестать переваривать тревогу, которую перерабатывать я не способен.

В обычной жизни такие отношения встречаются и в паре мать – ребенок. Ребенок сначала предпринимает попытки к естественной сепарации, отделению от мамы, поддержанные его возрастными кризисами (в три года «я сам», в семь лет пошел в школу, в подростковом возрасте ушел в протест, в семнадцать закончил школу и пошел в институт и так далее). Но если погранично-организованная мама не готова к изменениям, она удерживает ребенка, даже уже выросшего, в полном слиянии-подчинении вместо того, чтобы создавать с ним видоизменяющуюся в зависимости от возраста и задач развития связь. Невозможность воспринимать растущего своего ребенка как отдельного, но связанного с матерью человека часто объясняется слишком сильной родительской тревогой, страхом оказаться покинутой, не справиться и другими сильными материнскими чувствами. Потом, если такому ребенку будет все же разрешено заиметь хоть какую-то взрослую жизнь, все это весьма успешно начинает разыгрываться и в женско-мужских парах.

Связь – это то, что возникает между двумя разными людьми. В идеале – это то, что создается в детско-родительской и женско-мужской паре после того, как она проживает естественный слиятельный период. Для погранично организованного человека связь – это слишком непредсказуемо и потому предельно тревожно. Поэтому, как только близкий Другой хотя бы немного отдаляется в свое внутреннее пространство, это вызывает столько тревоги и боли, что «пограничник» готов моментально изгнать его из отношений.

Либо отдельность, либо слияние. Либо черное, либо белое. Либо ты навеки мой, а я навеки твоя, либо никак. В паре слиятельная мать – ребенок часто ни о какой отдельности речь не идет. А вот во взрослой паре традиционное разыгрывание «или мы навеки вместе, поклянись» или «больше никогда не подходи ко мне» часто встречается. «Пограничникам» очень сложно избавиться от иллюзии, что какими-то способами всегда можно получить гарантии. А без гарантий нет никакой опоры, доверия, спокойствия, жизни, и потому для них невыносима ситуация, когда гарантии получить невозможно. Когда они сталкиваются с ней, они предпочитают разрывать отношения, и потому в итоге часто остаются в одиночестве.

Связь – это признание того, что ты мне важен, дорог и ценен, но я не управляю тобой всецело. Связь – это то, что очень нужно нам, но что может оказаться нестабильным, разорваться, потому что там, на другом конце нашей связи – Другой, и он может принимать свободные решения. И этот факт делает само нахождение с кем-то в связи для обычных людей – интересным, возбуждающим, всегда разным, приятно непредсказуемым, а для «пограничника» – невозможным, почти разрушающим, непереносимым.

Все потому, что у него нет никакой устойчивости и уверенности в своей способности переносить такие риски. Он в этом месте так и остался маленьким, зависимым ребенком. И потому ему нужны только гарантии. Только постоянство, гомеостаз. Любые перемены – это с трудом переносимый ужас. Ведь если другой – не повязанный со мной навсегда, а просто Другой, пусть даже хорошо сейчас ко мне расположенный, то строить с ним отношения, любить его, доверять ему без каких-то серьезных гарантий просто невозможно. О нем нужно знать все, а это станет возможным, только если он будет точно такой как я, по сути, будет мною.

Вспомним, в какой обстановке рос «пограничник», и нам станет понятно, почему он так устроен. В семье, в его первых важных близких отношениях все было не тем, чем оно было, взрослые вели себя непоследовательно, аффективно, говорилось одно, подразумевалось другое, делалось третье, ожидалось от него четвертое. Ребенок находился в постоянной угрозе потери собственного места в семье, самоуважения, психической и телесной целостности. Если ситуация в доме, реакции взрослых, все это могло за один день не раз поменяться с точностью до наоборот, то как он может быть другим? Любой новый важный близкий в его жизни, которому так трудно поверить, довериться, близкие отношения как таковые – для него страх бессознательного возврата, серьезный риск повторения того, что было.

Чтобы представить себе ужас ребенка, растущего в такой семье, вообразите себе: вы убегаете от людей, которые хотят вас убить, в последний момент вскакиваете в поезд, надежда на спасение так близка, но… поезд оказывается ненастоящим, картонным, и все разваливается у вас на глазах. Вы отстреливаетесь, но оружие оказывается игрушечным. Тогда стреляют в вас и ранят, вы лежите, истекая кровью, но вот, когда вы уже почти потеряли сознание и надежду, наконец появляются добрые люди и отвозят вас к врачам. Но оказывается, это не настоящие врачи, они те, кто продают органы, и сейчас вас разрежут и заберут все ваши внутренности, на вас уже вот-вот наложат маску для наркоза…

Страшно? Ну да, как в плохом голливудском кино. Но по ощущениям и снам, которые приносят мои клиенты, много похожего. Как после этого можно начать доверять кому-то или верить в то, что все окажется надежным, а мир не опасным?

Слияние как механизм во взрослом возрасте – это часто последствия слияния в семье с каким-то хорошим объектом против плохого. Бьющий, пьющий, «плохой» отец, и «хорошая», смиренная, добрая мама. К кому ребенок захочет быть ближе? Чем ярче поляризация персонажей, тем крепче слияние, тем сильнее лояльность к «хорошему» и отчетливее отвержение «плохого».

Если происходит разрыв и такой «плохой» персонаж уходит, выдавливается из семьи, то эти двое (например, мать и ребенок) все равно остаются в крепкой связке. Часто, если взрослый в такой семье не получает значительной психологической помощи, он может и не решиться на новые, более здоровые, удовлетворяющие его отношения, и тогда эти два человека продолжат жить в слиянии, как бы подкрепляя свою реальность: любой третий опасен и почти наверняка окажется «плохим», поэтому нужно держаться друг друга. Быть рядом, это хоть как-то спасает.

Когда ребенок вырастает и у него появляется пара, то этот новый близкий быстро оказывается либо таким же «плохим», как отец, либо очень зависимым и склонным к слиянию, как мать. А если не окажется, то его на это бессознательно сподвигнут. В ситуации погранично организованного взрослого он точно сделает из своих партнеров персонажей своего детства, даже если они будут этому сильно сопротивляться и показывать ему, что они совсем другие. Все потому, что выросший ребенок держится за ту свою реальность, и бессознательно не готов с ней расстаться. Даже если держаться за нее не в его интересах.

Для того чтобы научаться отделять персонажей своего детства от реальных партнеров, требуется не один сеанс психотерапии – даже людям, не обладающим пограничной организацией, а уж тем, у кого она есть, точно потребуется значительно больше времени.

Поляризация

Вы, наверное, замечали, что в детских сказках, все очень просто: хороший Иван-царевич, плохая Баба-Яга. Добро побеждает зло. Плохие всегда наказаны, хорошие – вознаграждены. Так детской психике проще воспринимать действительность – если иметь возможность делать все в свое время: в пять лет читать сказки, в десять – про Гарри Поттера, в тринадцать про приключения, в шестнадцать про любовь, а ближе к тридцати можно и графа нашего Толстого вместе с Достоевским про глубину русской души и экзистенциальные данности почитать. Способность воспринимать многозначность, нюансы, оттенки приобретается с возрастом. Возможность выдерживать противоречия, воспринимать объем, видеть структуру, принимать мир в его сложности, непостижимости и одновременно целостности, не упрощая без необходимости, – свойство взрослой условно здоровой психики.

Почему или, точнее, для чего «пограничникам» нужен механизм поляризации? Опять же для защиты, полагаю. Например, поляризация приводит к быстрой определенности, а для «пограничников» она очень важна. Вы наверняка замечали, что если в кино идет триллер и его смотрит маленький ребенок, то когда степень напряжения начинает значительно возрастать, он обязательно спросит: «Мам, а этот дядя какой: плохой или хороший?». Ответа он скорее всего не получит, потому что развязка в таком жанре обычно происходит в самом конце. В некоторых особо продвинутых фильмах невозможно даже в конце получить однозначный ответ на этот вопрос.

Естественное желание «пограничника» знать, кто плохой, а кто хороший, очень понятно. Потому что с «хорошими» нужно объединяться и бороться против «плохих». Самому ему «плохим» быть невыносимо и неприемлемо, «плохим» он не сможет выжить (если не выбран вариант депрессивного или криминального ухода), поэтому ему нужно быть «хорошим». И с ними же объединяться. Ему сложно видеть в пьющем отце человека, неспособного справляться с какими-то жизненными трудностями. Видеть в матери женщину, неспособную справиться с созависимостью, мазохизмом или гиперконтролем, тоже невыносимо и слишком страшно. Поэтому часто при обширной поддержке родственников происходит такое упрощение: папа «плохой» и с ним, его пьянством, нужно бороться, мама – «хорошая», ее нужно оберегать, жалеть и всячески ей помогать. И какая женщина откажется от такого выгодного результата поляризации? А какой мужчина это выдержит? И какой ребенок сможет разобраться в этих сложностях без посторонней помощи?

Поляризация закрепляется и остается простым способом находить определенность. И все бы ничего, но когда потом собственные супруги или дети начинают вести себя неоднозначно, то так просто их уже не сделаешь врагами. Супругов, конечно, можно, но с детьми вообще беда, от них так просто не откажешься и с ними не разведешься. Хотя именно от пограничных родителей чаще всего можно услышать угрозы: «Если ты не будешь хорошим мальчиком, сдадим тебя в детдом!» или «Ах, мама у тебя плохая? Иди ищи себе другую семью!». То есть угроза отвергнуть, сделать врагом, лишить крова, безопасности, связи, в общем, всего, что жизненно необходимо ребенку, без чего он не может выжить, вручается ребенку таким родителем потому, что сам «взрослый» не может выдерживать ни в себе, ни в детях многозначность, различные, в том числе «плохие», на его взгляд, черты характера или желания.

Поэтому, живя рядом с пограничным родителем, дети волей-неволей вынуждены угадывать, что же такое быть «хорошим», и свято этого придерживаться. В ином случае последствия будут ужасны. Пограничный родитель при этом никакого, даже примерного списка «хорошести» представить не может, потому как и сам эти критерии выделяет весьма смутно. Да и не объяснишь ребенку все про все. Но угроза лишиться всего важного в случае отклонения от «хорошести» создает в ребенке излишний фокус на оценочности. Ребенок вынужден, даже по мере роста и развития своей способности к восприятию многозначности, фокусироваться на поиске простых ответов «что такое хорошо и что такое плохо», потому что в этом была основа его безопасности.

Поляризованной психикой проще управлять как родителям, так и властям. Необходимо всего лишь четко объяснить, кто здесь хорошие ребята, а кто плохие, и заставить истреблять одних руками других. Поскольку «дело» будет «правое», вопросов и сомнений не будет. А «пограничники» как раз не любят вопросы и сомнения. Они слишком выбивают их из колеи. Им нужна определенность. Это, конечно, приводит к сужению сознания, упрощению, резким суждениям, быстрым ответам, зато избавляет от поиска, тревоги, неуверенности и угрозы.

Если совсем неглупый, интеллигентный, образованный человек, которого вы давно знаете, попадает в зону своей «горячей уверенности», он на все «сто процентов уверен, что он прав» и собирается доказывать вам это часами, значит, возможно, он попал в область своей пограничности. Сам аффект, который появляется в таких спорах, говорит о том, как важно сейчас этому человеку отстоять свою реальность. Какой угрозой в этот момент для него является ваше иное мнение! И сама тема спора важна будет только отчасти, сужение сознания и аффект не позволят ему посмотреть на это шире, и хотя бы допустить вашу точку зрения.

Случается, что после того как аффект уляжется и пройдет незначительное время, ваша точка зрения как-то незаметно для самого спорщика становится частью его позиции, его новыми убеждениями. Но в момент спора он воспринимает их как угрозу его важным опорам, атаку на его реальность, по сути, на него самого.

В мире обычных людей вы наверняка встречаетесь с такой поляризацией, да еще и вместе с обобщением. Начальник всегда «плохой», потому что не повысил зарплату, сотрудники, даже совершившие серьезное нарушение, «хорошие», ведь они «свои», им же детей кормить надо. Молодые всегда хуже пожилых, потому что не обращают на них внимания, занимаются своими молодыми делами. Разводящийся мужчина всегда «предатель». Банки всегда «грабят» своими кредитами. Врачи направляют на обследование, потому что «денег хотят». Сотрудник, которого повысили, всегда «карьерист». Бизнесмены всегда «воры» и «хапуги». Не удивляйтесь, если вы будете подвергнуты жесткому остракизму, когда позволите себе думать и говорить иное.

Не нужно без необходимости ни в чем переубеждать «пограничника», не находящегося в близких отношениях с вами. Не стоит думать, что, расширяя его сознание, вы делаете доброе дело, скорее всего, вы только расшатываете его защиты, вызываете бурю эмоций, которую он не факт, что будет способен переработать. И если вас не просили и вы понимаете, кто перед вами (а понять в бытовой ситуации не всегда возможно), то стоит воздержаться. Можно попытаться только в том случае, если вы лично заинтересованы в личностном и интеллектуальном росте вашего собеседника. Но даже тогда важно учитывать, что своими – совершенно справедливыми – замечаниями или репликами вы можете очень сильно раскачивать его психику, поскольку в этот момент вы атакуете (он так это воспринимает) его реальность. Вам потребуется устойчивость и готовность выдерживать его аффект.

Противоречивость и раздробленность

Несмотря на то что «пограничники» стремятся к нахождению простых ответов и любят однозначность, сами они часто ведут себя весьма противоречиво и непоследовательно.

Для того чтобы выжить и не сойти с ума в тех обстоятельствах, в которых они росли, многие из них были вынуждены прибегать к «примитивным защитам», как говорят аналитики. Пусть не огорчает и не пугает вас слово «примитивные», ведь эти защиты свойственны всем людям, поскольку они были с нами в процессе нашего взросления. «Пограничники» по мере своего роста и развития просто не смогли от них отказаться и прирастить себе еще и другие, более зрелые защиты, потому что именно примитивные когда-то надежно защитили их психику от разрушения.

Необходимость создать какой-то жесткий паттерн взаимодействия с каждым из родственников в пограничной семье (или системе) и придерживаться его создает в ребенке как будто отдельные субличности, части, которые иногда не связаны в единое целое. В детстве возможность быть таким, каким наиболее эффективно быть с точки зрения выживания, его очень выручала. Вырастая, взрослый «пограничник» так и не понимает, почему в определенных обстоятельствах он поступает так странно: все разрушает, когда хочет, чтобы все работало, толстеет, когда хочет похудеть, кричит и выгоняет, когда любит, ссорится со всеми, когда хочет быть принятым.

Если, проходя терапию, он выращивает в себе способность присматриваться к себе, выходит из любимой защиты – отрицания у себя всяческих проблем, то начинает понимать, до какой степени он иногда не управляет собой. У него рождается череда сильных эмоций, когда он понимает, что часто ведом только своими аффектами, когда осознает, что у него отсутствует или плохо работает «центр управления полетами». Способность заметить и признать это – половина пути к собственной интеграции и возможности иметь зрелое «эго», то есть к умению управляться с разными частями себя, не отрезая их, не диссоциируя, не разрушая связи с другими, не переделывая себя и других, а более-менее осознанно совершая собственные выборы, реагируя соответственно ситуации, относясь с уважением и интересом к себе самому, своим близким и миру.

Но до этого момента ему и его близким придется внезапно встречаться с самыми разными частями себя, при этом «пограничник» может отрицать свою раздробленность, сам о себе он может говорить «я всегда такой» (подразумевается один и тот же). Ему сложно увидеть, признать и присвоить множество своих качеств и частей. Он не может увидеть себя и таким, и одновременно каким-то еще. Он может быть только каким-то одним, а с остальным намерен бороться в себе и других, истреблять, переделывать. Попробую рассказать это на примере последствий инцеста.

Совращаемый родителем или близким родственником ребенок вынужден как-то обходиться с тем, что сексуальный интерес взрослых к нему вызывает одновременно как возбуждение, радость: ты нужен, привлекателен и тебя замечает такой важный человек, так и отвращение, испуг, стыд, ужас, вину. Ему трудно разобраться со всем этим валом чувств, и он отрезает что-то из этого спектра. Если девочка отрезает привлекательность, то в подростковом возрасте, когда ей все равно захочется быть соблазнительной, у нее могут начать всплывать эти диссоциированные когда-то чувства. Ей захочется соблазнять, и она вынуждена будет отталкивать, она будет испытывать возбуждение и чудовищный стыд, отвращение как к себе, так и к «виновнику» ее чувств. Обе эти части будут сильны, часто неуправляемы. Справляться с ними будет все сложнее.

Некоторые справляются с противоречивыми и разнонаправленными чувствами, подавляя отвращение с помощью наркотиков или алкоголя и оставляя себе возбуждение и желание нравиться. Кто-то отказывается от телесности, набирая вес, уходя от любых отношений в одиночество, религию или работу. Но в те моменты, когда желание близости еще будет приходить, реакции и поведение таких женщин могут быть очень противоречивыми, неадекватным как для них самих, так и для окружающих. Это приносит много стыда и страданий. Сложно чувствовать себя «не такой, как все», трудно поверить, что кто-то близкий будет выдерживать такие состояния долго. И каждое последующее расставание, действительно, воспринимается как все более тяжелый удар.

Такая женщина, если не получит профессиональную помощь, будет бороться с противоречивостью своих желаний путем попытки их отщепить, чтобы стать как бы непротиворечивой и как бы цельной. Иначе ей не справиться с сильнейшим страхом, что противоречия захватят ее и приведут к полному распаду личности.

Она будет стараться считать себя, например, совершенно асексуальной, высокодуховной, отказавшейся от близких отношений, и любые признаки того, что это не совсем так, будут ее сильно пугать. Безусловно, до каких-то пределов вполне можно выстроить свою жизнь, избегая встречи с противоречиями. Только качество этой жизни будет ниже, чем у людей, не переживших в детстве столь сложный опыт, или тех, кто с ним справился, проработал, смог интегрировать себя.

Противоречивость самих родительских фигур, взрослых реакций, культурно-политического контекста, того, что происходит в мире (одно сталинское «все лучшее детям» и распределение их по детдомам, потому что родители сидят в лагерях, чего стоит), конечно, создают условия к формированию раздробленности и противоречивости внутри, с которой потом так непросто разбираться, интегрировать, обретать целостность.

Стремление разрушать близкие отношения окружающих

Еще до моего прихода в психологию я пересекалась с людьми, которые как будто совершенно не переносили, когда другим людям хорошо вместе. Если они видели, как кто-то начинает дружить на работе, они затевали интригу, если у кого-то завязывались романтические отношения, то пускали сплетню, способную легко разрушить только назревающее чувство. Даже в садике обязательно находилась «подружка», пытавшаяся разрушить крепкую дружбу двух других девочек. Основной темой дружбы таких детей всегда было «дружить против». Любой третий, пытавшийся вклиниться в отношения, моментально исключался.

Да и сейчас многие клиенты рассказывают, что невозможно приезжать к кому-то из родственников в гости, потому что основной темой разговоров будет «как все не так у твоего брата» или мужа, ребенка, других родственников, соседей, постоянное обсуждение чужих промахов, ошибок и проблем. С ними невозможно поговорить о собственных отношениях, событиях, чувствах друг к другу, «о нас», зато в обсуждении других будет проявляться много эмоций, вовлеченности и энергии.

Подсознательное, а иногда и осознанное желание разбивать все крепкие союзы (между братьями-сестрами, ребенком и отцом, ребенком и бабушкой), то есть атаковать чужую связь, делается, полагаю, также из желания обрести безопасность, защититься. Часто за этим стоит высокая тревога, колоссальная неуверенность в себе, труднопереносимый страх покидания и огромное желание контроля.

Если в пограничной семье ребенок был частым свидетелем выступления «единым фронтом» против какого-то члена семьи (пьющего родителя, агрессивного отца, девиантного брата) и чувствовал единство с теми, на чью сторону он становился, то у него закрепился позитивный эффект от присоединения к группе «хороших», борющихся за «правое дело», и возникал колоссальный страх оказаться вот таким изгоем, как тот самый, «плохой» член семьи. Вся семья взращивала свою «хорошесть» за счет помещения собственной «тени» в выбранного другого. Это было очень привлекательно – всегда быть со стороны «хороших» и «правых». Но не давало никаких гарантий, что в какой-то момент ребенок внезапно не окажется по другую сторону баррикад.

Поэтому для «пограничника» чужой союз – это всегда угроза оказаться в одиночестве, вне совместности, а там всего один шаг до изгнания. А вот свой союз, союз «хороших» в борьбе с «плохими» или в якобы заботливом обсуждении их проблем – это хоть какая-то гарантия безопасности.

Чем более дисфункциональная семья, тем более она закрыта, – во-первых, чтобы не «выносить сор из избы», во-вторых, чтобы ничто не нарушало внутрисемейных игр, в-третьих, чтобы не появлялись другие люди, чьи реакции и намерения невозможно будет проконтролировать.

Один из самых дисфункциональных типов семьи, наблюдаемых мной, это союз мать – ребенок, в котором никогда не было (за исключением самого акта создания) и даже не планируется третий. Отец ребенку и муж матери не предусмотрен по причине невозможности такой маме выстроить отношения с этим важным третьим. Он был практически сразу бессознательно или осознанно изгнан, чтобы ничто не угрожало вечному слиянию матери и ребенка.

Третий для «пограничника» всегда угроза, потому что союз, который может появиться, может отвлекать внимание Другого от тебя. А пережить такое покидание или отвержение часто не под силу. Причем «третьим» может оказаться любой объект привязанности Другого: друг, любимая работа, увлечение. Все, что может вызывать у него сильные положительные эмоции, рискует рождать серьезное недовольство «пограничника» и яркое желание разрушить связь с нравящимся объектом, основанное на неосознанном страхе потери.

У вас, конечно, было значительно больше шансов сформировать более адекватные модели и реакции, если вы росли у пары родителей, которые не пытались друг друга изгнать. В таком случае вы, как минимум, видели модель совместности, где есть границы, где всем есть место, роль: двоим взрослым, детям, друзьям семьи, другим родственникам. И никто не чувствует угрозы, потому что нет практики слияния или поиска, обнаружения и изгнания «плохого» члена семьи.

К сожалению, представители старшего поколения, если кто-то из них имеет пограничную структуру, иногда активно вклиниваются в процесс жизни пары. Вместо того чтобы помочь молодым создать крепкий союз, поддерживая их в момент кризисов и размолвок, они атакуют их связь, разрушая создаваемые отношения, зато сохраняя и укрепляя слияние с собственным, уже выросшим, ребенком. Помогая разрушаться молодой семье, они возвращают утраченный контроль, тревога значительно снижается, страх остаться «не у дел» тоже становится переносимым. Нужность и значительность такой «мудрой», «пожившей» мамы значительно возрастает, потому что молодой матери, оставшись одной, очень трудно справляться с жизнью, и тем более растить детей.

Такая бабушка постепенно начинает занимать место третьего в этой распавшейся семье. Но если ее пограничность обширна и сформирована, то она не остановится на достигнутом и очень быстро начнет снова выдавливать третьего, чаще всего им оказывается мать ребенка. Поскольку ей, бабушке, для собственного спокойствия нужно создать крепкий союз, то сделать это можно только с тем, кто наиболее управляем и зависим. Маленький внук или внучка на эту роль подходит значительно лучше, чем более взрослая, уже менее управляемая дочь. Детям, выросшим под крылом у такой мамы, трудно ей противоречить, и часто молодые мамы вынуждены соглашаться с тем, что их ребенка будет растить бабушка.

Внуки начинают расти в псевдореальности, в которой уже непонятно, кто является родителем, а кто бабушкой. Непонятно, чьих правил слушаться, кто главный, кто принимает решения, на кого больше нужно опираться и ориентироваться. Отодвинутая и отодвинувшаяся от воспитания детей мама обретает все большую неуверенность как мать. И в тот трагический момент, когда бабушка вынуждена самоустраниться по причине болезни или смерти, мать ребенка остается совершенно без опоры. «Сильная» мать ее покидает, ей нужно не только как-то справляться с этой потерей, но и внезапно начать учиться быть матерью детям, которых она, по сути, не растила.

Это всегда очень сложный момент для всей семьи. И пограничная бабушка, не осознавая этого, не думая о будущем, в котором рано или поздно ее у этих детей не будет, выдавливая мужчину из семьи, лишая возможности мать учиться становиться матерью, поступает максимально эгоистично, хотя объяснимо с точки зрения ее психической структуры. Потому что ей важно позаботиться о собственном спокойствии, безопасности, смысле. Хотя внешне это, безусловно, выглядит как забота, даже самопожертвование.

Неспособность переживать

Погранично организованные люди как будто не имеют внутри своей психики достаточно пространства и возможностей для переработки собственных чувств. Говоря аналитическим языком, контейнер, куда могли бы быть помещены чувства, нуждающиеся в переработке, слишком мал.

Возможно, малость этого контейнера объясняется тем, насколько была уже сформирована психическая структура ребенка, когда произошло какое-то травмирующее событие в его жизни. Если ребенок был очень мал, а родители не были способны ни до, ни после травмирующего события предоставить ему возможность развивать свое внутрипсихическое пространство, то способность перерабатывать эмоции может быть очень низкой.

И тогда, чтобы как-то приспособиться к этому, ребенок, а впоследствии и взрослый человек, выбирает следующие стратегии. Они отчасти и объясняют выбираемые способы «примитивных» защит.

Про отрицание мы уже говорили. Не хочешь волноваться, разбираться с чем-то, переживать, проще сказать «этого нет». Раз я это не признаю, не называю, не вижу, то этого нет, а значит, и нечего переживать по этому поводу. У «пограничников», в силу их малого контейнера, вообще слово «переживать» несет очень негативный оттенок. Переживать – это не только плохо, а почти убийственно, от этого практически умирают. Вся их жизнь часто выстроена вокруг того, чтобы избежать переживаний.

Но ведь переживать – означает жить, пропускать жизнь через себя, чувствовать, ощущать, впитывать, переваривать, выдавать в ответ. Все так. Но для того чтобы быть открытым всему спектру переживаний, важно уметь это делать, иметь для этого внутреннее психическое пространство. Оно у них, судя по всему, очень маленькое, и потому начать переживать для них – почти то же, что начать распадаться. Ведь если чувства «большие» и они не вмещаются, то по-другому никак, может «разорваться сердце» или психика начнет распадаться. Поэтому защиты, построенные для устранения или недопущения сильных переживаний, так крепки и надежны.

Другой, тоже вполне эффективный, способ избавиться от излишних переживаний – помещать их в другого человека. Это отлично получается с помощью механизма проекции и проективной идентификации.

Сначала маленький ребенок не может понять, переварить, присвоить все, что с ним происходит. Ему трудно выдерживать свою злость на маму, которая ему так нужна, тревогу за нее, свой страх остаться одному, ему сложно переработать все то, что рождает у него взаимодействие с миром. Ему нужна мама, которая попытается понять ребенка, проявить эмпатию, отразить, а потом и ему как-то все объяснить, отделить одно от другого, разложить по полочкам. Например, уходя на работу, мама может сказать так: «Конечно, ты злишься и горюешь, что я ухожу. Я тоже буду по тебе скучать. Но я обязательно вернусь. Ты сначала немного порасстраиваешься, поплачешь и позлишься, а потом пойдешь играть с няней, потом ты погуляешь, поешь, поспишь, еще немного с ней поиграешь, и я вернусь».

Но часто все происходит совсем не так, как совершенно правильно пишут в литературе. Мама, вынужденная покидать ребенка и уходить на работу, сама не может выдержать собственных чувств (вины, тревоги, беспокойства), не готова принять в свою перегруженную психику еще и чувства своего ребенка, иметь дело с его расстройством и страхом. И тогда она, в «лучшем» случае, убегает, исчезает без прощаний и объяснений, оставляя его наедине со своими непрожитыми чувствами. В худшем случае – выливает на малыша свои переживания: злость и недовольство тем, что он создает условия для ее неспособности и вины, как будто бы делает ее «плохой» матерью. В этом случае ребенок остается еще и нагруженным маминым психическим материалом. Как, с кем и чем его перерабатывать – непонятно. Хотя его нежелание расставаться было так естественно.

Оба эти способа – весьма тяжелый груз для ребенка, потому что первый, кроме всего прочего, создает в нем постоянный страх внезапного и неконтролируемого покидания важного взрослого, создает из него великого Контролера, второй – также эффективно закрепляет в нем «примитивные» защиты: он вынужден отщеплять от себя злость на покидающую и обвиняющую маму, идеализировать ее, боясь потерять навсегда, или вообще перестать замечать, куда делась мать, и переживать по этому поводу.

В позитивном варианте дети вырастают, у них развивается способность обходиться со своими чувствами, перерабатывать их, и необходимость помещать их в кого-то другого отпадает. Когда у них рождаются собственные дети, они уже могут предоставить свою психику для того, чтобы помогать ребенку справляться с его чувствами.

Но если ребенок рос у родителей, неспособных с этим справляться, то у него развивается два основных сценария.

Первый сценарий – он воспринимает проекцию как модель, и живет, также постоянно помещая чувства в других людей. Такие люди, например, очень любят всех вокруг «вздрючить» и только после этого успокаиваются. Они будут всех теребить, настаивать, что нужно закупить продукты, подготовиться к потопу, кризису, концу света, все предусмотреть, всех запереть, никуда не пускать.

Если живущие с ними рядом люди говорят: «Да ладно, ничего плохого не случится, мы ко всему готовы, выкрутимся как-нибудь», то для «пограничников» это плохой знак – тревога другими не взята, а это означает, что нельзя снижать накала своих мрачных предсказаний и волнений. Нужно привести факты, сослаться на «знающих людей», на телевизор, поднять накал эмоций. И так будет до тех пор, пока желающие избавиться от неосознаваемой и неприсвоенной тревоги «пограничники» не убедятся, что окружающие «пробиты» и тоже встревожены. Вот после этого им становится как-то спокойнее. Потому что тревога «взята» другими людьми, помещена в них, и тому есть феноменологические подтверждения (например, люди тоже побежали закупать продукты или перестали выпускать детей гулять).

Также эффективно вручается близким, например, собственная ничтожность, нарциссические переживания. Страх оказаться обычным, «никем» очень хорошо помещается в ребенка нарциссическим родителем, не желающим иметь дело с собственным ощущением пустоты и ничтожности. Ребенку многократно дается понять, что он ничего собой не представляет, постоянно разочаровывает, но при этом он должен как-то стремиться доказать родителю обратное: что он чего-то стоит. Дети всю жизнь так и не могут решить эту задачу: как, подыгрывая такому родителю, оставаться ничтожным и при этом совершить что-то великое, – потому что она нерешаема.

Живущая рядом с нарциссом жена может быть абсолютно убежденной в том, что она сама простота и серость, какой бы яркой и талантливой она ни была. Только разведясь, она иногда с удивлением обнаруживает, что другие люди действительно считают ее совсем не той, какой она привыкла себя воспринимать, живя с пограничным мужем.

Проживая бок о бок с таким значимым близким, волей-неволей приходится становиться тем, кого он может выдерживать. А для этого как будто приходится быть именно тем, кого не хочет, не может видеть и принимать в себе «пограничник». Его отщепленные части будут размещены во всех членах семьи. В том числе для этого они, близкие, ему очень нужны. Так, бабушки «любят» делать своих внуков беспомощными, мужчины-параноики убеждают своих жен, что женщины без них в этой жизни никак не справятся. А если нет близких, так хорошо подходящих для этой цели, то подойдет и весь мир, все окружающие. Вот только окружающие от «пограничника» никак не зависят, в отличие от его домашних, они чаще всего не согласны с таким раскладом и не жаждут общаться с таким сложным человеком, интуитивно понимая, что из них делают какой-то странный объект для переработки чужих «отходов».

Поэтому пограничный родитель, чтобы избавиться от своего страха, – запугивает, от своего стыда – стыдит, от собственной тревоги – заставляет тревожиться. Именно пограничная мать будет больше всего бояться быть «плохой» матерью и чаще всего будет говорить своим детям: «Ты ведешь себя как плохой мальчик!» или еще хуже: «Я с таким плохим мальчиком разговаривать не собираюсь!».

Второй сценарий – ребенок, чтобы справляться с маленьким материнским контейнером, учится помещать в себя материнские чувства, особенно если у него есть к этому расположенность. Это тип рано как бы повзрослевших детей, живущих рядом с очень инфантильными родителями. Такие дети могут чуть ли не с раннего детства довольно качественно выдерживать, контейнировать, перерабатывать чувства собственной матери, успокаивать, объяснять ей, что происходит, заботиться, ухаживать. Живя рядом с явно нарушенным взрослым, они даже не питают надежд на то, что придет время, когда кто-то проявит интерес к ним. Они привычно перерабатывают чужое, как правило, почти не имея своего. У таких детей мало своей жизни, отношений, событий, чувств. Их внутреннее пространство привычно занято чужими переживаниями.

Вырастая, такой ребенок неосознанно собирает вокруг себя людей, всегда готовых именно ему «плакаться в жилетку». Он привычным образом предоставляет свое внутреннее пространство для чужих чувств, переживаний, и даже не замечает, что давно уже никто не спрашивает про него самого. Как никогда не спрашивали в детстве, так не спрашивают и сейчас, это по-прежнему никому не интересно. Но это создает иллюзию нужности, избавляет от одиночества. Если ему удалось стать психологом или психотерапевтом, то можно сказать, что он нашел не самое плохое применение своей детской травме, тем более что по законам этой профессии он должен сам ходить на психотерапию, вот там-то и придет время выкладывать то, что внутри, а не только помещать чужое.

Но все равно это будет тип детей, которые ради того чтобы оставить себе родителя, отказываются от себя самих. Не раз замечено, что, когда они, проходя курс терапии, перестают привычно контейнировать своих взрослых, те сначала возмущаются, бунтуют, а потом начинают как-то обходиться сами, без помощи своего уже выросшего ребенка, который начинает использовать свою психику для переживания уже своих событий и чувств. Конечно, возможно, они используют кого-то другого или просто переходят к другим способам примитивных защит, но во всяком случае, у их выросшего ребенка появляется своя жизнь.

Малая способность «пограничников» к переживанию своего материала приводит к тому, что они часто не ощущают себя включенными в жизнь, живут избеганием, вовлеченностью в жизнь других. Но при этом часто требуют, чтобы эти близкие другие ни в коем случае «не заставляли их переживать». Хотя именно это делает нас по-настоящему живыми.

Человек, способный иметь дело с переживаниями, открыт жизни, многообразию чувств и процессов, людей, событий, перемен. Он меньше боится и прячется, потому что понимает: почти все может пережить. И более того, хорошо осознает, что испытывать чувства, откликаться на то, что происходит – и означает жить.

Размытость границ

Психологические границы – некая символическая данность, отличающая «я» от «не я», свое от чужого, – очень чувствительное для «пограничника» место. Если «пограничник» рос в семье, стране, культуре, где его границы нарушались, и это имело неприятные или даже разрушительные последствия, то естественно, что во взрослом возрасте будут двоякие, сложные и очень своеобразные отношения с границами. Иногда, как я уже писала, в силу «слиятельной» позиции и желания контроля, «пограничник» волей-неволей выстраивает «безграничный» способ существования со своими близкими.

Пограничный родитель, даже когда хочет разобраться, часто не очень видит, понимает, где проходит эта самая граница. Такой взрослый плохо ощущает разницу между чувствами и личностью, путает чувства и поступки, роли, задачи, цели. Ему трудно помочь своему ребенку разделить чувства и качества, и на его возглас: «Ты плохая мама!» ответить: «Я – хорошая, просто ты злишься на меня за то, что я не даю тебе то, что ты хочешь». Часто и в его голове смешаны чувства и качества. На злость других людей и собственных детей такие мамы отвечают: «Как ты можешь злиться на меня? Если злишься, значит, не любишь свою дорогую мамочку!», или «Ты – плохой мальчик!» – как реакция на «плохой» поступок вместо «Я злюсь на тебя, ты плохо поступил», или «Я люблю тебя, но очень расстроена твоим поступком».

Я прекрасно понимаю, что, когда случается что-то внезапное и стрессовое, никто из нас не может быть таким «правильным» и отвечать, корректно различая чувства, поступки, качества. В аффекте вообще никто не может. Просто пограничный родитель значительно чаще попадает в аффект, и там ему не до разбирательств в нюансах.

В нашей культуре дети до подросткового возраста спят вместе с родителями, моются с ними, хотя часто уже активно не хотят этого, всячески пытаются бороться за свое пространство, отдельность. А иной родитель путает нежность к своему ребенку и сексуальное возбуждение. Путает детско-родительские роли, забывая, кто кому родитель. Нередко происходит гендерная путаница, когда мальчика воспитывают как девочку и наоборот. Проблем с идентификацией у таких детей будет, конечно, больше. Совсем непросто жить в таких размытых ролях, значительно меньше опоры. Хотя иногда такая путаница и задает возможности для развития и поиска самого себя, своей роли и идентичности. Но цена за это, как правило, тоже бывает весьма высока.

Многие взрослые не считают зазорным исследовать на предмет криминала школьный рюкзак подростка, прочитать его дневник, залезть в его почту, аккаунт в социальных сетях. Аргумент, оправдывающий такие решения: «Я же должен знать, что с ним происходит».

Так, на откуп родительской тревоге легко отдается личное и даже интимное пространство ребенка. Разрушение доверия, ощущение произошедшего насилия, взлома, часто вероломного проникновения ранит детей значительно больше, чем кажется взрослому. Такие действия, тем более если они становятся регулярными, входят в привычку в семье, очень меняют отношение ребенка к самому себе, к своему телу (при эмоциональном, физическом насилии или инцесте), к миру и близким людям.

Унижение и бесправие, ощущение небезопасности в собственном доме, неспособность защитить то, что ребенку дорого, озлобляет его и делает подозревающим окружающих, избегающим или агрессивным по отношению к ним. В его представлении мир перестает быть расположенным к нему и безопасным, особенно мир близких отношений, либо выдает ему разрешение также взламывать границы других людей, поскольку такое поведение родителей создает для ребенка новую естественную норму под названием «границ нет». Особенно если взламывающему что-то очень нужно, или у него к этому, как он полагает, есть веские основания.

Такой ребенок, а потом и взрослый, с одной стороны, будет очень щепетилен в отношении своих и чужих границ, потому что помнит, как это неприятно и страшно, когда их нарушают, к тому же ему так не хочется идентифицироваться со знакомыми с детства нарушителями, с другой, сам того не замечая, будет нарушать их по отношению как к себе самому, так и к другим людям.

Практически любой погранично организованный человек плохо дружит с правилами. Они для него или не существуют, и тогда он их нарушает просто потому, что не подозревает об их наличии, или их ему обозначают, но его желание всеми способами границы нарушать неудержимо (полагаю, среди людей, нарушивших или нарушающих закон, таких много). Иногда он излишне фиксирован на правилах, и они становятся важнее того, ради чего устанавливаются, становясь жесткими, ригидными, «убивающими все живое» в нем самом и в других людях. Жизнь в хаосе, которая ему была когда-то предложена, переживалась как совершенно невыносимая, и за каждым отклонением от правил еще много лет ему будет мерещиться хаос, способный привести к распаду.

Желание «сносить» границы – это способ «пограничника» опять же осуществлять так ему необходимый всемогущий контроль над Другим для того, чтобы находиться в безопасности. Ему очень трудно переносить отдельность, лишение, отказ, отсутствие доступа в любой момент, когда ему что-то нужно. Поэтому наличие границ у других людей, особенно когда они ими пользуются для отказа, вызывает у «пограничников» сильный аффект, часто ярость, поскольку в этот момент он сталкивается с серьезной для себя угрозой – непредсказуемым, не подчиняющимся, неподконтрольным Другим.

Если условно «здоровый» человек может «переварить» отказ другого, принять его, потому что его психика может признать две одновременно существующих субъективных реальности: свое желание и невозможность его удовлетворить с помощью именно этого человека (по каким-то его причинам), то «пограничник» часто реагирует на это однозначной и иногда весьма разрушительной для отношений яростью. Сила ее говорит об огромном страхе, объяснимым, если осознать, что сейчас «пограничник» переживает не просто чей-то отказ по каким-то причинам, а атаку на свою реальность, которая состоит в том, что именно ему в этих обстоятельствах отказывать никак нельзя. Потому что для него жизненно важно то, о чем он просит, даже если на чей-то взгляд это сущие мелочи, вообще не имеющие отношения к выживанию.

Отказ он будет воспринимать как отвержение его самого, всей его сути, как отказ быть в отношениях. Обычный человек в таких случаях пойдет и попросит кого-то еще, сделает сам, передумает, отложит, попросит еще раз, объяснив обстоятельства и важность его просьбы. У него будет широкий спектр реакций, решений, выборов. Он, конечно, тоже будет переживать фрустрацию от отказа, скорее всего, будет злиться, но он не станет разрушать отношения или отказавшего Другого.

«Пограничник» в отказе слышит только одно: «Тебе не содействуют, потому что ты отвратителен, ужасен, никто не хочет иметь с тобой дела». Нет нюансов, вариантов и даже мыслей о том, что Другой может не хотеть, не иметь возможности содействовать, что у него есть своя субъективность, не относящаяся к просителю. Для более здоровых людей отказ имеет палитру чувств, значений и смыслов. От «незначительно» и «сам могу справиться» до «суперважно» и «нужно предпринять еще какие-то другие шаги». Для «пограничников», как мы уже говорили, только черное или белое. Спас или погубил. «Ты соглашаешься, значит, ты – «хороший», тогда и я «хороший», то есть все «как должно быть». Ты отказываешь, значит, ты враг и злодей, потому что делаешь меня отверженным, ужасным, и я этого не переживу».

Объяснимо, почему «пограничники» для любви, дружбы и прочих союзов так любят бессознательно искать и находить «своих», разделяющих «безотказное» или безграничное поведение. Так влюбленные клянутся «все рассказывать» друг другу, никогда не разлучаться, они любят оперировать выражениями «настоящая любовь – значит быть готовым отдать жизнь за любимого», «настоящая дружба – значит всегда с радостью прийти на выручку и помочь», «настоящая доброта – снять с себя последнюю рубашку». Очевидны и понятны в этом случае безграничность и отсутствие права Другого в этот самый момент быть в чем-то своем, не мочь, не хотеть, растеряться, испугаться, выбрать себя, в конце концов. Другой не должен в этот момент существовать для себя, в момент моего кризиса «он должен быть для меня, иначе он не друг, иначе это не любовь» и так далее. Все или ничего! Иного быть не может. Выбирай: ты со мной и всегда «за меня», а я с тобой и «за тебя», или мы не можем быть вместе.

«Пограничник», в силу этих особенностей, – сложный клиент во всех сферах услуг. В высшей степени возмущенное: «Вы же учитель!», «Вы же врач!», «Вы же психолог!» – подразумевает, что вы «нагло» отказываетесь делать то, что он считает нужным, или вы просто собираетесь посвятить своему клиенту или пациенту только часть вашей жизни, ограниченное время. Но он же выбрал вас, доверился именно вам (а ему это совсем непросто), он уже сделал вас частью своей психики, внутренней системы, и поэтому вы должны максимально соответствовать его ожиданиям. Вы не должны иметь своих человеческих слабостей, недостатков, мнений, потребностей, чувств, ограничений и уж тем более права на отказ.

Обнаружение всего этого пограничными потребителями вашей услуги при уклоне в паранойю может, например, привести к судебному разбирательству или к жалобе на вас вышестоящему начальству. Весьма вероятно, что в вашей компетенции будут сильно сомневаться, а уж в ваших человеческих качествах и подавно. Причем акцент будет не на том, что вы совершили профессиональную ошибку и требуется сатисфакция (что было бы вполне адекватно), а на том, что вас вообще должны лишить лицензии, уволить с работы, «закрыть вашу лавочку», вас и таких, как вы, стоит сажать, исправлять, истреблять как класс, расстреливать (такими сентенциями пестрят ленты в социальных сетях).

Нарушителей границ вы часто слышите: именно они включают музыку на полную громкость, особенно в тишине на природе. То, что не все разделяют их музыкальные вкусы, не все готовы разделить с ними веселье, может их даже обидеть. Конечно, воспитание здесь тоже имеет значение. Не все «пограничники» будут нарушать все границы, но в каких-то обстоятельствах и областях жизни точно будут, повторюсь, даже не желая или не осознавая этого.

Именно они будут встревать в процессы, к ним не относящиеся: учить вас, как вам заставить ребенка зайти к врачу или прекратить его истерику. Давать советы тогда, когда вы не просили, и в тех областях, в которых вы понимаете значительно больше советчика. Или путать роли: учителя рвутся воспитывать, фитнес-тренеры предлагают вам поменять прическу, парикмахер рассказывает, как вам стоит поступить со своим мужем, стоматолог – каким образом вам сделать ремонт, ну а таксист, конечно же, оказывается экспертом в актуальной политической ситуации и лучше президента знает, как стоит обустроить Россию, и непременно вам об этом доложит, неважно, хотите вы этого или нет.

Идеализация и обесценивание

Идеальная, вечная, очищенная от ненависти любовь существует только между зависимым и наркотиком.

З. Фрейд

Если мы вспомним, что «пограничник» живет в черно-белом мире, в мире однозначно «хороших» и явно «плохих», то нам будет понятны и механизмы идеализации – горячее желание создать себе «хороший» объект для идеализации и примкнуть к нему. Понятно тогда и желание избегать «плохого» объекта, потому что, присоединяясь к нему, можно тоже стать «плохим», а значит, изгнанным. Поэтому с «плохими» нужно бороться, отвергать их, обесценивать или яростно желать исправить. Именно «пограничник» будет самым активным борцом за исправление всех жизненных несправедливостей, и, конечно, именно он всегда знает, как надо жить. Причем всем окружающим.

В приверженности какой-то идее «пограничнику» не будет равных. У него нет сомнений, пока он эту идею или человека идеализирует. Это двигало всеми революционерами или пассионариями в любых культурах. Вся энергия помещалась в эту идею – самого справедливого и правильного переустройства мира.

Принадлежность чему-то «правильному», «хорошему» и большому снимает тревогу, придает сил, уверенности, позволяет частично идентифицироваться. Поэтому так опасно для «пограничника» разрушение идеала, в этом случае он теряет слишком многое. За яростным протестом, стремлением отстоять свои идеалы и «истребить» тех, кто им сопротивляется, стоит огромная потребность в защите идеализируемого и слишком большой страх потерять опору.

Влюбленный «пограничник» будет «слеп» в отношении своей «половины». Все особенности, недостатки, сложности в характере будут отрезаться и отрицаться. Идеализируемый второй должен быть безупречен, потому что на него возложено слишком много жизненно важных ожиданий. При сближении, по мере того как небезупречность становится очевидной, погранично устроенный человек совершенно не в состоянии как-то обойтись с этой проявившейся «правдой». Часть из них сразу разрывают отношения: «Она оказалась совсем не той!», «Я за другого выходила замуж!». Иные могут еще какое-то время быть вооружены идеей «переделывания» другого из «плохого», неподходящего, в «хорошего», соответствующего их ожиданиям. До тех пор пока не встретятся с полным саботажем, что не удивительно, – при давлении любая личность включает максимальную мощность защит своей идентичности.

Далее последует включение механизма обобщения: «все мужики – козлы» и «все бабы – дуры», обобщения будут действовать, конечно, не только в сфере личных отношений, но в отношении достоверных знаний о том, как устроен мир в общенациональном и мировом масштабе: «все русские безалаберны», «все американцы – шпионы», «все европейцы развратны». Механизмы идеализации и обесценивания будут относиться не только к другим людям, но и к идеям, взглядам, вкусам, досугу, способу жить и всему остальному.

Способность понимать и принимать чужие взгляды, идеи, ценности, способы жить отличает, на мой взгляд, психически более благополучных людей от менее благополучных. Понимать – не значит разделять эти идеи или следовать им, но видеть в чужих взглядах мотив, логику, ценности и смыслы. По сути, это способность временами занимать некую метапозицию, находясь над несколькими, иногда полярными идеями и видеть их место в общей системе.

Дети в соответствии со своим возрастом считают, что добро должно победить зло, справедливость всегда восторжествует, всем и всегда будет воздано по заслугам. Условно здоровый и реально повзрослевший человек понимает суть, место и условность понятий добра, зла и справедливости в системе человеческих отношений и мироустройства. «Пограничник», сколько бы лет ему ни исполнилось, будет с большой увлеченностью бороться со «злом» своим особенным, часто нарушающим все законы этики и морали способом, и демонстрировать всем непоколебимую убежденность, отсутствие сомнений.

Пока невротик, размышляя над сложной моральной дилеммой, будет теряться среди многообразия условий, «входящих переменных», думать с разных точек зрения, видеть в разных плоскостях, пребывать в вопросах, «пограничнику» будет все ясно, у него «в кармане» всегда есть простые и очевидные, а на самом деле, конечно, полярные решения.

Поляризация и черно-белая палитра будут и аффекты делать такими же сильными и мощными. Пока невротик пребывает в досаде, сожалении, удовольствии, растерянности, беспокойстве, удовлетворенности, «пограничник» – в ярости, отчаянии, эйфории, пустоте, ничтожестве, маниакальном воодушевлении, тяжелой депрессии. Краски ярче, личность харизматичнее, энергии – неисчерпаемый (как кажется) источник.

Именно «пограничники» (вместе с весьма сумасшедшими) в большинстве своем творили историю, изменяли государственные устройства, создавали шедевры искусства, разрушали цивилизации, уничтожали целые народы, открывали неоткрытое, активно и революционно изменяли мир.

Много нового, прогрессивного и в то же время нередко разрушительного в своих формах, на мой субъективный, ненаучный и нестатистический взгляд, создавалось ими. Но осмыслялось, осваивалось, латалось, тщательно исследовалось, проверялось – невротиками. Именно они, полагаю, источники и хранители в хорошем смысле слова консервативного, проверенного, стабильного.

Если модель «пограничника» – однозначно обесценить и резко сломать, смести все «неправильное» и быстро построить другое, «правильное», новое, то модель невротика – изучить, сопоставить, связать, рассмотреть, повлиять и наблюдать за изменениями, перестраивать, размышлять, что стоит оставить с прошлых времен, а что требует корректировки, снова сопоставлять и быть готовым каждый раз принимать актуальное решение. Поскольку менее нарушенный человек всегда способен ценить то, что уже есть, вычленить, понять, что требует изменений, а что не стоит менять, уничтожать, то, как правило, он имеет возможность больше накапливать. У него в собственном пользовании остается значительно больше опыта, денег, знаний, мудрости и, как итог, он живет спокойно.

Сравните: способ жить «и то, и это» – позволяет набирать, накапливать, взращивать. Способ жить «или то, или это», или «все или ничего», с периодической «зачисткой» до корней прошлых идей, решений, способов – заставляет каждый раз начинать сначала. Неудивительно, что «пограничники», даже став богатыми и знаменитыми, из-за полярности и обесценивания нередко лишаются своих состояний и богатств, иногда для того, чтобы начинать вновь и вновь, пока хватит сил.

Захваченность аффектами. Неспособность видеть ситуацию в целом

Масштаб вашей личности определяется величиной проблемы, которая способна вас вывести из себя.

З. Фрейд

Сначала, когда вы только встречаетесь с таким страстным, чем-то очень захваченным человеком, у вас пробуждается естественный интерес, потому что его вовлеченность захватывает и вас, по-своему оживляет. Такая актриса способна соблазнить и увлечь яркостью своих чувств кого угодно, вокруг нее всегда толпы поклонников. За таким политиком готовы будут пойти миллионы последователей и согласиться на пришествие в его лице полновластия и последующей диктатуры. Даже ученый (вспомним товарища Лысенко) может заморочить голову своими псевдонаучными открытиями целой стране просто потому, что свято верит в них сам, и стране тоже выгодно верить тому, кому назначено верить. Что уж говорить о проповедниках, духовных учителях, разного рода «гуру». Итальянский монах и реформатор Савонарола легко смел, разрушил гуманистические ценности пригласившего его Лоренцо Медичи, в религиозном экстазе уничтожил множество шедевров Возрождения, и народ Флоренции позволил ему это совершить.

Пограничность привлекательна, потому что захватывает. Чужой аффект, непоколебимая вера в то, что человек сейчас творит, говорит, думает, проповедует, рождает большую вовлеченность. Попадая в их сильное аффективное поле, очень легко заразиться их эмоциями и идеями и совсем непросто «остаться в своем уме», включить голову, подумать, отделить одно от другого. В высказываниях им свойственна патетика, обобщение, смешение смыслов, логик и причинно-следственных связей, и если еще это подается эпатажно, в красивой обертке из восклицаний, призывов и аффективно заряженных выводов, то не поддаться обаянию и силе убеждения бывает совсем непросто.

Надо сказать, что и степень их отчаяния бывает также велика по силе. Никто не будет страдать так, как они, еще и потому, что в отличие от совсем сумасшедших людей, они будут способны временами глубоко и очень талантливо описывать свои страдания. Эта их способность во все времена не только спасала их самих, но и позволяла творить, и до сих пор составляет и питает огромную часть шедевров разных направлений искусства. Безусловно, есть и всегда будут продуктивные «пограничники», которые смогли соединить таланты и свою психическую структуру и создали то, что потом стало культурным достоянием, а есть те, для которых жизнь будет всего лишь никем не признаваемым сражением со своими аффектами и конфликтами.

Может показаться, что, когда я говорю о более здоровых, интегрированных людях, о невротиках, я имею в виду скучного обывателя: серого, простоватого, обычного, не обладающего талантом и харизмой. Ему неведомы страсти, колебания настроений, вовлеченность, горение и убежденность.

Это, конечно, не так. Невротики просто лучше управляют собой, более целостны, устойчивы, осознанны даже в своих промахах или «ошибках». Представим, что «пограничник» и невротик оба поддались какому-то сильному чувству и совершили поступок, о котором потом могут сожалеть. Например, поехали на конференцию, там у них вышел короткий, но очень страстный роман с одной из сотрудниц.

Реакция «пограничника» немного после: «Какой я идиот! Что я наделал! Теперь жена узнает! Весь офис будет зубоскалить! Где была моя голова! Сколько можно, я же знал, что ничего хорошего из этого не выйдет! Да еще с кем? Почему именно с любимой секретаршей босса? Тебе что, других девушек мало?! А может, тебя специально подставили? Что теперь делать? Увольняться? Разводиться? Рассказать жене? Ну как меня угораздило?! Как теперь из всего этого выкручиваться?»

Реакция невротика: «Да, это случилось. Это было прекрасно. Но, похоже, теперь многое осложнит в моей жизни. Интересно, почему именно она и именно сейчас? Если жена узнает, это больно ранит ее. Я совсем не хочу причинять ей боль. Наверное, что-то происходит с нашими отношениями. В этом стоило бы разобраться. Она дорога мне, и я не хочу ее терять. Нужно будет теперь как-то разобраться. С милой девушкой стоит поговорить о том, что это было прекрасно, но работа – это одно, а чувства – другое».

Это, конечно, условный внутренний диалог. Но в первом случае фокус – на обвинении, критике, панике, фантазиях о последствиях и желании их избежать. Как будто кто-то один внутри совершил этот выбор – поддался сильному чувству, а кто-то другой теперь его ругает, бранит и пугает последствиями, ждет наказания. Этим он очень похож на разговор провинившегося ребенка и строгого родителя. Можно почти наверняка предположить, что «строгий родитель» победит и на какое-то время запретит всякие желания и чувства. Но если взрослое отношение к жизни так и не сформировалось, то «ребенок» все равно в какой-то момент выйдет из-под контроля и не сможет противостоять своему сильному желанию. И после диалог непременно повторится.

Во втором случае фокус – на явлении как таковом; есть готовность исследовать причины случившегося и брать ответственность за последствия, намерение позаботиться о себе и окружающих. Да, наверное, есть сожаление, что не удалось оставить себе желание и не спешить с реагированием, разыгрыванием вовне (acting out – более точно подходит английское слово, чем перевод). Но есть и принятие самого себя в своей пока неспособности обойтись в таких ситуациях иным образом, готовность разбираться с последствиями, исследовать причины, а не просто прятаться от наказания или давать себе «зарок».

Как это ни странно, вероятность повторения подобного в первом варианте весьма высока, во втором – значительно ниже (не статистически достоверно, но из практики). Если все же удастся понять самого себя, решившегося на этот шаг, собственные мотивы, то в следующей похожей ситуации все произойдет по-другому, так как появится опора на знание и растущую способность осознавать себя самого.

«Пограничник» не только значительно чаще прибегает к разыгрыванию, но из-за отсутствия метапозиции (способности посмотреть на ситуацию целиком) не способен увидеть, проанализировать, осознать, а, значит, изменить происходящее. Такой человек в разных ситуациях как будто находится в разных частях своего «я», думает, чувствует, поступает из одних, а потом – уже из других частей – ужасается, стыдится, чувствует себя виноватым. И каждый раз это сильнейшие чувства, мучительные переживания и яркие страсти.

Он существует в своем внутреннем мире, где будто нет кого-то разумного и взрослого, кто может остановить внутреннюю истерику и помочь разобраться. Но, если следовать логике объектных отношений, то такого реального взрослого чаще всего в действительности и не было в раннем опыте пограничных клиентов. Окружающие его взрослые попадали в свои аффекты, над его детской головой проносились эмоциональные бури и шквалы с неясным для ребенка содержанием, с непонятными последствиями, с такими же разыгрываниями и раскаяниями. Никто не приходил и не объяснял, что происходит, когда это закончится и как с этим быть.

У части «пограничников» формируется похожая аффективная структура, а у другой части – наоборот, защита «от противного». Он вырастает с потребностью и даже способностью к структуризации всего и вся. Старается быть очень разумным, взвешенным, рациональным. Себе не позволяет «выходить из берегов» и не переносит, когда на его глазах это делают другие. Но его страх впадать в аффекты и явное нежелание допускать этого не спасают от внезапных сломов, вспышек, срывов, а его способ потом казнить себя за это может быть предельно садистическим.

Ощущение «не жизни», пустота, уход

Свободный человек никогда не думает о побеге.

Д. Уинтерсон

– Кто ты?

– Я бездна. Бездна его печали, покинутости, одиночества, тоски, небытия.

– Так зачем ты здесь?

– Не зачем, а почему. Просто потому, что он человек. Любому положена бездна, и каждый вправе не смотреть в нее. Моя бездонность – то, что помогает ему убегать от меня, но я – то, что делает его живым. Я – его шанс ощущать свою жизнь проживаемой.

– Но ты же невыносима! Тебя нельзя постичь. Ты слишком пугаешь, особенно когда ты так близко.

– Я возвращаю ему его малость, освобождаю от великого, даю шанс радоваться тому, что есть.

– Но он не умеет, потому что все время бегает от тебя!

– Ну что ж, у каждого свои задачи. Я не могу быть никем иным. Я бездна.

Эти ощущения может себе позволить либо уже «продвинутый» «пограничник», который понимает, насколько он отделен от своих чувств, желаний, ощущений. Либо, наоборот, очень нарушенный, погрузившийся в депрессию. Пустота как отсутствие отклика изнутри, разъединенность с самим собой – тяжелое переживание, хотя внешне оно может не проявляться. Такой человек находится в постоянном унынии, в плохом настроении, его ничто не радует, никакая новизна и приятные события не задевают его и не позволяют оживиться, порадоваться.

Он никому не досаждает своими аффектами или нарушением границ, но рядом с ним тягостно, как будто любая искра жизни, эмоций, энергии пропадает в нем, как в черной дыре. Именно ему окружающие будут говорить: «Давай, встань, встряхнись, не ной, сделай хоть что-нибудь», но это не даст никакого эффекта, не потому, что такой человек ленив или как-то специально хочет вам досадить своим унылым видом – он просто не может, не способен, вся его энергия уходит на неосознанное подавление чувств и желаний, потому что есть опыт и убежденность: желания и чувства окажутся разрушительными либо для окружающих, либо для него самого.

Ощущение «не жизни» тоже не из приятных. Если в детстве «пограничник» сталкивался с непереносимыми чувствами и событиями, то для того, чтобы пережить эту тяжелую реальность, он был вынужден уходить в какую-то другую. Этому помогал уход глубоко в себя, в свой внутренний мир, замкнутость, отгороженность от мира. Уход в алкогольную, наркотическую или игровую зависимость как бегство в искусственно созданную реальность. Диссоциативность – то есть способность отрезать чувства, переживания, желания, ощущения, способность уйти с головой в какую-то деятельность, в чью-то жизнь, чьи-то проблемы – это тоже замечательный способ не включаться в свою жизнь, не ощущать ее себе принадлежащей. Не быть включенным, не ощущать, что жизнь протекает через тебя, а не мимо.

Уход может принимать любую форму. Невозможность с чем-то иметь дело, встречаться, переживать, перерабатывать какое-то событие или чувство приводит к тому, что человек убегает из точки своего бытия, не может присутствовать. Конечно, когда-то его способность к разного рода избеганиям сохранила ему жизнь, психику, здравый ум, но со временем эта модель уже не выполняет задачу спасать от гибели, но и не дает ощущать себя живым. «Пограничник» остается как бы законсервированным в той своей детской беспомощности, когда у него не было возможности изменить домашнюю ситуацию, в ней надо было как-то выживать. Но даже став взрослым, он продолжает ощущать все ту же беспомощность, несмотря на новые возможности что-то изменить, и потому оставляет себе все прежние модели избегания.

Поэтому еще одно возможное ощущение рядом с погранично-организованным человеком – это ощущение неприсутствия. И ответить на вопрос: «Кого сейчас нет из нас двоих?» будет не так-то просто. Временами у вас будет ощущение, что рядом с вами «говорящая голова», а иногда вы будете ощущать себя куда-то пропавшим, как будто не очень востребованным. Когда находишься рядом с таким человеком, то временами хочется спать или уйти, несмотря на то, что он вроде как ведет с вами диалог.

Не удивительно, что человеку с погранично-организованной психикой сложно строить отношения, если рядом с ним у Другого рождаются такие труднопереносимые чувства. От Другого требуется большая устойчивость, мотивация, терпение и понимание, чтобы оставаться с таким человеком в отношениях.

Склонность к психосоматике

Из-за вышеописанного устройства, из-за малого контейнера, полярных эмоций, незрелых защит, сильных аффектов «пограничники» чаще, чем невротики, склонны к психосоматическим заболеваниям.

Если чувства отрезаны, притуплены, спроецированы, отщеплены, то это еще не значит, что их нет. Они есть и являются естественным следствием того, как мы реагируем на мир, близких и самих себя. Сильные переживания всегда отражаются на состоянии нашего организма: тело мгновенно реагирует на изменения. Пульс, давление, обменные и гормональные процессы, сжатие, расширение, расслабление, тонус. В нас, помимо нашего желания и воли, работают весьма древние части нашей психики. И потому как бы мы себе ни говорили, например, «не волнуйся», в сложной ситуации мы не можем перестать волноваться. «Отрезать» волнение – да, возможно. Но потом, когда критическая ситуация пройдет, оно, конечно, вернется к нам. И если мы способны иметь дело с ним после того, как оно вернулось, хотя бы появляется шанс его прожить. Однако в большинстве случаев люди, вынужденные по роду занятий быть чувствительными и чувствующими, но при этом как-то справляться с волнением (например, артисты, врачи, военные и др.), мобилизуются в процессе работы, «отрезая» чувства. И потом им требуется какое-то, например, алкогольное утешение, чтобы пережить возвращающийся стресс.

Чувства, которые мы можем перерабатывать, – плакать, когда переживаем горе, кричать и ругаться от злости, прыгать или смеяться от радости, вздыхать от расстройства, суетиться из-за тревоги, – будучи осознанными и прожитыми, оставляют в нас ощущение жизни. Но непрожитые чувства, точнее, не проживаемые и не осознаваемые, непременно будут стремиться быть проявленными через сигналы тела. Наши телесные симптомы – это способ тела рассказать нам о том, что в нас происходит, если уж мы перестали слушать самих себя иным способом.

Чувства можно пережить и переработать, даже самые интенсивные, если у вас есть опыт, способность и разрешение переживать их. К тому же для переработки чувств, как правило, нужен еще и Другой, с которым можно будет разделить свои переживания. Не поместить их в Другого, не слить в чьи-то участливые уши, а именно пережить вместе. Пережить вместе – значит убедиться, что вас слышат, понимают, разделяют ваши чувства, дают вам время для того, чтобы быть в них, находясь при этом рядом с кем-то. Своим качественным присутствием другой человек дает возможность вашей психике пройти все естественные этапы работы чувств, поддерживая вас своим наличием и готовностью принимать вас в том состоянии, в котором вы находитесь.

Если «пограничник» рос у пограничных же родителей, то он скорее всего не мог получить опыт разделенных и прожитых чувств. Как мы уже говорили, сильные чувства объявлены «вне закона», с ними все время требовалось как-то быстро справляться. А справляться – значит отрезать или подавлять. Никто не умел, не мог их разделять, сопровождать, давать время психике сделать свою работу по их переработке. Пограничный родитель «мудро» предлагал перед важным экзаменом не тревожиться, не обращать внимания на то, что вас очень беспокоит, перед выступлением не волноваться, в панике – перестать бояться, на несправедливое отношение – не обижаться, когда выводят из себя – не злиться, ну и, конечно, не плакать от потерь и обид.

В некоторых семьях есть какие-то разрешенные к проживанию чувства (например, стыд, вина, раскаяние, беспокойство), а есть строго-настрого запрещенные (часто это злость, зависть, жажда как сильное желание, страх, горе, жадность, удовольствие, беспомощность). И тогда «пограничнику» ничего не остается, как вынужденно смещать весь спектр своих чувств и переживать их через разрешенные стыд, вину, беспокойство и т. д., либо продолжать их отрицать, «отрезать», переживать телом.

Наше тело обладает громадным ресурсом для поддержания гомеостаза, есть множество компенсаторных механизмов, способных так или иначе перерабатывать, смягчать последствия нашего обращения с самим собой. Но в силу разной генетической предрасположенности, а также с возрастом возможности тела поддерживать здоровый гомеостаз становятся очень ограниченными. И потому именно пограничный родитель ощущает себя особенно хрупким. Окружающие часто поддерживают его в этом страхе, пытаясь избавлять от сильных переживаний, которые «его убьют». В результате все переживания такого родителя максимально сужены и сводятся к постоянному страху за жизнь и здоровье.

Поэтому научиться переживать и сопереживать – это не только важный навык, но и способ сохранить здоровье. Обладая способностью пережить все, что ни пошлет нам жизнь, мы, с одной стороны, не боимся жить (а не живем лишь для того, чтобы не умереть или справиться), а с другой – не используем болезнь для того, чтобы получить то, что нам нужно, или избежать того, от чего не можем отказаться напрямую.

Любой специалист по психосоматике скажет, что ваша болезнь – это ваш друг, потому что она стремится рассказать вам о вас. Все это так. Если вы умеете слышать ее голос и готовы прислушаться к этому посланию и что-то изменить в своей жизни. Дружить с болезнью неплохо – лучше, чем враждовать или игнорировать. Но еще лучше иметь других друзей. Во-первых, дружить с собственной психикой, жизнью и чувствами. Во-вторых, иметь реальных друзей, близких, способных быть с вами таким, какой вы есть, в любом вашем состоянии.

У «пограничника», как правило, со всем перечисленным есть проблемы. С чувствами он не в ладах, жизнь его сложно устроена, и, как правило, направлена на избегание чего бы то ни было. С близкими тоже все сложно, поскольку мало кто может выдерживать «пограничника» с его жаждой близости и неспособностью к ней. Но если по-настоящему близкие люди в его окружении все же есть и присутствуют стабильно хотя бы на протяжении какого-то времени, то это значительно укрепляет психику «пограничника», «оздоравливает» его, помогает ему легче справляться с жизнью.

Именно поэтому, если в жизни «пограничника» появляется терапевт (иногда это первые близкие и стабильные отношения), способный сохранять, являть собой регулярное, стабильное и качественное присутствие, то это позволяет ему не только получить опыт отношений, который потом войдет в основу отношений с другими близкими, но и обрести много социально важных навыков, которые он не мог получить в детском возрасте, формируясь возле пограничных взрослых.

Еще более психически нарушенные люди не склонны к психосоматике, поскольку их чувства отщеплены, связи нарушены, и соответственно переработки чувств практически не происходит. Когда такой пациент в процессе нашей работы все-таки начинает болеть от стрессов и переживаний, то мы, как это ни странно прозвучит, можем предположить наличие положительной динамики в интегративных процессах в его психике. Он начинает переживать чувства, они возвращаются к нему, но часть из них он пока еще вынужден перерабатывать «телом». Понятно, что следующей задачей будет научиться перерабатывать их психикой настолько, насколько это возможно.

«Много нас таких…»

«Много нас таких» – скажете вы и будете правы. Если взять континуум пограничности от «очень аффективный, живущий страстями, все время разрушающий отношения, но стремящийся быть «хорошим», неспособный создать что-то устойчивое в своей жизни, с трудом с ней справляющийся» до «слишком чувствительный, избыточно переживающий, очень теряющийся в стрессовых ситуациях и кризисах, часто болеющий, но растящий детей, любящий, справляющийся с жизнью все лучше, постепенно взрослеющий», то в это поле попадет доброе большинство живущих в нашей стране.

Да, наш народ в силу культурно-исторических особенностей склонен к пограничности. Об этом говорят многие современные аналитики. Это не удивительно, поскольку периодов стабильности в нашей истории было мало, и много раз, даже за последние сто – сто пятьдесят лет происходили колоссальные изменения, переворачивавшие все с ног на голову. Это создавало крепкую основу для смешивания границ, ролей, не помогало формировать идентичность. В силу постоянной борьбы с голодом, войной, репрессиями, застоем, перестройкой не успевало созреть даже пары поколений, способных повзрослеть в стабильных условиях. К тому же самим государством многократно нарушались границы его граждан, начиная от частной собственности, отнятой в процессе революции, заканчивая регулярно отнимаемой свободой убеждений, вероисповеданий и свободой как таковой.

Возможно, поэтому на Западе сформировалось представление о «загадочной русской душе» как об иррациональной, непредсказуемой, поляризованной, аффективной и творческой. Наша русская пограничность явила миру гениев в литературе, искусстве, архитектуре, науке, но, с другой стороны, вызывает много опасений ввиду своей аффективности и мощи.

Поэтому я предлагаю всем, обнаруживающим в себе черты пограничности, чувствовать себя частью нашей культуры и менталитета. Но важно также понимать, что качество вашей жизни – в ваших руках. И для того чтобы творить свою жизнь совсем не обязательно жить в серьезных внутренних и внешних конфликтах, страдать физически и психологически. Необязательно подвергать ваших детей формированию пограничных моделей через жизнь рядом с вами. Вполне можно разобраться с вашими сложностями, не позволяя им превращаться в серьезные психологические и телесные симптомы.

Сейчас для этого есть все возможности, поскольку психотерапия как практика вошла и укрепилась в нашем культурном пространстве. Сформировались целые школы и направления, способные помогать людям с пограничными моделями и структурой личности. И несмотря на то что помощь таким людям – задача не из простых даже для очень квалифицированного терапевта, все больше людей все-таки обретают значительно больше возможностей для качественной жизни, проходя курсы психотерапии.

Поэтому вторая половина этой книги написана в помощь психотерапевтам гуманистического направления. Но тем, кто любит все знать и все контролировать, возможно, будет интересно прочитать, что вас ждет, если вы обратитесь за помощью к такому специалисту.

Особенности психологической помощи погранично организованным клиентам

…Не техники делают живописца живописцем, а способность видеть и выражать то, что видится главным.

Э. Ван Дорцен

О специфике работы и готовности психотерапевта

Для того чтобы оказывать качественную помощь людям с пограничной организацией, необходимо прежде всего исследовать и проработать собственные пограничные области в психике. Иначе как посредством собственной качественной и долгосрочной терапии сделать это не получится. Долгосрочной – потому что если вы погранично-организованный терапевт, то за короткое время вы себя не подлечите и не подсоберете, а если у вас присутствуют лишь пограничные модели и реакции, то в краткосрочной терапии вы с ними и не встретитесь, а значит, не сможете проработать. Поэтому основное правило остается тем же: хочешь помогать другим, сначала разберись в себе, исследуй, осознай, проработай, присвой. Без собственной психотерапии никакой долгосрочной помощи пограничному клиенту у вас не получится, даже если вы тщательно изучили всю теорию и прочитали много умных и правильных книг.

Это не означает, что вы не сможете оказать ему психологическую помощь. Дать грамотную консультацию, помочь разобраться с какой-то проблемой, снять горячий симптом вы скорее всего при наличии определенных навыков сможете, но долгосрочная терапия «пограничника» без собственной терапии невозможна, поскольку по мере развития ваших отношений и погружения в его историю «пограничник» волей-неволей будет атаковать вас в самые болезненные ваши зоны. И в этом случае вы будете либо плавно огибать все сложные моменты, возникающие между вами, не попадая в зоны, важные для проработки, либо выпадать из терапевтической позиции, что будет не только снижать вашу эффективность, но и разрушать ваш альянс с клиентом.

При попадании в пограничные области, – как ваши собственные, так и ваших клиентов, – без проработки вы будете испытывать сложности. Если вы окажетесь слишком открытым, то наверняка будете выбиты из терапевтической позиции и отреагируете нетерапевтично, а возможно, агрессивно или болезненно для обеих сторон. Если будете слишком закрытым для реакций, то не сможете обеспечить «пограничнику» качественное присутствие, и он не будет ощущать себя в достаточной безопасности, чтобы доверять вам свой внутренний материал.

Личная проработка – это не только залог вашей устойчивости в терапевтической позиции, но и основа вашей обоюдной безопасности. Способность «пограничника» к захвату, аффектам, атаке, проекции, нарушению границ – все это будет создавать небезопасную для вас обоих ситуацию. Ведь если вы не сможете занять метапозицию и оставаться в ней необходимое время, то будете погружаться в сильные аффекты, и у вас даже не останется возможности понять, что с вами, кто вы здесь, что вам нужно сказать и сделать. Для укрепления метапозиции и появления «третьего», способного сопровождать ваш контакт, необходим супервизор. Это, как правило, старший товарищ, более опытный терапевт или супервизорская группа, которые будут помогать терапевту удерживать свою профессиональную позицию и не разрушаться от интервенций «пограничника», а также больше понимать себя, своего клиента и происходящий между вами процесс.

С помощью супервизора вам будет легче осуществлять первичную диагностику, чтобы вовремя разобраться в том, кто перед вами, оценить свои силы, возможности и готовность к долгосрочной терапии. Безусловно, быстрая и качественная диагностика требует опыта, и пока вы его не приобретете, помощь «третьего» очень нужна.

Частая ошибка молодых специалистов – говорить «да» всем, кто обращается к ним за помощью. Риск попасть именно к молодому специалисту у «пограничника» очень велик, в частности, потому, что стоимость его услуг, естественно, ниже, и это привлекательно для неустойчивых и не очень благополучных в социальном плане людей.

Молодой специалист часто вынужден соглашаться на любое предложение, потому что ему необходимо набраться опыта, но здесь ему важно взвесить: он готов взяться за сложный случай (желательно под присмотром супервизора, тогда больше шансов сделать терапию продолжительной и эффективной) и получить опыт, или отказаться, хорошо осознавая свои временные ограничения. Иначе можно не справиться с задачей: и клиенту не принести пользы (дойдя до первого разыгрывания), и самому оказаться фрустрированным от внезапной атаки клиента и его шумного ухода из ваших отношений.

Поэтому диагностический этап – несколько встреч, когда вы слушаете историю вашего клиента и проверяете, возможно ли создать с ним альянс, очень важен. Его можно так и обозначить: время ориентировки (если клиент пришел с запросом на долгосрочную работу) – и вашей, и клиентской. При этом встречи могут и должны быть эффективными, даже если после них будет принято решение о прекращении работы.

Я считаю значительно более ответственным специалиста, способного сказать: «Я, пожалуй, не могу взяться за ваш случай, но могу рекомендовать обратиться к более опытному коллеге», чем того, который, несмотря ни на что, возьмется за работу, рискуя подвести клиента, оставить его с ощущением неудачи.

Ведь только относительно здоровый человек, попадая к специалисту, с которым у него не сложился контакт, способен потом обратиться к другому, продолжить искать необходимую помощь. «Пограничники», как мы знаем, любят все поляризовать и обобщать, и потому от одного неудачного контакта могут легко сделать глубокомысленный, но неверный вывод обо всех психологах, и больше не иметь желания или сил обращаться к кому-то еще.

Даже опытным специалистам я бы предложила хорошо подумать, прежде чем браться за ярко выраженного пограничного клиента. Вам гарантированы либо длительные отношения, на которые у вас должно хватить сил, либо короткие, но бурные. Сам терапевт не должен разрушиться или сойти с ума в процессе оказания помощи, как это было с некоторыми великими терапевтами прошлого. Работа с нашими клиентами должна отвечать требованиям обоюдной экологии. Поэтому, прежде чем сказать «да», хорошо думаем. Всегда есть те, к кому можно перенаправить. В столицах уже много крепких профессионалов, людям из регионов можно посоветовать поискать таковых в своем регионе или начать работать по скайпу.

Итак, основные этапы работы.

Этапы работы

Предварительный контакт

Наш контакт с клиентами начинается задолго до того, как они появятся в нашем кабинете. Тем более контакт с «пограничником». Если более здоровый человек, понимая, что у него появились проблемы, старается быстро найти специалиста, который может помочь в их устранении, то «пограничник» пройдет много других этапов, прежде чем наберет номер вашего телефона. По разным причинам и важным основаниям.

Для начала, просто неоткуда взяться идее, что тебе могут помочь. Детство, в котором «пограничник» вынужден справляться со всем, что происходило вокруг, да еще зачастую быть опорой для кого-то другого, не очень способствует формированию идеи о возможности получения посторонней помощи. Некоторых из них даже к врачам доставляют уже в бессознательном состоянии или с невыносимой болью, до этого они «справляются» с недугом сами. И возмущенный вопрос врачей: «Где вы были все это время?» остается без ответа, ибо является риторическим. Если состояние «пограничника» не предельно критическое, то к психологу он обращаться не станет.

Чем ближе «пограничник» к невротическому уровню, то есть чем он «здоровее», тем больше он будет озабочен нюансами поведения собственных детей, отношений. Тем больше он будет готов длительно и качественно разбираться, что-то делать с возникающими сложностями. Поскольку он может занять метапозицию, он иногда подозревает, а иногда и точно знает о своем непосредственном участии в формировании актуальной кризисной ситуации. Понимание того, что какие-то его поступки постепенно привели к сложностям, помогает ему осознать и тот факт, что нужно некоторое время, чтобы разобраться с тем, что не так, и сформировать новые способы реагировать по-другому.

Ярко выраженный «пограничник» приходит либо в состоянии «у меня все плохо, сделайте что-нибудь срочно, а то завтра повешусь», либо «тут нас к вам направили, а что, у нас так все плохо?». И первый вариант, безусловно, значительно легче и содержит больше возможностей для формирования альянса. Второй – почти безнадежен: вам потребуется все ваше мастерство, но и оно, возможно, ни к чему не приведет, поскольку защиты крепки, и отрицание надежно защищает вас и его от начала любого нового процесса.

Итак, обратится «пограничник» к психотерапевту или нет, зависит от наличия у него самой идеи о возможности получения помощи, внутреннего разрешения сделать это, готовности выйти из отрицания и сказать: «У меня проблемы, и наверное, именно мне нужно с ними разбираться». Такое признание – очень важный шаг. И те, кто способен его сделать, по сути, начинают признавать свое авторство в построении собственной жизни. Согласитесь, это само по себе уже существенное продвижение.

Следующий шаг, ему предстоящий: найти того специалиста, которому он смог бы довериться. А теперь снова вернемся к детству «пограничника» и зададим себе вопрос: как у него обстоят дела с доверием? Ответ понятен. В хаотичном, нестабильном мире, где близкие ведут себя неадекватно, вряд ли доверие будет ему хорошо знакомо.

По моему опыту, если в детстве рядом с «пограничником» была хоть одна взрослая фигура, способная проявить адекватное внимание, заботу, понимание, – участливая соседка, мудрый учитель, добрая мамина подруга, хороший детский психолог, адекватная няня, – то вероятность того, что во взрослом возрасте он сможет обратиться за помощью, значительно повышается. В этом случае возможность создать хороший рабочий альянс с людьми помогающих профессий возрастает. «Пограничнику», конечно, будет трудно обратиться к психологу «с улицы», разве что в момент сильного кризиса в бесплатные центры. Они будут стараться спрашивать рекомендации, ориентироваться на что-то: степень, опыт, фотографию, текст, принадлежность какому-то известному сообществу. Им нужны веские основания для доверия. Поскольку любой шаг такого рода требует от них большого мужества, сил и преодоления внутренних рисков, то они обычно тщательно выбирают специалиста, прежде чем решиться. То есть на первую встречу к вам приходит человек, уже совершивший громадную внутреннюю работу, сделавший колоссальные шаги по преодолению своих страхов и всяческих форм сопротивлений. Это важно понимать, потому что признание уже совершенной работы поможет вам начать его уважать, как бы странно он себя ни вел, и поддержать его в дальнейшем поиске терапевта, если ваш с ним альянс по каким-то причинам не сложится. Показать ему самому, как много он уже сделал, придя к вам, рассказав вам свою историю, признав свои сложности, очень важно. Потому что ваш с ним контакт, к чему бы он ни привел, это его способ проверить, есть ли «кто живой» рядом. И даже если по каким-то причинам этот «живой» не может помочь ему сейчас, есть другие, их можно найти. Поэтому опыт того, что «живой» был рядом, очень терапевтичен.

Первый контакт

Что приносит нам клиент на первую встречу? Свою застарелую, но в данный момент часто острую боль и очень слабую надежду. Уже совершенную важную внутреннюю работу и страх, что все это было зря. Тревогу перед тем, как будет происходить сие действо (это вы знаете, что такое консультация или психотерапия, он иногда понятия не имеет, что это за процесс). Недоверие и предварительный перенос из своего прошлого, в котором его никто не понимал, не слушал, не помогал. Свой совершенно необоснованный, но, к сожалению, существующий подавленный или актуальный стыд за то, что он не смог справиться сам и оказался перед необходимостью обращаться к психологу. Свой страх оказаться снова застыженным, обвиненным, разоблаченным и раскритикованным, если начнет открываться и рассказывать о себе. В случае с пограничной организацией личности все эти чувства будут «умноженными на сто», разве что надежда будет значительно слабее. Конечно, у каждого будут свои нюансы и особенности, но в целом это все равно волнующее событие как для клиента, так и для терапевта.

Что же заставляет их прийти? Либо слабая, но все же надежда, либо поддержка близких, прежний положительный опыт обращения к психологам (о, целительная малость дошкольных и школьных психологов, иногда совершающих свое маленькое чудо понимания, внимания и терпения к таким людям), серьезный кризис, предварительное доверие другому специалисту (врачу, логопеду, фитнес-тренеру), посоветовавшему обратиться к психотерапевту, иногда книги, тренинги.

Что клиенту важно получить от вас за первую встречу? Ему важно как минимум ощутить себя услышанным, понятым и принятым в своей истории. Для этого у него должна быть возможность для размещения своего материала. Если он что-то о вас уже предварительно знает от знакомых или по вашим текстам, резюме или из других источников, то ему, как правило, «не хочется терять время», и он быстро приступает к рассказу о себе и своей проблеме.

Но если он совсем не знает вас или низок уровень доверия, то он сначала будет расспрашивать о вас, вашей квалификации и уровне подготовки, опыте и так далее. Это естественное и адекватное желание – познакомиться с вами как с профессионалом прежде чем позволить себе открываться. Ваше принятие его недоверия и уважение к его желанию узнать о вашем профессионализме поможет вам пройти предварительную, но такую нужную проверку.

Если вы не уверены в своей компетенции, но пытаетесь это как-то скрыть, то от «пограничника» не укроется ваше сомнение, и его вопросы могут стать еще более въедливыми и неприятными. У «пограничников» бывает удивительный «нюх» на неаутентичное поведение. Как только вы начинаете прикидываться не тем, кто вы есть, то сразу же попадаете в его перенос, в его детские переживания присутствия рядом не очень вменяемого человека, причем на вас будет мгновенно перенесен весь объем той прошлой, не вашей невменяемости. Поэтому даже первая встреча с «пограничником» – это проверка на вашу аутентичность. Если вы ее не прошли, он к вам больше не обратится, хотя ни себе, ни окружающим не сможет объяснить, что было не так.

Чтобы выдерживать такого рода проверки, важно хорошо понимать, что вы за человек, кто вы в профессиональном плане, ощущать свое место, осознавать квалификацию, опыт, адекватно оценивать свои возможности и ограничения. Хорошая, осознанная позиция, даже если это позиция начинающего профессионала, помогает терапевтам не терять терапевтического присутствия и ощущать опору в этом сложном процессе. Именно это поможет вам решить: взять сложного клиента или отказаться от него, корректно передав другому терапевту.

Ну вот, вы миновали стадию предварительного знакомства, и клиент начал рассказывать вам свою историю или проблему. Часто для этого ему не нужна помощь. Но иногда они говорят: «У меня так много всего, с чего же начать?». Это не такой простой вопрос, как может показаться на первый взгляд. «Пограничнику» очень важно быть точно понятым вами. Если вы не знаете все подробности или поняли его неточно, то снова появляется риск «попасть в перенос», то есть вместо вас перед его взором внезапно окажется тот самый невнимательный родитель, которому было все равно, что там с «пограничником», или он все про него придумывал, проецировал. Поэтому такому клиенту важно успеть рассказать вам все в подробностях и еще услышать ваш отклик или, на первых порах, совет.

Я, например, в зависимости от предварительного ощущения, степени доверия и временных возможностей, говорю: «Начните с самого важного для вас», или «…самого актуального для вас», или «…самого трудного для вас». Тем, кто, как мне кажется, находится в остром состоянии или является ярко выраженным «пограничником», предлагаю последнее.

Выложить «трудное» очень сложно, но и очень важно, поскольку чаще всего уже назрело. Разумеется, предлагать «трудное» стоит, только если и вы готовы иметь с ним дело. Потому что вам предстоит не только его выслушать, но и как-то отреагировать. Причем отреагировать, давая понять, что вы не только поняли его, но и приняли.

Поэтому сначала слушайте. Это один из самых важных навыков терапевта – способность качественно слушать. Он, как знание арифметики, кажется простым, но без него вы никогда не освоите не только «высшую математику», даже к «алгебре» не перейдете.

Качественно слушать – это не только следить за содержанием слов говорящего, которое может быть представлено самыми разными полотнами (от сотканного ковра с понятыми переходами до отдельных ярких эмоциональных пятен, непонятно как связанных друг с другом, или трех скудных штрихов), но и пробовать выделить зоны наибольшего субъективного значения для говорящего (для этого стоит внимательно следить за феноменологией: тоном голоса, выражением лица, позой и прочими проявлениями).

Вам нужно не только услышать содержание истории, но и вместе с вашим клиентом понять его отношение к рассказанному, отследить, в каком месте наиболее ярко проявляются его чувства, переживания, какое значение он придает поведанному (нам, например, может казаться ерундовой сложностью то, что для него будет иметь масштаб катастрофы), то есть услышать не только слова, но и музыку его рассказа. А кроме того, услышать и увидеть то, что клиент, возможно, упускает. При этом ощущать себя в контакте с ним, качественно присутствовать, определять, что эта история рождает в вас: какие чувства, ощущения, желания. Ощущать, но пока не вносить в ваш контакт (по-гуссерлевски считать их важными, но держать за скобками).

Ибо ваш пограничный клиент, особенно на первой встрече, как правило, не способен выкладывать свой материал, да еще и на ваш реагировать. К тому же задачи у вас другие – диагностические или консультативные, поэтому ваши переживания оставим до необходимости делать выводы о результатах диагностических встреч или до момента грамотного и своевременного предъявления ваших контрпереносных чувств. Клиенту для ощущения диалога на первой встрече часто достаточно понимать, что он вами правильно понят. Безусловно, и вашему личному отклику потом будет место, но для начала клиенту важно убедиться, что здесь он может говорить, предъявляться, и его, как минимум, внимательно послушают и поймут.

Как клиент рассказывает о своей проблеме, что он уже пытался делать в отношении нее, был ли он у других психологов (о чем я обязательно спрашиваю), как вы себя ощущаете рядом с ним, что у вас рождается в ответ, – все это информация к размышлению (а размышлять придется параллельно с восприятием рассказа, продолжая слушать). Все, что рождается в вас, – чувства, мысли, ощущения, желания, реакции тела – предельно важно. Все это необходимо уметь связывать с тем, что говорится. Только тогда вы обеспечите свое качественное присутствие, которое, безусловно, заметит ваш клиент (равно как и отсутствие).

Ощущение понятости рождается, разумеется, не от слов «я вас понял» или «мне все понятно», а от того, как вы отразили клиенту то, что он вам только что рассказал. В этом отражении должно быть как озвученное клиентом, так и то, что, скорее всего, присутствовало, но, возможно, им не осознавалось. Безусловно, ваше видение должно звучать в виде версии, а не как истина в последней инстанции.

К примеру, родитель в течение двадцати минут ругает своего ребенка, жалуется на него, но при этом садится близко к нему, постоянно прикасается к нему, треплет по голове, то отворачивается от него, то поворачивается и переспрашивает его. В какой-то момент вполне уместно будет сказать что-то вроде: «Я вижу, что вы злитесь на вашего ребенка за то, что он не соответствует вашим ожиданиям и требованиями, при этом, мне кажется, вы очень переживаете за него, хотите ему помочь и очень его любите». Такое наблюдение и результат слушания показывает клиенту, что мы внимательно смотрели за тем, что происходило, и внимательно его слушали. У него возникает надежда, что, здесь, возможно, его будут иногда по-настоящему понимать.

Если первая встреча является консультацией, то ближе к концу стоит выдать ваше видение озвученной клиентом проблемы. Предложить ему ваш профессиональный взгляд, точку зрения, с которой ему самого себя не видно, задать вопросы, которые он сам себе не задавал. Расширить его представление о своей проблеме для того, чтобы смогли наметиться пути выхода. Важно также предложить дальнейшие формы работы, если они нужны.

Если первая встреча является частью диагностического этапа и вам пока не совсем ясно, что вы можете предложить клиенту, договоритесь о следующей встрече. У вас будет возможность подготовиться, а у него – подумать, готов ли он доверяться вам и дальше.

Обычно первая встреча отнимает много сил, особенно у начинающих терапевтов. Это неизменно волнующе, затратно, тревожно, поскольку непредсказуемо и требует от нас активизации многих навыков.

Устойчивости терапевту может придать:

– способность обращаться к себе, поддерживать себя, если тревога или самокритика слишком велика; снижение ожиданий от самого себя и от эффективности процесса (мы по большому счету никогда не можем гарантировать эффективной консультации, потому что даже одноразовый альянс – это дело не только наших рук, важно, чтобы еще сам клиент захотел быть проявленным и понятным для нас и смог это сделать);

– видение вашей профессиональной роли, удерживание в ней. Важно помнить, что «я» – больше, чем моя роль. Это помогает выделить зону вашей профессии, понять, что здесь вы профессионал, а это несколько у́же, чем человек в целом. Вы можете сегодня ошибиться как терапевт или консультант, но завтра, возможно, поймете ошибку, вам поможет осознавание ваших ограничений и стремление учиться дальше. Ваши профессиональные ошибки или невозможность помочь не делают вас плохим человеком;

– понимание особенностей процесса, который требует границ и рамок, без них трудно осуществлять процесс терапии. Ваши границы и рамки не позволят клиенту получить все, что он от вас хочет, но они же сделают сам процесс терапевтичным;

– понимание того, что не все готовы стать вашими клиентами, клиентами вашей терапии; готовность их отпустить, поверив в то, что в случае корректной передачи клиент непременно найдет помощь в другом месте, а вы не обязаны браться за то, что вам не по силам. Однако всегда есть те, с кем у вас сложатся отношения и получится процесс. Мы можем помочь не всем, а только тем, с кем у нас сложатся отношения, получится рабочий альянс;

– умение видеть, что клиент приносит нам свой «фасад», тот способ, которым он привык пользоваться в новой для него социальной ситуации. Что за «фасадом», каким бы неприятным или угрожающим он ни был, есть нуждающийся в нашем понимании и помощи человек;

– разрешение и себе, и ему не доверять, сомневаться в успешности встречи, ведь в понятие «успешность встречи» каждый из вас вкладывает свой смысл;

– вера в то, что ваша способность быть слушающим, включенным и присутствующим – это тот минимум, который всегда при вас, и это сделает встречу с клиентом небессмысленной.

Клинико-ориентированные психологи и психиатры в силу своей специальности фокусируются на болезненных симптомах. Они ищут прежде всего признаки болезни для того, чтобы правильно поставить диагноз и назначить лечение. Специально для них написана прекрасная книга[4], в которой есть глава «Структурное интервью как метод диагностики» – ее непременно стоит прочитать и гуманистическим психологам для расширения своих представлений и пополнения их взглядом медицинским. Вы сможете узнать, на какие проявления стоит обращать внимание, если вы хотите понять степень выраженности нарушений у вашего клиента.

Гуманистические психологи, как правило, видят в своих клиентах ресурсные части их психики и часто создают первичный альянс, опираясь на них. Поэтому им нередко бывает трудно заметить в клиентах признаки болезни или выраженную пограничность. Временами, начиная работать, они и не подозревают, с чем могут столкнуться, когда процесс пойдет и обнаружатся сложные части клиента, которые тот не спешит показывать на первой встрече. Именно поэтому молодым или не желающим рисковать терапевтам стоит отводить не менее 3–5 встреч для того чтобы определиться.

Первичный альянс можно считать сложившимся, если у вас есть готовность работать с клиентом, а он принял ваш контракт, ваши условия посещений, оплаты, пропусков, готов к длительному процессу и понимает, что работа будет происходить с ним, а не с утомляющими или разочаровывающими его родственниками, при его активном участии и совместно с психологом, которому он будет постепенно все больше доверять свой внутренний материал.

Первичный альянс отличается от рабочего тем, что он принят осознаваемой частью нашего клиента (и нашей). Он помогает нам начать работу. Пограничному клиенту, конечно, нужны будет разъяснения по условиям контракта: почему так долго, дорого, постоянно, в таком режиме. Вы должны быть готовыми ответить на эти его вопросы. Уважительно, честно и подробно. Слова «это делается для вас», как правило, звучат неубедительно. Выбранные вами частота встреч, формат оплаты или отработки пропусков должны быть объяснены.

Как мы помним, у «пограничника» особые отношения с границами, и потому про ваш контракт у них либо вообще не будет вопросов (но пусть вас это не расслабляет), либо их будет очень много, причем не только вопросов, но и предложений по изменению контракта персонально под него.

Легче было бы всегда и со всеми следовать правилам, быть твердым и не идти ни на какие изменения в контракте. Так вам скажет любой опытный терапевт. Но любой из них вспомнит немало случаев, когда шел навстречу своим пограничным клиентам, и это был разный опыт, но часто такой, о котором потом сожалеешь, потому что он осложняет весь процесс, однако понять это можно будет только потом, уже войдя в зону осложнений. Иногда все же удавалось хорошо вести терапию в этих условиях (при необходимых клиенту отклонениях от привычного контракта), и со временем оба смогли вернуться к общим правилам. В любом случае отклонения от контракта будут осложнять ваши отношения, но для некоторых клиентов они делают возможным их начало.

Итак, если к вам пришел погранично-организованный клиент и вы его взяли, то поздравляю: вам гарантирован уникальный профессиональный опыт. Если вы сами пока не проработали свою пограничность, то вы не только берете его в работу, но и знаете, как его «лечить», что делать, убеждены, что можете ему помочь. Если вы проработали свои проблемы, то вы, как правило, проверяете свои возможности, желание и силы, потому что осознаете: вам предстоит трудная работа, сложные взаимоотношения и непредсказуемый по времени и итогу результат.

Этап работы с насущными проблемами клиента

Ваша работа с насущными и важными для клиента проблемами началась еще на первых встречах, во время знакомства. Ведь это то, с чем он к нам приходит, – то, что его беспокоит, что ему насущно необходимо разрешить прямо сейчас. Именно это на первых порах мотивирует его приходить к нам.

И мы, разумеется, не только вместе разбираемся с этими сложностями, но и формируем представление о том, как устроены его защиты. То есть начинаем узнавать (иногда на протяжении нескольких лет), как именно этот человек приспособился к условиям своего бытия.

Клиент приносит нам не только саму проблему, но и свое отношение к ней. Если клиент пограничный, то и отношение будет, скорее всего, полярным: от «да ничего особенного, мы же это за пару встреч разберем, не так ли?» до «у меня катастрофа, я не хочу жить, никогда из этого не выберусь».

Пограничные клиенты, а значит, и их реакции, способы защит будут различаться по своему радикалу, зависеть от характерологических особенностей. Прибегнем к клиническим обозначениям этих радикалов, ибо они весьма точно названы и прекрасно описаны в настольной книге практикующих терапевтов «Психоаналитическая диагностика»[5], а также в книге «Психотерапия характера»[6]. Обозначения возьмем оттуда, но будем переводить модели и реакции на гуманистический язык.

Поскольку одной из наших задач будет изучение моделей приспособления, а радикалы – это и есть совокупность способов адаптации к окружающему миру, создающие в итоге структуру психики, то я буду прибегать к этим названиям, чтобы легче можно было изучать и структурировать материал наших пограничных клиентов. Я придерживаюсь того мнения, что в каждом человеке есть нарциссическая, психопатическая, истероидно-демонстративная, мазохистическая, орально-зависимая, контролирующая и другие части. Они присутствуют в человеке и проявляются в разной степени.

Если ярко и явно присутствует какая-то одна, то мы, скорее всего, имеем дело с патологией. Потому что другие при этом отрезаны, диссоциированы, не взращены, а значит, человек не обладает широтой адаптивных механизмов. Если у него есть только один радикал, например, психопатический, а остальные не проявлены, тогда этот человек на все события реагирует только психопатическим способом, и у него нет доступа ко всем остальным.

Итак, примеры того, как пограничные клиенты с разными радикалами (выделяется тот, который он прежде всего готов приносить в социум, и поэтому именно его демонстрирует вам на первых встречах) относятся к своей проблеме. Это не прямая речь, это послание, которое содержится в рассказе о том, что его привело к психологу.

– Проблема не во мне, в ком-то другом, и нужно, чтобы это подтвердил этот психолог, и если он подтвердит, то я заставлю его (ее, их) исправиться, и пусть только попробует не подтвердить! (Психопатический радикал)

– Жизнь ко мне чудовищно несправедлива, мне не додали чего-то важного, и психолог должен мне это додать и желательно бесплатно. (Оральный)

– Мне уже ничто не поможет, все плохо, я ужасен и зря копчу небо, все бессмысленно и не стоит наших усилий. (Депрессивный)

– Я все делаю-делаю, и никак не получается изменить или измениться, видимо, я чего-то не предусмотрел и виноват, скажите, что мне делать по-другому, я должен стать хорошим клиентом и человеком, скажите как! (Компульсивный)

– Есть быстрые способы избавления от моих проблем, и психолог их знает, но не говорит, нехороший он человек, видимо, хочет меня использовать в своих целях. (Паранойяльный)

– Мне никто не может помочь, настолько серьезны и уникальны мои проблемы, тем более этот не самый умный и квалифицированный терапевт… (Нарциссический)

– Извините, что докучаю вам своими проблемами, вы уже от меня устали. Это просто потому, что я плохо работаю, ленюсь, торможу, но мне попросту некогда, я все время решаю проблемы других людей. (Мазохистический)

Как видите, очень разное отношение, и это при том, что описаны не все возможные радикалы. Но представление о том, что бывают столь разные реакции, помогает нам начать изучать, как наш клиент относится к самому себе, к миру, нам и своей проблеме.

На этапе работы с насущными проблемами клиента у терапевта есть свои сложности и искушения:

– естественное и понятное желание помочь клиенту достичь нового состояния побыстрее, предложив ему варианты того, как можно было бы поступить;

– объяснимые попытки решить его проблему со своей «колокольни», опираясь на свой опыт;

– безуспешные старания снять его боль, преждевременно избавив от страданий, которые ему так дороги и важны;

– стремление игнорировать внутренний конфликт и быстро сподвигнуть клиента на очевидное «здоровое» решение.

Трудно удержаться от естественного желания не сказать: «А почему бы вам не…». Будьте уверены, что он сам не только думал об этом, но и пробовал, кроме того, ему об этом говорили окружающие. Но он по каким-то причинам все равно не может (развестись, сойтись, перестать бить детей, удерживаться на работе, уйти от мамы, найти работу и так далее). И наше дело – помогать ему разбираться с тем, что ему мешает сделать эти очевидные (кому-то) и желаемые (может быть, но не факт, что ему самому) на данный момент шаги.

Почему начинающими терапевтами так сильно овладевает желание быстро решить проблему клиента? Во многом потому, что клиент приносит в этот момент нам свою «неспособную» часть. Он говорит: «Я уже многое пробовал, я не могу. И очень уже измучился». Молодому коллеге на это хочется ответить: «Так попробуйте еще вот так…», чужая якобы неспособность пробуждает в нем контакт со своей способностью, и он уж, конечно, знает, как можно и нужно поступить. И это совсем неплохо. Это часть объективной реальности, которая есть. Всегда есть какие-то действия, поступки, которые можно, а иногда и нужно предпринять. И, конечно, важно удостовериться в том, что какие-то попытки уже предпринимались.

Но есть еще и субъективная реальность нашего клиента, в которой ему, его психике почему-то важно пока не мочь. А вот почему именно, это интересный и важный вопрос, который открывает нам двери к дальнейшему исследованию. Что стоит за этой невозможностью? Насколько проблема мала или велика и с чем связана: «лишь» с тем, что клиент не разрешает себе предпринимать определенные действия, или она является верхушкой огромного айсберга, и разобраться с ней нам удастся совсем не скоро, поскольку сформирована она рано, встроена в систему защит крепко и обросла многими слоями полученного негативного опыта.

Конечно, пограничный клиент будет особо нетерпелив в отношении решения своей проблемы. Потому что, по его опыту, проблемы – это очень сложно, однозначно плохо, и с ними нужно как можно быстрее справиться, ведь пока они есть, он сам является по сути «плохим». Его «плохость» усиливается тем, что он не мог справиться с ними самостоятельно и вынужден был обратиться за помощью. Он пока еще весьма далек от взгляда на любое препятствие как на интересную задачу, которую предстоит решить, попутно узнав о себе много нового. Ему трудно относиться к проблеме как к вызову, который помогает нам расширять представление о самом себе. Его взгляд больше сфокусирован на том, как быстрее решить, исправить, а не на том, почему это вообще в моей жизни или психике появилось, организовалось таким образом. Что очень понятно: как правило, все проблемы «пограничников» сопровождаются довольно сильным душевным и телесным дискомфортом.

Его взгляд не сфокусирован на этом аспекте, но наш должен быть. Поскольку часто без ответа на вопрос «как организовалось» мы и не можем вплотную подойти к тому, «как это изменить». Например, проблема, с которой пришел к нам «пограничник», – «я не умею строить отношения с людьми». Нам предстоит выяснить, с какими именно людьми: со всеми или только с близкими. Нам надо будет узнать объективную, фактологическую составляющую бытия нашего клиента: были ли отношения, какие, долго ли, удовлетворяли ли, как завершились или прервались. Наверное, стоит, собрать картину опыта нашего клиента в этой области. Выяснить его субъективный взгляд на события, суть переживаний, чувства, ощущения, размышления. От конкретных историй можно переходить к моделям, выяснить, существовали ли какие-то тенденции, обобщения, есть ли какая-то закономерность, повторяемость. Какими были самые первые близкие отношения в жизни клиента – с родителями.

Одно из самых больших заблуждений, с которым предстоит расстаться «пограничнику» на этом этапе работы, – «неважно, что было когда-то, я должен (могу, хочу) все сделать по-другому».

К сожалению или к счастью, он постепенно все больше и больше будет встречаться с тем, насколько мы все опосредованы нашим прошлым опытом, – значительно сильнее, чем нам кажется, и значительно прочнее, чем многим хотелось бы. Игнорировать глубину и устойчивость наших паттернов весьма заманчиво, но, к сожалению, это не способствует появлению глубоких и устойчивых изменений в жизни наших клиентов.

Чем раньше что-то сформировалось в нашей психике, тем труднее оно поддается изменениям. Что приятно, когда мы думаем о благоприятных и здоровых формированиях, и значительно осложняет жизнь в случае, если это были способы, позволившие нам выжить, но активно мешающие жить полнокровно и качественно.

На этом этапе взаимодействия взрослая часть пограничных клиентов показывает нам, как она обычно справляется с решением проблем и задач, как она соблюдает границы и способна выдерживать контракт. У нас есть возможность посмотреть на то, кто вырос из ребенка в условиях, о которых нам еще предстоит узнать.

Погружение в детский прошлый материал неминуемо при долгосрочной работе, и оно неизбежно начинается – особенно в случае работы с «пограничниками» – с ряда проверок.

Этап работы с регрессивным материалом

Погружение в детские воспоминания и чувства часто сопровождаются у клиентов ощущением сильной беспомощности, одиночества, жаждой привязанности, растерянностью, зависимостью и очень сильной тревогой от встречи со всем этим. Возможность перехода на этот этап говорит о том, что у вас начинает складываться рабочий альянс. Но прежде чем мы можем сказать о том, что он сложился, нам предстоит пройти несколько проверок. Что не удивительно, ведь никто не позволит себе быть беспомощным, не убедившись в возможности доверять человеку, перед которым он предстает в максимально уязвимом состоянии.

Каждый (часто совершенно неосознанно) проверяет вас на «надежность» в соответствии с радикалом. Приведем некоторые примеры.

Шизоиду будет важно, что вы видите суть, достаточно умны и структурированы; чтобы ваши ответы не выглядели невнятными, хаотичными или непонятными, и самое главное, чтобы, не дай бог, вы не вели себя непоследовательно и алогично. Любая ваша нестабильность будет вызывать у шизоида шок, поэтому отложите ее предъявление до его более благоприятных времен.

Нарцисс, конечно, сначала должен убедиться в вашей квалификации, статусе, желательно известности, он будет хотеть, чтобы вы безусловно считали его уникальным во всех отношениях клиентом, но при этом не особо замечали его несовершенства и проблемы и уж тем более не делали это в критикующей или стыдящей манере. Отложите обсуждение вашего видения его очевидных промахов до того времени, когда хотя бы немного будет проработано его чувство стыда. Поддержите его желание быть уникальным, у него еще появится возможность быть «как все», обычным, простым, правда, значительно позже. И не приближайтесь к нему стремительно. Страх быть обнаруженным в несовершенстве, банальности (то есть «как у всех») проблем и пустоте еще очень силен.

Мазохиста не убеждайте немедленно начать заботиться о себе (ему это, конечно, необходимо, но научиться этому чрезвычайно сложно), упрекая его за постоянное беспокойство и включенность в чужие жизни. Выдерживайте его стремление получать удовольствие от своих страданий. До поры до времени не атакуйте его желание «возвыситься» за счет того, как много ему приходится «тащить на себе». Признайте его пока единственный способ получать признание и удовольствие.

Диссоциативному типу бесполезно задавать вопросы «в лоб» – о том, что он чувствует, что с ним происходит. «Нормальные герои всегда идут в обход». Это будет вашим вынужденным девизом. А что делать? Кто вас пустит внутрь? Кто сам отважится туда зайти, да еще на первых порах? Дайте человеку нормально посопротивляться, подержать крепко закрытыми двери в свои сложные воспоминания и чувства. И вообще они «ничего о детстве не помнят». Ничего! Что вы от них хотите? Готовьтесь выуживать воспоминания по крупицам, снам, современным событиям. Не приставайте к людям, проявляйте смекалку, постепенно сподвигая их к двух-, трехразовым встречам в неделю, тогда, возможно, что-то и начнет выныривать из небытия.

Истероидно-демонстративному клиенту будет важно, чтобы вы им любовались, ну хотя бы немного. Еще он вас будет соблазнять, а вы крепитесь. Вы можете даже соблазняться, неважно на что, только не действуйте. Не переходите границ вашего контракта. Он, конечно, попроверяет вашу способность выдерживать его аффекты: крепитесь, это не так страшно, как кажется. И еще: не стоит его сразу оповещать о том, что вы различаете игру и бытие. Это больно слышать. Потом скажете. Пока верьте, разглядывайте, любуйтесь. Даже если вы не любите спектакли, помните, что вам принесли всего лишь способ справляться с жизнью.

Депрессивный будет готов вам довериться, если вы всерьез примете его отчаяние. Если вы поверите его чудовищной усталости, невозможности иногда вставать с кровати и что-то делать. Если вы не будете призывать его говорить быстрее и громче (чего так часто хочется). Для начала поверьте, что все, абсолютно все чувства были ему запрещены, подавлены. Разве что бессмысленность и уныние… Вот это все будет перед вашими глазами еще достаточно долго. Наберитесь терпения: оживление придет, но не так быстро, как бы вам хотелось. А пока пытайтесь не терять интерес, собственную энергию и веру в то, что вам обоим что-то откроется.

Компульсивный отчаянно хотел бы получать от вас задания, желательно каждый раз, и совершенно не факт, что он выполнит хоть одно. Но хотеть будет. Ваша способность терпеливо, разнообразно и убедительно отвечать на вопрос «Ну и что с этим делать?» сослужит вам добрую службу. Ваше понимание и принятие того факта, что «сделанное» обладает для него какой-то ощутимой ценностью, а все иное – «пустая трата времени», поможет вам до тех пор, пока ваш подопечный не научится фокусироваться не только на делах, но и на бытии, на ощущениях, впечатлениях, чувствах.

Орально-зависимый будет считать, что вы его усыновили или удочерили, и теперь должны быть для него источником всего. Причем вы должны быть качественным и точным источником, а не каким попало. Ему будет больно расставаться с вашей идеализированной таким образом фигурой. Это непременно случится на других стадиях, а пока будьте, что ж делать. Не за горами, а за далекими горами его способность быть самому себе источником, так что пока крепитесь.

Психопат и параноик проверять вас не закончат никогда. Они будут подозревать вас в злых намерениях, обесценивать вашу значимость, умаляя вашу способность помочь им, при этом виртуозно и незаметно для вас отнимая власть над процессом (нарциссы горестно курят в сторонке, их обесценивание бесхитростно и незатейливо в сравнении с этим), манипулировать, пугать и не допускать до ощущения собственной уязвимости. Поэтому бойтесь и не лезьте. Все очень постепенно. Забудьте педаль «газ», но знайте, где лежит ваша «бейсбольная бита». Лучше проверьте, достаточно ли у вас надежный юрист и все ли финансовые дела в порядке.

А самая важная проверка будет происходить неосознанно: проверка на ваше качественное присутствие. Случалось, что я слышала от бывших клиентов начинающих терапевтов: «Он такой замечательный, все правильно говорит, но…». Само «но» объяснить им трудно… Если невротик в основном встречался с адекватными реакциями и людьми, то он и проецирует на вас свою адекватность, неважно, присутствует она у вас или нет. «Пограничник» же очень восприимчив к неприсутствию, невовлеченности, асинтонности. Перенос из прошлого и собственная проекция работают стремительно, а потому даже если вы суперадекватны и хороши, еще не факт, что все сложится.

Проверка терапевта – дело неизбежное, объяснимое, и успех сего мероприятия зависит, конечно, не только от вас, но и от способности вашего «пограничника» справляться со своим переносом.

В классическом психоанализе работа с переносом является основой и сутью, задается самими рамками терапии и нейтральностью терапевта. Не всякий «пограничник» способен пройти через эту полосу нейтральности и иметь дело с развернувшимся перед его глазами переносом. Детство-то было какое? Помним. Соответственно, от терапевта, как и от родителей, в своих фантазиях «пограничник» не может получить ничего хорошего.

Безусловно, есть опытные аналитики, способные удержать «пограничника» в работе даже в момент сильных переносных чувств. Вместе с ним прийти к тому, что перенос – это важная субъективная реальность, по-прежнему вызывающая много чувств. И помочь ему увидеть, что существует и другая реальность – живой терапевт, который ничего не делал, не имел в виду (из того, что мерещится клиенту); он находится здесь как раз для того, чтобы помочь ему быть с этими чувствами. И тогда можно понять: да, прошлое было таким, и неудивительно, что все это сейчас всплывает в переносе, но есть еще настоящее, происходящее сейчас, и терапевт – это просто человек, который помогает разобраться с тем, что было. Прийти к такому восприятию, к пониманию того, что существуют две реальности (субъективная из прошлого и условно объективная из настоящего), «пограничнику» очень трудно, часто на это требуются месяцы и годы работы.

Поскольку экзистенциальный подход является гуманистическим, а не клиническим, реальное присутствие терапевта, клиент-терапевтические отношения – это то, благодаря чему, в частности, и происходят изменения. Перенос, безусловно, является предметом работы, но не основным. Наши отношения с клиентом – лишь часть его субъективности, которую мы рассматриваем. Клиент приносит нам свою жизнь, бытийность, и в том числе свой способ выстраивать близость. Поэтому в процессе работы мы находимся в разных модусах его бытия, не фокусируясь только на границах и переносе. Конечно, получается, что мы жертвуем глубиной проработки за счет широты рассмотрения. Но у каждого подхода свои задачи и свои ограничения.

Безусловно, когда начнется работа с детским материалом, проекции на терапевта как на родительскую фигуру начнут активно появляться и влиять на ваш контакт. Ваша способность принимать несколько реальностей одновременно и помогать в этом клиенту будет создавать условия для проработки его проблем. И, безусловно, задача состоит не только в том, чтобы сказать: «Вас тогда критиковали и обесценивали, но я-то этого не делаю», а и в том, чтобы прожить вместе все, что всплывает в процессе работы, и показать, что у людей может быть одновременно много мотивов.

«Пограничнику» особенно трудно принять тот факт, что его критикующий родитель желал ему «добра». Ведь сначала, как мы помним, «пограничник» находится в полярности: или «у меня было прекрасное детство и мои родители святые», или «эти ужасные люди меня навсегда покалечили». Когда придет время осознавать ту отщепленную боль, ему трудно будет понимать, что у родителей были свои мотивы так поступать, свой способ позаботиться, скорее всего, единственный им доступный.

Много времени пройдет в проработке этих сильных чувств, прежде чем появится способность воспринимать «и… и…». Одновременно заботились и калечили, растили и по-своему «уничтожали», любили и при этом игнорировали. Безусловно, «пограничнику» неоткуда было взять это целительно расширяющее «и… и…». Потому что они, его взрослые, когда-то укрепляли эту полярность: «Если ты на меня злишься, значит, не любишь!». Откуда было взяться такой способности?

Но у нас есть возможность и необходимость показывать ему в терапевтическом контакте это «и… и…» – это помогает ему осваивать такой способ восприятия реальности. Ему одновременно кажется, что мы его игнорируем (обесцениваем, не любим, не выдерживаем, хотим покинуть и т. д.) – и мы здесь, помогаем ему разобраться с тем, как он себя ощущал, когда это все с ним происходило. Прямо сейчас проживаются те самые детские чувства, только теперь есть к кому их отнести и с кем разделить.

Пока пограничный клиент находится в своем «или… или…», он вынужденно лишается чего-то. Если он находится в ощущении, что его детство было прекрасным и никто его не травмировал, то ему никак не объяснить самому себе, почему же он сейчас так страдает и не может многое из того, что могут другие люди. Разве что начиная себя ругать и критиковать, но обычно это совсем не способствует «выздоровлению».

Если он «окунается» в ощущение собственной покалеченности и долго не может вынырнуть, то он не может присвоить себе своих родителей и ту их любящую часть, которая тоже была, и вынужденно воспринимает мир как враждебный, стремящийся его покалечить. В таком случае ему приходится перерабатывать огромное количество собственной тревоги, поскольку он почти лишен опоры и вынужден рассчитывать только на самого себя в сражении с враждебным миром, который является проекцией не любящих его родителей.

Способность не отреза́ть, а присваивать делает «пограничника» более целым, интегрированным, устойчивым. Хотя именно «резать, к чертовой матери, не дожидаясь перитонита» – будет частым побуждением таких людей. Вспомним: «плохо» – значит, от этого надо избавиться и избавить других, «хорошо» – все правильно и однозначно.

– Я очень неуверен в себе. Мне нужно избавиться от своей неуверенности.

– Неуверенность – дело хорошее, очень иногда нужное качество. Может быть, лучше поищем вашу уверенность?

Как только он сильно хочет от чего-то избавиться, задайте себе и ему вопрос: зачем ему это нужно? Чаще всего невыносимыми или не признаваемыми в себе являются черты собственных родителей. Так не хочется быть похожими на людей, которые с помощью именно этих качеств тебя и покалечили.

Обнаружение в себе этих качеств вызывает много очень неприятных чувств и боли. Но то, что он оказался способен прийти в эту точку, говорит о большом пройденном пути. Признание в себе их качеств – способ сделать себя снова цельным. Если эти люди вас воспитывали, в вас не может не быть этого. Да, возможно, их качества несколько видоизменились в вас (особенно если вам повезло и вас воспитывала пара родителей), сложившись от взаимодействия с этой парой и дополнившись вашими качествами, выработанными во время вашего приспособления, но они есть. Их присвоение – это возможность заделать дыры, которые существуют от горячего желания «изгнать» травмирующего родителя из своего прошлого и настоящего.

Устойчивость терапевта

Боль не укладывается в одно слово. Боль должна быть маленьким рассказом.

М. Шалев

Устойчивость – это то, что вам точно понадобится в работе на этом этапе. Когда происходят изменения? Конечно, не тогда, когда вы и ваш клиент пытаетесь попасть туда, где его еще нет. Естественное желание быстро переместиться или переместить его из точки А в точку Б, где этого симптома, проблемы уже нет, не покинет ни вас, ни его никогда. Как часто в жизни и быту мы говорим алкоголику «просто бросай пить», человеку с лишним весом «просто прекращай столько есть», депрессивному «просто пойди встряхнись», эмоциональному «успокойся, чего ты раскричался», тревожному «расслабься, все будет хорошо». Эти «мудрые» советы почему-то еще никогда никому не помогли, они скорее даже злят тех, кто их выслушивает, потому что люди прекрасно понимают, что им нужно что-то изменить, вот только «просто» перестать пить, тревожиться, много есть и т. д. они не могут.

Многим коллегам, да и мне самой порой сложно удерживаться от желания предложить такие простые выходы или даже подталкивать клиента (впрочем, без особого успеха) к вожделенной точке Б. В нас срабатывает естественное желание помочь, облегчить симптомы, стать эффективным терапевтом, клиент которого избавился от проблем. Клиент будет с вами солидарен, также стремясь как можно быстрее туда попасть. Но невозможность осуществить это будет делать его все более фрустрированным, виноватым, стыдящимся и «плохим», что для «пограничника» очень тяжело.

Поэтому важно и полезно напоминать себе о том, что все происходит не тогда, когда кто-то пытается измениться и быть не тем, кем он является, а именно тогда, когда он становится тем, кто он есть (спасибо Арнольду Бейсеру за его блестяще сформулированную теорию парадоксальных изменений). Это знание освобождает от необходимости куда-то вести клиента и рождает в нас веру, что он обязательно придет сам, если мы будем помогать ему быть с нами ровно там, где он есть, в такой значимой и важной точке А. Обнаруживая себя там, находя этому точное название, переживая, ощущая себя там вместе с нами, клиент становится способным сделать следующий шаг, и часто он бывает совсем не таким, как планировался.

Задача кажется более легкой, чем есть на самом деле. Потому что вся адаптация «пограничника» выстроена вокруг того, чтобы ни в коем случае не попадать в точку А, в ней слишком… больно, страшно, стыдно, невыносимо и так далее. Когда он попадал в нее в детстве, рядом не оказывалось никого, кто бы мог успокоить, контейнировать, помочь переработать, утешить, разделить, объяснить его чувства. Сама невозможность переварить то, что происходит, и сформировала у наших клиентов способы обращения с этим сложным материалом и способы профилактических мер, чтобы не попадать в эту точку снова. Ровно то, что тогда помогло ему выжить (о, удивительные способности психики!), теперь делает его активно избегающим, максимально напряженным и очень аффективным, когда избежать все-таки не удается.

Придя к вам, он хочет, чтобы ему было не больно, но при этом помогло. Это все равно что прийти к хирургу и сказать: «У меня там болит, но вы ничего не трогайте!». Очень понятное желание – избежать боли и переживаний.

Поэтому, прежде чем наш клиент сможет начать переживать все то, что когда-то не было пережито и в результате законсервировалось в его психике, ему необходимо:

– сформировать способность делать это (а процесс формирования будет зависеть от того, обладал ли клиент этой способностью до того, как начали возникать сложности в его семье или окружении);

– убедиться в том, что он может делать это рядом с вами, потому что переживать в одиночку невозможно, не по силам – сработают прежние схемы защит от непереносимого.

Вот здесь и будет происходить все самое сложное и интересное:

– вам будет выдано столько детского доверия, что иногда его будет трудно выдерживать и отчаянно захочется сказать: «Эй, заберите его назад, включите свое недоверие хотя бы немного, это же не адаптивно – так доверять, к тому же вы меня совсем не знаете! Вы же меня придумали!»;

– тонны недоверия вам тоже регулярно будут выдаваться, иногда заслуженно, иногда не очень, но объяснимо, исходя из детской истории. И то, и другое вам будет выдано иногда от одного и того же клиента с совсем небольшим разрывом по времени, и, разумеется, чаще всего совершенно неожиданно для вас;

– в вас будут видеть как великого спасителя, так и великого разрушителя и негодяя, вы будете удивляться тому, сколько величия готовы поместить в вас ваши клиенты (только пограничному терапевту в этом величии будет удобно до поры до времени, обычно оно тяготит непомерностью);

– от вас будут ожидать такой точности в откликах, видениях и интерпретациях, которую вы однозначно не сможете обеспечить (но любая неточность сильно ранит и подрывает доверие, поэтому часто приходится начинать сначала);

– вас будут заводить в дебри, отвлекать от насущного, затуманивать, уверять, и вы будете плутать, отвлекаться (как без этого?) пока не осознаете, что ему и себя и вас удалось качественно запутать;

– вас и вашу «всю эту психологию» будут атаковать, ибо боль и страх легко превращаются в злость, ярость, недоверие, раздражение. Ваша очевидная «неидеальность» будет сильным шоком каждый раз, когда с ней будет сталкиваться клиент. Вы должны быть или окончательно «хорошим» или никаким. Неидеальный терапевт – «мертвый» терапевт, то есть не разрешенный «пограничником» к существованию;

– с некоторыми – «вы все не так делаете, вы – самый ужасный, но не покидайте меня» – вам будет очень хотеться расстаться, но они будут казаться вам значительно легче тех, рядом с которыми по необъяснимым причинам вы будете регулярно чувствовать себя чудовищно непрофессиональным и неспособным (проекция и проективная идентификация будет вам это регулярно обеспечивать);

– из вас периодически и основательно будут сооружать своих родственников (иногда тех, которые помогли пережить это не самое простое детство, но чаще тех, которые способствовали тому, что этот бедолага-«пограничник» теперь вынужден заниматься терапией и таким трудозатратным самоисследованием). Уверяю вас, разделять, где вы, а где переносный морок, будет не всегда легко, а часто так непросто, что без супервизора и не справитесь;

– ну и, разумеется, на этом этапе работы «пограничник» будет безошибочно чувствовать ваши самые уязвимые места и попадать в них, и, конечно, не для того чтобы вас помучить (хотя и не без этого, его мучили, должны же вы ощутить, каково это), а для того, чтобы смести границу и вытащить вас из роли терапевта, сделав просто уязвленным человеком (так много в этом вожделенного: смести вас с «пьедестала», сделать «плохим», обрести независимость от вас, ощутить уже не беспомощность, а силу, взять власть в свои руки и много чего еще). Это будет происходить, несмотря на то, что это ему невыгодно (остаться без помогающего ему профессионала) и даже опасно (если терапевт не справится со своей болью и не сможет быстро вернуться в терапевтическую позицию, то может и наорать в ответ, наказать, выгнать).

Поэтому для работы на этом этапе вам точно потребуется устойчивость, которая приобретается главным образом за счет знакомства со своими пограничными частями и собственной проработки, а также за счет помощи супервизора и развития метапозиции, способности одновременно находиться в процессе с вашим клиентом и быть над ним, замечая и перерабатывая все, что происходит между вами.

Возможные опоры терапевта:

– особое внимание на собственное ощущение от контакта (может помочь отследить контрперенос и взять его в работу), на то, что между нами;

– способность помнить о том, что, как бы вас ни атаковал ваш клиент, он атакует, по большей части, не вас лично, а вашу профессиональную часть и собственную переносную фигуру;

– готовность к тому, что все радикалы вашего клиента рано или поздно проявятся, а для этого вам пригодятся ваши присвоенные радикалы;

– вера в нечто большее, чем вы и ваша способность решать, куда идти и что делать. Вера в его психику, которая, если уж вы дошли до этой стадии, ищет возможности интегрироваться, срастаться, а уж защищаться и распадаться она умела и до вас. Вера в процесс, который происходит и делает свое дело, даже если вы его не очень ясно осознаете;

– умение обходиться с вашими ошибками и неточностями, с разыгрываниями (acting out) клиента, которые можно и нужно взять в работу, потому что это важное содержание его прошлого, проявляющееся в нашем настоящем («Вы меня не понимаете!» – «И как вы чувствовали себя, когда вас не понимали?» – «Я чувствовал себя ужасно одиноким и потерянным!» – «Да, это трудно переживать, особенно маленькому ребенку. Расскажите про ваше одиночество»);

– верить в то, что вы уже многое прошли вместе, смогли и сделали, если вы сейчас в этой точке… И вы, и ваш клиент уже проделали огромную работу, которую невозможно обесценить, в каких бы чувствах вы или он ни находились прямо сейчас.

Некоторые коллеги, работающие в других подходах, спрашивали меня: для чего так много работать с детским материалом? Ведь в экзистенциальном подходе мы фокусируемся на взрослых данностях: выбор, смысл, одиночество, конечность. При чем же здесь детство? Многие «пограничники» просто не могут «дорасти» до решения этих вопросов, совершенно по-детски защищаясь от них. Но при этом боятся их и сталкиваются с ними скорее потерянным и напуганным ребенком, чем крепким взрослым, осознающим тленность собственного бытия и поэтому призванным искать и находить каждодневные смыслы своего существования, живущим, осознавая вызов, брошенный самой краткосрочностью его существования. Они лишены этой роскоши. Им бы как-то с жизнью справиться, с паническими атаками разобраться, из депрессии вылезти, замуж выйти, детей вырастить. Какой-то большой своей частью они застряли там, оставив себе все детские реакции и чувства. Конечно, они вынуждены были обрести какие-то взрослые навыки, чтобы быть больше похожими на взрослых и справляться с этими задачами. Но многие из них, научившись смотреть на себя более пристально, все равно считают себя как бы взрослыми, внутри которых – дети, старательно играющие во взрослую жизнь.

Поэтому работа с регрессивным материалом для многих – это реальная возможность попасть в ту самую трудную точку А и, начав оттуда, дорасти до своего возраста с помощью и благодаря терапевту, который для них отчасти является моделью, я надеюсь, адекватного взрослого.

Дело в том, что модель взрослого у «пограничников» сформирована так, что она очень похожа на их собственных родителей. И внутри них эти части плохо взаимодействуют. Их внутренний диалог и отношения с самими собой часто напоминают все то, что когда-то происходило, пока они росли. Внутри звучит много критики, обвинений, быстро выставляются оценки, «плохое» надлежит искоренить или исправить, «хорошее» нужно заслужить или регулярно демонстрировать. Их внутренний взрослый регулярно ругает самого себя за промахи, наказывает за ошибки, игнорирует в стрессе и беде, ожидает достижений, злится на беспомощность. «Жесткое супер-эго», – скажут аналитики. А какое еще оно будет при такой-то жизни? Какими были требования родителей и общества, такое и супер-эго. Внутреннему ребенку трудно расти и крепнуть с таким внутренним взрослым, с таким жестким супер-эго. Он тогда не растет, бо́льшую часть своих сил он вынужден тратить на то, чтобы защищаться и прятаться.

Вырастить в себе «другого» взрослого – поддерживающего в сложностях, помогающего проанализировать ошибки, умеющего утешить в горе, оберегать в беспомощности, гордиться силой, способного быть вместе в любых процессах – это большое, сложное, но возможное дело. Прожить непрожитое, пережить, отплакать, отзлиться за недополученное, перестать проецировать свои ожидания на других людей, на близких. Трудно выстроить качественно новое, если вы не осознали свое «старое». Можно латать крышу или шпаклевать трещины в стенах нашей психики, но что если проблема в самом фундаменте?

Разумеется, психика намного сложнее, чем то, что мы отражаем в попытках ее описать или изучить, но любой подход прибегает к таким попыткам и до какой-то степени они удаются. Важен каждый взгляд, поскольку он предлагает еще один фокус, еще один способ смотреть на то, что непостижимо. Ведь нам важно хотя бы находиться в процессе постижения.

Период конфронтации

В какой-то момент вы вместе со своим подопечным начнете все яснее видеть, как именно детские модели проявляются в его жизни, как именно они начинают ограничивать его, мешать ему жить. Начнете понимать, как клиент воздействует на мир с помощью своих адаптационных механизмов, чтобы получить желаемое, сколько сил он в это вкладывает и как именно переживает фрустрацию от неполучения.

Описывая метафорически: чтобы получить кусок мяса, который клиент, как ему кажется, не может добыть сам, ему приходится приводить в движение «вселенную», чтобы кто-нибудь в ней догадался о его желании и каким-то образом таки преподнес ему вожделенное мясо. Разумеется, при таком способе получать то, что нужно, нашего клиента всегда ждало много разочарований. И он, с одной стороны, привык, с другой – просто не умеет иным способом добывать себе мясо, к тому же все время вынужден переживать стресс и разочарование от неудачных попыток управлять миром. В детстве все происходило именно так.

В силу естественной детской беспомощности и зависимости от взрослых, чтобы получить что-то необходимое (внимание, любовь, сладкое, поддержку, признание), некоторым действительно приходилось приводить в движение «вселенную», состоящую из его взрослых, особенно пограничных взрослых. Потому что более здоровых можно было попросить напрямую, договориться, они часто и сами были внимательны, осознавая детскую зависимость и необходимость ее пережить, перерасти, помогая ребенку постепенно овладевать навыком самостоятельной «добычи мяса». В выраженно пограничных семьях никто не осознает детских потребностей и одновременной беспомощности, там не умеют вкладываться во взросление и обучение самостоятельности, ребенок как-то должен научиться всему сам, не просить, не докучать.

Но пока ты мал и не умеешь, ты вынужден как-то приспосабливаться. Если чего-то невозможно добиться контактным способом, а получить совершенно необходимо, то есть манипулятивные способы: заставлять вращаться «вселенную» в нужном тебе направлении. Быть добрым к маме так, чтобы она замечала и гладила по голове, быть незаметным для папы, чтобы не получать унизительных окриков и шлепков, так помогать бабушке, чтобы она всегда угощала конфетой и читала на ночь.

Для того чтобы отпала необходимость неосознанно «управлять миром» ради удовлетворения потребностей, клиенту (часто не без нашей помощи) важно увидеть, как именно он это делал, осознать эффективность этого способа в детстве и цену, которую он за это вынужден заплатить. Но так же важно увидеть неэффективность того способа сейчас, в настоящем, когда ты уже повзрослел и теоретически можешь сам добывать свое «мясо», но по привычке «вращаешь вселенную» (впрочем, со значительно меньшим успехом, поскольку теперь других взрослых много, их невозможно так досконально изучить, как своих близких, и они почему-то часто сопротивляются попыткам повлиять на них).

Отказаться от прежнего детского вынужденного всемогущества непросто, за много лет оно становится таким привычным, что цену, которую приходится платить за то, чтобы механизм этот худо-бедно работал, тоже осознать непросто. А цена – постоянное разочарование и ожидания от других, по-прежнему колоссальная зависимость при кажущемся всемогуществе. К тому же при отказе от прежних детских моделей предстоит прожить еще и сложную конфронтацию с родовыми посланиями, семейными установками, с привычным в себе и окружающей современной системе.

Это один из наиболее драматичных периодов в терапии. У пограничного клиента уже назрело отчаяние и нежелание продолжать «вращать вселенную», но еще совсем не освоен способ просто получать то, что тебе нужно. Это период потери веры, часто и сил, время отчаяния, сомнений, желания прервать или совсем прекратить терапию. Очень похожий на усталость перед прохождением перевала. Хочется все бросить, хотя путь назад точно больше, чем оставшиеся метры. К тому же в случае терапии он невозможен: уже не вернуть себе отрицание и благостную «невинность» незнания. Но как по-другому – пока не очень понятно, и решимости не хватает. Да и можно ли по-другому? Сомнения и тревога, отчаяние и страх двигаться дальше.

Непросто выдерживать и той, и другой стороне этот острый период потери веры, отчаяния, нелюбви к терапевту, к терапии и ко всему тому, что приводит клиента к необходимости отказаться от прежнего. Пусть надоевшего, сложного, мешающего жить, но такого знакомого, своего.

Это период яркой любви-ненависти к своим неврозам. Клиенты это описывают как: «Я ужасно устал так жить. Но как же я не буду так жить?». Расставание с иллюзиями происходит болезненно, веры в то, что можно жить по-другому, мало. Потому что никто, кого он видел вокруг, пока рос, так не жил. И с кого ему брать пример? Верить на слово вам? Ну вы-то, может, так и смогли и живете. Но у него-то точно не получится. Тревоги в этот период столько, что она часто не дает спать, не может быть переварена. Осознавать, что от меня зависит то, как я буду жить, очень страшно (иллюзия, что не от меня, а от других, постепенно уходит).

Вышеописанные периоды, кроме этапа знакомства и принятия решения о возможной терапии, могут пересекаться. Часто они не последовательны, а переплетены в ткани работы. Но период работы с детским материалом обычно все же предшествует периоду конфронтации.

Период депрессии, в которой вынужден находиться клиент, осознающий свои детские потери, сменяется тревогой в самом начале такого взросления, довольно высокой, а потом уже постепенно все более перевариваемой и естественной. Ибо, как нам говорят взрослые экзистенциалисты, тревога – наш вечный спутник при встрече с неизвестным, неопределенным, новым, соответственно, она наш спутник по жизни, если мы выбираем жить, а не бегать от жизни.

Преодоление этого перевала воспринимается как большое освобождение. Появляются силы, энергия, желания, возникает ощущение нормальной власти над своей жизнью и возможности стать ее автором.

Сложности, возникающие у терапевтов в этот период:

• Тоже может наступить кризис веры. Конечно, мы понимаем, что психика делает свое дело, и если мы в хорошем альянсе, то процесс идет. Но у каждого клиента настолько по-своему протекает каждый из этапов, что предугадать, когда мы вместе с ним подберемся к вершине и пройдем за перевал, очень сложно. Да и сколько их будет у каждого? Клиент может ждать чего-то от нас, мы от него. Но в какой момент произойдет качественное изменение в психике другого, никому не дано предугадать. Нам остается только быть устойчивыми, опираться на прежний опыт, разрешать нам обоим не знать, не быть уверенными, но оставаться друг с другом и идти. Это, мягко говоря, не самое лучшее время для смены терапевта. Если менять, то уж лучше до или после. В этот момент вы в очень важном месте. Крепитесь, дышите. Ругайтесь, сомневайтесь, конфронтируйте, выдерживайте. Вам особо некуда деться с этой тропы.

• Переполненность тревогой или виной. Когда клиент не может сделать нужный ему шаг или «мнется на пороге», он явно или неявно обвиняет в этом терапевта. А уж «пограничник» будет делать это наверняка. Конечно же, хочется обвинить именно терапевта в том, что ему еще не «похорошело», что он не женился или не развелся, не заработал, сколько хотел. Ведь признавать, что нужно самому делать шаги по жизни, а не ругать родителей, не обижаться на них и не ждать их просветления очень трудно, тревожно, и поэтому можно еще какое-то время «пободаться» с терапевтом, пообвинять его. Можно пытаться оставить себе надежду, что мир что-то сделает за меня, не я сам. Можно не хотеть взрослеть и сепарироваться.

Но на этом этапе уже полезно напоминать, что можно и подождать, конечно, и побыть со своей надеждой, и отложить сепарацию, но он, терапевт, уже не будет поддерживать ни отрицания, ни проекции, ни проективной идентификации, ни «простых» решений – «давайте выберем самого плохого и виноватого». Это время возвращения. Это время, когда «да, вы это снова делаете», «да, вы такой, да это больно (или радостно) признавать и не хочется (или отрадно) на это смотреть» и «да, это ваша жизнь, вам ею распоряжаться». Желание перенести ответственность на терапевта за собственные процессы очень понятно и объяснимо. Но взрослый – это тот, кто способен к авторскому ответу на ситуацию. Совсем не обязательно быть готовым к идеальному ответу, достаточно просто ответа, за который я «расписываюсь» в своем авторстве.

В этот момент от терапевта снова потребуется вся его устойчивость и способность не переполняться чужой тревогой, не брать на себя не своей вины и не своей ответственности. Что бы вы ни делали (а я надеюсь, что вы не нарушали этических правил, принятых в вашем подходе), это не вы покалечили вашего клиента, это до вас постарались. Все, что разыгрывается сейчас в вашем кабинете, это всего лишь повторение того, что уже было когда-то с вашим клиентом, и вы в лучшем случае сможете с этим терапевтично справиться, в худшем – клиент еще раз воспроизведет детский опыт, не получив нового понимания и иного, нежели тогда, проживания. В этот самый момент у вашего клиента и вас, может, и не получится, но возможно, получится в другой, или с другим терапевтом.

Наступит день и все это сложится у вашего клиента в удивление собой: «Я это делаю, надо же!». В интерес к тому, что еще я делаю, какие во мне есть радикалы, части, процессы. Присвоенные части и способности, какими бы изгоняемыми они ранее ни были, дадут вашему клиенту ощущение полноты, интеграции и значительно больших возможностей.

Приведу примеры возможных конфронтаций, исходя из радикалов. Вы, надеюсь, понимаете условность этих примеров, потому что с «чистыми» радикалами ни вы, ни я встречаться не будем. К счастью, реальные люди гораздо более многоплановы, чем любые модели. Но модели, упрощая, иногда помогают что-то структурировать и понять.

Психопат считает, что если есть власть над кем-то, то есть и безопасность, и любовь, и удовольствие. На разногласия реагирует злостью, желанием навязать свою точку зрения, подчинить, подавить, запугать. Ваши несогласия с ним – угроза выхода из неповиновения (ему казалось, что вы вполне повинуетесь). В ответ – подавление, запугивание. Перенос ответственности всегда на другого.

Конфронтируем: с его желанием всех наказывать, удерживать, унижать, контролировать; с идеей экстернальности и с его иллюзией: когда будет безграничная власть и покорность, он окажется в безопасности.

Учим: чувствовать свои потребности (иные, не только властные), обходиться со своим страхом, признавать его, поддерживать и защищать себя, уважать, в том числе границы, использовать силу и агрессию на созидание и продвижение, а не на подавление других. По-прежнему учим доверять и доверяться.

Транслируем (под трансляциями я имею в виду не точные слова, которые предлагаю я в ответ на реплики клиента, а послания, которые могут формулироваться, облекаться в индивидуальные слова, исходя из вашего уникального контакта):

– Что за чушь вы говорите? (Вы злитесь на то, что я говорю не то, что вы хотели бы услышать, но вы пришли ко мне и платите мне деньги как эксперту в определенной области, и мое экспертное мнение таково…)

– Все люди (мои сотрудники, моя жена и вы сама) идиоты и делают что попало! (Все, и я в том числе, поступают исходя из своих соображений, но вам не нравится, когда делают не то, что хотели бы вы.)

– Только я знаю, как лучше, нет у них никаких соображений! (Это может пугать, что мир вам не подконтролен, и кто-то может стать сильнее вас, и снова воспроизведется то, что было в вашей семье, поэтому вам хотелось бы быть сильнее и более властным, чем все они, хотелось бы, чтобы они подчинялись.)

– Я плачу вам деньги и требую, чтобы вы делали, как я сказал. (Здесь я – хозяйка кабинета, и здесь действуют мои правила. Вам придется их принять и довериться мне. Если вам трудно доверять мне, давайте поговорим и об этом.)

– Почему это я должен подчиняться вашим правилам? (Вы свободны и всегда можете уйти, если вам не подойдут мои правила. Вы не обязаны воспринимать их радостно. В детстве вам некуда было деться, вы не могли уйти, сейчас можете.)

– Вокруг одно сплошное свинство и недоразумение… (Вам не нравится то, что происходит вокруг. Вы не можете сразу изменить весь мир, но можете повлиять на то, что окружает вас, сделать то, что считаете нужным.)

– Если бы я мог, вот где они уже у меня были бы, и вы вместе с ними. (Я не против вас, я за себя, за наш процесс, за то, чтобы быть полезной и эффективной для вас, и у меня достаточно сил, убежденности и умений, чтобы сделать это.)

Нарцисс — будет хотеть убедить нас продолжать искать «идеального» себя и другого. Он убежден, что идеальность существует и стоит вложиться в ее поиски. На отличия реагирует токсичным, отравляющим либо себя, либо окружающих сравнением. Обесценивание – по-прежнему любимое спасение от признания чего бы то ни было ценным.

На этом этапе мы уже конфронтируем: с его стремлением обесценивать себя и вас, с идеей «важен только результат» (все больше показываем прелесть процесса), с идеей «когда всего достигну, буду счастлив» (вряд ли, если не научится ценить то, чего достиг), что мелочи не важны (куда входят чувства, тело, события и т. д.), с утверждением, что он пуст внутри. На самом деле, он просто по-прежнему обесценивает все то, что внутри себя находит. А находит он простоту и обычность, которую еще не может принять, а хочет найти что-то уникальное и великое. Но даже найденную там уникальность обесценит, если она невелика.

Учим: фокусироваться на себе, узнавать себя и других, не обесценивать маленькие, еле слышимые желания и потребности, присваивать маленькие и большие достижения, быть в настоящем, замечать себя и людей.

Транслируем:

– Что можете вы или вся ваша психология? Вот я читал у крутого мужика… (Я понимаю, что вы привыкли всех сравнивать и обесценивать, но я достаточно хороша, даже если для вас не идеальна.)

– Вы меня прошлый раз совсем не поняли! Это все совсем не так! (Я позволяю себе ошибаться, и это не умаляет моего профессионализма, потому что я считаю ошибки частью любого живого процесса и умею обходиться с ними.)

– А вот у вас какая машина? (Я не езжу на БМВ, хожу пешком и не чувствую себя при этом человеком, недостойным хорошего отношения.)

– Пока ты не создал ничего великого, ты никто и никому не нужен. (Да, амбиции – это важно, но не важнее, чем сами люди. Да, результаты важны, но и процесс тоже ценен.)

– Меня мучает, что она не такая (я не такой), ну можно же быть немного (умнее, веселее, подтянутее, активнее и т. д.) (Вы можете достичь совершенства в неживом, все живое – достаточно хорошо по определению и идеальным быть не может, разве что весьма субъективно и кратковременно.)

– Я же вам говорил, стоило мне только провалить проект, как все, уже никому не нужен, все куда-то рассосались. (Да, ваше детское ощущение: вас будут любить, только если вы чего-то достигнете. Но многие готовы полюбить просто вас, если вы сможете поверить в их такую незамысловатую и простую любовь.)

Истероидно-демонстративный – делает все, чтобы мир продолжал крутиться вокруг него, а если не вокруг него, то неинтересно. Он должен обаять вас и постоянно удерживать свою вечную привлекательность. Вы должны все время умиляться или восхищаться им, иначе он реагирует драмой, манипуляциями, аффектами в зависимости от обстоятельств.

Конфронтируем: с идеей, что главное – найти кого-то правильного и хорошего, который меня спасет, все объяснит, разложит по полочкам, с иллюзией Силы, вынесенной вовне, которую нужно соблазнить.

Учим: видеть, ощущать, открывать и присваивать собственную силу, глубину, структуру, содержание, а не только форму. Не казаться, а быть, проявлять себя, свою суть, а не играть, прикидываться. Ценить себя всего, а не только свою внешность и красивое тело.

Транслируем:

– Почему вы не ответили на пять сообщений, которые я прислала вам ночью? (Я верила в то, что вы сможете справиться со своими чувствами, дожить до утра и принести все это на терапию.)

– Давайте встретимся хоть раз не в этом странном кабинете, а в кафе. (Да, наверное, в кафе вам было бы приятнее, но моя позиция терапевта не позволяет этого, к тому же я тогда буду менее эффективна как терапевт.)

– Я хочу, чтобы вы посетили мою выставку, спектакль и т. д., хочу знать ваше мнение о моем творчестве. (Я вас поздравляю, но я не могу пойти вместе с вами, и мне как терапевту важнее знать, что вы чувствуете по поводу ваших успехов.)

(Уходя) – Я ничего не запомнила, что мне нужно запомнить? (Все, что нужно вашей психике, вы услышали и запомнили.)

– Я не выживу без вас! Ну почему у вас такой длинный отпуск! (Вы сможете выжить, пока я в отпуске, несмотря на то, что это тревожно для вас, но вы сможете справляться со своими проблемами, у вас есть опыт, вы же как-то делали это до меня.)

Диссоциативный — будет доказывать, что он весьма «жив» и что в отщепленном нет никакого смысла, что его способ жить самый естественный и лучший. На отличия, разногласия реагирует или бесчувствием, или внезапным малопредсказуемым аффектом, от которого потом чувствует себя виноватым.

Конфронтируем: с желанием долго закрывать глаза на отщепленные чувства и переживания, с помещением в нас своей проекции, с потребностью, чтобы мы подыгрывали их известной, показываемой части и не трогали другую. С их нежеланием видеть в себе «насильников», «зависимых» или «сумасшедших» из их детства, которыми они, хотя бы отчасти, вынуждены были стать. С мыслью, что они могли что-то сделать, чтобы в детстве не произошло того, что произошло (насилия, болезни и т. п.). С идеей собственной виноватости и стыда за происходившее.

Учим: замечать себя и других, переживать, признавать свою расщепленность и полярность, дорожить связью, расширять себя и мир (не видеть его однобоко), видеть своих близких объемно и реально, интегрировано. Признавать свою беспомощность и неспособность справиться в своем детстве иным способом. Проявлять сочувствие к себе самим вместо стыжения и обвинения. Принятию в себе тех частей, которые есть у родителей.

Транслируем:

– Отец часто бил мать, но ничего страшного, я быстро перестал этого бояться, просто уходил к себе и баррикадировал дверь. (Вы, вероятно, были сильно напуганы, и много лет подряд испытывали ужасный стресс.)

Рассказывает одну за одной ужасные унижающие истории из своего детства – «ну, это ничего, что старое вспоминать». (Понятно, что вам не хочется ворошить все те неприятные чувства, погребенные под крепкой плитой вашего нечувствования.)

– Да у меня был замечательный отец, он очень меня любил, крепко целовал в губы, обнимал и отвадил всех моих ухажеров. (Это называется инцестуозное поведение. Трудно одновременно любить своего отца и испытывать отвращение к тому, что он делает с вами.)

– Так ужасно, что я ничего не могла с этим сделать, я была как будто парализована. (Да, вы были ребенком, и у вас было недостаточно сил и власти, чтобы противостоять взрослому насильнику, особенно если это ваш родитель.)

– Да, но он хороший, он же не специально, это я во всем виновата. (Вам трудно злиться на своего насильника и вы разворачиваете агрессию на себя, но это его вина и его ответственность за сделанное, вы вправе злиться на него.)

Шизоидный – может еще долго быть убежден во враждебных намерениях мира в целом и ваших в частности, в том числе, по отношению к нему. Он, конечно, будет считать себя умнее вас и внутри горько сетовать на вашу глупость и неспособность его понять. И, конечно, вы не так проводите терапию.

Конфронтируем: с его нежеланием видеть и признавать свою ярость и страх, с желанием оставлять себе свой спазм, даже телесный, как способ контроля за «входом» в организм, с его нежеланием и неспособностью взять на себя поиск своего места и своих прав, которые возможны только после присвоения собственной ярости и своих чувств, аффектов. С нежеланием менять спасительную «не жизнь» на жизнь, вступать в контакт с нами и миром.

Учим: ощущать себя, свои чувства, тело, замечать другого напротив, проверять мир на враждебность, присваивать свою злость, защищаться в активном контакте, а не избеганием. Показывать, что мир устроен не так, как в его голове, его фантазиях, постепенно приводя к тому, что это устройство мира может ему и не угрожать.

Транслируем:

– Я и так сам все понимаю. (Понимание – это прекрасно, но иногда важно что-то почувствовать и прожить.)

– У меня нет никаких чувств. (Вы научились их контролировать и подавлять, но это не значит, что их нет, вам просто трудно их ощутить.)

– Что со мной сейчас происходит, это совершенно неважно. (Мне важно все, что вы ощущаете, малейшие сигналы вашего тела, а не только то, что вы думаете.)

– Мир враждебен и угрожающ. (Мир разный, иногда он угрожает, а иногда в нем может быть кто-то, кто поможет вам.)

– Я привык опираться только на себя, мне не нужна чья-то помощь. (Это отличный навык, но от этого можно очень устать, а иногда может просто не оказаться сил или не знаешь как.)

– Вы мне не рады, вас и так все грузят. (В вашем окружении вам обычно, вероятно, не радовались, но я рада, к тому же не ощущаю, что вы меня грузите, мне интересно.)

– Как только вам станет трудно со мной, вы меня выгоните и возьмете кого-нибудь полегче и приятнее. (Это не так, это место ваше.)

Орально-зависимый — живет в служении миру и пассивном ожидании появления дающей фигуры, воздаяния, «кормления» за служение.

Конфронтируем: с пассивно-агрессивным и аутоагрессивным поведением, с иллюзиями ожидания (не буду сам – все равно кто-то появится и все как-то изменится), с идеей отказа от собственных потребностей, с его прекрасным навыком ждать и надеяться на другого, с манипулятивным поведением, ожиданиями, направленными на других, и обидами вместо контактной агрессии.

Учим: переносить фрустрацию удовлетворения потребностей без отказа от них; опираться на себя, открыто и ясно просить; переходить от пассивной к активной позиции и контактному проявлению чувств.

Транслируем:

– Пусть кто-то сделает это за меня. (Пока вам трудно поверить в это, но вы способны сделать это сами.)

– Раз так, я теперь ничего не хочу. (Это вряд ли, просто вам трудно пережить тот факт, что вы не можете получить точно то, что хотите, и столько, сколько хотите.)

– Мои близкие, друзья и вы всегда должны быть рядом и оказывать мне поддержку, иначе вы не близкие. (Люди не могут и не должны быть в постоянном доступе для вас, у них еще есть своя жизнь, а вы можете попробовать хотя бы иногда справляться сами.)

– Если уж у меня появился близкий, то я его всеми силами удерживаю. (Не удивительно, что он быстро начинает хотеть сбежать, вы не верите, что отпуская, вы становитесь сильнее и свободнее, потому что предоставляете выбор.)

– Только другой может мне дать тепло и любовь. (Вы в состоянии стать для себя любящим другим, принимать себя, оказывать себе поддержку, если нет рядом близкого.)

– Ждать – это хорошая стратегия. (Пока вы ждете, вы не живете, ожидание лишают вас жизни прямо сейчас, и все силы уходят на надежду, а не на построение того, что вы хотите.)

Мазохистический — привыкший терпеть, возводящий это в достоинство, отождествляющий терпение и самопожертвование со способностью быть человеком, не обозначающий своих границ другим и от этого всех делающий своими садистами, принуждающими его страдать и терпеть.

Конфронтируем: с идеей о последующем воздаянии за страдания, с манипулятивными ожиданиями заботы о нем, с его пассивной агрессивной позицией, с самонаказанием и самолишением, с его моралью – ожиданием, что все вокруг тоже должны быть такими же («все ради других»), с иллюзией его морального превосходства за страдания и терпение, с его «точными» знаниями о том, кто хороший, а кто плохой.

Учим: видеть своего помещенного внутрь «садиста», прямо проявлять себя и заботиться о себе, осваивать «мне нужно», защищать свои границы и собственность, возвращаем волю, фокусируем его на жизни для себя, возможности получения иных, кроме страдания, удовольствий.

Транслируем:

– Я должен позаботиться о моих близких. (Разумеется, это важно, но кто позаботится о вас?)

– Удовольствия – это опасно, за них накажут. (Удовольствия – это естественно, биологически и психологически оправдано.)

– Если я буду хорошим, не буду никому мешать и ничего просить, то меня все полюбят и будут благодарны. (Вас перестанут замечать, а ваш вклад будут воспринимать как должное.)

– Если я себя чего-то постоянно лишаю и немного страдаю, будет мне воздаяние. (Вам будут болезни и, возможно, ранняя смерть, но чувствовать себя вы будете хорошо, будете испытывать гордость.)

– Я очень добрый, я же всем помогаю. (А они вас об этом просили? Или вы делаете это для себя, чтобы ощущать себя лучше?)

Контролирующий – борющийся с хаосом, не доверяющий окружающим и миру, склонный к катастрофическим ожиданиям, избыточно и часто неэффективно вкладывающийся в профилактику всего, что может произойти, не живущий в настоящем, переполненный тревогой.

Конфронтируем: с иллюзией, что без контроля катастрофа неминуема; что всем, и ему в том числе, нужно испытывать тотальный стыд за несовершенство, потому что оно опасно; с системой наказаний и исправлений внутри и вовне; с иллюзией, что контролировать другого – это благо для него же; с идеей, что все можно предусмотреть, если хорошо подготовиться; с самим способом жить, вечно готовясь к чему-то плохому.

Учим: доверять себе и другому, присваивать свои ресурсы и ограничения и пользоваться ими, а также видеть ресурсы других, видеть, как он сам и другие могут справиться, даже если произошло что-то внезапное, и осваивать умение справляться, проявлять актуальную власть вместо контроля; возвращаем фокус на себя, возвращаем право действовать и реагировать.

Транслируем:

– Я должен всех контролировать. (Это хоть и снимает вашу тревогу, но очень утомляет, к тому же вы все равно не сможете все контролировать, как бы вы ни хотели этого.)

– Если я все не продумаю, не проконтролирую, то случится необратимая катастрофа. (Непредсказуемость так невыносима для вас, но иногда невозможно предусмотреть все даже вам.)

– Но я могу подготовиться, все продумав. (Если вы не будете тратить силы на продумывание и предсказание, то вам придется поступать по обстоятельствам, в соответствии с ситуацией; видимо, это очень страшно для вас, зато часто эффективнее.)

– Без моего участия муж и ребенок тут же скатятся в пропасть. (Ну, может, они и совершат пару ошибок, зато быстро на них научатся, не исключено, что они отлично справятся без вас, но, возможно, это не такая уж радостная для вас новость.)

– Дайте мне какие-нибудь домашние задания, я должен исправлять себя более эффективно. (Хорошо, дам, раз вам без этого так тревожно. Но давайте еще и будем учиться доверять вашей психике, которая работает, даже если вы ее не контролируете.)

– Зачем же я сюда хожу, если я не буду меняться? (Вы будете, но не по написанному вами или мной плану.)

– Так что же, вы считаете, не надо ничего и никого контролировать? (Да нет, почему же, просто иногда можно проявлять власть вместо постоянного контроля. Контроль – это сильное упреждение и попытка управлять миром, который не всегда хочет управляться вами, а власть – ваш способ действовать.)

Слова «учим» и «транслируем» в этом тексте не подразумевают отмены субъективности клиента, они лишь некоторое расширение его мира за рамки привычного. Это то самое «и… и…», которое мы ему предлагаем, и на стадии конфронтации все прямее, как часть реальности, которая тоже существует, хотя и не отменяет его субъективной реальности.

Та к, постепенно мы переходим к ситуации «мы вместе», которую поначалу пограничному клиенту особенно трудно воспринимать и пользоваться ею для того чтобы расширять свои представления, поскольку для многих из них поначалу важно крепко держаться за свое видение. Лишь постепенно он может принять: «Есть ваша реальность, есть моя, и еще много других. В этом надо как-то жить».

Признание «пограничником», что терапия творится совместно – огромная веха на нашем пути. Это, по сути, переход от недоверия и проверок, от «я сейчас все сам расскажу и разложу, а вы посидите тут…» или «ну вот, я пришел, лечите уже меня…» к «то, что вы говорите, способствует моему осознаванию происходящего, внесению поправок, расширяет мое представление о себе». К ощущению совместного творчества, процесса, к обоюдной вовлеченности в процесс разворачивания «живого жизненного ковра» клиента перед нашим взором, сотворению его настоящей бытийности, в которой нам все больше отводится роль доверенного свидетеля и смотрителя.

Реализация возможности быть хозяином своей жизни и быть в совместности

Свобода – это то, что я сам сделал из того, что сделали из меня.

Ж.-П. Сартр

Постепенно у наших клиентов появляется ощущение нормального могущества (от «я могу»). Оно сначала по-прежнему сопряжено с тревогой. Но уже меньше с той, что призвана предотвращать катастрофы, и больше с той, которая сопровождает любую встречу с новым и неопределенным. Та детская тревога – вечный спутник, отражение страха не справиться или кого-то подвести – постепенно уходит в воспоминания. Появляется возможность быть.

Это только кажется парадоксальным, что у «пограничников» при их ярких аффектах часто отсутствует либо редко появляется ощущение бытийности («я есть»). У многих из них в силу защитных механизмов снижено или даже отсутствует ощущение проживания бытия. Для некоторых это состояние «не жизни» настолько привычно, что они даже не поймут, о чем вы. Им не с чем сравнить, если ощущение включенности в жизнь у них так и не появлялось. Разве что у кого-то остались осколки воспоминаний из детства, когда деревья были большими и жизнь еще была способна удивлять и радовать, а у кого-то встреча с «не жизнью» всплывает «под занавес», в момент подведения итогов, когда возникает ощущение «промелькнувшей жизни», упущенных возможностей, как будто и не жил вовсе.

Те, кто начинают работу над собой, потом научаются отличать состояние включенности в жизнь от такого, в котором вечные друзья «пограничника» – тревога или депрессия – отнимают у них ощущение присутствия в бытии. Это, как ни странно, говорит о значительном прогрессе. Раньше состояние «не жизни» заполняло человека целиком, ему не с чем было сравнить, не возникал градиент, различия. Появление даже кратковременного ощущения бытийности создает такой градиент, мотив к дальнейшей работе, к расширению и укреплению этого важного ощущения включенности в проживание бытия. «Не жизнь», когда она возникает, уже делается явной фигурой, с которой легче разбираться: что вызвало это состояние, как оно ощущается, что помогает смене состояний, способствует появлению жизни.

Появляющееся ощущение присутствия где бы то ни было, принадлежности чему-то, чему хочется и важно принадлежать, ощущение своих прав, чувствование себя и своего места создает значительно более опорное ощущение. Появляется способность к четкому различению «я» и «не я», «моего» и «не моего». Повышающаяся избирательность во всем сужает круг «потребляемого» во всех смыслах. Появляется ощущение собственного авторства, что бы ни происходило. Не всемогущества, не гипер-ответственности, не обязательного намерения осчастливить собственных родителей, детей, жен, мужей, совершить великие дела, а просто авторства как способности творить свою жизнь, исходя из того, кто ты такой, и каким образом считаешь подходящим для себя проживать отмеренное тебе.

Важна и появляющаяся способность наблюдать за сменой своих состояний, хотя бы отчасти управлять ими, а не только стихийно пребывать в них. Это, как правило, признак большей интегрированности и зрелой психики. Эта способность создает много значительных возможностей. Уже можно не диссоциировать сложное, не бороться с собой и другими в запале «исправить или искоренить плохое». Появляется все большее позволение принять себя и все остальное человечество в его разных ипостасях, частях и чувствах, оно рождает еще большее ощущение опоры и возможности пребывать в том, что есть, не пытаясь это отрезать, проецировать и отрицать.

Принятие и интеграция позволяют выдерживать противоречия, парадоксы, стрессы, так как появляется способность опираться на разные собственные части, чувства, способности.

От ощущения полной убежденности, однозначного и безоговорочного знания в том, как устроен мир, клиент приходит к многозначности любого явления и поступка, больше к вопросам, нежели ответам, поиску, нежели завершенности знания. Это, впрочем, не означает отсутствия у него ценностей, убеждений, знаний. Но он благоразумно будет считать их своими, не навязывая ничего другим, не проповедуя их как единственно верное и универсальное знание.

Способность постичь и принять себя позволяет практиковать глубокое и подлинное уважение к себе как личности и к другим, не переделывая, даже не пытаясь исправить человеческую природу, «разрешая» миру меняться в соответствии с собственными замыслами и задачами, часто непостижимыми для отдельно взятого человеческого разума.

Появляется возможность сталкиваться и иметь дело с экзистенциальными данностями: принимать свое одиночество и не «захватывать» или отвергать других людей, будучи не в силах выдержать неопределенность и непредсказуемость отношений, смириться с бессмысленностью и пребывать в поисках индивидуального смысла, обойтись со свободой, имея возможность перерабатывать ту тревогу, что она несет в себе, радоваться ответственности как возможности ответить, принимать конечность, которая, как ничто другое, помогает ценить то, что есть.

Людьми уже можно не манипулировать или не пользоваться, их можно просить, с ними сотрудничать, им отказывать и выдерживать их отказы, оставаясь при этом в отношениях с ними, в той степени близости, которая принимается обеими сторонами. Их можно не переделывать, но в их присутствии испытывать и проявлять всю гамму чувств, какие можно счесть уместными. Выдерживать их ответные проявления. Можно прощать свои и чужие ошибки, умиляться слабостям, восхищаться силой, открывать мир в той мере, в которой будет интересно его открыть. Можно и не делать ничего, созерцать, сажать капусту, растить детей или жить одному.

«Терапия не делает жизнь счастливой, – пишет Дж. Холлис, очень любимый мной автор, – она делает ее интересной»[7]. Я согласна с этим. Но терапия «пограничников» иногда дает им возможность прожить качественнее и дольше, изведать больше, на что-то отважиться, что-то смочь пережить, выстроить отношения и родить детей, отказаться от ненужного, попробовать ранее невозможное. Самое главное, на мой взгляд, и самое ценное: наконец прийти в соответствие с собой. Перестать казаться, доказывать, справляться. Стать не кем-то «хорошим» и «правильным», а тем, кем ты задуман, возможно, чьим-то непостижимым замыслом.

Вместо заключения

Еще раз о клиенте, о вас и вашем процессе

Говори только важное, используй поменьше слов.

Даже гневаясь, помни о том, что душа хрупка.

Малодушен, злопамятен, слаб, суров —

Не пускай в себя тех, у кого тяжела рука.

Научись даже им не присваивать ярлыков.

Никому не доказывай правды и теорем —

Всяк идущий имеет право на длинный путь.

С неприкрытой душой не входи в толпу/чужой дом/гарем —

Только в храм. И жалея/ругая кого-нибудь —

Знай, что это твое тщеславие. Пепел. Тлен.

Не ищи наказаний, не строй тюрьмы.

Уклоняйся от тех, кто вину как плеть опускает тебе на плечи.

Тот, кто понял хоть что-то, не сеет вокруг войны,

Не таскает за пазухой подлости, лести, лжи

И бессмысленно не калечит.

Остальные живут взаймы.

Выдыхай понемногу. Не бойся. Не рушь границ.

Перекидывай веру мостком сквозь любую пропасть.

Я веками хожу среди павших ниц,

Подбирая тех, кто нащупал в себе жестокость,

И устало касаюсь их спящих лиц.

Катарина Султанова

О клиенте

Он герой. Потому что выжил. Смог. Справился. Нашел способ. Возможно, получил образование. Превзошел самого себя. Совершил невероятное, но уже устал, растерян, может быть, даже сломлен.

Где-то смог о вас услышать или прочитать. Нашел в себе слабую надежду на то, что именно вы ему, может быть, поможете. Все равно уже так плохо, что… какая разница.

Преодолел в себе страх, стыд, тревогу и пришел. Принес вам те способы, с помощью которых выжил и справился. Не верит ни вам, ни себе, но очень хотел бы опереться хоть на кого-то.

Несмотря на то, что раскрывается и рассказывает о своих проблемах, все равно для вас (да и для многих других) старается выглядеть лучше. Боится быть обнаруженным, мечтает быть таковым. Устал выдерживать немыслимое напряжение от страха быть разоблаченным.

Пока не верит в то, что что-то изменится, но успокаивается, потому что вы слушаете. Не отчитываете, не стыдите, не читаете моралей. Трогает ваш интерес, но трудно до конца поверить в то, что он искренний. Его никто так раньше не слушал.

Хотел бы вам нравиться, а также чтобы перестало быть так, как было. Иногда вдруг злится, «кидается», обвиняет. Это значит, что больно. Это значит, мы именно там, где все это когда-то произошло. Иногда, наоборот, ходит кругами, путает следы, огибает, пускает по ложному следу. Это значит, мы близко, но просто пока нет сил. И, разумеется, он это не специально.

Замечая это, «гнобит» себя. Он же должен работать над собой, а он сопротивляется. Может и на вас «наехать», выясняя, почему вы не ускорите его «лечение». Но вы-то знаете: всему свое время. Вам и самому хотелось бы иногда ускорить, да кто ж вам даст…

Он все больше встречается с реальностью, с самим собой. И очень часто он вам совсем не благодарен за эту встречу. Его можно понять, кому ж легко перерабатывать столько боли, горя, страха и ярости. А встречаться со своей пустотой, тоской, заброшенностью, покинутостью, одиночеством? Этого никто не заказывал, заберите это обратно. Верните ему его неведение.

Он говорит вам, что очень хочет измениться. Не верьте. Больше всего на свете ему хочется остаться собой. Все так и будет. Он не изменится. То, что в нем есть, останется с ним навсегда. Просто появится что-то еще. То, о чем он не знал, не подозревал, не видел в себе, а теперь узнает и сможет присвоить. И даже пользоваться тем, что обнаружил в себе.

Он будет хотеть к вам приблизиться. Или покинуть. Иногда и то, и другое одновременно. Он будет приносить вам свою депрессию, отсутствие сил, желаний, свою беспомощность, пустоту и отвращение к тому, что вынужден в этом находиться. Он будет радоваться тому, что этому есть свидетель. Он будет в стыде и страхе быть покинутым. Вдруг вы не выдержите и тоже отвернетесь?

Ему будет очень важно знать, как вы к нему относитесь. Ему будет страшно это узнавать. Поэтому он будет придумывать. Его фантазии будут, конечно, много страшнее реальности. Но они вам расскажут о том, в чем он жил.

Вы будете замечать, что постепенно он начнет приносить вам другое представление о мире. Сначала это мир, где начальство не признает, мужчины «все как один неподходящий вариант», дети вызывают слишком много беспокойств, подруги глупы и назойливы, люди на улице враждебны, чиновники кошмарны, врачи – убийцы, учителя – все сплошь пережитки прошлого. Потом его мир начинает меняться. Внутри гармоничнее и снаружи все дружелюбнее и приятнее.

У вас все чаще будет получаться вместе. Он уже выдерживает вашу неидеальность и то, что вы неточно его понимаете. Он уже многое умеет: не взять, если не его, подправить, чтобы было точнее, присвоить то, что уже получается. Сделать сам, если может, взять ваше, если подходит. Просить других, мочь самому.

Ему все меньше нужды прикидываться, он все больше замечает вас, а с вами и весь мир. Ведь можно уже не тратить столько сил на защиты и оборону от ужасов, что мерещились на каждом углу. Не зарабатывать любовь, не подозревать, не контролировать и не управлять чужими жизнями. Все больше можно жить самому, потому что все больше изнутри, доподлинно, всем своим естеством понимаешь, кто ты.

О процессе

1. На все процессы и этапы работы с «пограничниками» требуется значительно больше времени, чем с невротиками. Сложнее и дольше складывается альянс. Клиент, по понятным причинам, дольше держится за свои защиты. Очень нуждаясь в помощи и необходимости разделить тяготы внутренней работы, будет долго неспособен к созданию терапевтической совместности, в которой работа происходит быстрее и эффективнее. Все аффекты тоже длятся дольше, что, конечно, его изматывает и пугает. Да и вас может выбивать из колеи.

2. Без увеличения частоты встреч «пограничнику» часто трудно выдерживать собственные процессы, невозможно погружение. Поэтому важна вариативность расписания, чтобы в случае вступления вашего не погранично-организованного клиента в пограничные процессы и модели иметь возможность предложить ему более частые встречи, если сам клиент готов к этому финансово (что, к сожалению, тоже бывает не всегда).

3. Именно для них нужны какие-то особые условия получения вашей помощи или поддержки в момент ваших отпусков, перерывов в работе или длинных выходных. Важно, чтобы условия были обговорены: в каком формате, количестве, в каком режиме и как именно будет осуществляться эта поддержка.

4. В силу действия сильных механизмов проекции и проективной идентификации особое значение обретает возможность работать с контрпереносом, то есть чувствами, которые возникают у терапевта в процессе встречи. Очень часто только таким образом пограничный клиент может «рассказать» терапевту свой пока мало осознанный и не присвоенный материал. Для того чтобы в контрпереносе отделить собственные чувства от помещенных в него клиентом, терапевту требуется высокая осознанность и способность к качественному разделению, дифференциации своих чувств и чужих. Собственная терапия и супервизия очень помогают этому.

5. По крепости вашей связи «пограничники» будут делиться на тех, кто очень привязан к своему терапевту и очень тяжело переживает даже потенциально возможный разрыв отношений, и тех, кто почти всегда готов «убежать» из отношений самым разным способом, опаздывая на встречи, устраивая внезапные перерывы или срывы терапии.

6. Длительность терапии невозможно предугадать – слишком много побочных переменных, включая поставленные клиентом задачи. Значительных улучшений в состоянии можно ждать с некоторой периодичностью. Что-то начнет меняться в жизни «пограничника» с первых встреч, но для того чтобы внутренне состояние стало устойчивым, нужны годы терапии. Учащение встреч может углубить работу, но у клиента должны быть возможности для этого: эмоциональные, временные, финансовые.

7. «Пограничники» будут делиться на тех, кто будет активно и убежденно отрицать необходимость терапии, и тех, кому не надо доказывать и объяснять, что она нужна, потому что необходимость помощи они чувствуют всем своим существом. Поэтому такие клиенты имеют самую высокую мотивацию, даже если пытаются уйти с терапии, прервать ее. Просто именно в этот момент они не выдерживают близость с вами или самих себя.

О вас

Вы недавно в практике. И вам все по плечу. Вы готовы на подвиги и почти уверены, что справитесь с любым клиентом. Вы еще способны рисковать, искать свои пути, менять правила. На таких, как вы, и держится надежда клиентов. Если бы не вы, многие так и не решились бы пройти этот путь. Часть из них начинали именно так: с опорой на вашу убежденность, что вы можете.

Кто-то, наверное, прервет терапию, дойдя с вами до первого самого чувствительного места, которое вы не сможете преодолеть. А кто-то останется и будет расти вместе с вами, будет озадачивать вас, сподвигать читать книги, обучаться, ходить на семинары, получать супервизию.

Вам иногда будет казаться, что вы можете и знаете все, а они ничего. Такими беспомощными, потерявшимися они будут представать перед вашим взором. Это иллюзия. Они могут многое хотя бы потому, что много-много лет как-то жили и справлялись без вас. Их прежние способы всегда будут при них. Вы – всего лишь шанс на их расширение. А они – ваш шанс на уникальный опыт.

Вы будете о них думать, иногда значительно чаще, чем хотелось бы. У вас будут весьма размыты границы между жизнью и психологией. Все будет пронизано вашей способностью воодушевленно во всем видеть глубокий психологический смысл. Это неизбежно на первых порах. Наполнение смыслом – приятный бонус в такой работе. Ощущение, что находишь и видишь связи, даешь возможность проявиться чему-то, давно скрытому, придает сил и создает значимость. Понимание, что ты помогаешь человеку поменять свою жизнь, очень воодушевляет и поддерживает в бурях.

Вы давно в практике. Тогда у вас значительно больше сомнений. «Получится ли у нас?» – «Давайте попробуем, разве можно что-то знать наверняка». Если уж вы решились, то вы просто начинаете, уже зная, что обнаружатся подводные рифы, которые не предусмотреть, не преодолеть. Но плыть-то нужно, поэтому плывем. Поймем в процессе, насколько крепок наш совместный корабль. Им хочется гарантий? Всем хочется, вы бы тоже не отказались, но их нет, есть только совместные усилия и вера в процесс.

У вас уже есть значимое разграничение между психологией и жизнью. Уже не хочется видеть связи везде и всем открывать глаза. Ваша работа – это место вашего спокойного присутствия, веры в то, что другой, сидящей напротив вас, тоже многое может. Что вместе у вас либо получится, либо нет. И это не всегда зависит даже от вашего профессионализма.

Вы осознаете удивительность предстоящего вам пути. Непредсказуемость чувств, реакций и событий. Вы по-прежнему, а возможно, и более, чем раньше, бережны и уважительны к тому, что другой в вашем присутствии решается разворачивать перед вами полотно своей жизни. Вы свидетель этого чудодейства. У вас есть свой, годами отточенный опыт и навык смотреть, слышать, сопереживать.

У вас есть устойчивость и возможность выдерживать почти любые аффективные атаки или способ восстанавливаться после этого. Есть место, куда могут поместиться его переживания. Есть уважение к его боли, какой бы вид она ни принимала. Есть способность видеть за защитами того, кто нуждается в обнаружении, понимании, объяснении, сопереживании, уважении и назывании. Есть право и необходимость устанавливать свои правила, ощущать ограничения, присваивать себе возможности и опыт.

Уже не верится в чудеса. Ни во внезапные избавления от того, что формировалось годами, ни в способность спасти (даже того, кто хочет быть спасенным). Никто не тонет. Просто справляется с жизнью, как может. До нас это как-то делали и после нас будут.

Мы всего лишь даем шанс повзрослеть. Но на это еще нужно решиться. Оставаться ребенком, пусть даже ужасно несчастным и потерянным, очень заманчиво. На первых порах. Пока не ощутишь все те возможности, которые дает взрослая жизнь. Вот к ней-то мы и начинаем наш совместный путь.

Ты увлеченно ставишь карту на карту. Из тоненьких картонок, неустойчивых вертикалей, которым даже не на что опереться, ты пытаешься создать дом. Иллюзия, неустойчивость, игра. Осторожность и предчувствие катастрофы. Чуть что – обрушение и… начинай сначала. Тебе так нравилось все начинать сначала. Но зачем? Кто может жить в этом домике? И для чего тогда столько усилий? Никогда не понимала, зачем.

Зачем ты его строишь и откуда столько азарта? Неужели думаешь, что когда-нибудь из карт ты соорудишь что-то вечное и великое или хотя бы что-то простое, пригодное для жилья? Что питает твою жажду? Ах, как хотелось бы, чтобы ты ответил честно:

– Мне нужна моя иллюзия. Ты думаешь, я могу построить что-то настоящее, крепкое, похожее на настоящий дом?

Я бы тогда тоже ответила честно:

– Конечно, я хочу поверить, что ты можешь. Очень хочу поверить. Но пока тебе нравится просто играть, делать вид, что в этом есть смысл… Удерживать хрупкое равновесие игральных карт. И чувствовать себя победителем, когда удается хотя бы на время избежать неминуемого распада.

Москва – Саулкрасты (Латвия)

Примечания

1

Млодик И. Ю. Метаморфозы родительской любви, или Как воспитывать, но не калечить. – М.: Генезис, 2014.

2

Виртц У. Убийство души. Инцест и терапия. – М.: Когито-Центр, 2014.

3

Эльячефф К. Затаенная боль. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2011.

4

Кернберг О. Ф. Тяжелые личностные расстройства: стратегии психотерапии. – М.: Класс, 2000.

5

Мак-Вильямс Н. Психоаналитическая диагностика: понимание структуры личности в клиническом процессе. – М.: Класс, 2006.

6

Джонсон С. М. Психотерапия характера. – М.: Центр психологической культуры, 2001.

7

Холлис Дж. Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений. – М.: Когито-Центр, 2008.

Content

И. Ю. Млодик
Карточный дом. Психотерапевтическая помощь клиентам с пограничными расстройствами

Предисловие

Псевдо. Особая реальность «пограничников»

Условия, в которых формируется пограничная структура личности

Как бы… (псевдо-реальность)

Перевертыш (смена субъективной реальности)

Отрицание в семье (отрицание реальности)

Особенности обхождения «пограничника» с собой, с Другим и с миром

Слияние или отвержение

Поляризация

Противоречивость и раздробленность

Стремление разрушать близкие отношения окружающих

Неспособность переживать

Размытость границ

Идеализация и обесценивание

Захваченность аффектами. Неспособность видеть ситуацию в целом

Ощущение «не жизни», пустота, уход

Склонность к психосоматике

«Много нас таких…»

Особенности психологической помощи погранично организованным клиентам

О специфике работы и готовности психотерапевта

Этапы работы

Предварительный контакт

Первый контакт

Этап работы с насущными проблемами клиента

Этап работы с регрессивным материалом

Устойчивость терапевта

Период конфронтации

Реализация возможности быть хозяином своей жизни и быть в совместности

Вместо заключения Еще раз о клиенте, о вас и вашем процессе

Примечания