Светлана Лыжина

Валашский дракон

I

Несмотря на ранний час, на пристанях венгерской столицы все деловито суетились, словно старались нагнать то, что было упущено за время зимнего простоя. До конца февраля Дунай дремал, лениво сплавляя по течению ломкие льдины. Они делали судоходство опасным, поэтому вместе с рекой дремали и причалы. Бездействовать приходилось и тогда, когда река, проснувшись, разлилась во всю ширь, понесла вниз по течению обломки деревьев, и лишь сейчас, в начале апреля, снова пришла пора засучить рукава.

Рыбаки, а иногда их жены и дети, вытаскивали из лодок плоские корзины со свежевыловленной рыбой, привезённой сюда для продажи. Городские ворота уже открылись, а значит, рынки стали заполняться разным людом, приехавшим из окрестных деревень, чтобы предложить горожанам скромные плоды крестьянского труда.

Иноземные купцы тоже не зевали, разгружая свои корабли, доставлявшие в столицу Венгерского королевства дорогие и редкие товары, которые не купишь на уличном рынке. А вот некоторые гости уже отчаливали, бросая последний взгляд на шпили соборов, на башни королевского дворца, на каменную крепость и на домики с красными черепичными крышами, которые столпились возле берега рядом с крепостными стенами, будто стая серых гусей.

Одним из гостей, покидавших венгерскую столицу, был румынский купец Урсу Богат – человек высокого роста и крепкого телосложения. Любой живописец усмотрел бы в нём сходство с библейским Самсоном или греческим героем Гераклом, но сам купец говорил, что это всё ерунда, потому что он носит имя Урсу, означающее «медведь».

Наверное, как раз из-за своей медвежьей силы этот человек не имел страха ни перед кем и плавал по Дунаю до самых низовьев – туда, где вдоль правого берега живут турки, а ведь от этого народа никогда не знаешь, чего ждать.

Накупив турецкого товару, Урсу разворачивался и плыл вверх по реке, к венграм, которые охотно покупали восточные вещи, но к самому торговцу относились настороженно. Его считали почти разбойником, и не без основания, ведь в венгерской столице многие опознавали этого человека по длиннополому турецкому кафтану и широким шароварам, а в христианских странах так станет одеваться только разбойник.

Сейчас, покидая город, Урсу Богат стоял на палубе и по-хозяйски следил, как помощники с помощью руля и паруса заставляют судно отойти от пристани. Выбравшись на середину реки, корабль ощетинился восемнадцатью вёслами, в помощь попутному ветру, и двинулся вверх по течению, ведь ещё не все восточные товары были распроданы.

Заодно с товарами купец вёз на своём судне двух пассажиров, один из которых в эту минуту бродил по проходу между скамьями гребцов, а второй удалился в трюм, чтобы устроиться на тюках с товарами и вздремнуть. Оба пассажира были выходцами из Флоренции, обосновавшимися в Венгрии некоторое время назад, – любитель поспать был живописцем, служившим при дворе венгерского короля, а тот, что предпочёл гулять по палубе, состоял у живописца в учениках.

Эти двое флорентийцев замечательно дополняли друг друга. Живописец состарился настолько, что лишился половины волос на макушке, зато ученик, ещё совсем юноша, обладал густой кудрявой шевелюрой. Старик, как и многие в его годы, отличался замкнутостью, а вот ученик был открыт и разговорчив, поэтому за несколько лет жизни в Венгрии хорошо выучил местный язык.

Сейчас, прохаживаясь по палубе, молодой флорентиец досадовал, что не может воспользоваться своими языковыми познаниями, ведь люди на корабле говорили не по-венгерски, а на некоем другом непонятном наречии. Только Урсу Богат мог говорить по-венгерски, но сейчас выглядел занятым, не имеющим времени для болтовни. Он лишь спросил молодого пассажира:

– Господин, тебе по ногам-то не дует?

– Нет, мне совсем не дует, – покачал головой юноша, оглядывая свои синие штаны-чулки из плотной шерстяной ткани.

– А то смотри, ветер с реки холодный. Возьми там внизу шкуру коровью, сядь и укройся, – не унимался купец. – Кафтан-то у тебя больно короток. И плащ тоже…

Молодой человек лишь отмахнулся, уже давно привыкнув, что в Венгрии его манера одеваться не всегда встречает понимание. «Я одет совсем не дурно», – думал он, однако на взгляд здешних простолюдинов штаны-чулки смотрелись голо, будто на ногах совсем ничего нет. Шарообразные верхние штаны вызывали смех, потому что кто-нибудь, не искушённый в моде, обязательно усматривал в них сходство с пухлыми окорочками курицы, а по поводу башмаков всякие доброхоты часто советовали: «Купил бы себе другие! В твоей обувке по грязи не пройдёшь».

Очевидно, во главу угла эти советчики ставили удобство, а не красоту, как и Урсу Богат, поэтому изящная куртка из красного бархата казалась купцу куцей, а плащ, не доходящий даже до колен – излишне коротким и не способным защитить от стужи.

Конечно, флорентиец считал иначе, и пусть апрельское утро ещё дышало холодом, но тут же старалось согреть всех приветливыми лучами солнышка, поэтому юный щёголь даже не думал утепляться. Весной он благополучно забывал, что венгерский климат суровее, чем климат родной Флоренции, в которой снег доводилось видеть лишь раз в несколько лет.

Снег во Флоренции выпадал всегда неожиданно и, ложась на траву и листья деревьев, создавал удивительное сочетание белого с зеленым, странно действовавшее на людей. Мальчишек оно делало весёлыми и неугомонными, девиц – задумчивыми, монахов – вдвойне набожными, а мужчин – более торопливыми или более степенными, смотря по одёжке, ведь гулять в лёгком коротком плаще в такую погоду всё-таки холодновато. Лошади, ослы и уличные собаки, не привыкшие к наледи, оскальзывались на брусчатых мостовых. Цвет неба начинал напоминать о топлёном молоке, а воздух становился прохладен и чист.

Снежное волшебство во Флоренции длилось совсем недолго, а вот в Венгрии белый покров мог держаться полтора, а то и два месяца подряд, поэтому ученик живописца, приехав вместе с учителем на чужбину, старался лишний раз не высовываться из дому в зимнее время. Благо, сосед, живший напротив, всегда был рад сыграть в шашки и по первому же зову – как есть, в домашнем колпаке, плотно натянутом на голову, – прибегал к приятелю через улицу, оставляя на снегу угловатые следы от шлёпанцев с деревянными подошвами.

Улица, где всё это происходило, была особенной. Юный флорентиец давно привык, что только там его могут запросто окликнуть по имени: «Эй, Джулиано!» – ведь только там жили земляки, которые за многие мили от отчизны становятся почти братьями и при разговоре отбрасывают церемонии. Венгры никогда не обратились бы запросто. Они говорили «господин Джулиано» или даже называли по фамилии – «господин Питтори». А вот на особенной улице, где селились те, кто приехал из Флоренции, Рима, Неаполя и других мест с того же полуострова, Джулиано никогда не слышал свою фамилию – только имя, которое могло упоминаться даже вперемешку с бранными словами, но всё равно родными.

О родине здесь напоминал и запах разогретого сыра, поэтому Джулиано прямо-таки блаженствовал, когда окна в кухнях домов отворялись, выпуская наружу «тот самый» аромат. Жаль, что его частенько перебивала рыбная вонь с площади, находившейся в конце улицы. Там, перед собором Божьей Матери, стояли крытые прилавки, заваленные свежим и несвежим уловом. Ветер оттуда подует и…

Однажды юноша, остановившись посреди своей улицы, во всеуслышание заругался на ветер, мешавший вдыхать «райские ароматы». Жалобную тираду услышала жена соседа, любившего играть в шашки, и пригласила пообедать. Самого соседа не оказалось дома, но кто сказал, что замужняя женщина непременно должна сторониться друзей своего супруга?

И вот теперь Джулиано на время лишился даже тех скромных радостей, которые давала венгерская столица, – ему «по долгу службы» пришлось отправиться на север страны, в некий Вышеград, потому что живописец, у которого Джулиано состоял в учениках, получил от венгерского короля заказ.

Заказ этот с самого начала казался довольно странным, ведь Его Величеству вздумалось получить портрет не кого-нибудь, а узника – своего кузена, сидящего в крепости. Портреты заключённых – явление довольно редкое, да и сам «кузен» был фигурой необычной. Ещё до того, как оказаться в тюрьме, он вызывал толки – его считали страшным злодеем.

«Не самая лучшая модель для портрета, но нам с учителем выбирать не приходится», – думал Джулиано и даже радовался, что старик-учитель получил хоть какое-то задание от короля. Заказов наверняка поступало бы больше, если б седовласый живописец работал быстрее. Недаром же в прежние времена он считался одним из искуснейших мастеров во Флоренции! Однако годы не прибавляют глазам зоркости, а руке – твёрдости, что сказывается на скорости работы.

Это началось ещё на родине – заказчики позабыли дорогу в мастерскую, отсутствие заказов означает нищету, а ждать помощи было неоткуда. Вот почему прославленный мастер на старости лет отправился искать счастья на чужбину, в Венгрию, взяв с собой только одного ученика, по большому счёту являвшегося для своего учителя нянькой.

Оказавшись на корабле, «нянька», наконец, смог позволить себе отдых. Престарелое «дитя» уснуло, так что Джулиано прохаживался по палубе, размышляя о разных пустяках, и с удовольствием поглядывал по сторонам.

Река, по которой двигался корабль, тёкла меж равнин, напоминавших то ткань из коричневых лоскутов, то сплошной жёлто-зелёный ковёр. Иногда равнины уступали место пологим холмам, покрытым тёмным лесом, спускавшимся прямо к реке, а поскольку уровень воды оставался по-весеннему высоким, многие деревья оказались подтоплены, и их отражение смотрелось очень красиво даже издалека.

Впереди, за лесами и равнинами, на фоне ярко-голубого неба вырисовывались синие силуэты гор, и именно там, среди гор, затерялся Вышеград с древней крепостью, в которой содержали кузена Его Величества. «Что бы ни ждало в крепости, сейчас можно об этом не беспокоиться», – говорил себе Джулиано, и эта присказка наравне с замечательной погодой поддерживала в нём хорошее настроение. Он не понимал своего учителя – как в такую чудесную весеннюю пору можно сидеть в трюме и слушать только плеск волн, ударяющих в днище корабля!

Головы гребцов мешали юноше любоваться видами, поэтому он перешёл на корму и встал поближе к борту, но тут к пассажиру приблизился купец Урсу, который, судя по всему, покончил с текущими делами:

– Господин, ты прости моё любопытство, но вот хочется мне знать, – аккуратно начал он.

– А что именно? – любезно отозвался Джулиано.

– Придворный рисовальщик, наверно, должность важная? – спросил купец.

– Не такая уж важная, но вполне достойная, – улыбнулся флорентиец.

– Значит, и ты при дворе не последний человек, если у придворного рисовальщика в учениках? – продолжал спрашивать Урсу.

– Ну… да, – снова улыбнулся Джулиано.

– А короля видеть случается? Наверно, по нескольку раз на неделе встречаешь? Но простыми людьми не брезгуешь! Молодец! Так и надо!

– Мне случается видеть Его Величество вовсе не так часто, – пожал плечами флорентиец, явно польщенный.

– А скажи, правда, будто король надумал жениться? Я слышал, что невеста-то – ваша землячка.

– Я тоже слышал о намерениях Его Величества, – отвечал Джулиано, – но невеста родом вовсе не из Флоренции, а из Неаполя.

Наверное, купец не видел большой разницы между Флоренцией и Неаполем, поскольку, услышав замечание собеседника, не задумался ни на мгновение:

– Ну и как дело, на мази? Есть надежда, что в будущем году поженятся?

– Надежды мало, – ответил Джулиано. – Его Величество не особенно торопится, да и по поводу приданого пока не договорились. Думаю, если этот брак состоится, то года через два, не раньше.

– Да? Ну что ж, подождём, – кивнул Урсу.

– А почему свадьба Его Величества так важна для вас? – в свою очередь принялся спрашивать флорентиец.

Урсу подозрительно посмотрел на Джулиано, но затем добродушно усмехнулся:

– Ты торговлей не занимаешься, поэтому тебе скажу, но ты уж про это никому не говори.

– Про что?

– Свадьба-то будет пышная, – стал объяснять Урсу. – На ней вся знать станет пировать. Вот я и думаю, что ближе к свадьбе надо закупить побольше шёлка, а также других тканей, что подороже, ну и про пряности не забыть. Думаю, ближе к торжествам всё это подскочит в цене, а тут как раз я со своим товаром. Получу хорошие барыши. Только бы не прогадать! А ты про это никому не говори. Не станешь?

– Разумеется, не стану, – горячо заверил юноша своего собеседника, положа руку на сердце.

Урсу больше ни о чём не спрашивал.

– Господин, а дозволь спросить мне, – вдруг заговорил долговязый человек, стоявший у руля и, как оказалось, тоже хорошо знавший по-венгерски. Рулевому по должности положено находиться на корме, поэтому он стал невольным свидетелем беседы.

– Дозволь полюбопытствовать, – повторил долговязый, а Джулиано, глядя на него, подумал, что тот выглядит вполне живописно – вон как запрокинулся, обхватив обеими руками рулевой рычаг. Высокий рост делал линию изгиба спины и ног очень выразительной, и пусть этого казалось недостаточно, чтобы рулевой стал главным героем картины, но вместе с пейзажем за спиной он мог бы послужить фоном для некоей сценки из жизни корабельщиков.

– Это мой помощник Лаче, – представил его Урсу.

– Очень рад познакомиться, – кивнул Джулиано.

– Рад? – простодушно переспросил Лаче. – А чему радоваться? Мы – люди простые. С нами знакомство водить – невелика корысть.

– И всё же я рад, – ответил флорентиец, считавший, что любезность никогда не бывает лишней.

– Слышал, вы с учителем едете в Вышеград, – произнёс Лаче.

– Да.

– А останетесь надолго?

– Не знаю, – флорентиец задумался. – Зависит от того, как пойдут дела.

– А что за дела у вас там?

– Его Величество заказал нам портрет своего кузена, – непринуждённо ответил Джулиано.

– Кузена? – озадаченно переспросил Лаче. Наверное, он не очень понимал слово «кузен».

– Да, – всё так же непринуждённо отвечал Джулиано. – Этот кузен заточён в крепости в Вышеграде.

– Так вот, значит, как! – Лаче наконец понял, о ком речь, и необычайно оживился. – Значит, того самого рисовать будете?

– Да, – улыбнулся Джулиано, – а ты тоже наслышан об этом человеке?

– Кто же о нём не наслышан! – воскликнул Лаче. – Все наслышаны! Знаменитый человек! И государь был хороший.

Рулевой улыбнулся и посмотрел вдаль, мимо собеседника – может, выбирал, куда направить корабль, а может, вспомнил что-то очень давнее и приятное. Джулиано не знал, как истолковать этот взгляд, и почему Лаче отзывается об узнике благожелательно.

Наконец, флорентиец отважился переспросить:

– Хороший государь? Хороший? А мы говорим об одном и том же?

Лаче не ответил, а купец Урсу усмехнулся:

– В Вышеграде сидит только один кузен Его Величества. Других там нет.

Джулиано, по-прежнему ничего не понимавший, продолжал спрашивать:

– Вы говорите про человека, которого зовут Ладислав Дракула?

– В моих родных краях его зовут Влад Дракул, – ответил Лаче. – А государем он был хорошим. И человек он добрый.

– Добрый? Хороший? – недоумевал флорентиец.

– А чем же он плох? – спросил Урсу с некоторым вызовом.

Джулиано ясно различил этот вызов, но готов был отстаивать своё мнение:

– Чем плох?! – воскликнул он. – Да ведь этого Дракулу как только не именуют – зверем в человеческом обличье, извергом, иногда безумцем!

– Это наговоры, – уверенно ответил Лаче.

– Я слышал про Дракулу из уст разных рассказчиков, друг с другом незнакомых, – возразил Джулиано. – Не может быть, чтобы все эти господа ошибались. Мне говорили, что по его приказу было убито и замучено множество народу. Может быть, даже сто тысяч!

– Наговоры, – упрямо твердил долговязый рулевой, а флорентиец всё больше распалялся, отстаивая свою точку зрения.

– Не знаю, как можно считать Дракулу хорошим, если он сговорился с турками. Он хотел обмануть Его Величество – заставить пойти в поход на султана, чтобы Его Величество со всем войском двинулся через горы и угодил в турецкую ловушку, устроенную в подходящем ущелье. Неужели вы станете защищать человека, который хотел отдать христиан в руки нечестивцам? Достаточно уже того, что король проявил милосердие к этому коварному человеку и всего лишь отправил в Вышеград, вместо того чтобы отрубить голову.

Флорентиец был доволен своей речью. «Такая речь кого угодно убедит», – полагал он, но Лаче вдруг посмотрел на Джулиано злыми глазами, будто сейчас набросится и поколотит. К счастью, долговязому требовалось управлять судном, поэтому руки были заняты, и он не пустил их в дело, а лишь закричал:

– Ты чужое враньё слушал, а я сам родом из той земли, где Дракул правил! Я своими глазами его видел и даже сам с ним говорил! Мне видней, хороший государь надо мной властвовал или плохой! А если будешь его дальше чернить, так я тебя сейчас выкину в воду! И плыви в Вышеград сам, как знаешь!

– Как это выкинешь? Я не умею плавать! – Джулиано испуганно попятился, но тут вмешался Урсу, который произнёс по-венгерски, чтобы его речь была понятна всем:

– Не горячись, Лаче. И ты успокойся, господин. Никто никого в реку бросать не станет. Деньги за провоз уплачены, а значит – надо довезти до места, как договорено. Мы ведь не разбойники.

– Пускай он возьмёт назад все слова, что говорил про Дракула! – потребовал Лаче. – И пускай впредь ничего плохого не говорит!

– Господин так и сделает, – заверил купец своего рулевого и, обернувшись к пассажиру, спросил: – Да, господин?

– Я не хотел никого обидеть, – ответил Джулиано, уже успевший успокоиться и искренне готовый мириться.

– Лаче у нас большой спорщик, – объяснил Урсу, – распаляется от всякой искры. Такой уж у него характер, и ничего тут не поделаешь, но раз вышла ссора, нужно сказать друг другу добрые слова и помириться.

– Я не хотел никого обидеть, – повторил Джулиано, – и если мои речи показались оскорбительными, я прошу прощения.

– И ты меня прости, – виновато произнёс Лаче, а затем добавил с усмешкой. – Когда Влада Дракула увидишь, не говори ему того, что рассказывал мне. Он ведь тоже может обидеться.

– А теперь обнимитесь по обычаю, – велел Урсу и на время взял у Лаче руль.

Долговязый, освободив руки, шагнул к флорентийцу, порывисто обнял его и даже приподнял, так что пассажир на мгновение испугался: «Не кинут ли меня сейчас в реку, как обещали?» К счастью, обошлось, Джулиано снова почувствовал под ногами палубу.

Спорщики помирились, но Урсу, наблюдая за этой сценой, всё же выглядел не совсем довольным.

– Господин, – произнёс он, наконец, – а не желаешь ли послушать одну историю про Влада Дракула?

Джулиано улыбнулся:

– О! Вряд ли ты расскажешь мне что-то новое. Боюсь показаться хвастуном, но мне кажется, что я собрал все истории о Ладиславе Дракуле, которые только возможно.

– А про купца и сто шестьдесят дукатов слышал? – спросил Урсу.

Юный флорентиец задумался:

– А в конце истории купец будет брошен в костёр?

– Куда? – удивился Урсу. – В костёр? С чего ты взял?

– Мне рассказывали, – снова улыбнувшись, пояснил Джулиано, – что Дракула сжёг множество купцов вместе с товаром.

– Наговоры, – привычно отозвался на это рулевой, а хозяин корабля поспешил ответить:

– Нет, господин, в моей истории нет речи о костре.

– Значит, купец оказался на колу? – продолжал спрашивать молодой человек, чтобы показать свою высокую осведомлённость, но Урсу только поморщился от этих слов.

– Значит, твою историю я не слышал, – наконец, сдался юноша, и тогда купец, уже успевший снова передать помощнику руль, начал рассказывать:

– Когда Влад Дракул был государем, то явился к нему купец и пожаловался, что вот, дескать, приехал в столицу торговать, а случилась беда – пропали с воза деньги. Большие деньги!

– Да, пожалуй, незнакомое начало, – заметил флорентиец, а Урсу продолжал:

– Купец просил найти вора, а Дракул выслушал жалобщика и отвечает: «Будь по слову твоему. Если ты просишь, чтобы я нашёл вора, я его найду. Может даже, найду не одного, а двоих. Посмотрим, чем закончится сыск. А чтобы твоей торговле не было ущерба, возьми у моего казначея столько денег, скольких ты лишился». Купец сказал, что пропало сто шестьдесят золотых монет, после чего Дракул тут же распорядился, чтоб казначей дал эту сумму.

– Весьма щедро, – заметил Джулиано. Но Урсу возразил:

– Дело тут не в щедрости. Дракул решил купца испытать и тайно велел казначею положить в кошель на одну монету больше, чем надо, будто она случайно туда попала. А купец вернулся к себе на постоялый двор, счёл деньги и увидел, что одна монета лишняя. Пришёл обратно в государевы палаты: «Одна монета не моя». Дракул обрадовался и говорит: «Вот ты молодец, что пришёл. А я всё гадал, скольких воров найду – одного или двоих. Того вора, что украл деньги у тебя, я сыскал. А вторым вором мог сделаться ты, если б не возвратил лишнюю монету. Ты просил меня найти вора, и я искал тщательно, но я рад, что не нашёл его в тебе».

Джулиано живо представил, что могло бы случиться с купцом, если б в нём признали вора, и, по правде говоря, удивился, зачем Урсу взялся рассказывать эту историю. Она была не менее ужасна, чем все те, которые флорентиец слышал прежде, однако нынешний повествователь явно не желал никого пугать:

– Влад Дракул – человек умный и прозорливый, – назидательно произнёс Урсу, а флорентиец по-прежнему чувствовал, что чего-то не понимает.

Наконец, Урсу правильно истолковал молчание своего слушателя и усмехнулся:

– Господин, ты спрашивать не бойся. Даже если спросишь невпопад, я тебя за это в реку не кину.

– Возможно, я не знаю, в чём должны проявляться ум и прозорливость, – осторожно начал флорентиец. – но мне кажется, что способ проверки, выбранный Дракулой, не совсем надёжен.

– Почему?

– Купец мог забыть пересчитать деньги и тогда…

– Забыть? Э! – Урсу Богат и Лаче дружно расхохотались. – Вот ты сказал, господин! Забыть?! Да как же это может случиться, чтобы купец деньги не пересчитал! Сразу видно, ты не из наших.

– Не из ваших? – спросил Джулиано.

– Не из торговцев то есть, – ответил Урсу. – А если б ты торговал, то знал бы, что купец полученные деньги пересчитает всегда. Иначе нельзя. Не будешь пересчитывать – разоришься, поэтому у всякого купца пересчёт быстро входит в привычку. Только примешь оплату за товары, ещё подумать ни о чём не успеешь, а руки уже чешутся монетки помусолить.

– В самом деле? – с недоверием переспросил флорентиец.

– Привычка она и есть привычка, – ухмыльнулся Урсу. – Ты б ещё сказал, что можно мимо церкви идти да позабыть перекреститься! А Дракул знал, что купец пересчитать не забудет.

– Да, – подхватил Лаче. – В том-то и хитрость Дракулова была! Он знал, кому деньги даёт! Не монаху, не крестьянину, не дворянину, а купцу! Влад Дракул наши порядки хорошо знал, потому что о нас заботился. Он своих родных купцов в обиду не давал. Мог даже войну начать, если нас кто обижает.

Джулиано задумался, но Урсу не дал собеседнику задуматься глубоко:

– Так, значит, Влада Дракула рисовать будете?

– Да, – ответил флорентиец.

– А зачем это королю?

– Его Величество не упоминал об этом, – Джулиано пожал плечами.

– Ясное дело, король чего-то задумал, – проговорил Урсу.

– Я бы дорого дал, чтобы узнать, в чём задумка, – сказал Лаче.

А вот флорентийцу было совсем неинтересно, для чего понадобилась пресловутая картина. «Поскорей бы закончить и получить щедрую плату», – думал он и совсем не понимал, почему Урсу и Лаче так встрепенулись, услышав про узника: «Что им за дело до него? Лаче утверждал, что сам лично был знаком с Дракулой. Врал, наверное. А почему так разволновался Урсу? Пусть Дракула заботился о торговле, будучи государем, но неужели этого достаточно, чтобы торговцев так заботила его судьба спустя двенадцать лет после того, как он потерял власть?» – удивлялся Джулиано.

* * *

Влад по прозвищу Дракул сидел в Вышеграде много лет – так много, что потерял счёт времени. Сначала всё ждал – вот по лестницам раздастся топот, взвизгнет тугой засов, заскрежещет ключ в замочной скважине, отворится дверь, в которую войдет комендант крепости и скажет: «Его Величество даровал тебе помилование». Однако чем дольше длилось ожидание, тем меньше верилось заключенному румынскому государю, что услышать такие слова доведётся.

Государю… Он давно уже без власти и всё же государь, потому что каждый, чью голову однажды помазали миром и увенчали короной, остаётся в своём звании до самой смерти, и никто этого не отнимет.

«Когда началось бесконечное сидение? Сколько тысяч дней минуло с тех пор? – думал Влад. – Не всё ли равно! Можно спросить у коменданта, который каждую неделю приходит проведать, и тот посмеется, но скажет. А толку? Нет, уж лучше не знать наверняка, сколько времени здесь потеряно».

Стремительно уносились вдаль легкокрылые дни, которых Время по очереди выпускало из клетки. Попробуй, догони – не догонишь, особенно когда сам взаперти. Оглянуться не успеешь, а уж высохла весенняя сырость, воздух накалился от летнего жара и остыл, осень минула, зима настаёт, а по зиме нечего надеяться, что венгерский король вспомнит про военачальника, который в прежние времена хорошо умел бить турок.

Турки-османы не любят холода, и потому в обычае у них уходить зимовать обратно в свои земли и пребывать там до весны. Когда турки ушли, военачальник не нужен. «Значит, остается одно, – твердил себе в такие дни заключённый, – ждать, пока снова потеплеет, да надеяться на милость переменчивой судьбы».

Так и жил Влад вдали от мира. Зимой брал с окошка снег и мял в руках, чтоб не забыть, каков тот на ощупь. Весной смотрел, как плывёт лёд по Дунаю. Летом слушал, как шумит рядом лес. Тяжко человеку, который не может ступать ногами по земле. В темнице нет ветра, что веет тебе в лицо или подгоняет в спину. Сквозь каменные стены не греет солнце.

«Как выбраться отсюда? Как? Сам не выберешься», – рассуждал Влад и потому часто вспоминал о своём друге Штефане, молдавском государе, который мог бы ему помочь. Они дружили с юности, с тех давних пор, когда им обоим едва исполнилось двадцать. Штефан в те годы жил легко, опекаемый отцом и матушкой, и ещё не узнал вкуса власти, а Влад, напротив, уже лишился обоих родителей, успел посидеть на троне, потерять власть, сделаться изгнанником и в конце концов нашёл пристанище в молдавской столице.

Приятели даже внешне различались. Влад был тёмный, а Штефан – светло-русый. У первого взгляд был колючий и подозрительный, а у второго – открытый и доверчивый, как у телёнка.

– Недаром у вас в родовом гербе бык, – иногда усмехался Влад, а Штефан, понимая, на что намекает друг, хотел гневаться, но насупленные брови не избавляли от досадного сходства.

– Эй! Только не вздумай опять бодаться, – в притворном страхе говорил Влад, а Штефан, услышав такие слова, конечно, поступал наперекор, всякий раз пытаясь сбить с ног или свалить с лавки. Это не получалось, но всё равно завязывалась дружеская потасовка, пока обидчик не начинал просить прощения:

– Ну, ладно, ладно, я пошутил.

Правда, через некоторое время Влад всё же мог добавить:

– Как же ты станешь жить на свете? Таким взглядом хорошо жалобить девиц, а государь на своих подданных должен смотреть иначе.

На эти слова Штефан не обижался, а лишь внимательно вслушивался – наверное, пытаясь понять, почему в голосе друга ему чудится не то зависть, не то тоска.

Юный Штефан не понимал своего счастья, тяготился родительской опекой, хотел изведать жизненных трудностей, а юный Влад с радостью вернул бы те времена, когда сам жил под опекой старших и был подобен несмышлёному… нет, не телёнку, а скорее птенцу, потому что символом рода румынских государей являлся не бык, а орёл.

Наверное, из-за принадлежности к роду Влад имел привычку сидеть, зябко втянув голову в плечи, будто нахохлившись. Именно в такой позе сидел он, слушая своего друга-счастливца, когда они вместе пили в корчме на окраине города, подальше от дворца, где находился отец Штефана.

– Хорошо тебе, – жаловался наследник молдавского престола. – Ты – птица вольная, а я даже на охоту не могу поехать, когда хочу, и должен спрашивать отцова разрешения. Надоело!

– Не такая уж я вольная птица, – отвечал нахохлившийся Влад. – Мне нет пути туда, куда я больше всего стремлюсь, – в мою землю, потому что я изгнанник.

– Всё равно тебе лучше, чем мне, – горячился Штефан и мог даже стукнуть об стол опорожнённой деревянной кружкой. – У тебя есть деньги, которые ты можешь тратить по своему усмотрению. А мне отцовы казначеи не дают ни гроша. Когда мы с тобой ходим пить, то всегда пьём на твои. Мне уже стыдно тебя не угощать.

– Во дворце твоего отца, куда я вхож благодаря тебе, вино куда лучше, чем в корчме, – отвечал Влад.

– Для тебя, может, и да! – в досаде отвечал Штефан. – А мне здешнее вино кажется во сто раз слаще, потому что здесь никто не отмеряет, сколько мне пить, и не спрашивает: «А не будет ли этот кубок лишним?» Такие вопросы испортят вкус любого напитка!

– Поверь, – с грустной улыбкой отвечал Влад, – самое сладкое вино всегда в родном доме. Именно там, а не в захудалых корчмах. Жаль, что я понял это слишком поздно. Сейчас в моём дворце сидит на троне чужой человек и пьёт вино из погребов моего отца. А я изгнанник, и всё для меня стало с привкусом горечи. Потому и говорю – будь мудрее и цени то, что подарила тебе судьба.

– А что она мне подарила? – спрашивал Штефан. – У меня ничего нет. Мне не устают повторять, что я нахлебник, живу под отцовской крышей, и все мои вещи вплоть до исподнего принадлежат отцу. И даже сам я принадлежу ему, а не самому себе.

– Мне бы твои печали! – отвечал Влад. – Вот у меня больше нет отца, потому что его предали и убили. Теперь я сам себе хозяин. Ты хочешь изведать мою судьбу?

– Я хочу изведать, что такое жизнь, – отвечал друг. – Хочу побывать во всех землях, где ты побывал. Хочу выглядеть опытным человеком, как ты. А пока что я чувствую себя твоим младшим братишкой, хотя мы с тобой почти ровесники.

– Когда-то у меня был старший брат, – говорил ему Влад, – а я хотел угнаться за ним. Затем моего брата убили те же люди, которые предали моего отца. Мой брат умер в восемнадцать лет, а девятнадцать ему уже никогда не исполнится, поэтому, когда восемнадцать исполнилось мне, я сравнялся с ним, но это не принесло мне радости. Видит Бог – я никогда не желал такого вот равенства. И тебе советую – не гонись за мной, не стремись узнать то, что знаю я.

Штефан, казалось, не слышал этих советов. Он оглядывал корчму, словно замечал на её стенах, посеревших от копоти, такие чудесные узоры и росписи, которых не было даже в большой зале во дворце его отца, молдавского государя Богдана.

Богдан, наверное, посмеялся бы, увидев, как гордо восседает его сын на старом табурете и как величественно кладёт руку на выщербленную столешницу, заляпанную свечным воском и изрезанную ножами. Совсем не так сидел Штефан дома за гладким дубовым столом, покрытым красивой скатертью.

«Эх, дурак ты, дурак», – думал Влад, и ему становилось тревожно, потому что в друге он узнавал самого себя, но совсем неопытного. Тревожно было и за Штефанова родителя. Богдан шёл по опасному пути, по которому когда-то шёл отец Влада, но молдавский государь не видел примет, предвещавших беду, а вот Влад, будучи приглашённым на очередное пиршество во дворец молдавского князя, видел, что жизнь там, внешне весёлая, таит в себе угрозу. Очень подозрительно выглядела кучка бояр рядом с Богданом, которые проявляли мало внимания к своему государю. Когда он что-то говорил, те слушали вполуха, смотрели сквозь него, отвечали медленно. «Эдакие тюфяки с бородами, – глядя на них, думал юный румынский гость. – Они как будто не хотят выслужиться, а ждут. Чего же они ждут? Скорой смены власти? Если государь вот-вот сменится, то незачем стараться угодить ему».

За несколько лет до этого Влад наблюдал подобное у своего отца в Румынии. Тогда казалось, что нет ничего страшного, если кое-кто из бояр не выказывает рвения.

– Если одни не хотят усердствовать, мы поручим дела другим, – приговаривал Владов родитель, но незадолго до его смерти вдруг обнаружилось, что нерадивцы, внешне такие медлительные, очень даже проворны в плетении заговоров и что государь, даже имея много верных и старательных слуг, не защищён от беды.

Отец Влада, окружив себя надёжными людьми, полагал, что может жить спокойно, но затем он вдруг скоропостижно умер от «хвори», когда все кругом были здоровы. Ясное дело – отравили! «Как же такое случилось?» – гадали верноподданные, в то время как предатели хитро щурились из тёмных углов. Вначале этих предателей набралось с десяток, но затем они многих верных слуг испортили, ведь измена, как моровое поветрие, распространяется по воздуху…

Влад без труда выяснил, что ленивые бояре Богдана пришли от прежнего молдавского государя. Это не предвещало ничего хорошего, ведь кто хоть раз перешёл от одного господина к другому, наверняка сделает это снова. К тому же случилось и ещё кое-что тревожное – венгерский вельможа Янош Гуньяди пожелал заключить с Богданом военный союз.

«Вот и с моим отцом всё начиналось так же, – с тоской думал Влад. – Появился этот треклятый Янош и предложил дружбу, но дружба у него особая. Все его друзья должны делать только то, что он говорит, и именно так, как он говорит, а иначе они мигом становятся для него врагами».

Отец Влада слушал Яноша далеко не во всём, и поэтому властный венгр в конце концов решил, что «друг» засиделся на румынском троне и должен быть смещён. Янош пришёл в Румынию с большим войском, состоявшим из отборных наемников, и начал диктовать свою волю, а бояре, увидев грозного венгра, закованного в латы, поспешили присягнуть тому кандидату на трон, на которого указала рука в латной перчатке, причём быстрее всего присягали те, кто прежде считался нерадивым.

Обычно при смене власти смещённому государю дают уехать из страны, однако отцу Влада не дали. Тогда-то ему и поднесли яд, но на этом не успокоились – Янош велел отрубить мертвецу голову и забрал её как военный трофей. Умер и старший брат Влада, которого бояре-изменники положили живого в гроб и похоронили, а теперь всё это угрожало повториться с Богданом и Штефаном.

Как ни печально, но, чтобы предотвратить беду, недостаточно просто предостеречь того, кого хочешь спасти. Влад понял это, когда напросился к молдавскому государю на разговор и рассказал про свои тревоги, однако не был услышан, потому что по возрасту годился Богдану в сыновья. Старшие не внимают советам младших, и отец Штефана подтверждал это правило – сидя на лавке в своих покоях и глядя на юного советчика, стоявшего перед ним, он только хмурился.

– Ты движешься по той же дороге, по которой шли мой отец и старший брат, – говорил Влад, – а чем закончился этот путь, известно.

– Да, юнец, известно, – отвечал Богдан, – и только поэтому я прощаю твою дерзость. Ты дерзок, потому что в тебе кипит гнев из-за смерти родичей, но не думай, что сможешь отомстить своему врагу моими руками.

– Я вовсе не думал о таком, – возразил «юнец», а Богдан встал с лавки и принялся кружить по комнате, будто бык, который выискивает, кого бы поддеть на рога.

– Уверяешь, что не думал? – спросил молдавский князь.

– Нет.

– Но ты хочешь поссорить меня с Янку, – Богдан называл Яноша Гуньяди на свой лад, Янку, а Влад произносил это имя по-венгерски, потому что очень много знал о венграх и даже мог говорить на их языке.

– Я не хочу вас ссорить, – возражал юный советчик. – Я лишь говорю, что ты зря заключил с Яношем союз. Ты думаешь, что поставил свою печать на договорных грамотах? Это только по виду грамоты, а по сути – долговые расписки! Ты всегда будешь должен Яношу, а он тебе – нет, ведь если он откажется от обязательств перед тобой, ты не сможешь призвать его к ответу, потому что войско Яноша куда больше твоего, а вот если условий не выполнишь ты, то поплатишься.

Влад говорил, не замечая, как в его речи появилась ирония, неуместная при обращении к старшим. Не заметил он и того, как Богдан ещё больше набычился.

В эту минуту юному советчику виделось совсем другое – бесстрастное лицо Яноша, принимавшего решение о том, что в Румынии надобно сменить князя. Влад не присутствовал тогда рядом с венгром, но был уверен, что Янош проявил не больше чувств, чем проявляет ворон, когда садится на труп человека, чтобы полакомиться мертвечиной. Это только в песнях поётся, что вороны слетаются к добыче радостно, а на самом деле им всё равно. Такая птица из всех возможных чувств проявит разве что ярость, не желая делить пищу со своими собратьями.

«Недаром на гербе семьи Гуньяди изображён ворон!» – думал Влад, и чем спокойнее виделся ему венгр, тем больше вызывал ненависть. Хотелось сжимать кулаки и скрипеть зубами.

Меж тем Богдан, услышав речи о долговой расписке, вскипел:

– Значит, ты хочешь меня учить? Не рановато ли?

– Прости, Богдан, я не… – опомнился советчик.

– Ты уже забыл, как приходил ко мне скромным просителем? – продолжал молдавский князь. – Ты говорил, что твой отец и старший брат умерли, а румынский трон занят проходимцем, получающим помощь от Янку. Ты говорил, что тебя вынудили бежать, и попросил позволения пожить здесь, в моей столице. Я позволил и сейчас позволяю, хотя Янку уже потребовал, чтоб я выслал тебя подальше, за пределы моей земли. Видишь? Я действую наперекор своему союзнику, которому, как ты утверждаешь, не могу сказать ни слова поперёк.

– Я очень благодарен тебе, Богдан.

– Благодарен? Что-то непохоже! Ведь я слышу от тебя лишь дерзости! Не испытывай моё терпение, а то вправду вышлю. И радуйся, что с тобой сдружился мой сын. Без него я давно бы прогнал тебя, наглеца, да боюсь, он по своей юношеской дурости за тобой увяжется.

«Наглец» привычно нахохлился, а молдавский князь продолжал:

– А что ты говорил про моих бояр? Что среди них есть заговорщики?

– Я не знаю этого наверняка, – ответил Влад.

– Вот и нечего тогда болтать, – сказал Богдан, всё больше напоминая разъярённого быка. – Кто ты такой, чтобы давать советы в государственных делах?

– Я тот, чья голова была помазана миром и увенчана короной, – ответил Влад, сразу расправив плечи и гордо вскинув голову. – Я тот, кто держал в руках скипетр. В этом я равен тебе.

– Ты продержался у власти всего месяц!

«А ты правишь всего год. Тоже невелик срок», – подумал Влад, но промолчал, хотя Богдан прочёл эти слова на его лице.

– И что мне, по-твоему, делать с моими боярами? – продолжал издеваться молдавский государь, ходя вокруг собеседника. – Казнить их за предательство, которого они ещё не совершили?

– Да, – спокойно ответил Влад.

– Ты шутишь или безумен? – с усмешкой спросил Богдан. – Казнить преступников до того, как преступление совершено? Большей глупости я не слышал!

Казалось, гнев у молдавского правителя прошёл. Теперь он искренне считал своего собеседника дураком, а на дураков, как известно, не обижаются.

– Глупец, – повторил Богдан, а Влад спокойно возразил, уже понимая, что разговор бесполезен:

– Я не глупец. Я предлагаю то, что исполнимо, а вот ждать, пока измена осуществится, – безумие. Ведь ты не сможешь никого наказать после того, как тебя предадут, потому что будешь изгнан из страны… или мёртв. Значит, остаётся одно – опередить предателей, не дать их замыслу вызреть. Если бы мой покойный отец мог сейчас говорить с тобой, то говорил бы то же, что я.

Богдан только рукой махнул:

– Ступай, глупец. Жажда мести совсем лишила тебя разума. И не вздумай рассказывать свои бредни моему сыну.

Следуя этому повелению, Влад ничего не рассказал Штефану и надеялся, что неудачная беседа с Богданом забудется тем быстрее, чем меньше про неё поминать. Неудачливый советчик радовался, что продолжает жить в молдавской столице и что по-прежнему вхож во дворец, но радости чуть не пришёл конец, когда однажды на пире случилось досадное недоразумение. Влад всегда сидел за главным столом, то есть за столом Богдана, а в тот день привычное место оказалось занято.

Гость, которого принимают при дворе только из милости, не вправе возмущаться, поэтому обделённый Влад пожал плечами и, усмехнувшись в ответ на озадаченный взгляд своего друга Штефана, сидевшего возле отца, отправился на то место, которое предложили взамен – ближе к дверям залы.

Штефан много раз посматривал на приятеля, словно спрашивал: «Неужели ты оставишь это так?» Однако в середине пира настроение Богданова сына изменилось. Выгадав минуту, когда не надо было поддерживать поднятым кубком очередную здравицу, Штефан решительно встал и подошёл к столу, где сидел Влад:

– Подвиньтесь-ка, братцы, я с вами сяду, – весело сказал наследник молдавского престола, втискиваясь между другом и неким боярским сыном, сидевшими на лавке.

– Что ты делаешь? Иди обратно, – стал отговаривать Влад, очень опасаясь, что шалость телёнка рассердит быка, но Штефан упорствовал.

Наконец, Богдан заметил, что сына слишком долго нет, а когда пропавший обнаружился в компании неподобающих сотрапезников, молдавский государь сдвинул брови и громко произнёс, обращаясь к двум боярам – стольнику и чашнику:

– Мой сын ошибся и сел не туда. Укажите ему его место.

Бояре послушно пошли к Штефану, стали просить пересесть, но так и не уговорили. Его даже попытались взять под руки, а он крепко ухватился за пояса сидящих рядом товарищей, будто всё происходящее было весёлой игрой:

– Эй, братцы, держите меня, не отдавайте!

Конечно, если б молдавский государь твёрдо вознамерился вытащить сына из-за стола, то непременно бы вытащил, но для этого требовались другие слуги, боевитые, да и шума получилось бы многовато. Богдан понял, что лучше не трогать отпрыска, и махнул на него рукой.

– Мой отец грозный, но отходчивый, – сказал довольный Штефан. – Уж я-то знаю.

С тех пор для Влада всегда оставляли место за главным столом, но причиной, судя по всему, стало не только происшествие на пире. Влад перестал считаться наглецом и глупцом потому, что кое-что из его предсказаний сбылось, – из союза с Яношем Гуньяди действительно не вышло ничего путного.

Во второй договорной грамоте, которую составил Богдан, желая получить покровительство Яноша, ясно говорилось о военном союзе, однако Янош даже не подумал помогать союзнику, когда через месяц после того, как грамота была заверена печатью, в Молдавию пришло польское войско.

– Выходит, я с ляхами один на один, – сказал тогда Богдан.

Поляки собрали сильную армию с большой конницей и не сомневались в своей победе. Наверное, поэтому они воевали как полусонные, а вот молдавскому правителю нельзя было действовать вполсилы, ведь главную часть его войска составляла не конница, закованная в доспехи, а пехота народного ополчения, вооруженная чем придётся. К тому же ополченцы знали своего государя плоховато, ведь он воссел на престол всего год назад. Если б не воинская повинность, они бы ни за что не отправились воевать, так что Богдан, понимая это, принял единственно верное решение. Он не вступал с поляками в открытый бой, но следовал за ними, действуя не как бык, который прёт напролом, а как юркая собачонка, которая тяпнет сзади и тут же отбежит.

Поляки ходили по Молдавской земле, грабя её, а Богдан, дождавшись, пока очередной вражеский отряд увлечётся грабежом и отделится от большого войска, нападал, причём во всех стычках участвовал сам и даже сына, которого до сих пор старательно оберегал, стал вовлекать в дело при всяком случае.

Конечно, видя такие поступки государя, молдавское войско воодушевилось, а Влад даже стал жалеть, что непричастен к этому. Он не состоял у Богдана на службе, поэтому в войне не участвовал и таскался за молдавскими воинами как праздный наблюдатель, а новости узнавал от Штефана, постоянно хваставшегося боевыми успехами.

Влад слушал друга, улыбаясь, потому что хвастун по наивности выбалтывал много такого, что составляет военную тайну. «Я-то никому не скажу, – думал Влад, – но будь на моём месте кто другой… Эх, ты, телёнок!»

Наконец, поляки, которые оказались вконец измотаны мелкими стычками, но так и не смогли навязать молдаванам большого сражения, повернули к себе домой, на север, и вот тогда-то Богдан решился устроить серьёзный бой.

Это случилось близ деревушки, именуемой Красна. Влад не знал, откуда такое название, однако в тот погожий сентябрьский день оно себя оправдало, потому что трава на поле близ селения покраснела, залитая кровью.

Влад и в этой битве не участвовал, хотя накануне говорил с Богданом, придя к нему в шатёр:

– Позволь мне сражаться. Я не прошусь к тебе на службу, потому что никогда такого не было, чтобы румынские государи становились молдавскими слугами, но я готов помочь просто так. Тебе ведь пригодится лишний воин? Меч, доспех и конь у меня есть.

– Успокойся, юнец, – улыбнулся Богдан, очевидно не желая быть в ответе, если с «юнцом» во время битвы что-то случится. – Не лезь в это дело. У тебя есть своё. Ты ведь хотел отомстить за отца и за старшего брата? Вот и поберегись до поры.

Несмотря на рассказ Штефана, как всегда по простоте душевной выболтавшего отцовские секреты, Влад плохо понимал, как будет проходить битва, потому что не представлял её на месте, а вот Богдан, судя по всему, представлял хорошо, зная все края возле Красны. Тракт, по которому отступало польское войско, вёл по равнине, но возле селения справа и слева от дороги появлялись гряды холмов, заросших лесом. Проход между грядами казался широк, однако там было множество оврагов, а все ровные места занимала пашня.

Влад увидел это только поутру, когда залез на один из холмов и, продравшись сквозь ветви елей, торчавших на вершине, оглядел место предстоящей битвы. Польская конница не могла двигаться ни по лесу, ни по оврагам, ни по пашням, а значит, молдавской пехоте, выстроившейся прямо на дороге, следовало ждать удара только в лоб. На этом Богдан и построил свой расчёт.

Влад, глядя с холма, видел, как молдавские полки приняли удар вражеской конницы – изогнулись в дугу, вобрали поляков в себя и буквально растерзали. Так бывают растерзаны гусеницы, упавшие в муравейник. Молдавские крестьяне-ополченцы остервенело резали ноги польских лошадей косами, а упавших всадников кололи вилами, рубили топорами. Было много крови, и даже издалека это смотрелось страшно, а вблизи, наверное, выглядело ещё страшнее. Поляки силились продвинуться дальше, прорвать молдавские ряды, убежать от крестьянских кос и топоров, но тут же получали удар от конницы Богдана и снова оказывались отброшены в центр смертоносного кольца, где падали, подкошенные, и исчезали.

Оставшаяся часть польского войска даже не пыталась помочь товарищам, а в ужасе бежала, глядя на кровавую бойню. Всё было кончено ещё до заката, а когда багровые лучи солнца осветили поле недавней битвы, то немногим полякам, взятым в плен, показалось, что кровью облита не только земля, но и верхушки деревьев, растущих на возвышенностях, и даже сами небеса. Молдавские ополченцы, чья одежда покрылась бурыми пятнами сверху донизу, выглядели не менее жутко, и потому Влад, спустившись с холма, как-то не сразу осознал, что на них больше лошадиная кровь, чем человеческая.

– Ну, что, юнец? Разглядел, во что хотел ввязаться? – устало произнёс ехавший мимо Богдан, а Штефан, бывший с ним, ничего не сказал – он выглядел потрясённым, а немного ожил лишь на следующий день, когда в лагере настало время праздника, ведь битва при селении Красна положила конец войне.

Влад извлёк из этой войны важный урок – даже с крестьянским ополчением можно победить врага, который лучше вооружён и лучше обучен. Главное, повелевать войском умеючи и делить с ним все опасности. Это знание Влад применил несколько лет спустя, а к отцу Штефана проникся глубоким уважением и был бы не прочь ещё чему-нибудь научиться.

«Юнец» уже забыл, как сам пытался учить молдавского князя – говорил ему про бесполезность союза с Яношем Гуньяди и про возможный боярский заговор. Слова насчёт Яноша подтвердились, но Влад не думал, что предостережение насчёт бояр тоже будет пророческим. После победы при Красне казалось, что в Молдавии установится мир, однако мира не случилось.

Через год после Красны, в октябре, поляки вернулись в Молдавию, и Богдан снова начал изматывать их мелкими стычками, как вдруг оказался застигнут врасплох в селе Реусень. Во время очередной вылазки молдавский государь заночевал там с небольшим отрядом, а ближе к рассвету вдруг появился неприятель. Такое не могло произойти случайно. Кто-то выболтал врагам, что нужно поспешать именно в это село. Нападавшие знали, кого там найдут, поэтому, поймав Богдана, сразу же отрубили ему голову – будто боялись, что к пойманному могут подоспеть на выручку.

Штефан, ночевавший в стане основного войска, узнал о смерти отца тогда, когда примчался гонец из Реусени. А ещё узнал, что поляки привезли с собой некоего претендента на молдавскую корону, Петра Арона, который объявил, что если будет признан новым государем, то войне конец.

Тут-то и встрепенулись те молдавские бояре, которые прежде казались ленивыми. Сразу засуетились, начали шептать всем вокруг:

– Не лучше ли подчиниться? А то Штефан ещё юн. Как он будет править нами?

Для Влада это оказалась слишком знакомая история: «Вот и Богдана обезглавили, как моего отца. Да что ж это такое!» Он смотрел на Штефана, бледного и растерянного, начиная думать, что видит самого себя в зеркале времени.

– Что мне делать, Влад? – спросил Штефан так, будто друг стал его последней надеждой на спасение.

– Сперва скажи, уверен ли ты, что крестьянское ополчение будет слушать тебя так же, как слушало твоего отца.

– Я… я не знаю.

– Тогда беги отсюда подальше, – сказал Влад. – Я расскажу тебе, как бегал сам. Прежде всего, отправляйся к казначею. Пусть он откроет тебе сундук с казной. После смерти твоего отца эта казна по праву твоя. Забери столько золота, сколько сможешь унести. Тебе придётся скрываться долго, не один год, а ведь нужно что-то есть и во что-то одеваться. Позаботься о насущном сейчас, но не усердствуй. Не нагружай телег, не вяжи тюков, не надевай тяжёлую шубу. Всё, что тебе нужно, это быстрый конь. Не бери с собой друзей и попутчиков. Не прощайся ни с кем. Не говори никому, куда едешь. Тогда тебя не догонят.

– Не брать друзей? – взволновался Штефан. – А как же ты, Влад? Ты не поедешь со мной?

– Куда?

– Во владения Янку. Ведь он обязался дать приют моему отцу и мне, если что случится. Во второй договорной грамоте, которую составили в прошлом году, особо сказано…

– Вот и поезжай, – холодно ответил Влад, – а мне к Яношу нет дороги. Это для вас с отцом он был союзник, а для меня Янош – смертельный враг, из-за которого я изгнан из собственного дома. И, кстати, ты только что пренебрёг моим советом. Я же сказал: «Никому не говори, куда едешь».

– Даже тебе?

– От этого зависит твоя жизнь! – накинулся на друга Влад. – А ты даже не задумался перед тем, как мне всё выболтать. С такой же лёгкостью ты будешь болтать и дальше.

– Помоги мне, – попросил Штефан, – а я похлопочу за тебя перед Янку, чтоб вы помирились.

О примирении с венгром Влад даже мысли не допускал, но всё равно взялся помочь другу, выглядевшему таким беспомощным. Влад не простил бы себе, если б с телёнком случилась беда, поэтому взял его под своё крыло и довёз до венгерских земель, в пути заботясь обо всём вплоть до бытовых мелочей.

Штефан чувствовал эту заботу, и тогда на его лицо выплывала едва уловимая безмятежная улыбка, а Влад хмурился, ведь, спасая чужую голову, подставлял свою. Чем ближе были венгерские земли, тем серьёзнее становилась опасность. Он хотел, чтобы безмятежный Штефан разделил с ним тревоги.

– Теперь ты стал вольной птицей, как я, – говорил Влад. – Можешь лететь куда угодно, но только не в родную страну. Нравится тебе это?

– Да, я теперь, как ты, – отвечал друг, переставая улыбаться, – и мне такая жизнь не нравится.

– А ещё, – продолжал Влад, – у тебя есть деньги, которыми ты можешь распорядиться, как угодно. Ты ведь мечтал об этом? А теперь признайся – принесли они тебе счастье?

– Нет, – говорил Штефан, понурив голову.

– А вино где слаще? В корчмах или дома?

– Дома.

– А я больше не кажусь тебе старшим братом?

– Нет, кажешься, – отвечал Штефан. – Ведь ты мне так помог! Смогу ли я когда-нибудь так же удружить тебе, как ты – мне?

Это был очень давний разговор, однако Влад, теперь коротавший дни в темнице, надеялся, что друг не забыл своих слов.

* * *

В том месте, где находился Вышеград, река круто поворачивала, повинуясь велению гор, которые плотно обступили её, оставив только один путь. Вблизи эти горы оказались не синими, а тёмно-серыми, ведь они поросли лесом, так что Джулиано, глядя на них, представил себе великанов, которые, усевшись, подтянули колени к подбородкам и укрылись мохнатыми тёмными шкурами. Гиганты о чём-то задумались и потому не замечали, что вокруг появилось человеческое жильё, кое-где придавившее края шкур. Не замечали они и реку, в которой могли бы по неосторожности промочить ноги, и не замечали корабля, плывущего мимо. «А может, – думал флорентиец, – гиганты просто уснули, а когда проснутся, то почувствуют зверский голод, начнут хватать и пожирать людей?»

Картина была бы поистине ужасной, поэтому Джулиано не собирался такое рисовать, а вот неподвижно сидящих сказочных существ изобразить мог бы. Он даже начал мысленно составлять композицию. «Композиция – основа всего, – говорил себе ученик придворного живописца. – Надо найти главного великана, и именно он станет фигурой, вокруг которой выстроятся все остальные элементы».

Между тем цвет на воображаемой картине начал постепенно меркнуть, потому что наступил вечер. От гигантов, закутанных в мохнатые шкуры, остались лишь силуэты, которые высвечивало закатное солнце, бежавшее впереди корабля. Готовясь скрыться за горизонтом, оно в последний раз протягивало к людям свои тёплые руки в широких золотисто-розовых рукавах, но прежде чем светило исчезло, корабль довершил вместе с рекой плавный поворот, и последние отблески догорали уже справа, а впереди теперь высился один из горных великанов.

На фоне лазоревых небес виднелись только его очертания. Он был крупнее всех своих собратьев и, наверное, поэтому объявил себя главным, нацепив на голову крепость с башнями, издалека похожую на корону с зубцами.

– Эй, господин! – окликнул флорентийца Лаче. – Иди, собирайся. Сейчас причаливать будем.

Укрепления, которые разглядывал Джулиано, являлись цитаделью Вышеградской крепости, а город располагался у подножия горы, но был плохо различимым в сумерках. Лишь желтенькие искорки светящихся окон указывали путешественникам верное направление.

Меж тем сумерки стремительно сгущались. Джулиано даже удивился, насколько быстро всё происходит. Как только скрылось солнце, откуда-то наползли тяжёлые тучи и превратили вечер в ночь. К пристани корабль подошёл почти в полной темноте, так что юному флорентийцу захотелось скорее добраться до города, который приветливо мерцал огоньками совсем неподалёку.

Видя, что флорентиец смотрит на город, Лаче, уже освободившийся от обязанностей рулевого, тронул пассажира за плечо и указал на тёмный участок берега, где виднелся всего один огонёк, будто паривший в вышине:

– Там Соломонова башня, – многозначительно сказал корабельщик. – Правда, она крепостными стенами загорожена. Только верхнее окошко виднеется, но нам и этого довольно.

– Довольно одного окна? Почему? – не понял Джулиано.

– Говорят, верхнее окно как раз в его комнате, – пояснил Лаче.

– В его? – опять не понял флорентиец, но в ту же секунду догадался. – А! В комнате Дракулы? Это его окно?

– Говорят, – задумчиво повторил рулевой. – Вот мы сейчас стоим, смотрим, а он, может, так же смотрит на нас. Это ведь только берег сейчас тёмный, а вода вся серебрится, и судно на ней хорошо видно.

Ученику придворного живописца вдруг сделалось очень неуютно от мысли, что Дракула мог смотреть на корабль. Флорентиец скрестил указательный и средний пальцы на обеих руках. Этот знак предохранял от сглаза, но избавиться от беспокойства не помогал. «Всё это ерунда», – убеждал себя Джулиано, однако при мысли об обитателе башни пальцы скрестились почти сами собой.

Тем временем на пристань пришла ночная стража, но это были не солдаты из крепости, а горожане-добровольцы. В тёмное время суток этот дозор с ржавыми мечами и привязанными спереди вместо панцирей старыми щитами ходил по улицам, охраняя покой спящих жителей, что было довольно легко, ведь разбойников или, того хуже, вражеских воинов в Вышеграде не видели много лет.

При свете факелов городская стража осмотрела бумаги приезжих, но поняла лишь то, что принимает у себя чужестранцев, поэтому принялась беззастенчиво их разглядывать, особенно старика.

Юный флорентиец досадовал, видя такое назойливое внимание, но в то же время понимал, чем оно вызвано. Придворный живописец и впрямь выглядел интересно, ведь даже на вид ему было не менее семидесяти, а до такого возраста доживают не все. Спина у него горбилась, едва вынося груз годов. Шея казалась сплошным сплетением жил, натянутых, как изношенные струны, и вот-вот готовых порваться. Голова вечно клонилась влево, потому что он слышал только правым ухом. Седые пряди, свисавшие из-под берета, казались ошмётками пыльной паутины. Рот оброс поперечными морщинами, выдающими отсутствие зубов, и лишь взгляд казался молодым и ясным.

Старик не знал ни слова по-венгерски и тараторил по-своему, размахивая руками, а иногда даже топал ногами. Наверно, для стражи это смотрелось забавно. К тому же он порядком обносился. Чёрный кафтан выцвел. Болотно-зелёная шуба, отороченная беличьим мехом, облезла на рукавах. Башмаки стоптались.

Конечно, такой вид не внушал уважения, в чём Джулиано лишний раз убедился ещё с утра, ведь и купец, взявшийся отвезти флорентийцев в Вышеград, относится к седовласому живописцу не очень вежливо. Урсу обращался со стариком, будто это тюк с товаром, – грузил бережно, но совсем не стремился выразить ему своё почтение.

– Почему ты не приветствуешь моего учителя так же, как приветствовал меня? – спросил тогда Джулиано, на что Урсу ответил:

– Он же всё равно ничего не понимает! Но если ты желаешь, господин, я поприветствую его церемонно.

Юноша не стал настаивать. Он сознавал правоту купца, а теперь наблюдал такое же отношение со стороны ночных дозорных, которым доставляло большое удовольствие глазеть, как придворный живописец неуклюже перебирается на пристань по сходням – вцепился в руку ученика, но всё равно то и дело теряет равновесие.

Возможно, преследуя всё ту же цель позабавиться, стража вызвалась проводить приезжих до постоялого двора. Однако сопровождение оказалось кстати, ведь приезжие могли заблудиться в лабиринте тёмных улочек, и даже Лаче, тоже направлявшийся вместе с девятью гребцами на тот же двор, вряд ли смог бы помочь, ведь бывал в Вышеграде не очень часто.

Сегодня рулевому повезло – его с товарищами отпустили ночевать на берегу, чтобы завтра это могла сделать другая половина команды вместе с Урсу. Лаче был так доволен, что предложил донести недавним пассажирам вещи, раз по дороге, и Джулиано охотно воспользовался случаем, ведь нести требовалось много – два больших узла, ящик с красками, а ещё подставку для картины, обёрнутую рогожей. Саму доску, на которой предстояло рисовать, уже загрунтованную и тщательно укутанную в льняную ткань, он не доверил никому – лично нёс под мышкой.

Наконец, впереди показался большой дом без сада, с высокой оградой из досок, по которой гулял кот – подвижная тень с двумя светящимися глазами.

Городская стража подошла к воротам, громко постучала, а Лаче, как только в воротах отворилось окошечко, произнёс:

– Доброго вечера, хозяин. Поклон тебе от Урсу Богата.

– Давненько не виделись, – послышалось в ответ, и тут же скрипнул отодвигаемый засов.

В воротах распахнулась большая калитка, а в первом этаже дома, словно по волшебству, начали зажигаться окна, одно за другим, осветившие двор и того, кто был назван хозяином.

Держатель постоялого двора оказался человеком пожилым. Лицо выглядело как кирпич из красной глины, а волосы, непривычно светлые для здешних мест и остриженные под горшок, напоминали солому. Пройдя мимо этого человека, гости толпой ввалились в светящиеся широкие двери, и весь дом, только что казавшийся тихим, сразу наполнился топотом, смехом и голосами.

Джулиано, помогая учителю переступить через порог, сразу отметил, что белёные стены здесь кажутся чище, чем во многих таких заведениях, но в остальном было как везде – просторная комната со столами, скамьями и табуретками.

Самой примечательной частью здешнего убранства был столб-бревно, стоявший на середине залы и подпиравший потолочную балку. Выглядел он, как чудесное дерево райского сада, предлагающее сразу три вида плодов, ведь с одного и того же ствола свисали, чередуясь, большие связки золотистого лука, бледного чеснока и яркого, хоть и сушеного, красного перца.

По стенам виднелись полки с обычной для здешних мест разрисованной глиняной посудой, и такие же изделия стояли на уступах большой белёной печи с вмурованной в неё деревянной лавкой.

Старый флорентиец тоже заметил эту печь, подошёл, уселся на лавку и стал греть руки, а Джулиано, запоздало глянув на свои и учительские пожитки, сваленные в углу, через некоторое время повёл старика к одному из свободных столов.

За соседними уже расселись Лаче и его товарищи, которые громко разговаривали на своём непонятном языке. Возле них суетились толстая старуха и стройная девушка, подававшие гостям холодные закуски и вино. Старуха была в чёрном платье, а девушка – в тёмно-жёлтом.

Даже издалека молодой флорентиец видел, что девушка красива и что цвет платья прекрасно соответствует цвету её волос, пшеничному с золотыми проблесками. Хотелось рассмотреть эту красавицу получше, но к Джулиано и его учителю подошла не она, а старуха.

– Добрый вечер, господа, – произнесла пожилая женщина, подправив пальцем прядь волос, выбившуюся из-под платка, обёрнутого вокруг головы. – Кушать будете? Прямо сейчас можем подать сыр, хлеб и вино. А на горячее – свинину с капустой. Ой, свинина у меня хороша!

– Да, конечно, подавайте, – отозвался Джулиано.

– Хорошо, – обрадовалась старуха и посмотрела в направлении дверей. – А вещи там лежат…

– Да, это наше, – кивнул юный флорентиец.

Старуха вытерла руки о передник, оглянулась в сторону стола, где сидел Лаче, а затем снова посмотрела на собеседников:

– Мне сказали, что вы сюда надолго приехали. Остановитесь небось у нас? Дадим вам лучшую комнату.

– Надеюсь, «лучшая» не значит «дорогая»? – осторожно спросил Джулиано.

– В цене сойдёмся, – успокоила его старуха. – Сейчас такие времена, что все хотят выгадать. Мы же понимаем. А ужин сейчас будет.

Она уже собралась уйти, но молодой флорентиец, с видом знатока принюхавшись к ароматам кухни, произнёс:

– Любезнейшая, я предполагаю, что ты кладёшь в пищу много красного перца, а мой учитель слаб желудком, поэтому я прошу класть в его кушанья как можно меньше этой приправы.

– Хорошо, – последовал ответ.

Очень скоро на стол явились вино, хлеб и сыр, но их принесла всё та же старуха, а не девушка с пшеничными волосами. Джулиано, надеясь привлечь внимание юной красавицы, два раза уронил на пол нож, но напрасно. В то же время, наблюдая за ней, флорентиец успел подумать, что это не просто служанка, а дочь хозяина, ведь она была такой же светловолосой, как трактирщик с кирпичным лицом. У неё даже брови были светлые, еле-еле выделяясь на фоне нежно-розовой кожи, и потому девушка будто сияла.

Между тем один из товарищей Лаче достал дудку, и зазвучала танцевальная мелодия. Сосед дудочника начал отбивать ладонями такт по столу. Несколько человек пустились в пляс, причём двое плясавших, в том числе Лаче, всё время норовили вовлечь в танец юную красавицу, но она умело увёртывалась, снисходительно улыбалась и бежала с подносом дальше.

Горячее кушанье флорентийцам опять принесла старуха. Взяв деньги и положив их в карман передника, она замешкалась возле стола и, судя по всему, собиралась что-то спросить. Джулиано решил, что сейчас придётся торговаться за комнату, но ошибся, потому что пожилая женщина, помявшись ещё немного, произнесла:

– А не сочтите за пустое любопытство…

Джулиано, отрезая учителю хлеб, привычно натянул на лицо вежливую улыбку:

– Спрашивай, любезнейшая.

– Говорят, будто вы сюда приехали, чтоб узника Соломоновой башни повидать.

От Лаче молодой флорентиец уже знал, что та башня, в которой содержат кузена Его Величества, называется именно Соломоновой, поэтому кивнул:

– Да, это правда.

– Правда, значит, – пробормотала старуха, а её собеседник ещё раз кивнул:

– Да, любезнейшая. Моему учителю заказан портрет Дракулы, а чтобы рисовать портрет Дракулы, необходимо увидеть самого Дракулу.

Слушая, как Джулиано упомянул прозвище узника аж три раза подряд, старуха поёжилась, но совладала с собой:

– Неужто, король про этого изверга вспомнил?! Может, возьмёт его от нас в другую крепость?

– О таких намерениях Его Величества я не знаю, – ответил ученик живописца, зачерпывая из миски горячее кушанье и отправляя ложку в рот.

– А может, король всё-таки заберёт его от нас?

– Поверь, любезнейшая, – Джулиано стоило большого труда оторваться от еды, – если бы я знал об этом что-нибудь, то не стал бы скрывать. Но я ничего не знаю и не хочу тебя обманывать.

Старуха тяжело вздохнула:

– Хоть бы забрал.

– За что же ты так не любишь кузена Его Величества? – с набитым ртом спросил Джулиано, потому что после утоления первого голода снова начал проявлять всегдашнюю склонность к болтовне.

– Да уж есть за что не любить! – в сердцах бросила собеседница. – Есть за что! Сколько он бед принёс, это ж не сосчитать! Ведь я с сыном и внучкой только три года тут живу. Вот помогаю сыну трактир содержать. А переселились мы сюда из Семиградья.

Семиградьем, как помнил Джулиано, звался горный край, расположенный на юге Венгерского королевства. По латыни эти земли именовались Трансильванией, но чаще всего их обозначали просто словом «горы», потому что других таких больших гор поблизости не встречалось. В Семиградье жили потомки тех, кто уже давно переселился в Венгерское королевство из немецкой земли, именуемой Саксония, поэтому флорентиец, услышав признание старухи, сделал однозначный вывод о том, что эта женщина, её сын-трактирщик, а также внучка – немцы.

– Изверг этот, когда государем был, сколько раз ходил войной на Семиградье! – пожаловалась старуха. – И ты ещё спрашиваешь, за что я его не люблю! А если б он на тебя войной ходил? Если б он твой дом спалил? Что ты сказал бы тогда?

– Полагаю, я говорил бы то же, что и ты, любезнейшая, – с жаром подхватил Джулиано, перестав наконец жевать. Юный хитрец надеялся добиться расположения собеседницы и впоследствии сбить цену за комнату, но старуха не обратила внимания на эти хитрости:

– Этот изверг объявил, что мы укрываем кого-то, – продолжала она. – Врагов, дескать, его укрываем. А я, что ли, этих врагов укрывала?! Или сын мой?! Или внучка моя?! А дом-то спалили наш!

– Я очень сочувствую тебе и твоим родственникам, – уверил старуху молодой флорентиец, а та всё говорила:

– Когда король объявил, что из Семиградья можно переселиться в Вышеград, мне так радостно стало! Я-то думала, найдём место спокойное, от беды подальше, а оказалось, что беда вот она – в Соломоновой башне сидит! Да кабы знать наперёд про такое соседство, мы бы сюда переселяться не стали.

Джулиано слушал с нарочито внимательным видом, а вот старый флорентиец совсем не обращал внимания на эту пламенную речь. Зачерпнув деревянной ложкой из миски остро пахнущую еду и попробовав, живописец скривился, дескать, перца много. Пришлось ученику своей ложкой влезть в миску учителя, попробовать, запить вином и произнести пару успокаивающих фраз, потому что ссориться с хозяевами гостиницы из-за такого пустяка, как перец, не следовало – предстоял торг за комнату.

II

Проснулся Джулиано, по обыкновению, поздно, а вот учитель, как и многие старики имевший привычку подыматься с рассветом, уже принялся за дела. Сидя за столом и иногда взглядывая в окно, откуда за черепичными крышами домов был виден краешек реки и дальний берег, престарелый живописец что-то малевал углём на листе бумаги.

Утро выдалось чудесное, и пусть окно смотрело на северо-запад, из-за чего солнечные лучи могли проникнуть в комнату только к вечеру, ничто не мешало уже спозаранку любоваться красотой небесных сфер, чистых и безоблачных. Обрамлённый оконной рамой и оттенённый лёгким полумраком комнаты, голубой цвет в вышине казался ослепительным и прозрачным. Джулиано даже задумался, как лучше смешать краски, чтобы передать этот оттенок, но, конечно, смешивать собирался не сейчас, а после – к примеру, на следующей неделе, когда не будут отвлекать разные дела.

Сладко потянувшись, юноша спрыгнул с постели и в очередной раз мысленно проклял старуху, которая вчера обещала лучшую комнату задёшево, но не сказала, что кровати там не две, а одна, большая. Очевидно, именно по этой причине комната не пользовалась спросом у проезжающих, большинству которых не хотелось раскошеливаться, чтобы снимать такие апартаменты одному, а вдвоём неудобно. «Так ведь и придётся все ночи слышать храп над ухом», – подумал Джулиано, надевая башмаки, а затем подошёл к столу и заглянул учителю через плечо, чтобы посмотреть рисунок.

На листке запечатлелись узнаваемые изломы крыш и волнистая линия гор на горизонте, но в то же время пейзаж чем-то неуловимо напоминал Тоскану. Наверное, старик, который имел уже не настолько острое зрение, чтобы зорко видеть вдаль, рисовал не совсем с натуры – больше по памяти.

Завтракать флорентийцы предпочли в комнате, чтобы старику не пришлось лишний раз ковылять по лестницам. К тому же в нижнем помещении сделалось тоскливо, ведь ватага во главе с Лаче уже давно отплыла дальше по реке, а ученик придворного живописца с учителем остались в гостинице единственными постояльцами.

После завтрака, выйдя на воздух, Джулиано с удивлением обнаружил, насколько ошибся вчера, думая, что приехал в город, ведь оказалось, что это скорее деревня.

Дома здесь были хоть и каменные, но почти все одноэтажные, так что в светлое время найти постоялый двор – с двумя-то этажами! – смог бы каждый желающий. Трактир стоял на узкой улочке, вылезшей хвостом на склон большого холма, причём трактирное заведение находилось на самом кончике хвоста, в самой высокой точке, поэтому не только само хорошо просматривалось издалека, но и позволяло постояльцам свободно оглядывать окрестности поверх заборов. Оглядывая соседние дворы, флорентиец видел, как сушится бельё на верёвках, как люди копаются в огородах с пока ещё пустыми грядками и как дети играют в догонялки на перекрёстке в конце улицы, а вместе с ними бегает некая собака и тоже стремится принять участие в игре.

Даже гостиница при свете дня смотрелась иначе. Вчера вечером она казалась неприступной крепостью, а теперь Джулиано видел, что внушительный забор стоит лишь со стороны улицы, а на углу обрывается и далее – по тому краю, что граничит с соседями, – продолжается низенькой дощатой загородкой. Задворки трактира выходили на необжитую часть холма, поросшую непроходимым кустарником, поэтому они не нуждались в ограждении, а четвёртая сторона двора упиралась в склон, частично срытый и укреплённый каменной кладкой.

В этой каменной стене виднелась тяжёлая дверь погреба, который, как по опыту знал Джулиано, должен горизонтально уходить в глубь земли шагов на пятьдесят и заканчиваться тупиком. «Хорошо бы, это оказался не только винный погреб, но и кладовая со снедью», – подумал флорентиец, уже прикидывая, не удастся ли наведаться в эту кладовую хоть раз тайком от хозяев, ведь бесплатная еда лишней не бывает.

Ученик придворного живописца рассеянно оглянулся по сторонам, но тут его внимание привлекла одна из гор, которые высились над селением и прижимали его к Дунаю. Покрытая серо-бурым лесом, как и все окрестные вершины, она вздымалась к небесам выше других и была увенчана цитаделью-короной.

«Вот это удачно, – решил Джулиано. – Значит, не нужно ни у кого спрашивать дорогу в крепость», – ведь местные жители отняли бы у него кучу времени своими разговорами, а юноша, хоть и любил поговорить, но ненавидел отвечать на одни и те же вопросы. В частности, он устал объяснять венгерским обывателям, что во Флоренции нет короля, а есть республика, которая весьма отличается от монархии, но венгры упорно не хотели уяснить себе, как же это так.

Терять время ученик придворного живописца не хотел ещё и потому, что должен был поскорее попасть к коменданту крепости и утрясти все формальности, дав возможность учителю приступить к выполнению королевского заказа. Джулиано и так уже проспал, поэтому теперь следовало торопиться. Он подошёл к круглому каменному колодцу во дворе, тщательно вымыл лицо и шею, затем вернулся в комнату, надел куртку и плащ, взял бумагу с королевской печатью, упрятанную в кожаный чехол, после чего, объявив учителю, куда идёт, удалился.

Спустившись со второго этажа, Джулиано попрощался со старухой, протиравшей столы в нижней комнате, на выходе кивнул трактирщику, коловшему дрова возле крыльца, пересёк двор и уже собрался выбраться за ворота, но тут услышал, как его окликнули:

– Господин Питтори.

Флорентиец вдруг осознал, что его окликнула девица. Он оглянулся, и в это мгновение оправдались его самые радужные ожидания. Голос действительно принадлежал дочке трактирщика, а сейчас она быстро шла к воротам от дверей кладовой и приветливо улыбалась.

– Есть ли у господина Питтори немного времени? – спросила светловолосая красавица, подойдя к юноше на расстояние вытянутой руки.

– Разумеется! – с жаром ответил тот. – Сколько угодно времени. Хоть час, хоть целый день, а при необходимости и вся моя жизнь в твоём распоряжении. Что ты хотела?

– Целая жизнь? – хозяйская дочка притворно удивилась. – Так много мне не надо. Я только хотела спросить…

– Что именно?

– Бабушка сказала мне, что господин будет часто ходить в Соломонову башню.

– Да, наверное.

– А сейчас господин идёт туда?

– Сейчас я иду к коменданту крепости.

– А в Соломонову башню?

– Вероятнее всего, нет, – ответил Джулиано, но, увидев на лице красавицы тень разочарования, поспешно добавил. – А, может быть, и зайду.

Девица, услышав это, снова оживилась, сделалась приветливой:

– Если это случится, могу ли я попросить, чтобы господин рассказал мне про всё, что увидит в башне?

– Конечно, я тебе расскажу, – произнёс Джулиано, весьма обрадовавшись неожиданному поводу завести прочное знакомство с хозяйской дочкой. – Но почему такой прелестной девушке, как ты, нужно что-то узнать про такого ужасного человека, как Дракула?

– Про врагов надо всё знать, – ответила красавица, перестав улыбаться, и теперь её лицо стало почти суровым. – Про врагов надо всё знать, – повторила она, – а мы живём в этом городе уже не первый год, но до сих пор мало чего нового выяснили про узника. Нам известно почти то же, что было известно до приезда.

Теперь, когда Джулиано понял, что движет его собеседницей, он смог легко подладиться под её речь:

– И ты хочешь, чтобы я обрисовал тебе во всех красках это чудовище?

– Да! – воскликнула девица, будто заранее готовясь услышать нечто интересное.

– Хочешь, чтобы я рассказал, как он себя ведёт и о чём говорит?

– Да, – красавица кивнула.

– А тебя заинтересуют истории об этом человеке, которые я, возможно, услышу от его тюремщиков?

– Да.

Наверняка дочка трактирщика хотела собрать сведения об узнике не только потому, что считала этого человека врагом, но и потому, что сама являлась заядлой сплетницей. Эту страсть к сплетням можно было использовать, и юный флорентиец решил сделать пробный шаг:

– Скажи хоть, как тебя зовут. Ведь я должен знать, для кого стараюсь, добывая сведения про Дракулу.

Девица перестала улыбаться, как и в предыдущие два раза, когда Джулиано обещал отдать в её распоряжение свою жизнь и назвал прелестной. Наконец, она снисходительно усмехнулась и ответила:

– Я скажу своё имя, когда господин вернётся.

* * *

Когда будущее кажется туманным и мрачным, а в настоящем не происходит ничего значительного, то мысль невольно обращается к прошлому. Наверное, поэтому Влад, сидя взаперти в Соломоновой башне, часто вспоминал прежние годы и даже детство, когда он, ещё совсем карапуз, ведомый за руку нянькой, поднимался по крутым лесенкам в покои матери, а мать осматривала сына со всех сторон и трепала за щеку, будто проверяя, достаточно ли упитан.

«Как же вышло, что этот карапуз вырос в человека, которого все вокруг считают великим злодеем? – спрашивал себя узник. – Неужели я это заслужил? Нет, не заслужил! И злодей не я, а те, кто меня так называет. Я всегда поступал по справедливости, а потому если и творил зло, то лишь в ответ на зло, сотворённое другими! А теперь зло, которое причинили мне, забыто. Все помнят лишь то, что сделал я… Нет… И это не так! Никто уже не помнит, что я совершил на самом деле. Всё, содеянное мной, молва увеличила во сто крат, а затем извратила. Я не заслужил той славы изверга, которой овеян. Не заслужил!»

Вместе с этими горькими мыслями к Владу приходило и другое воспоминание – как он, уже подросший, нечаянно застал отца молящимся на коленях перед иконами. В те годы родитель ещё не успел сделаться князем и просил Бога о помощи, шепча что-то. Маленький сын не сразу, но всё же распознал в отцовой речи текст одного из псалмов и удивился: «Почему не молиться своими словами?» Теперь же, в Соломоновой башне, казалось, что тот псалом как нельзя точнее выражает чувства всякого, у кого почти не осталось надежды.

– Услышь меня, Господи! – молил родитель. – Враг растоптал мою жизнь, вверг меня во тьму, и я не вижу дневного света, как не видят его мёртвые.

Отец говорил так, потому что расстался с прежней жизнью, которую вёл в румынской столице, был вынужден скрываться на чужбине, тосковал, и красота белого света для него померкла. Теперь же и Влад, сидя в Соломоновой башне, молился так.

«Враг растоптал мою жизнь, – думал он, – посадил в темницу, и пусть в окно своей сумрачной тюрьмы я вижу солнце, но ничего не могу делать и проку от меня столько же, как если бы я уже умер. Пусть мне не угрожают смертью, но душу мою хотят поработить».

В псалме так и было сказано: «Враг охотится за моей душой», – и теперь Влад со всей ясностью понял, что они означают. «От меня хотят, чтобы я покорился, – мысленно твердил узник. – Хотят признания, будто я мучитель невинных и что все наговоры на меня – правда. Моим врагам кажется, что признание – это только пустые слова, которые легко произнести, но если я назову ложь правдой, то потеряю последнее, что у меня осталось, – надежду, что время всех рассудит и что я обрету достойный облик хотя бы в глазах потомков».

– Я совсем упал духом, а сердце моё в смятении, – когда-то говорил отец Влада, обращаясь к Богу словами псалма, а сейчас узник Соломоновой башни чувствовал то же самое, хоть и старался бодриться. «Неужели не на что мне уповать, кроме чуда? Но ведь есть же друг Штефан, который в силах мне помочь. Он непременно попытается. Я ведь выручал его не раз. Не мог он забыть о моих прежних услугах. Не мог!»

Когда Влад после смерти молдавского князя Богдана проводил осиротевшего Штефана в Трансильванию, это была лишь одна из услуг. Правда, довезя друга до трансильванских земель, Влад вскоре его покинул, потому что оказался выпровожен из этих пределов под конвоем и не мог остаться. Так уж вышло, что могущественный венгр Янош Гуньяди, давний враг Влада, приютил у себя Штефана, но «провожатого» выслал, и друзья снова встретились лишь через пять лет. К тому времени Владу уже удалось вернуть себе румынский трон, а Богданов сын, узнав об этом, приехал в Румынию, чтобы снова просить помощи, но теперь уже хотел противоположного – не покинуть Молдавию, а вернуться в неё и получить молдавскую корону.

Влад и во второй раз не отказал, однако сейчас, сидя в башне и вспоминая ту встречу, чувствовал укоры совести. «Я гордился вновь обретённой властью, поэтому говорил с другом немного свысока, и пусть он из-за своего телячьего простодушия не замечал этого, но я-то помню, как всё было».

Сейчас Влад понимал, что чувствовал Штефан, обращаясь к нему за помощью: «Он надеялся на меня так же, как я теперь надеюсь на него, а нынче мой друг крепко сидит на молдавском троне и сам имеет право говорить со мной, неудачником, свысока».

Давняя встреча, о которой вспоминал узник Соломоновой башни, случилась ясным зимним днём незадолго до Рождества. Влад, уже три месяца как обосновавшийся в отцовском дворце в Тырговиште, был весьма доволен жизнью и оставил привычку сидеть, будто нахохлившись. Теперь он держал спину прямо, как положено правителю, и сделался важным.

Влад принял Штефана, обедая в одной из комнат личных покоев, весьма просторной, а её стены, прямо-таки светившиеся новой побелкой, разительно отличались от закопченных стен корчмы, где друзья имели обыкновение беседовать в прежние времена.

Румынский государь сидел за длинным столом, за которым легко уместилось бы двенадцать человек, но трапезу с государем разделяли лишь двое. Оба были бояре, похожие друг на друга своими одинаково чёрными волосами и усами, умащенными, чтоб выглядели глаже и аккуратнее, а довершали сходство одинаково тяжёлые выходные кафтаны с замысловатыми застёжками на груди.

Первый государев сотрапезник занимал должность стольника и потому был обязан пробовать каждое блюдо, подаваемое Владу, а вторым стал начальник конницы по имени Молдовен, которого когда-то звали по-другому, но он взял себе новое имя-прозвище в память о том, что Влад вывез его из Молдавии и приблизил к своему двору.

Штефан, которого в комнате уже ждали, робко ступил через порог, поклонился, прижав к груди правую ладонь, и произнёс:

– Добрый день, Влад, брат мой.

Оглядевшись и заметив возле «брата» двух бояр-сотрапезников, гость на всякий случай поприветствовал их тоже:

– Добрый день и вам, жупаны.

– Добрый день, братец, – молвил румынский государь. – Давно не виделись. Рад тебя снова встретить, – однако он не встал со своего резного кресла, похожего на трон, чтобы обняться с другом, как бывало прежде, в Молдавии.

Где и как провёл Штефан те пять лет, что минули со времени расставания, Влад тогда ещё не знал – лишь видел, что друг изменился мало. Усы отросли подлиннее, но не придали своему обладателю мужественности, потому что в его глазах осталась всё та же доверчивость к людям, как у телёнка.

Одевался Штефан более чем скромно, и это заставило Влада призадуматься. «Я ведь помню, что из походной казны Богдана мы взяли достаточно золота, а Штефан растратил всё за пять лет? – молодой государь даже удивился немного, но тут же нашёл объяснение. – Наверное, помогал таким же скитальцам и раздавал щедрую милостыню нищим, вот и наступило оскудение в кошельке».

– Садись, угощайся, – Влад движением головы указал на кресло по правую руку от себя.

Штефан занял предложенное место и с некоторым замешательством оглянулся на боярина Молдовена, сидевшего за столом с того же краю, что и гость, – этот боярин показался знакомым.

– Как здоровье матушки? – спросил Влад.

– Моя матушка в добром здравии и укрепилась духом, – ответил Штефан. – С тех пор как она постриглась в монахини, Господь дал ей силы.

Богданов сын снова оглянулся на Молдовена, а Влад, видя замешательство друга, спросил:

– Узнаёшь? Этот человек служил твоему отцу, а теперь служит мне.

Молдовен сдержанно улыбнулся, и лишь стольник оставался безучастным наблюдателем этого разговора, молча пододвигая Штефану кушанья.

– Я полагаю, – продолжал Влад, – человек из Молдавии нам скоро понадобится, ведь он знает тамошнюю местность. К тому же он начальствует над моей конницей, что тоже весьма кстати.

Услышав это, Штефан сразу встрепенулся:

– Так тебе известно, о чём я хочу просить, брат?! – радостно воскликнул он, не видя предложенное стольником блюдо с форелью.

– Догадаться нетрудно, – ответил Влад.

– Так, значит, я приехал не зря? – продолжал радоваться Богданов сын. – Ты поможешь мне отвоевать мой престол?

– Да, – кивнул румынский государь, – я помогу тебе вернуть престол, на котором должен сидеть ты, а вовсе не Пётр Арон, который изловил твоего отца в Реусени и отрубил ему голову.

– Значит, ты дашь мне войско, брат? – вдруг запнулся Штефан.

Он спросил так, будто ему уже доводилось слышать «нет», а теперь он услышал «да» и, несмотря на всю свою неиссякаемую веру в людей, не верил своему счастью.

– Я не только дам тебе войско, но и сам пойду вместе с тобой в Молдавию, – ответил Влад.

Впоследствии ему довелось услышать, как молдавские пастухи, собравшиеся вечером у костра, рассказывали друг другу о том походе – они говорили, будто Штефан вёл армию сам, а Влад, спокойный за судьбу друга, остался дома. Это была чистейшая выдумка, но рассказ звучал с таким искренним простодушием, что румынский правитель мог только порадоваться за Штефана, которого народ столь сильно любил, что приписывал ему небывалые таланты. Наверное, молдаванам очень хотелось, чтобы их любимый правитель не только в зрелые годы, но и в юности проявил себя умелым полководцем, поэтому они сами не заметили, как стали выдавать желаемое за действительное. Спорить с теми рассказчиками Влад даже не пытался, потому что никому ещё не удавалось опровергнуть «правду», что идёт от сердца.

И всё же румынский государь помнил, как рассуждал в тот день, когда Штефан пришёл просить войско. «Нет, телёночек, – думал тогда Влад, – Своих воинов я тебе не доверю. Пусть ты мой друг, но и мои воины мне не чужие. Я их сам набирал, сам обучал стоять в боевом порядке, сам вооружал. Не далее как в прошлом году это было. Я ел с ними из одного котла и спал под открытым небом, как они. Я проделал с ними весь путь через горные перевалы до самых стен румынской столицы. Эти люди разделили бы со мной поражение, если б вернуть власть мне не удалось. А теперь, телёночек, ты просишь доверить этих воинов тебе и хочешь вести их неведомо куда? Не-ет. К тому же они и не пойдут за тобой. Они ведь тебя не знают, поэтому не станут повиноваться, как повиновались мне».

Конечно, вслух Влад так не рассуждал, чтобы не ранить самолюбие Штефана, который меж тем с наивным беспокойством спросил:

– А не слишком ли я обременю тебя, брат, если ты пойдёшь со мной? Ты же будешь отвлечён от государственных дел. Я могу взять твоё войско и пойти сам.

– Дела подождут, – махнул рукой Влад, – но даже будь у меня важные заботы, я бы всё оставил, чтобы оказать тебе услугу. Я ведь понимаю, что, кроме меня, тебе никто не поможет.

– Это правда, – грустно улыбнулся Штефан. – Раздобыть войско не так-то просто. Я ведь сперва думал… – перед тем, как продолжить, гость виновато потупился, – …я думал, что воинов даст Янку. Хоть ты с ним и враждовал, но у него был договор с моим отцом, и я надеялся, что Янку сдержит слово, а тот не говорил ни да, ни нет…

– …пока, наконец, не скончался от чумы? – ехидно спросил Влад, не без удовольствия вспомнив о смерти ненавистного врага. – Я ведь говорил тебе много раз, братец, что ты скорее увидишь свой затылок без зеркала, чем дождёшься помощи от Яноша. Он ни о ком не заботился, кроме себя.

– Я помнил об этих словах, – будто оправдываясь, произнёс Штефан, – поэтому довольно быстро разуверился в Янку. Ты думаешь, что я до последнего часа его жизни надеялся на выполнение обещания? Нет. Я ещё несколько лет назад отказался от гостеприимства Янку и решил попытать счастья у ляхов.

– У ляхов? – румынский государь сперва решил, что ослышался. – То есть у тех, кто помог взойти на трон убийце твоего отца?

– Да, – гость ещё сильнее потупился, заметив неодобрение друга и боясь, что тот заберёт назад своё обещание насчёт войска.

«До чего же этот Штефан миролюбивый! – меж тем подумал румынский государь. – Прямо святой! А вот я не таков». Не случайно Влад, стремясь добыть себе румынский престол, не обращался за помощью к венграм. Сама мысль о подобном обращении казалась предательством памяти отца и старшего брата, погибших по вине одного из венгров – Яноша Гуньяди. «А вот Штефан, значит, поступил бы иначе. Он следовал бы христианскому правилу прощать врагов», – рассуждал Влад и почему-то не мог одобрить эту христианскую терпимость, которую проявлял друг.

Штефан же, хоть и смущённый, не собирался говорить, что ошибся. Глядя на этого телёнка, румынский государь даже подумал, что тот не потупился, а скорее набычился и мысленно твердит, что не жалеет о своём обращении к полякам, ведь христианский закон велит прощать обиды.

– Моего отца убили не ляхи, а Пётр Арон, – вдруг промычал телёнок неизвестно откуда взявшимся басом, но затем продолжил своим привычным, более высоким голосом. – Я пошёл к ним в надежде восстановить справедливость, но ляхи мне не помогли. Я провёл у них довольно много времени. Даже успел жениться, родить сына и похоронить жену.

– И где же теперь сын? – спросил Влад, чтобы направить разговор, ставший неприятным, в другое русло.

– Пока живёт у моей матушки при монастыре, – отозвался друг.

– Ну, тогда с восстановлением справедливости надо поспешать, – заметил боярин Молдовен, до сих пор не сказавший гостю ни слова. – Ведь мальчонке недолго подрасти, и тогда в женском монастыре ему будет не место.

Влад беззвучно засмеялся.

– Я сам думаю об этом, – признался Штефан, тоже улыбнувшись, но тут же горестно вздохнул. – Одному изгнаннику тяжело, а вдвоём ещё тяжелее. А без денег мало от кого дождёшься помощи.

– Ты правильно делаешь, брат, что обращаешься ко мне, – подытожил румынский государь. – Вот что мне думается. Оставайся-ка здесь, у меня под крышей, сколько потребуется. Места во дворце много. К тому же удобнее будет обсудить, когда и как выступать в поход.

Влад сказал «обсудить», хотя на самом деле собирался решать всё сам. Штефан пытался давать советы, но друг неизменно отметал их.

– Когда мы пойдём в поход? Скоро? – спросил телёнок уже на следующий день после того, как переехал во дворец.

– Зимой воевать плохо, – ответил Влад. – Лучше подождём весны. Нагрянем в Молдавию в апреле.

– Почему не в марте? – удивился Штефан. – Март тоже довольно тёплый месяц.

– Нет, – усмехнулся румынский государь, – на март назначено у меня одно дельце, которое я не хотел бы отменять. К тому же оно наверняка поможет нам запутать наших молдавских супротивников.

– Как запутать? Скажи мне, – попросил Штефан, на что услышал:

– А оставил ли ты привычку откровенничать со всеми подряд, которую имел не так давно?

Через четыре месяца, в марте, Влад отправил в трансильванский город Надьшебен письмо. Государь пенял, что в Надьшебене дали приют одному из претендентов на румынский престол и плетут заговор, чтобы свергнуть в Румынии законную власть. Заодно Влад припоминал обиду, нанесённую ему соседями и друзьями надьшебенцев – жителями города Брашова. «Меня пытались захватить и убить», – утверждал румынский правитель. Обвинение было серьёзное. К тому же в письме говорилось, что жители Надьшебена тоже имели отношение к произошедшему. Ожидать ответа на подобное послание вряд ли следовало, поэтому через неделю после отправки письма Влад просто пошёл на обидчиков в поход.

– А после мы пойдём в Молдавию? – спросил Штефан, чей конь шагал по дороге справа от Владова коня.

– Сначала разделаемся с моими обидчиками, а там решим, – невозмутимо отвечал румынский государь, любуясь зазеленевшими полями вокруг, тёмным лесом, покрывавшим дальние холмы, и еле заметной в голубой дымке горной цепью, что выглядывала из-за холмов впереди, на самом горизонте, и почти сливалась с небом.

К каждым шагом эти горы становились всё ближе, а к началу третьего дня пути Влад и Штефан приблизились к ним вплотную. Войско вступило в ущелье и двинулось по узкой извилистой дороге, что вела вдоль реки. Справа с громким журчанием неслись воды, по-весеннему мутные. Слева возвышался крутой осыпающийся каменистый склон, густо поросший буковым лесом.

Стройные деревья тянулись к небесам, и Влад мечтательно глядел ввысь, вызывая изумление Штефана, который и сам был большой мечтатель.

– Ты совсем не думаешь о походе, – упрекал Штефан друга. – Ты сказал, что те люди из Надьшебена и Брашова обидели тебя, но совсем не кажешься обиженным.

– Я обижен, – спокойно возразил Влад, – но не даю обиде взять верх над разумом. Тебе следовало бы вести себя так же.

– Я бы и рад, – сказал Штефан, – но не могу. Тебе легко. Ты обижен из-за каких-то заговорщиков, которые никогда не смогут лишить тебя власти, хоть и пытаются.

– А ещё меня пытались убить.

– Всё равно это мало! Тебя лишь пытались лишить чего-то и не смогли, а меня лишили отца! Человек, который его убил, не обидел меня, а сделал гораздо хуже. Я даже не знаю, как назвать. Обида тут слишком мягкое слово. Это не сравнить с твоими делами в Надьшебене и Брашове.

Когда Влад услышал, как Штефан говорит о своём убитом родителе, то могло показаться, что румынский государь в глубине души всё-таки одобряет горячность друга и сам вот-вот утратит спокойствие, распалится гневом из-за подлого убийства и отдаст войску приказ ускоренным шагом идти в Молдавию. Однако чувства Влада не прорвались наружу.

– Значит, по-твоему, мне легко? – наконец, молвил князь. – Это тебе легко. Тебе пришлось ждать всего пять лет, чтобы покарать убийцу. Скоро справедливость восторжествует. А я ждал десять лет, чтобы отомстить за своего убитого отца. Это вдвое дольше твоего. И у меня не было рядом товарища, который твердил бы мне «не спеши», «прояви терпение», «успокойся». А ведь если бы я вёл себя так горячно, как ты сейчас, моя месть осталась бы неосуществлённой.

Через несколько дней, преодолев горы, войско вышло на равнину, окружённую возвышенностями со всех сторон. На этой равнине и стоял город Надьшебен. Местность принадлежала уже не к Румынии. Здесь начинались земли, именуемые Трансильванией, поэтому Штефан полагал, что теперь, на неприятельской территории, настроение друга изменится.

Но не тут-то было! Румынский государь продолжал любоваться природными красотами, равнодушно взглянул в сторону каменных бастионов Надьшебена, возвышавшихся над земляным валом, и лишь спросил у боярина Молдовена, рассылавшего везде конных разведчиков:

– Ну? Что горожане?

– Затворились в крепости, государь, как ты и ожидал, – ответил боярин.

– А может ли случиться, что из-за стен к нам выйдет рать и захочет сразиться с нами? – продолжал спрашивать Влад.

– Нет, государь, – последовал ответ Молдовена. – Горожане настолько удивлены твоим появлением, что боевого духа в них не найти. Они даже не уверены до конца, враг ли ты. Они надеются, что ты пришёл не к ним, а просто следуешь через их земли куда-то по своим делам.

– Надеются, что пришёл не к ним? – усмехнулся Влад. – Для чего же я тогда отправил в город письмо, где перечислял обиды, нанесённые мне? Пусть я прямо не грозил войной, но я намекнул. А если эти тугодумы не поняли намёка, придётся показать сейчас, что я пришёл именно к ним.

– А вдруг горожане, когда получили письмо, всё же подготовились? – встрял в разговор Штефан. – Вдруг наняли каких-нибудь воинов?

– Нет, – снова усмехнулся Влад. – Если бы они кого-то наняли, мы бы уже знали об этом. Не все в Надьшебене – мои враги. Есть и друзья.

Несмотря на обещание показать горожанам, что началась война, румынский государь даже не приблизился к Надьшебену, а повёл армию куда-то мимо – на восток по равнине, которая тянулась и тянулась вдаль. Единственное, что сделал Влад, это повелел конникам Молдовена сгонять к войску здешних овец, которых владельцы не смогли спрятать за стенами Надьшебена – уж слишком многочисленны были отары, а угнать скот подальше хозяева просто-напросто не успели.

– Вот ещё добыча! – докладывал князю Молдовен. Влад же одобрительно кивал и напоминал:

– Не забудьте подпалить стога. Зачем здешним жителям сено, если у них больше нет овец!

– Что мы делаем? – недоумённо спросил Штефан. – Я думал, мы пришли воевать.

– Да, – согласился друг и терпеливо объяснил, указывая на людей, поджигавших очередной стог. – Вот войско, явившееся на чужую землю. Вот дымы пожарищ. Чем тебе не война?

– А как же жители Надьшебена, которые тебя обидели?

– Да Бог с ними.

Штефан ничего не понял из этого объяснения, но сделался хмурым, потому что сознавал, что во всём войске Влада оказался единственным, кому не нравилось нынешнее положение дела. Остальные выглядели довольными, ведь сражений не случалось, а значит, не было крови и смерти. Была лишь удобная дорога, которая вела вперёд и вперёд, а по вечерам армия жарила баранину на кострах, ела мясо и славила своего государя-воеводу за сытный ужин.

На третий день этой странной войны Штефан, по-прежнему ехавший по правую руку от Влада, снова обратился к другу:

– Я заметил, что наше войско движется всё дальше на восток. Неужели, это значит, что мы идём в Молдавию?

– Нет, сейчас мы идём в сторону Брашова, – ответил Влад. – Не забывай, что среди брашовян тоже есть мои обидчики.

– А когда же в Молдавию? – Штефан уже начал терять терпение, поэтому если раньше он спрашивал скромно, то теперь повысил голос.

– В который раз говорю тебе, братец, не горячись. Посмотри лучше, как красивы здешние места, – ответил Влад и широким жестом указал вокруг.

Слева от дороги возвышалась горная гряда, поросшая всё тем же безлистым буковым лесом с редкими зелёными крапинами елей. Издалека этот лес казался бурым и не очень красивым, зато, если повернуться направо, вид открывался совсем другой. Там, на дальней границе полей и пастбищ, вырастали из земли огромные синие хребты, стоявшие в несколько рядов друг за другом и чередовавшиеся по оттенкам от тёмного к светлому. Проносившиеся над хребтами облака задевали за острые вершины, а солнце, раздвигая облака лучами и освещая лежащий на вершинах снег, делало его ослепительно белым.

Зрелище завораживало, но Богданов сын не стал долго глядеть на всю эту красоту. Его одолевали тяжёлые думы. Он угрюмо прислушивался к разговорам своего друга с Молдовеном по поводу того, что добывать пищу для армии стало труднее.

– Теперь никто не пасёт овец поблизости, – докладывал Молдовен. – И селения, которые нам попадаются, все пустые, потому что люди покидают свои жилища и запираются в церквах, как в крепостях, готовые отбиваться до самой смерти.

– А вы что? – спросил Влад.

– Мы никого не трогаем, – заверил князя боярин. – Не хватало нам тут ещё кровь проливать из-за дюжины мешков зерна. Но то, что здешние жители боятся, означает – они увидели дым вдалеке и теперь не сомневаются, что ты идёшь на них войной.

– Вот и хорошо, – таинственно произнёс Влад. – Пускай боятся. А иначе что же это за война, когда у людей нет страха!

Ничего не понимавший Штефан набычился, а румынский государь, помолчав немного, добавил:

– Я всё же надеюсь, что жители Надьшебена внимательно перечитали моё письмо и увидели, что там упоминается и Брашов.

– И что же? – грубо встрял Штефан.

– А то, что жители Надьшебена могли послать к брашовянам гонца кружной дорогой, – объяснил Влад, как будто не замечая грубость друга. – Тогда брашовяне тоже испугаются, и уже никто не будет сомневаться, что я затеял войну.

– Одно могу сказать наверняка, – продолжал докладывать Молдовен, – здешние жители думают, что все те селения, которые остались у нас позади, мы спалили дотла.

Добравшись наконец до Брашова и получив от Молдовена сведения, что жители спрятались за стенами и готовятся к жаркому бою, Влад улыбнулся, весьма довольный собой, но опять не начал осаду, а пошёл мимо города ещё дальше на восток. Казалось бы, куда уж дальше?

– А вот теперь мы идём в Молдавию! – неожиданно объявил румынский государь своему другу, который ехал рядом и был столь мрачен, что казалось, одного неосторожного слова достаточно, чтобы Богданов сын уподобился разъярённому быку и начал бушевать так, как когда-то бушевал его отец.

Слова Влада отвратили надвигающуюся бурю, потому что Штефан сразу просветлел лицом и изумлённо переспросил:

– В Молдавию?

– Да.

– Чтоб я мог наказать убийцу моего отца и получить трон, который мой по праву?

– Да.

– Ты решил идти туда только сейчас? – продолжал спрашивать Богданов сын, снова став похожим на телёнка, а не на быка.

– Нет, – вынужден был признаться Влад. – Я решил так с самого начала, ещё до того, как мы покинули Тырговиште.

– А мне не сказал? – Штефан был изумлён настолько, что даже не стал обижаться.

– Теперь я могу рассказать тебе свой замысел, – поспешно произнёс румынский князь, опасаясь, что друг всё-таки вспомнит о гневе и тогда объяснение станет трудным. – Помнишь, я ещё до похода упоминал, что мы должны запутать наших молдавских супротивников?

– Да, но ты ничего не пояснил. Сказал, что я слишком болтлив…

– Так вот, – начал Влад, – я отправился разорять окрестности Надьшебена и Брашова только затем, чтобы в Молдавии твои враги не успели подготовиться к войне.

– А как одно вяжется с другим? – Штефан продолжал изумляться.

– Всё очень просто, – улыбнулся князь. – В Молдавии прекрасно знали, что ты поселился у меня во дворце. Известно было и то, что я снаряжаю войско. Такое не скроешь. А теперь представь, что мы с этим войском могли бы выйти из Тырговиште, но отправиться не в сторону Надьшебена, а сразу на восток, к молдавской границе. Расстояние от моей столицы до вашей границы весьма велико, но уже на второй день похода все поняли бы, куда мы держим путь, потому что этой дорогой ходят только в Молдавию. Вот зачем я затеял ссору с Надьшебеном и Брашовом. Я прошёл к Молдавии через их земли, делая вид, что воюю там. Заметь – от Брашова до молдавской границы идти менее двух дней. Да, я сделал большой крюк, зато, пока мы с тобой шли, твои враги в Молдавии гадали, куда я поверну после Брашова – обратно в Румынию или всё же к ним. Ты не знал, куда мы на самом деле идём, и весь извёлся, а твои враги, наверное, извелись ещё сильнее, спать спокойно не могут. Теперь-то они хватились, но поздно – моё войско вот-вот ступит на Молдавскую землю. К тому же, разоряя окрестности Надьшебена и Брашова, я кормил войско за счёт жителей Трансильвании, а не за счёт моих подданных, у которых и так хватает забот, связанных с пахотой.

– А! Значит, вот что ты делал, – наконец понял телёнок. – Поэтому ты так странно вёл себя возле Надьшебена и приказывал жечь сено? И поэтому же не пытался добраться до тех, кто затворился в храмах? Поэтому ты не стал осаждать Брашов?

– Да, – кивнул Влад, – Незачем терять бойцов, которых можно сохранить для настоящей битвы. Я добыл еды для воинов, пожёг, что не жалко, и отправился дальше – к своей истинной цели.

И тут вдруг Штефан опомнился и досадливо тряхнул головой:

– Но почему же ты сказал мне об этом только сейчас?! Застать врага врасплох это, конечно, хорошо, но ведь я должен кликнуть клич, чтобы все, кому дорога справедливость, отошли от Петра Арона, этого подлого убийцы, что сидит сейчас на молдавском троне, и собирались под моё знамя. Когда же я должен собирать людей, если мы вот-вот придём в Молдавию?!

– Не тревожься об этом, – непринуждённо произнёс Влад. – Молдовен сделал за тебя всё необходимое ещё в конце зимы.

– Как? – только и выдохнул друг.

– Он поговорил кое с кем из молдавских бояр, и они ждут, пока ты явишься, готовые встать под твоё знамя. – Влад снова улыбнулся. – Заодно мы проверили их преданность. Ведь они могли рассказать о наших делах твоим врагам, но не сделали этого. Значит, будут верны тебе по-настоящему.

– И сколько же людей будет под моим знаменем? – с любопытством спросил Штефан.

– Две тысячи.

– Значит, есть ещё в Молдавии достойные люди! – радостно воскликнул будущий молдавский государь, но тут его снова одолело любопытство. – А скажи, брат, как же Молдовен их уговорил? Я понимаю, что это люди честные и всегда готовые отстаивать правое дело, но они ведь не могут знать заранее, окажусь ли я лучшим полководцем, чем Пётр Арон, который убил моего отца. Они видели меня только в битве у села Красна, где я сражался как простой воин, а больше нигде толком не видели. Как же они всё-таки согласились?

– Их и уговаривать не пришлось, – пожал плечами Влад. – Молдовен сказал им, что тебе помогу я, и они сразу уверились, что ты победишь.

Первое сражение случилось на реке Сирет, возле города под названием Роман. По утрам от реки расползались густые туманы, мешавшие хорошо видеть вдаль, но благодаря Молдовену, знавшему здешнюю местность, Влад мог представить себе, как она соотносится с тем, что отмечено на карте.

На севере от Романа большой торговый тракт, тянувшийся через широкие пастбища, делился надвое, и оба пути вели в молдавскую столицу Сучаву с той лишь разницей, что один путь был короче, а другой длиннее. Остановившись на развилке, Влад повернулся на восток и начал обозревать широкую полноводную реку, имевшую множество красивых изгибов и живописных островов-мелей.

В кои-то веки румынский государь не предложил находящемуся рядом Штефану полюбоваться природой. Лицо Влада было очень серьёзно, и он спросил Молдовена, указав рукой вправо:

– Значит, вот там есть мелкое место, где реку можно перейти вброд?

– Да, государь, – кивнул боярин.

– И это место единственное поблизости, хотя на реке много мелей?

– Да, государь, – снова кивнул боярин. – Крестьяне, которые живут на дальнем берегу, в селе Должешть, переправляются только в одном месте. А в других местах, говорят, берега очень топкие. Перейти-то можно, да у самого берега увязнешь.

– А вон там укрытие, про которое ты говорил? – продолжал спрашивать Влад, теперь указав рукой влево – туда, где на ближнем берегу реки зеленел лес.

– Да, – в третий раз кивнул Молдовен. – Лес этот чистый. Бурелома в нём нет. Так что наша конница вполне может там спрятаться.

Меж тем войско Петра Арона, которого Влад хотел свергнуть, уже двигалось из Сучавы. Добравшись до развилки, Пётр Арон упёрся взглядом прямо в реку и увидел, что румыны стоят на дальнем берегу. К тому же Влад, чтобы со своей ратью наверняка оказаться замеченным, послал к развилке конный разъезд, который, почти столкнувшись с неприятелем, во всю прыть поспешил обратно.

Румынские всадники переправились к своим, таким образом выдав врагу, где же находится брод, а молдавский князь Пётр Арон, глядя на это, призадумался. Он был человеком хитрым и осторожным. Потому-то в своё время не стал биться с Богданом, а предпочёл застигнуть того в селе Реусень. Теперь же хитрец видел, что войско румын защищено рекой не хуже, чем крепостной стеной, и что румынам было бы выгодно, если б их супротивник попытался взять брод и неминуемо понёс бы при этом большие потери.

«Незачем лезть на рожон», – наверное, подумал молдавский государь, которого Влад хотел свергнуть. Вот почему войско, пришедшее из Сучавы, не стало лезть через реку, а предпочло двинуться вдоль берега по дороге, чтобы остановиться под стенами города Романа. Очевидно, молдавский князь хотел в итоге занять такое место, чтобы держать врага в поле зрения и в то же время прикрыть свой тыл.

Люди часто судят о других по себе, поэтому человек, чья осторожность столь велика, что граничит с трусостью, обычно не ожидает, что его противники сделают смелый шаг.

Войско Петра Арона двигалось по дороге, глядя только на врагов, стоявших за рекой, а в это время из лесочка позади движущегося войска выскочила конница. Была она довольно-таки мала числом, потому что больше в этом лесочке никак бы не уместилось, и всё же конница смело бросила вызов целому войску и ударила его в правый бок, начав теснить к реке.

Вскоре после этого подоспели пешие румынские воины, стоявшие на другом берегу. Они быстро перешли водную преграду по уже привычному им броду и ударили неприятеля в левый бок.

Дорогу к городу Роману румынский государь предпочёл оставить свободной и, как оказалось, поступил очень дальновидно. Войско неприятеля, теснимое с двух сторон, выскользнуло из тисков так быстро, как высказывает из руки мыльный корень, влетело в город Роман и поспешно захлопнуло за собой ворота. Однако беглецы радовались спасению недолго, потому что вспомнили – в руках нападавших остался весь обоз! Без обоза нельзя было выдержать осаду города, поскольку в обозе остался весь запас еды для войска, а тех запасов, что имелись в самом Романе, не хватило бы надолго. В том же обозе остался и запас стрел, и многое другое, что необходимо для ведения боя.

Молдавский князь, который ещё недавно считал себя очень хитрым, потому что «ловко поймал» Богдана в селе Реусень, теперь оказался в дураках и с ужасом понял, что сам не заметил, как проиграл войну. Теперь, после потери обоза, о новом сражении не было и речи. Оставалось только бежать, поэтому ещё до рассвета дальние ворота города Романа тихо открылись, и войско, которое вчера улепётывало с поля боя, побежало дальше.

Влад почти сразу узнал об этом от дозорных, но предпочёл дать своим воинам, уставшим после вчерашнего боя, выспаться, а за неприятелем погнался уже после восхода солнца. Второй и окончательный разгром бежавшего войска случился у села Орбик, недалеко от молдавской границы на дороге, что вела в Трансильванию.

Пётр Арон с горсткой людей всё же сумел прорваться в горы, но это событие не сильно омрачило радость победителям. Побежденные тут же признали, что Штефан должен стать новым молдавским князем по праву, а победителям досталась богатая добыча – отличные боевые кони и оружие, не говоря уже о знатных пленных. Влад и Штефан поделили всё это меж собой по числу своих воинов, но поскольку наибольшая часть войска пришла из Румынии, две трети добычи достались румынскому государю.

После дележа Штефан сразу же явил своим пленникам великую милость – отпустил и вернул им то, что было отнято. Влад не стал поступать так же, поэтому Богданов сын посмотрел на него с укоризной.

«Эх ты, телёнок! Так и не привык заботиться о будущем», – думал румынский князь, а Молдовен в это время нетерпеливо топтался вдалеке, но всё же достаточно близко, чтобы Влад мог видеть, – боярин уже и писаря пригласил, а у того перо и бумага наготове.

Наконец, Влад зашёл к себе в шатёр, стоявший посреди лагеря, следом юркнул Молдовен, а за ним – писарь.

– Ну, так что, господин? – оживлённо спросил боярин.

– А что? – откликнулся Влад, устало усаживаясь в походное кресло. – Мог бы и без меня начать составлять список. Я жил в Молдавии не так долго, как ты, поэтому тебе гораздо лучше знать, у кого из наших пленных сколько доходу и сколько с них возможно получить выкупа. И назначай поменьше, чтоб не пришлось нам долго ждать получения денег. Надо возвращаться домой. В Румынии много дел.

Выкуп обычно приносили жёны или матери пленников, являвшиеся в румынский стан вместе с вооруженными челядинцами. Но случалось, Влад видел в своём шатре и седобородых отцов, которые бросали кошелёк с золотом, словно подачку. Румынский государь не обижался, а говорил:

– Что ж ты, старче, на меня-то серчаешь? Ты серчай на своего сына, который сначала не к тому войску примкнул, а затем в плен попал.

– А ты не зубоскаль! – отвечал старик. – Я пожил достаточно, чтоб самому знать, на кого серчать.

Когда горе-вояка оказывался в шатре, Влад не мог удержаться от шуток:

– Ну, что? С отцом пойдёшь или в моём лагере останешься гостем? А то твой почтенный родитель, пока тебя ждал, мне порассказал, что с тобой сделает. Ой! Грешникам в аду и то слаще. Я бы на твоём месте побоялся домой-то идти.

Старик своей напускной суровостью лишь подтверждал эти слова, поэтому сыновьям частенько становилось не по себе, но всё же они выбирали неприветливый родной дом вместо гостеприимного румынского лагеря. Влада это не огорчало, а вот появление в шатре не седобородых отцов, а почтенных матерей нагоняло тоску, ведь обшутить матерей было невозможно.

– Волк ненасытный! – сквозь зубы процедила очередная женщина, вручавшая Владу деньги за сына. – Ободрал с бедной вдовы шкуру и даже мясо с костей сгрыз!

– Ой! Не гневи Бога, – ответил румынский государь. – Есть волки позубастее меня. Да и с кого мне драть шкуру, если не с тех бедняков, которые одеты в дорогую одежду? Может, я должен драть со своих крестьян? Так с них, скажу тебе по правде, прежний румынский государь уже содрал всё, что можно. Пожалела бы ты бедных, мать.

– Мать? – переспросила женщина. – Была бы я тебе мать, ты бы с меня денег не собирал. Или собирал бы?

– Была бы ты мне мать, ты бы сама предложила, если б увидела, что твоему сыну-государю надобно содержать войско, – грустно заметил Влад.

С молодыми жёнками было иначе, но не намного веселее, ведь и они пытались выставить румынского государя извергом. Одевались попроще, ступали осторожно и так заматывали голову длинным белым покрывалом, что лица почти не разглядеть. Если кто в лагере окликнет и обзовёт красавицей, вздрагивали. Можно было подумать, что за честь свою опасаются, а из-под края простой юбки нет-нет, да и выглядывал каблучок от нарядных сапожек. «Ой, род лукавый!» – думал Влад.

Эти жёны будто нарочно приносили выкуп не в кошельке, а в платке, и все узлы затягивали потуже.

– Что ж ты так затянула, любезная? Вот сама и развязывай теперь, – говорил венценосный получатель, возвращая узелок, а пока женщина занимались развязыванием, отпускал шутку, чтобы нарушить неловкую тишину. – А у нас, между прочим, за ту же цену и другие мужья есть. Посмотреть не желаешь? Возьми, кого получше. А жёны, которые придут после, пусть берут то, что достанется.

– Господь с тобой! Мне другого мужа не надо. Отдай мне моего, – пугалась женщина, а Владу, чья весёлость в очередной раз не была оценена, хотелось поскорее закончить с получением денег и отправиться домой.

«Отчего же никто не понимает, что не для себя я собираю это золото, а для войска, которому должен платить жалованье! – сокрушался он. – Ведь и у моих воинов есть семьи, которые надо кормить».

* * *

Через много лет вспоминая, как «торговал мужьями», узник Соломоновой башни вспоминал и чувство лёгкой зависти к пленникам, которое возникало всякий раз, когда очередной муж отправлялся восвояси, выкупленный женой. Совершив сделку, князь-торговец не мог отказать себе в том, чтобы выйти из шатра и подняться на деревянную вышку, нарочно построенную для обзора окрестностей, ведь стан румынского войска находился не на холме, а на ровном открытом месте.

Стоя на вышке, можно было наблюдать, как воссоединённая пара выходила за линию возов, окружавших лагерь со всех сторон, и плелась по дороге к ближнему селению, сопровождаемая своими челядинцами. Влад знал, что жена, щадя гордость мужа, не станет ругаться в присутствии румын-победителей, но если будет думать, что те уже не видят, даст волю чувствам. Триста шагов, четыреста, пятьсот… С такого расстояния не долетали голоса, но всё и так казалось ясно.

Вот супруги идут понуро и не смотрят друг на друга – наверное, молчат. Вдруг жена поворачивается к своему благоверному, машет на него руками, судя по всему, произносит неприятные слова. Тот продолжает идти, как шёл, терпит, но вдруг не выдерживает, огрызается, а вскоре тоже начинает кричать. Женщина рассержена ещё больше, даже останавливается, чтоб высказать всё, затем прикладывает ладони к лицу – плачет. Муж обнимает её, успокаивая, и так они стоят некоторое время, а затем спокойно продолжают путь. Помирились.

«А меня, если что, и выкупить некому», – думал Влад, и от этой мысли ему было грустновато даже тогда, когда он возвращался в Румынию.

Путь лежал через южную часть Молдавии, которая напрямую граничила с румынскими землями, и потому вокруг виделся почти родной пейзаж – холмистые равнины, покрытые лоскутным одеялом полей и пастбищ. Селения с белыми домиками, прятавшиеся за кронами фруктовых деревьев, мохнатые палки тополей, торчавшие вдоль дороги, да и сама дорога, переходившая с холма на холм, – всё напоминало о родине. Даже встречные крестьяне, когда Влад проезжал мимо них, кланялись ему так же, как его подданные, хотя для местных жителей он не являлся властью.

«Скорей бы граница», – думал венценосный путешественник, но из-за огромного обоза, который вырос вдвое по сравнению с тем, что было до похода, румынское войско продвигалось крайне медленно. Ускориться было никак нельзя, поэтому князь, которому уже не терпелось оказаться дома, часто отделялся от армии и с небольшой свитой ездил по окрестностям. Государь готов был ездить кругами, лишь бы куда-нибудь ехать – ехать, а не плестись!

В один из таких дней – кажется, в последнее воскресенье апреля – Влад опять без особой цели исследовал молдавскую глубинку, и вот тогда на малонаезженной двухколейной дороге, тянувшейся через широкое поле, он повстречал небольшую толпу нарядных селян, которые куда-то шли. Издалека Влад заметил только белую праздничную одежду, испещрённую замысловатой красной вышивкой, но, подъехав чуть ближе, обнаружил, что среди путников все молоды, причём большинство составляют девицы, которых сопровождали семь-восемь юношей, наверное, призванных оберегать нарядных подруг от всяких напастей.

Девицы и их охранители о чём-то весело болтали, но, увидев приближающихся всадников, облачённых в богатые кафтаны, отошли на обочину и поклонились. Румынский государь мог бы проехать мимо, но ему захотелось получше рассмотреть девушек. Ободряло и то, что многие из них были сами по себе. Среди этой ватаги явно угадывалось лишь две окончательно сложившиеся пары, а остальные только приглядывались друг к другу.

– Доброго вам дня, прохожие, – произнёс Влад, останавливая коня, а вслед за государем остановилась и вся его свита.

– И тебе доброго дня, господин, – ответил рослый молодец, очевидно, считавшийся старшим.

Девушки стояли, низко склонив головы, укрытые платками, так что лиц было никак не разглядеть, однако князь надеялся на какие-нибудь перемены, и начал тянуть время, спросив, куда же направляется весёлая компания. Оказалось, что девицы и молодцы идут на гулянья в соседнее село, что было вполне предсказуемо. Тогда Влад решил притвориться, что заблудился, и стал спрашивать, как выехать на большую дорогу.

Главный охранитель девушек и его товарищи начали терпеливо объяснять, а тем временем сами девушки всё больше показывали лица. Наверное, юным селянкам хотелось увидеть знатных конников, а с низко склонённой головой можно было рассмотреть разве что конские копыта.

Влад тоже поглядывал на нарядных селянок и отметил про себя, что далеко не все из них красивы: «У одной лицо круглое, как лепёшка. У другой подбородок тяжеловат, да и зубы нехороши. У третьей нос велик – вроде и прямой, но всё же тут явно не обошлось без примеси турецкой или татарской крови. У четвёртой лицо вроде бы и милое, но уж больно простое. Пятая неуловимо напоминает овцу. Шестая со своими густыми тёмными бровями выглядит угрюмой, даже когда не хочет этого». Зато остальные селянки, всего более десяти, своим видом очень порадовали государя. Были они разные – и темноволосые, и русые – но каждая имела свои привлекательные черты, и казалось, трудно выбрать среди них лучшую.

И всё же Влад, никоим образом не претендуя на истину, выделил среди этих красавиц одну, которая могла затмить прочих. Небольшого роста, совсем юная. Из неё ещё не до конца ушла отроческая угловатость, но именно из-за этого личико смотрелось точёным, а фигура выглядела хрупкой даже в кофте с широкими рукавами и в пышной юбке. Подол опускался только до середины икр и позволял увидеть ноги, обутые, конечно же, в опанки, но даже эта грубая деревенская обувь вкупе с обязательным толстым слоем обмотков не могла скрыть, до чего же маленькие у этой селянки ступни. Князь уж не знал, куда лучше смотреть – на них или всё же на точёный овал лица, на большие серые глаза и аккуратный рот с тонкой верхней губой и пухленькой нижней. Даже каплевидная форма носа, что обычно выглядит некрасиво, не портила впечатление.

Прячется ли под платком толстая коса, или всё же нет, румынский государь почти не задумывался – лишь видел, что волосы у селянки тёмные, а брови чёрные. И вот эти брови чуть дрогнули, в выражении глаз что-то поменялось, а затем селянка приветливо улыбнулась. Наверное, она и сама до конца не сознавала, что делает, – просто увидела, что знатный всадник восхищённо на неё смотрит, и это ей польстило.

Из-за своего юного возраста она ещё не привыкла к такому вниманию, поэтому более взрослая подруга, стоявшая рядом, была начеку – тут же дёрнула за рукав, заставив красавицу, которой любовался Влад, вмиг смутиться и снова опустить голову.

Тем временем юноши, охранявшие девушек, успели обстоятельно объяснить князю, как выехать на большую дорогу, поэтому он, не находя больше поводов для задержки, медленно поехал дальше. «Даже не получилось узнать, как её зовут, – с некоторым разочарованием подумал венценосный путешественник, но в следующее мгновение спросил сам себя. – А почему я должен уехать? Я что, один из этих юнцов, которые только глядят на неё, а трогать не смеют? Или, может, Штефан обидится на меня, если я возьму из его земель кое-что, о чём мы не договаривались? Почему я должен упускать то, что могу получить? А что здешние жители обо мне подумают, мне дела нет. К тому же они не знают, кто я. Я ведь не назвался, когда спрашивал дорогу».

Влад сделал свите знак остановиться, развернул коня и снова направился к ватаге селян, которые уже собрались было идти дальше. Румынский государь больше не скрывал своих намерений. Он ещё раз взглянул на понравившуюся ему девицу, но на этот раз – совсем по-другому. Та сразу всё поняла и, сильно испугавшись, юркнула за спину одного из юношей-охранителей.

Князь подъехал почти вплотную, а охранитель, тоже прекрасно понимая, что случилось, притворился дурачком:

– Господин, ты хотел спросить ещё что-то?

– Нет, – жёстко ответил Влад, – я больше ничего не намерен спрашивать. А теперь отойди-ка в сторону, не загораживай от меня красоту.

– Какую красоту? – с напускным удивлением спросил парень.

Вдруг Влад громко и от души засмеялся, а охранитель, теперь уже вправду удивлённый, вынужден был обернуться и посмотреть, что же так насмешило собеседника. Оказалось, что девица, не став дожидаться окончания этого бессмысленного разговора, кинулась наутёк. Перепрыгнув придорожный овраг, она побежала прямо через пашню к ближайшему лесочку.

«Вот дурочка, – подумал румынский государь, которого всё больше увлекало происходящее. – Чего ж тогда улыбалась, если теперь решила бегать?» Съехав с дороги, он отправился в погоню, но, желая поберечь ноги коня, объезжал пашню вдоль края по твёрдой земле. Селянка же бежала напрямик, топча молодые всходы и часто увязая в бороздах. В лесу она оказалась раньше, но надёжное укрытие найти не смогла.

Влад без труда увидел по следам на пашне, где именно беглянка вошла в лес, а затем заметил, что вблизи от этого места заросли кустов потревожены, как будто их кто-то раздвинул, а затем они снова сомкнулись, но всё же не смогли принять прежнего положения. Сойдя с коня, охотник присел на корточки и пригляделся снова. Пусть кусты росли густо, но листья на ветках распустились ещё не до конца, поэтому среди зелени белая одежда с красной вышивкой оказалась видна.

Наверное, девица тоже увидела сквозь кусты, что её обнаружили. Она поползла в глубь своего убежища, но тут же остановилась, потому что шуршащие ветки, и к тому же ещё заколыхавшиеся, выдавали её присутствие слишком явно.

Чтобы не тратить время понапрасну, князь взял коня за повод и пошёл в заросли напролом. Конь следовал за хозяином очень неохотно, поэтому, как только Влад отпустил повод, животное повернуло обратно, производя страшный шум и треск. Именно такой шум и требовался для поимки девицы! Услышав его, селянка позабыла об осторожности и быстро поползла к противоположному краю зарослей, а там уже поджидал Влад, обежав вокруг кустов, чтобы схватить девицу как раз тогда, когда та выберется.

– Набегалась? – весело спросил государь, прижав к себе добычу левой рукой, а правой отбиваясь от кулачков, норовивших стукнуть его то по макушке, то по лбу, то по плечу.

– Пусти меня! – крикнула девица, продолжая воевать, хотя это не приносило пользы. – Я на тебя управу найду! Я стыда не побоюсь! Я жаловаться на тебя стану!

– А кому ты станешь жаловаться? – ещё больше развеселился Влад.

– Мой отец – деревенский староста. Он знает кому! – последовал ответ. – А если надо, я до самого митрополита дойду. Он у народа заступник перед разбойниками вроде тебя!

– Ишь, умная! Знает, кому жаловаться, – слово «умная» князь произнёс почти без иронии. – А жаловаться станешь на кого?

Девица перестала вырываться и махать кулаками, призадумалась:

– Ты говорил, что недалеко отсюда по дороге движется твоё войско.

– Да…

– Значит, ты предводитель войска?

– Да…

– Значит, я буду жаловаться на Штефана, Богданова сына, – вдруг произнесла девица. – Я знаю, что перед самой Пасхой он пришёл к нам с войском и был помазан на трон. Значит, ты и есть Штефан. Стану на тебя жаловаться митрополиту! И не посмотрю, что ты государь! Государь высоко, а Бог ещё выше!

Услышав о Штефане, Влад так захохотал, что чуть не упустил свою добычу. Стоило румынскому князю представить, как нарочито праведный друг охотится за девицами, так сразу одолевал смех.

– А вот на Штефана жаловаться не надо, красавица! – наконец выговорил Влад. – А то он на меня обидится. Решит, что я нарочно назвался его именем. Скажет: «Из-за тебя, самоуправца, обо мне дурная молва».

– Так ты – не он? – удивилась девица.

– Нет, – князь постарался придать лицу серьёзное выражение, чтобы отрицание не было принято за шутку.

Девица снова призадумалась, но тут же нашлась:

– Значит, ты один из Штефановых бояр.

Пожалуй, впервые за всю жизнь Влада поставили так низко:

– Один из бояр? – переспросил он и, уже окончательно сделавшись серьёзным, добавил. – Нет, я не боярин.

– Врёшь ты всё! Ты один из Штефановых бояр! – красавица снова принялась драться.

– Да нет же!

– Тогда говори, кто ты есть!

– Эй! Эй! Эй! – наконец, остановил её Влад. – Ишь, разошлась! Уже приказы раздаёт! Выбирай-ка вот лучше, как на коне поедешь – на холке или поперёк холки.

Девица сразу сникла и пробубнила:

– Поперёк холки не поеду.

Силы на махание кулаками у неё кончились, поэтому, когда румынский государь снова выехал на дорогу, где оставил свою свиту, девица покорно сидела впереди седла, как посадили, – свесив обе ноги слева.

Многие из бояр, бывших в свите, ухмылялись, а вот о том, что чувствовала ещё недавно весёлая ватага селян, которых князь тоже оставил на дороге, можно было только гадать, поскольку ватага куда-то делась.

– А где же они? – спросил Влад.

– Ушли, господин, – ответил боярин Молдовен. – Решили не дожидаться, пока мы все тоже захотим последовать твоему примеру. Они стояли и смотрели тебе вслед, а когда ты заехал в лес, скоренько пошли дальше по дороге, после чего скрылись вон за тем поворотом.

При слове «господин» селянка на коне у Влада шевельнулась, ведь такое обращение было в определённых случаях применимо и к государю. Она уже не знала, что думать.

– Молдовен, скажи ей, кто я, – попросил Влад. – Мне-то она не верит. Грозится, что будет молдавскому митрополиту жаловаться на Штефана.

– Он не Штефан, – подтвердил боярин. – Это Влад, сын Влада, господин Румынской земли. Мы сюда вместе со Штефаном пришли, а теперь домой возвращаемся.

– Слышишь, красавица? – ухмыльнулся князь. – Плохи твои дела. Молдавский митрополит Феоктист, которому ты хотела жаловаться, мне не указ.

Кажется, после таких слов девице захотелось спрыгнуть с коня и снова броситься бежать. Наверняка, девицу смущала и свита Влада, ведь большинство бояр там были его ровесниками, то есть людьми молодыми, и эти молодцы разглядывали добычу господина самым бессовестным образом.

Чтобы хоть как-то спрятаться от наглых взглядов, юная селянка уткнулась князю в кафтан и прикрыла лицо правой рукой. Девица напряжённо ждала, что случится дальше, а Влад меж тем обдумывал недавние слова Молдовена насчёт следования примеру.

Румынский государь вовсе не хотел, чтобы его люди тоже устроили охоту на местных крестьянок, поэтому переменил своё первоначальное намерение. Ещё несколько минут назад он собирался просто отвезти пойманную девицу к себе в лагерь, но теперь приготовился ехать совсем в другую сторону:

– А ты правду сказала, что твой отец – деревенский староста? – спросил Влад.

– Да, – всхлипнула пойманная. – Моего отца зовут Исак. Его все в округе знают и уважают.

– А как зовут тебя? Теперь ты знаешь, как зовут меня, поэтому скажи мне своё имя.

– Луминица.

– Ну, тогда, Луминица, показывай, как ехать к дому твоего отца.

– Туда, – старостова дочь на мгновение отняла руку от лица и ткнула пальчиком в направлении, откуда ещё недавно шла вместе с подругами и охранителями.

По пути Влад обдумывал, что скажет Исаку, поэтому задавал Луминице вопросы:

– Большая у тебя семья? Сколько человек?

– Семь. Отец, мать, брат, две мои старшие сестры, жена брата и я.

– А твои сёстры не замужем?

– Нет.

– А! Так они наверняка шли с тобой по дороге?

– Да.

– Ха! Получается, что я мог заметить их, но не заметил… Я заметил тебя.

Луминица ничего на это не сказала. Она отвечала только по необходимости – например, когда Влад на очередном перекрёстке спрашивал:

– Теперь куда?

Девица стыдилась даже возвращения в родную деревню, понимая, как будет там встречена, и, разумеется, эти предчувствия оправдались, потому что все жители от мала до велика высыпали из домов на улицу, указывая на всадников и, в особенности, на того, кто вёз старостову дочь. Слышались приглушенные смешки, а иногда кто-нибудь в толпе ехидно крякал: «Да уж!» Мальчишки пронзительно свистели, но смолкли, когда всадники им пригрозили, потому что громкий свист беспокоил лошадей.

Свита Влада остановилась перед домом старосты, и лишь сам Влад, по-прежнему везший Луминицу, и боярин Молдовен въехали во двор через приоткрытые ворота, после чего старостова дочь, которую никто больше не удерживал, спрыгнула на землю и с плачем бросилась к матери, стоявшей на крыльце дома вместе с остальной семьёй. Не подлежало сомнению, что русый бородач на крыльце был глава семейства, безбородый юноша рядом – сын, а некая молодая женщина, выглядывавшая из дверей – жена сына.

Румынский государь не стал вылезать из седла, но в остальном повёл себя вежливо:

– Доброго дня хозяину дома, – произнёс он, обращаясь к бородатому селянину. – Дай Бог тебе и твоим родичам всех благ на этом свете. Значит, ты и есть здешний староста, которого зовут Исак?

– Добрый день, господин, – с поклоном ответил селянин. – Если ты искал Исака, то это я. А ты кто будешь?

– Влад, сын Влада, в здешних землях гость заезжий, следую к себе в отчину и дедину.

– Что же привело тебя ко мне, господин Влад?

– Да вот, увидел по дороге твою дочь, приглянулась она мне. Потому и приехал, – видя на лице старосты непонимание, гость продолжал: – Я знаю, Исак, что у тебя три дочери на выданье. Это большие расходы отцу, ведь для каждой нужно хорошее приданое. Я помогу тебе в твоей беде – заберу младшую дочь без приданого. За неё не бойся, она станет жить в богатстве, окруженная почтительными слугами. Мало того – это принесёт пользу всей вашей общине. Я вижу, ваш храм уже обрастает мхом, а ведь постройка эта деревянная. Значит, с подновлением медлить нельзя. Вот почему, если мы с тобой договоримся, я сделаю пожертвование вашему приходу, достаточное, чтобы вы могли построить новый храм. Ну? Что скажешь?

Деревенские жители меж тем облепили забор старостиного дома с трёх сторон. Любопытные стояли вдоль плетня так плотно и вытягивали шеи вперёд так сильно, что Исак, наверное, забеспокоился, как бы ограда случайно не оказалась снесена. В то же время он задумался о судьбе Луминицы. Староста, судя по всему, посчитал речь пришлого господина уважительной и был согласен с тем, что младшую дочку надо пристроить, да и храм давно пора обновить. Но, с другой стороны, Исак понимал, что в уважительной речи не было ни слова о свадьбе.

«Оно и понятно, – наверное, рассуждал староста, – разве высокородный человек возьмет в жены простолюдинку! И всё же приехал просить согласия отца на сожительство с ней. Конечно, можно отказать. Но что хорошего из этого выйдет? Вдруг господин осерчает? Он же пришлый – здешнего суда не боится. А даже если и не осерчает, всё равно плохо. Дочь же с ним на коне приехала, глаза прячет. Кто знает, что было? А даже если и не было ничего, пойдут разговоры, и сколько ни проси знающую бабку подтвердить, что дочка цела, кто в это поверит! Трудно выдать такую невесту замуж».

И всё же решения насчёт дочерей даются отцам нелегко, поэтому Исак начал было увиливать:

– Господин, мне лестно услышать, что ты оцениваешь мою Луминицу так дорого, но твоё предложение надо хорошенько обдумать. Я не могу ответить сразу, ведь речь о моей дочери, а не о покупке волов. Позволь, я повременю недельку, а там…

– Нет, отвечай сейчас, – настаивал Влад. – Я иду в свою землю не один, а с войском, поэтому не могу задержаться даже на день.

Как видно, слово «войско» и помогло Исаку решиться окончательно. Он не хотел, чтобы даже часть упомянутой князем рати явилась в деревню, пусть даже с мирными намерениями. Когда приходит такая орава, то неизбежно наступает разорение. Жителям вполне хватало и того переполоха, который получился из-за появления одного отряда конников!

Староста помялся ещё немного для вида, глянул на небо, на жену, до крайности возмущённую, на сына, который еле заметно кивал, на любопытствующих соседей, на дочку и, наконец, на гостя.

– Что ж, видно, такая у моей Луминицы судьба, – со вздохом произнёс Исак. – Ничего не поделаешь. Забирай мою младшую, господин, и пусть она искупит свои грехи большим благодеянием.

– Тогда слушай, как сделаем дальше, – произнёс довольный Влад. – Сегодня вечером приедут мои люди, привезут то, что обещал я, и заберут то, что обещал ты. Собери свою дочь в дальний путь. Я позабочусь о том, на чём ей ехать, дам повозку и лошадей, а ты позаботься о том, чтоб у дочери были все вещи, которые могут понадобиться в дороге. И не скупись. Разве новый храм не ценится во много раз дороже?

Вечером сделка была окончательно совершена, и Влад уже не страдал от праздности, пока его войско двигалось по дорогам в Румынию. Теперь он был даже рад, что бремя государственных дел свалится ему на плечи лишь по прибытии в Тырговиште, а пока основная часть забот касалась Луминицы.

Князь сам выбрал девице крытую повозку попросторнее и велел, чтобы на дно постелили ковёр. Повозка стала почти домом на колёсах, ведь туда же поместили большой соломенный тюфяк, подушки и шерстяное одеяло, чтобы красавица могла оставаться в своём походном доме даже по ночам, которые пока ещё были по-весеннему холодными.

Не менее внимательно правитель выбирал, что девица будет есть. На походе питались дважды в день – утром и вечером – и теперь всякая трапеза сопровождалась у Влада приятным ритуалом. Ритуал состоял в том, чтобы взять с традиционно изобильного княжеского стола часть хлеба, мяса, сыра и прочего, что может понравиться девице, собственноручно положить в корзину и велеть слуге отнести, а через полчаса выспрашивать этого слугу:

– Ну? К чему она притронулась прежде всего? А было ли такое, чего она есть не стала?

После утренней трапезы войско продолжало путь, а Влад, сидя на коне, подъезжал к движущейся повозке, из которой выглядывала Луминица, и прямо из седла заводил непринуждённый разговор. Так продолжалось три дня, а затем князь напросился «в гости» и с этого времени часто бывал «в доме», болтая с «хозяюшкой». Она угощала гостя той едой, которую он сам же ей присылал, а конь, привязанный за повод «у двери», то есть к задку повозки, шёл по дороге без седока.

Девицу не смущало то, что слушателями её бесед с Владом становились и возница, и обозные слуги, которые шли рядом, а вот если гость приходил поздним вечером, когда лагерь затихал и вокруг виднелись только спины людей, лежавших возле тлеющих костров, красавице становилось не по себе. Она опускала глаза, вся съёживалась и в ответ даже на самый простой вопрос лепетала что-то малопонятное.

Наконец, Владу это надоело. В один из вечеров он пришёл без приглашения и совсем уж поздно, когда девица улеглась спать. Услышав шорох отодвигаемого полотняного задника, заменявшего в этом «доме» дверь, Луминица, одетая лишь в ночную сорочку, испуганно вскочила и хотела уже вскрикнуть, но тут увидела, что пожаловал не незнакомец, а частый гость, который для чего-то принёс с собой зажжённый масляный светильник.

Влад забрался в повозку, поплотнее прикрыл за собой «дверь», уселся на ковёр и, сняв кафтан, непринуждённо пояснил:

– Твой отец отдал мне тебя больше недели назад, а я даже без платка тебя не видел. Позволь, хоть посмотрю… Вот, значит, как ты выглядишь…

Девица продолжала сидеть в кровати, косясь на князя, а тот сидел рядом с ней на ковре и при свете светильника рассматривал её косу, спускавшуюся до середины спины и перевязанную красной шёлковой лентой.

Через некоторое время Влад медленно протянул руку, тем самым заставив Луминицу обеспокоено спросить:

– Что?

– Хочу развязать эту ленту, – ответил князь. – У тебя, должно быть, красивые волосы.

Девица схватилась за косу и перекинула её вперёд:

– Я сама развяжу.

Влад лишь пожал плечами, а Луминица сделала то, что обещала, и теперь комкала ленту в кулаке.

– Распусти волосы, – попросил румынский государь и снова протянул руку, чтобы помочь расплести косу, но девица скривилась, начала отстраняться.

– Что ты? – удивился Влад. – Опять сама? Ну, ладно.

Старостова дочь нехотя распустила косу, расправила волосы так, чтобы они лежали и на плечах, и на спине, после чего несколько минут сидела неподвижно. Влад выжидающе смотрел и, наконец, произнёс, старясь, чтобы это прозвучало мягко:

– Что ты всё сидишь? Приляг.

Луминица положила голову обратно на подушки, но выражение лица у старостовой дочери было таким, как будто её хоронят заживо и как раз сейчас повелели лечь в гроб.

Влад пересел поближе, положил ладонь туда, где ткань девичьей сорочки, присборенная на плече, начинала плавно расправляться, провёл рукой вниз, но ему показалось, что под его ладонью не живое тело, а бревно, обёрнутое в ткань. Луминица вся как-то вытянулась, тем самым даже внешне уподобившись бревну. Лицо её оставалось отрешённым, как у покойницы, а из уголков глаз время от времени вытекали слёзы и, оставляя чуть поблёскивающие бороздки на щеках, терялись где-то среди распущенных прядей, обрамлявших лицо, совсем бледное.

– Да что ты, в самом деле! – укоризненно произнёс Влад. – Чего ты так боишься?

Он убрал руку и подождал ещё несколько минут, но ничего не изменилось. Вдруг его взгляд упал на крепко сжатый кулачок, в котором Луминица по-прежнему прятала ленту.

Князь легонько прикоснулся к этому кулачку указательным пальцем и шутливо произнёс, чтобы хоть что-нибудь сказать и нарушить тягостную тишину:

– Что ты там так бережёшь? Дай-ка.

Девица даже не посмотрела в сторону говорившего и не шелохнулась.

Владом овладела досада. «Неужели я настолько промахнулся с выбором?» – подумал он. Совсем не такого поведения князь ожидал от девицы, которая смело отбивалась от него в лесу и говорила дерзкие слова. Однако винить в неверном выборе следовало себя, а не старостову дочь, поэтому Влад молча нашарил в углу повозки свой кафтан, резко поднялся на ноги, добрался до «двери», выпрыгнул на землю и, на ходу одеваясь, направился в свой шатёр. Нежеланный гость даже ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, как Луминица приняла его уход.

На следующее утро Влад, по обыкновению, оделил её едой со своего стола, положил снедь в корзину и велел слуге отнести, однако этот ритуал уже не доставлял князю никакого удовольствия и совершился лишь потому, что нельзя же было оставлять девицу голодной.

Во время дневного перехода войск румынский государь поймал себя на том, что старается быть подальше от того места, где находится повозка, а вечером, снова выбирая для старостовой дочери угощение, Влад уже всерьёз раздумывал, не поручить ли в следующий раз этот выбор слуге.

Слуга, не замечая перемен в настроении господина, привычно взял корзину и ушёл, но почти сразу вернулся и в нерешительности остановился возле стола, за которым князь ел в полном одиночестве. Влад чувствовал злость неизвестно на кого и потому предпочёл отослать от себя бояр, чтобы ненароком не сорваться.

– Что? – недовольно спросил правитель, отпивая из кубка.

– Господин, она попросила передать тебе… вот, – слуга чуть наклонился, протягивая Владу что-то на ладони, и князь вдруг увидел ту самую ленту красного шёлка, которую Луминица так берегла вчера, не позволяя ночному гостю прикоснуться к этой вещи.

Злость тут же улетучилась. Влад взял ленту и, с трудом сдерживая счастливую улыбку, поспешно направился к девице, хоть в лагере ещё никто не лёг спать. Люди сидели у костров, разговаривали, смеялись, пели песни, и князю даже показалось, что в эту минуту во всём мире не найдётся ни одного человека, который бы горевал.

Полотняный задник у повозки был плотно закрыт совсем как вчера. Приподняв край, Влад быстро пробрался внутрь и увидел, что Луминица сидит на своей постели, как вчера. Из одежды только сорочка – тоже, как вчера – и коса расплетена.

При появлении гостя девица сперва растерялась, но затем увидела, что Влад насторожился, готовый принять её растерянность за продолжение вчерашних страхов. Тогда на лице Луминицы появилась решимость. Девица взялась руками за края своей сорочки и с усилием стащила её через голову, как стаскивают кольчужный доспех, будто рубашка и впрямь была доспехом, защищавшим от чего-то. Перед врагом так себя не ведут. Только перед человеком, которому можно доверить свою жизнь и судьбу.

Влад не помнил, как преодолел то расстояние, которое ещё оставалось до Луминицы. Прижал её к себе, поцеловал. Она робко обняла его за шею.

Старостова дочь была ещё очень юна и потому не догадывалась, что женщины кажутся прекраснее, когда молчат… ну, или в редком случае они могут стать красивее, когда поют, но сейчас девицу украсило бы молчание. Луминица этого не знала и потому спросила:

– Ты меня любишь?

– Конечно, люблю, – ответил гость, стараясь, чтобы в его словах вдруг не послышалась небрежность. – Стал бы я иначе выкупать тебя у твоего отца?

В следующую минуту никаких разговоров не происходило, но затем Влад почувствовал, что Луминица напряжённо ждёт он него вопроса, который, по сути, глупый, ведь ответ и так ясен.

– А ты меня любишь? – наконец, произнёс князь.

– Да, – радостно ответила девица, а Влад тем временем уже успел подумать, что глупость юного возраста по-своему прекрасна, и если уж задавать друг другу глупейшие вопросы, то задавать все:

– А почему ты меня любишь? – начал выпытывать князь.

Старостова дочь отнеслась к этому очень серьёзно и зашептала:

– Я начала тебя немножечко любить после того, как ты отвёз меня к моему отцу. Я поняла, что ты – человек честный, но мне всё равно было страшно, потому что даже честные люди бывают жестокими. А вчера, когда ты ушёл, я полюбила тебя по-настоящему, потому я поняла, что ты – человек добрый.

Услышав это, Влад не смог удержаться от ехидного замечания:

– Честный? Добрый? Честных и добрых людей на свете много. Эдак ты сможешь полюбить каждого второго.

– Нет, – горячо возразила Луминица, помотав головой. – Другие люди честны из-за страха перед законом, а добры из-за страха перед Богом. Они думают, что если не будут честными и добрыми, то их накажут, а ты не такой. Ты честный и добрый не потому, что боишься чужого суда или наказания от Бога, а потому, что так велит тебе твоё сердце.

Слова старостовой дочери стали для Влада неожиданными, хотя, конечно, Луминица не говорила ни о чём таком, чего он сам в себе не подозревал.

Ещё с тех времён, когда Влад решил отомстить за своих убитых родичей, отца и брата, он действительно перестал бояться человеческого суда и даже Бога. Да, девица угадала. Восстанавливать справедливость везде, где только возможно, – в этом теперь была Владова цель, а чтобы поступать по справедливости, нужно быть честным. Здесь старостова дочь тоже оказалась права. Ну и к тому же ради восстановления справедливости Владу приходилось думать о других людях больше, чем о собственном интересе. Многие почему-то называли это добротой. Так назвала и Луминица.

Однако князя удивило, что юная несмышлёная девушка, с которой он повстречался чуть больше недели назад и которой не успел толком рассказать о себе, смогла угадать всё это и выразила так близко к истине – нашла простые, но в то же время верные слова. «Неужели, – подумал румынский государь, – я негаданно нашёл женщину, которую очень долго искал? Женщину, которая полюбит меня самого. Именно меня! То есть поймёт, что во мне скрыто, самую мою суть и именно потому полюбит».

Этих мыслей он не высказал, но Луминица, казалось, отвечала «да, да» и смотрела ему в глаза, будто видела там целый мир – новый, но уже не страшный.

Этот её особенный взгляд запомнился Владу и даже через много лет не истёрся из памяти. Много чего случилось с тех пор, как состоялся поход в Молдавию. Много чего изменилось и, главное, столько лет было потеряно в Соломоновой башне. Почти четверть жизни прошла здесь, поэтому воспоминания о далёких днях вызывали у узника тоскливое чувство, но в то же время грели душу, ведь всегда хорошо, когда у тебя есть что вспомнить.

«Где же ты теперь, любимая? – думал узник. – Где?»

III

Минувшим вечером улицы Вышеграда казались молодому флорентийцу лабиринтом, но сейчас, при свете солнца, всё изменилось, ведь почти отовсюду над крышами домов можно было увидеть верхушку огромной горы, заросшей лесом, которую увенчивала каменная корона цитадели. Этот ориентир не давал сбиться с пути, поэтому Джулиано, покинув наконец гостиницу, уверенно двинулся вниз по улице.

На перекрёстке юноша свернул направо на большую и широкую дорогу, прорезавшую весь Вышеград вдоль, и по ней дошёл до королевского дворца, скрывавшегося за глухой каменной стеной. Возле дворцовых ворот утоптанный тракт превращался в булыжную мостовую и далее тянулся через город уже в таком виде, однако чудесное превращение, случившееся именно рядом с дворцом, не могло оказаться случайностью. «Камни тут клались явно не для удобства простых вышеградцев, – решил Джулиано. – Наверное, этот путь ведёт в крепость».

Вот почему через некоторое время, когда мостовая сузилась и стала клониться вправо, а из-под неё снова вылез широкий утоптанный тракт, ведший прямо, флорентиец, не задумываясь, продолжил путь по мостовой.

По сторонам виднелись белые домики, спрятавшиеся за изгородями, увитыми диким виноградом, пока ещё безлистым, а на мощёной дороге меж камней пробивалась зелёная травка. Просто не верилось, что рядом с большой и мощной крепостью может царить такое умиротворение, и всё же здесь было очень тихо и спокойно.

Крепостная гора теперь высилась совсем рядом. На склоне виднелись каменные укрепления, наверное, нужные, чтобы в случае осады обстреливать с них дорогу, по которой сейчас шёл Джулиано, но обстрел вряд ли оказался бы успешным, потому что вокруг укреплений очень густо росли молодые дубы. Почки на дубах ещё не лопнули, а вот окажись на ветвях зелень, укрепления полностью скрылись бы за ней. «Странно», – подумал молодой флорентиец, который плохо разбирался в военном деле, но даже он догадался, что деревьям тут не место.

Крепость имела странный вид ещё и потому, что в оборонительной стене возле ворот обнаружились входы в винные погреба – целых две двери.

Горный склон здесь возвышался почти отвесно, и оборонительная стена не столько огораживала, сколько подпирала его. Рыть тоннели в таком месте удобно, но это всё равно казалось верхом безрассудства. «Враг сможет заложить в погреба бочки с порохом и взорвать стену, – думал Джулиано. – Если я это понимаю, то и комендант, конечно же, понимает, однако ведёт себя беспечно, разрешая устраивать то, чего нельзя».

Беспечными казались и два латника, несшие охрану по ту сторону ворот крепости. Деревянная решётка, призванная защищать вход, была опущена, но сами латники, вместо того чтобы стоять за ней с копьями наготове, сидели в стороне и разговаривали. Когда Джулиано приблизился, эти двое поспешно вскочили, но не стали отгонять незваного гостя, а спросили, что ему нужно. Флорентиец ответил, после чего охранники приподняли решётку и любезно объяснили, где искать коменданта:

– Наш кастелян, – так официально именовалась его должность, – должен быть наверху, в цитадели. Но ты и здесь спроси. Он сюда временами спускается.

Продолжая удивляться всеобщему легкомыслию, Джулиано направился ко вторым воротам, которые, как ему виделось, вели в небольшой дворик, огороженный так, что получилась почти самостоятельная крепость внутри той, куда только что удалось проникнуть.

Центром внутренней крепости являлась огромная шестиугольная башня, которая была настолько велика, что по сравнению с ней остальные башни казались мелкими, а оборонительные стены – тоненькими. Однако это мощное сооружение служило не для военных целей. Флорентиец сразу обратил внимание на красивые окна арочной формы, да ещё с витражами, делавшими башню похожей на дворец.

Залюбовавшись ими, Джулиано не сразу расслышал грубые окрики:

– Эй! Ты кто такой? Чужим сюда нельзя.

– Добрый день, – спохватившись, произнёс юноша, и теперь увидел, что за опущенной решёткой, преграждавшей вход во внутреннюю маленькую крепость, стоят даже не двое, а четверо латников с копьями и щитами, причём вид у этих людей был весьма грозный.

– Ты кто такой? – снова спросил один из латников, самый старший, с красным обветренным лицом и рыжеватыми усами.

– Я – ученик придворного живописца Его Величества. Прибыл сюда передать письменный королевский приказ о том, что ваш кастелян должен оказывать содействие…

Речь флорентийца не произвела на латников никакого впечатления. Они даже не дослушали.

– Нам про приказ ничего не известно.

– Конечно, вам неизвестно, ведь я прибыл только что, – юноша вежливо улыбнулся. – Скажите мне, здесь ли кастелян?

– Где он сейчас, это его дело, а мы поставлены охранять, а не болтать, – сказал старший латник. – Иди в крепость, как все ходят, через верхние ворота. А здесь тебе делать нечего.

– Верхние ворота? – с беспокойством спросил Джулиано. – То есть мне нужно подняться на гору?

Он повернулся вправо и задрал голову, глядя на крутой склон, поросший деревьями. Вершину горы отсюда было даже не видно. Конечно, речь шла не о том, чтобы карабкаться по склону, а о том, чтобы идти вверх по дороге, но эта дорога наверняка находилась далеко. Столько времени терять!

– А может быть, кто-нибудь из вас разыщет кастеляна и сообщит ему обо мне? А я подожду здесь… – осторожно предложил ученик придворного живописца, на что последовал неумолимый ответ:

– Мы – караульные, а не посыльные. Отлучаться с места караула не можем. Иди наверх.

«Значит, охрана здесь всё же бдительная», – с досадой подумал флорентиец.

Хорошо, что латники у первых ворот оставались по-прежнему приветливыми и рассказали, что наверх, к цитадели, уже давно протоптана довольно короткая тропа.

Впрочем, до тропы надо было ещё добраться, и ученику живописца пришлось пройти в обратном направлении почти весь путь – мимо изгородей, увитых диким виноградом, затем мимо дворца, затем ещё немного по дороге и повернуть налево, но не на ту улицу, на которой стоял трактир, а чуть раньше. «Хоть в чём-то повезло, – мысленно усмехнулся Джулиано, – а то повстречал бы дочку трактирщика и пришлось бы признаться, что меня выставили из крепости, несмотря на грамоту».

Между тем, соседняя с трактиром улочка превратилась в лестницу, сложенную из камней, а затем вывела на тропинку, скрывавшуюся меж деревьев. Тропка тянулась по горному склону, так что человек, идущий по ней в сторону крепости, видел справа от себя кручу, а слева – откос. И то, и другое покрывали непроходимые заросли. Лишь иногда, глядя с откоса в маленький просвет меж деревьями, можно было увидеть внизу кусочек города, прижатого к Дунаю.

«Лучше б Его Величество держал этого Дракулу не здесь, – с досадой думал Джулиано. – Всё-таки Дракула ему кузен, а для кузена можно было найти место поближе к столице, не в такой глуши. Тогда и мне с учителем не пришлось бы сюда тащиться».

Наконец, тропа вывела на большую поляну с дорогой. Конец дороги терялся в тёмном зеве крепостных ворот, а над ними вздымались стены и башни цитадели, которая, как теперь оказалось, была весьма похожа на корону не только издалека, но и вблизи.

Вопреки опасениям флорентийца, два латника, несшие караул у ворот, не проявили строгости и спокойно спросили:

– Ты к кому?

– К кастеляну. У меня бумага, – поспешно ответил Джулиано, а латники без дальнейших расспросов указали в проход:

– Иди прямо, а там встретят.

Юноша двинулся, куда указали, хотя, будь его воля, он бы немного задержался, чтобы получше рассмотреть небольшой герб, висевший над самыми воротами, – заостренный книзу каменный щит-барельеф с изображением ворона.

Ворон сидел на толстой ветке, ведь не всякая ветка выдержит такую большую птицу, и с ехидством показывал людям свою добычу – драгоценный перстень, зажатый в клюве. Крылья, хоть и сложенные, оставались напряженными, готовыми в любой момент расправиться и поднять ворона в небо на недосягаемую для камней, палок и стрел высоту.

Конечно, не было ничего удивительного в том, что над воротами королевской крепости красовался фамильный герб нынешнего короля. Множество таких каменных воронов флорентиец видел и в венгерской столице. Все они выглядели по-разному, ведь их делали разные мастера, и потому Джулиано уже не первый год мысленно коллекционировал эти изображения. Нынешний ворон обещал стать одной из жемчужин коллекции, так что юноша не раз вспоминал этот барельеф, пока шёл по дороге вдоль стены цитадели – прямо, как указали.

Затем пришлось отвлечься, потому что на пути встретились ещё латники, которые стояли у подножия широкой деревянной лестницы, ведшей к двери в башню. При слове «королевский приказ» один из латников всё-таки оставил свой пост и поднялся по ступенькам вместе с Джулиано. В башне и обнаружился кастелян, оказавшийся грузным лысеющим мужчиной лет под сорок, с лихо закрученными тёмными усами.

Когда флорентиец учтиво поклонился и вручил королевскую бумагу, усач, почти не слушая пояснений, развернул свиток, прочитал, затем достал из сундука какой-то другой документ, сравнил печати и только после этого сделался любезным – улыбнулся, широким шагом подошёл к юноше, хлопнул своего гостя ручищей по спине и проговорил:

– Ладно уж, давай без церемоний.

Кастелян ни секунды не сидел на месте. Попросив ещё раз пояснить, в чём должно заключаться упомянутое в бумаге «содействие», он выслушивал ответ уже на ходу.

Деятельный комендант проверял, хорошо ли начищены панцири, шлемы и сапоги у его солдат, в должном ли состоянии оружие, убраны ли казарменные помещения, правильно ли варится похлёбка на кухне. Судя по всему, обходы-проверки совершались часто, но что заставляло коменданта так рьяно поддерживать порядок, флорентиец не знал. Возможно, причина состояла в том, что усач любил острословить, а постоянные проверки давали ему много поводов для шутливых замечаний:

– Ты почему караул несешь не в шлеме? – обратился он к одному из латников. – Что? Жарко? В бою тоже жарко, братец, так что терпи и не вздумай увиливать, потому что если я вдруг увижу, что загар на твоей мордашке не по форме шлема, тебе несдобровать.

Джулиано мог поклясться, что уже где-то слышал эту шутку. «Наверное, шуточки у вояк везде одинаковые», – подумал он.

– Значит, в башню приходить будешь ты и старик? – меж тем допытывался кастелян.

– Да.

– А рисовать будете долго?

– Около месяца, – ответил Джулиано, хотя в зависимости от настроения учителя этот срок мог растянуться вдвое.

– Приходить станете каждый день?

– Да, наверное.

– И в которое время?

– Часов в десять. А к полудню уже будем заканчивать.

– Всего-то по два часа в день, – подсчитал комендант. – А не мало?

– Если человек не умеет позировать, то редко выдерживает дольше часа подряд, – пожал плечами флорентиец.

– Ну, тут особый случай, – возразил собеседник. – Это ж невольный человек! Сидит взаперти, заняться ему нечем. Пускай уж лучше сидит и позирует, чем воронов ощипывать.

– Воронов ощипывать? – удивлённо переспросил Джулиано.

– Да, – ответил комендант. – Есть у него такое развлечение. Тут воронов много близ крепости живёт. Вот он их и пытается ловить. Одного даже поймал. Сперва долго прикармливал – оставлял съестное на окне, – а затем умудрился поймать и выдрал ему все перья из крыльев. Этот ворон с ним в комнате жил. Долго жил. Может, полгода, а затем исчез. Я спросил, куда ж этот пернатый жилец подевался.

– И что ответил узник? – молодой флорентиец аж дыхание затаил от любопытства, потому что история, которую он сейчас слушал, тут же связалась в его голове с вороном на гербе Его Величества короля.

«А этот Дракула – настоящий изменник! И не раскаивается!» – подумал Джулиано, повторив свой вопрос:

– Так что же ответил узник?

– Сказал, что ворон улетел, – проговорил комендант.

– Улетел? – с недоверием переспросил флорентиец.

– Вот и я не верю, – кивнул комендант. – Уж не знаю, что стало с этой птицей, но наверняка умерла она мучительной смертью.

– А Его Величество знает об этом происшествии? – насторожился Джулиано.

– Его Величеству я письменно доложил всё, как было, – сказал комендант, – но никаких новых распоряжений после этого мне не давали.

– Что ж, – флорентиец пожал плечами, – такое обращение с птицей вполне соответствует тому, что я слышал об узнике ранее.

Юноша старался выглядеть спокойным, но в глубине души заволновался, потому что вдруг представил, что придётся посещать Соломонову башню каждый день и смотреть в глаза этому страшному человеку, который там заперт. «И ведь я сам сказал коменданту, что буду ходить в башню вместе с учителем, – с тоской подумал Джулиано. – Лучше б я этого не говорил».

Сразу вспомнились все ужасные рассказы о Дракуле, слышанные ранее, но последним в этой череде оказался не такой уж ужасный рассказ о купце и ста шестидесяти золотых монетах, услышанный во время путешествия по реке. Ах, как захотелось флорентийцу поверить словам корабельщиков, утверждавших, что Дракула «добрый человек»!

«О, если бы он и в самом деле был добрым! – мысленно сокрушался Джулиано. – Но, к сожалению, он злодей. Страшный злодей! И, как теперь выяснилось, этот злодей не оставил своих жестоких привычек даже в заточении! А что будет, если он вдруг рассердится на меня или на учителя? Сможем ли мы защитить себя? А вдруг прольётся кровь?» Ученик придворного живописца уже представил собственную кровь, льющуюся на пол, поэтому вздрогнул, когда комендант предложил:

– Сходим сейчас к нему?

– К кому? – глухим голосом спросил флорентиец.

– К узнику, – пояснил комендант таким обычным тоном, будто речь шла вовсе не о Дракуле. – Тебе разве не любопытно? Тащился в такую даль и уйдёшь, не посмотрев?

Джулиано побледнел, но решил, что противиться встрече с неизбежным глупо. Ведь рано или поздно пойти в башню придётся. К тому же он ведь обещал дочке трактирщика взглянуть на узника и рассказать о том, что видел. «Эх, на что не решишься ради благосклонности красавицы!» – подумал юноша.

Меж тем комендант, видя, что собеседник витает в иных сферах, тронул его за плечо:

– Ну, что? Пойдём? Чего задумался?

Джулиано окончательно очнулся и, чтобы не раскрывать своих истинных мыслей, произнёс:

– Мне вдруг пришло в голову… Если я пойду к узнику, то как мне к нему обращаться? Я должен называть его «господин Дракула» или по-другому?

– Мы зовём его «Ваша Светлость», – ответил комендант.

– Ваша Светлость, – повторил флорентиец, стремясь лучше запомнить, чтобы из-за волнения эти два слова не забылись в самый неподходящий момент.

Затем юноша спросил:

– А почему именно так?

– Так уж сложилось, – объяснил комендант. – Когда этого узника доверили нам, он уже не был правителем в своей земле, но ещё считался герцогом Амлаша и Фэгэраша, а к герцогу обращаются «Ваша Светлость». Затем, как я слышал, наш король забрал у него герцогство, и с тех пор узнику не принадлежит никаких земель, да и герцогский титул не принадлежит. Но мы-то уже привыкли, что нашего подопечного надо звать Светлостью. Да и он привык. К тому же распоряжение о том, что надо звать узника как герцога, было в королевском приказе, и никаких новых приказов на этот счёт не поступало. Вот мы и зовём, как велено. И ты так зови.

Окончание этого объяснения было произнесено уже при подъёме на крепостную стену, которая тянулась от цитадели вниз по склону горы и оканчивалась почти у самого берега Дуная. Оказалось, что эта стена заодно является лестницей с бессчётным количеством каменных ступеней. Сбегая по ним и держась за стенные зубцы, как за перила, можно было очень быстро добраться до укреплённого дворика, посреди которого стояла Соломонова башня.

Спустившись в этот двор, грузный усач упёр руки в бока и внимательно осмотрел посты. Четверо латников стерегли одни ворота, возле которых недавно побывал Джулиано, и ещё четверо находились у других ворот, которых флорентиец до сих пор не видел. Помимо этих восьмерых, один караульный дежурил на стене, а вот входы в башню, казалось, не охранял никто.

Входов имелось два. Один – у самой земли, а второй – прямо над ним на следующем этаже, причём было очевидно, что нижний предназначался для простолюдинов, а верхний – для знати. «Получается, эта башня и в самом деле когда-то служила дворцом», – подумал ученик придворного живописца.

Рядом с бывшим королевским обиталищем имелось непонятное строение, похожее на большое крыльцо. Верхний вход соединялся с этим крыльцом посредством деревянного подъёмного моста, и именно по мосту кастелян повёл флорентийца внутрь.

Джулиано увидел огромную сумрачную почти пустую комнату с камином, в которой справа и слева от входа сидели двое вооружённых людей. Их можно было заметить только после того, как войдёшь и оглянешься.

Затем флорентийцу пришлось карабкаться по винтовой лестнице, которая производила впечатление настолько узкой, что казалось удивительным, как это грузный комендант умудрялся на ней не застрять. Лестница привела на следующий этаж в такую же большую полутёмную и полупустую комнату, где сидели ещё шестеро латников. Увидев, кто явился, они тут же вскочили, а кастелян усмехнулся.

– Что, братцы? Напугал я вас?

Шестеро ничего не ответили, вопросительно уставившись на Джулиано, которого они не знали.

– Проводите меня, – небрежно бросил комендант, после чего двое охранников из шести поспешили к двери, располагавшейся напротив той, которая вела к винтовой лестнице.

Оказалось, что за второй дверью находится другая лестница, гораздо удобнее и шире. По ней можно было пройти сюда с нижнего этажа, но комендант, наверное, нарочно поднимался неудобным путём, чтобы появиться с такой стороны, с которой никто не ждал.

«Не хотел бы я служить в здешней охране, – подумал флорентиец. – Тут каждую минуту жди подвоха от начальника. Но как ещё заставить людей быть бдительными, когда они стерегут узника уже очень давно? Им, наверное, ужасно надоело их занятие».

Тем временем минута встречи с узником, которого ученик придворного живописца продолжал бояться, приближалась. Вместе с комендантом и двумя латниками юноша поднялся по широкой лестнице на следующий этаж и остановился возле запертой двери, возле которой дежурили ещё двое вооружённых людей. Присутствие охраны помогло Джулиано немного успокоиться. «Ничего этот Дракула мне не сделает, – подумал флорентиец. – Ведь меня будут защищать четверо, да ещё кастелян. Если что, они своего узника всегда усмирят».

Дверь была заперта не только на замок, но и на железную задвижку. Задвижка открывалась туго и, когда один из охранников дёрнул её, громко взвизгнула. Затем комендант взял ключ из связки, которую носил на поясе, вставил ключ в замочную скважину, повернул. Дверь отворилась с лёгким скрипом, и флорентиец увидел часть комнаты – белую оштукатуренную стену и толстые доски пола.

– Добрый день, Ваша Светлость, – произнёс комендант, шагая через порог, а Джулиано, оглядев латников и догадавшись, что они вежливо пропускают гостя вперёд, тоже ступил на опасную территорию.

Комната, где содержали Дракулу, оказалась такой же большой, как и нижние, и в ней было не намного светлее, поэтому в первые мгновения юный флорентиец вертел головой, тщетно пытаясь увидеть узника. Камин, кровать под балдахином, стол, возле которого стояло резное кресло, и несколько ковров на полу – вот всё, на что наткнулся взгляд.

Лишь присмотревшись, ученик придворного живописца обнаружил у ближнего окна тёмную фигуру. Окно было очень большим, в полтора человеческих роста, но из-за цветных витражей давало не так много света, как могло бы. В левой половине, где раму кто-то открыл, виднелось яркое голубое небо, которое своим сиянием слепило глаза, а на фоне другой половины среди причудливых тёмных загогулин и цветных пятен витража не сразу удавалось различить голову с длинными волосами, спускавшимися на плечи, и сутулую спину.

Его Светлость сидел на каменной скамеечке – такой, которые в богатых домах и замках принято пристраивать под окнами – и, наверное, любовался окрестностями. Когда Джулиано только заметил его, Дракула смотрел в сторону неожиданных гостей, но затем повернулся к открытой половине окна, невольно показав свой профиль – высокий лоб, прямой нос и острый подбородок. Эти черты вместе с сутулой спиной неуловимым образом делали узника похожим на нахохлившуюся птицу.

– У меня есть новость, – произнёс комендант, призывая узника быть внимательным к посетителям. – Его Величество Матьяш вспомнил о Вашей Светлости…

При этих словах Дракула снова повернулся к гостям.

– Ваша Светлость слушает? – спросил комендант.

– Да, – резко ответил узник, и это «да», по звуку похожее на грохот металлического предмета, упавшего на пол, заставило юного флорентийца вздрогнуть.

– Вот один из тех людей, кто прибыл к Вашей Светлости по поручению короля, – проговорил кастелян и указал на Джулиано.

Ученик придворного живописца поспешно поклонился, надеясь, что узник не найдёт повода придраться, ведь в тех историях, которые Джулиано старательно собирал перед отъездом в Вышеград, Дракула часто придирался к людям, и эти придирки всегда оборачивались бедой. «Хоть бы всё обошлось», – подумал флорентиец и, выпрямляясь после поклона, быстро скрестил указательный и средний пальцы на обеих руках, чтобы отвести от себя неприятности.

– Мне рассказать, в чём состоит королевское поручение, или Ваша Светлость желает узнать всё от самого посланца? – меж тем спросил комендант у узника.

Дракула деланно зевнул, посмотрел на своего тюремщика и произнёс:

– Я вижу, ты вздумал сыграть со мной шутку. Решил подарить мне надежду на освобождение, а затем отобрать? Задумка неплохая, но ты совершил несколько ошибок. Во-первых, тебе следовало вести себя почтительно, а не как всегда. Во-вторых, ты тянешь время неискусно. Сказал бы, к примеру, что желаешь меня порадовать, или что моя жизнь, возможно, изменится, но ты почти сразу перешёл к сути дела – сказал про посланца. Наконец, в-третьих, посланца следовало придержать за дверями, потому что вид у него неподходящий. Если б мой венценосный кузен Матьяш решил прервать моё заточение, он не стал бы посылать ко мне какого-то мальчишку.

Джулиано вмиг позабыл о страхе, потому что очень обиделся. Он ничего не сказал, но Дракула и так заметил эту перемену настроения. Узник, сам находясь в тени, прекрасно видел своих гостей, освещённых светом из окна – ни одно даже мелкое движение губ или глаз не оставалось незамеченным. А вот флорентиец видел лишь то, что узник протянул к нему руку и поманил.

– Подойди, посланец, – Дракула произнёс последнее слово с явной издёвкой.

Джулиано, по-прежнему чувствуя возмущение, а не страх, сделал несколько шагов вперёд и нарочно встал так, чтобы видеть ослепительное голубое небо лишь краешком глаза и получить возможность лучше разглядеть собеседника. Флорентиец заметил две поперечные морщины на лбу, чёрные брови и прищуренные глаза. Увидел усы, кончики которых заворачивались вверх, чуть выпяченную нижнюю губу и, наконец, хорошо очерченные скулы. Его Светлость выглядел лет на пятьдесят или чуть меньше – возраст довольно преклонный. В черноте усов, как и в волосах, проглядывала седина. Под глазами наметились мешки. Лицо казалось осунувшимся и пожелтевшим.

Теперь стало возможным разглядеть и одежду узника – простой коричневый кафтан из шерстяной ткани, перетянутый кожаным ремнём с железной пряжкой. Этого следовало ожидать. С чего бы королю Матьяшу тратить деньги, чтобы одевать злодея и изменника в парчу и золото! Однако небогатый кафтан стал в глазах Джулиано той деталью, благодаря которой морщины на лице Дракулы и седина в волосах сложились в новую картину. Существенным вкладом в получившийся образ стала и согбенная спина, на которую флорентиец обратил внимание ещё давно – сразу, как разглядел тёмную фигуру на фоне витража.

«Ха! – подумал ученик придворного живописца. – А ведь спина-то говорит сама за себя! Где гордая осанка, присущая сильным мира сего? Её нет! Уже нет! Пускай этот человек и показывает спесь, но он уже не тот Дракула, каким был, когда сидел на троне!»

Теперь, когда яркий свет не слепил глаза, Джулиано смог разглядеть и тот вид, который открывался из окна. Это была великолепная панорама Дуная и окрестных гор – серебряная река в окружении лесистых вершин, чуть подёрнутых зелёной дымкой весенней листвы, а за ними виднелись лазурные дали и бескрайнее голубое небо. Должно быть, созерцание вида сделалось любимым занятием узника, но толстые прутья решётки, установленной с внешней стороны окна, несомненно, портили впечатление.

«Вот что я изобразил бы на портрете, если б рисовать поручили мне, а не учителю, – продолжал мысленно злорадствовать флорентиец. – Престарелый злодей, одетый в простую одежду, грустно сидит возле окна и смотрит на мир сквозь решётку».

Однако Дракула совсем не выглядел грустным. Он криво улыбнулся и спросил:

– Ну, что? Вблизи я не так страшен, как издали? Почему ты молчишь, юнец?

– Ваша Светлость, я… – пробормотал Джулиано, поняв, что никогда не осмелится высказать узнику даже часть того, о чём успел сейчас подумать.

– Итак, тебя прислал Матьяш?

– Да, Ваша Светлость, – юноша запнулся. – То есть не меня, а моего учителя.

– Учителя? И чему же твой учитель тебя учит?

– Живописи, Ваша Светлость.

– Выходит, мой кузен Матьяш прислал ко мне живописца?

– Да, Ваша Светлость.

– Занятно, – узник нахмурился. – Моему кузену захотелось получить мой портрет. А зачем? Если Матьяш забыл моё лицо, так пусть сам приедет и посмотрит! – последние слова во фразе прозвучали очень громко. Это был почти крик.

Молодой флорентиец не знал, что ответить. Он оглянулся на коменданта в поисках подсказки и увидел, что тот остался невозмутимым, и лишь в глазах светятся весёлые искорки. Наверное, тюремщика всё происходящее очень забавляло.

Весёлость коменданта заметил и Дракула, после чего сразу успокоился и непринуждённо произнёс.

– Я забыл спросить, как здоровье моего кузена.

– Его Величество здоров, – ответил Джулиано.

– И он всё так же любит сливы, как это было двенадцать лет назад?

* * *

Долго сидя взаперти, Влад сделался очень чутким к некоторым звукам. Например, шаги за дверью он мог услышать всегда, а временами ему даже удавалось определить, сколько пришло людей.

Слух не подвёл и в тот солнечный апрельский день, когда Дунай, видимый из окна, казался особенно красивым. Влад любил смотреть на дунайские воды, думая о том, что сейчас они текут среди венгерских берегов, но через некоторое время достигнут места, где левый берег станет румынским. «Узнать бы, как выглядит теперь этот берег!» – думал заключённый государь.

Сидя у окна, Влад, по обыкновению, пытался представить себе родные края, как вдруг ясно различил тяжёлые шаги коменданта. Этот шаг трудно было спутать с чьим-то другим, однако после полудня комендант обычно не приходил. Наверняка, случилось что-то необычное. «Неужели, есть вести от Матьяша? – встрепенулся Влад. – Может, даже хорошие?»

Как всегда бывало, тугая задвижка на двери взвизгнула, заскрежетал ключ в замочной скважине, и дверь с лёгким скрипом отворилась.

– Добрый день, Ваша Светлость, – произнёс комендант, вваливаясь в комнату и на ходу отвешивая небрежный поклон.

За много лет Влад слишком хорошо изучил поведение своего тюремщика, поэтому тут же понял, что освобождения не будет. Узник надеялся на что-то, когда дверь только открылась, но небрежный поклон коменданта не предвещал желанных новостей. Не предвещало их и поведение латников, стоявших по ту сторону двери с усталым видом – не так выглядят люди, которые вот-вот избавятся от опостылевшей им обязанности нести охрану в башне.

Влад не удостоил вошедшего приветствием и уже собрался отвернуться, когда увидел, что в комнату также ступил странно одетый незнакомец, юноша, который внимательно оглядывался вокруг. Этот второй гость явно был чужестранец. В своё время Влад перевидал много подобных людей при дворе у Матьяша, где часто появлялись иноземцы, а чаще других – немцы и поляки.

По одежде незнакомец казался ближе к немцам, взявшим за правило носить узкие штаны вместе с короткими кафтанами. Однако немцы не надевали поверх штанов вторые, дутые, да и короткий плащ на плечах у незнакомца вряд ли пригодился бы в немецких землях, довольно холодных.

«Откуда же родом мой странный гость?» – подумал заключённый князь, но не желал спросить прямо, потому что разгадывание этой загадки стало новой забавой, которые так редки в тюрьме. За долгое время, проведённое в башне, румынский государь научился ценить эти мелкие развлечения.

«Немцы так не одеваются, да и поляки тоже», – рассуждал Влад, припоминая, что польское платье по виду противоположно немецкому – штаны широкие, а кафтаны длиной до колен или ещё ниже.

Кстати сказать, поляки были противоположны немцам не только в одежде, но и по поведению, потому что при первой встрече держались заносчиво, а немцы всегда казались добродушными. Зато при более близком знакомстве поляки часто делали новому приятелю какую-нибудь уступку с заметным ущербом для себя, лишь бы доказать, что они самые благородные люди на свете, а вот немцы всегда помнили о своей выгоде.

Влад не очень любил поляков, а к большинству немцев испытывал презрение, и потому, не видя достаточных причин отнести юного посетителя башни к тому или другому народу, даже порадовался.

«А может, француз?» – подумал узник. Он знал, что лет тридцать – сорок назад к венгерскому двору приезжали многие благородные французы, искатели приключений, намеренные принять участие в ближайшей войне с турками. Если же французы узнавали, что такой войны пока не ожидается, они могли из праздного любопытства поехать ко двору султана и посмотреть, как там живётся. Очень отважные и безрассудные были люди.

«Этот юноша вполне может оказаться французом, если осмелился явиться сюда», – рассуждал Влад, а комендант всё медлил, не рассказывал, для чего явился, да и «француз» ничего не говорил, продолжая оглядываться вокруг. «Он не может меня найти», – улыбнулся заключённый князь и вдруг увидел, что юный гость посмотрел прямо на него и переменился в лице – испугался.

Влад сразу почувствовал в себе нарастающую досаду и раздражение: «И почему все, кто приезжает ко мне от Матьяша, так меня боятся? Кто им при дворе неустанно рассказывает, что я злодей?» Теперь узник был склонен отнести посетителя всё же к немцам, но тут вдруг вспомнил одного старого знакомого, трусоватого поляка.

Тот поляк был послом. Встреча с ним случилась много лет назад, ещё до злополучных событий, приведших к заточению в башне. В то время Влад полновластно правил в Румынии, а Матьяш прислал к нему своего человека.

Человек, тот самый поляк, по приезде в Тырговиште вёл себя робко. Пусть многие «анекдоты о Дракуле» тогда ещё не появились, но Матьяшев посол наслушался рассказов о казни бояр, которую Влад устроил в начале правления. Благодаря всяким говорунам пятьдесят бояр, посаженных на кол, превратились в пятьсот, поэтому трусоватый поляк, стоя в тронном зале княжеского дворца, вручал верительную грамоту с большой опаской.

«Как же звали того поляка? – пытался вспомнить узник Соломоновой башни, на время забыв о нынешнем посетителе-чужестранце. – Кажется, Бенек». Бенек был почтенным полуседым господином, но не вызывал доверия из-за привычки бросать быстрые взгляды то в одну, то в другую сторону. Высмотрев что-то, он тут же прятал глаза под тяжёлыми полуопущенными веками, а на его лице появлялось задумчивое выражение. Наверное, посол мысленно оценивал увиденное, ведь отношения Влада с Матьяшем в то время только-только начали устанавливаться, и Бенеку по возвращении предстояло рассказать своему королю, что делается при румынском дворе.

Беседа с послом, приехавшим в румынскую столицу, предстояла долгая, поэтому Влад пригласил его на обед, согласно обычаю устраивавшийся всякий раз по окончании государева совета. Бояре, которые собирались на совет, считались во дворце гостями, и негоже было отпускать их домой голодными. «Так почему бы не накормить заодно и посла?» – решил князь.

Бенеку, присоединившемуся к трапезе, дали почётное место на лавке слева от Владова кресла, после чего посол, ободренный оказанной милостью, начал всё больше заноситься, как с поляками частенько случается. Этому также способствовало вино, потому что поляк прикладывался к кубку чаще, чем следовало бы, и сам не заметил, как пустился в нравоучительные рассуждения – дескать, напрасно Влад совершил то-то и то-то.

Бенек приехал в Тырговиште в сентябре. Стояла чудесная погода, но от рассуждений посла Владу сделалось так тоскливо, как бывает в конце осени, в самые пасмурные ноябрьские дни. «Устами посла, даже подвыпившего, говорит сам король, – рассуждал румынский князь. – Как видно, Матьяш уверен, что может указывать мне. А ведь его отец Янош тоже был уверен, что может указывать моему отцу и даже карать за непослушание».

Со стороны беседа выглядела как разговор двух приятелей, потому что оба собеседника обходились без переводчиков. Посол говорил на своём родном языке – польском, а Влад пользовался славянским языком, на котором в Румынии составлялись указы и совершались богослужения. Эти языки звучали очень похоже.

– Зачем Светлейший Князь казнил так много панов за один раз? – спрашивал посол, в который раз отхлебывая из кубка. – Я не хочу показаться невежливым, но целых пятьсот панов…

– Их было чуть более пятидесяти.

– Что ж, я не стану спорить, но всё же…

– Я покарал тех, кто предал моего отца и старшего брата, – холодно ответил Влад. – Я вправе карать своих слуг, которые заслужили наказание.

– Я понимаю, почему Светлейший Князь так говорит, – посол несколько раз кивнул, – но Его Величество смотрит на это иначе. Те паны – не предатели. Они подчинились воле пана Яноша и тем самым выразили свою верность мадьярской короне, которую теперь олицетворяет Его Величество. А теперь выходит, что Светлейший Князь наказал их за верность короне. Король не может такого одобрять.

– А кому же в первую очередь должны быть верны мои слуги? – с усмешкой спросил Влад. – Мне или Его Величеству?

– Ответ очевиден, – слащаво улыбнулся посол. – Если Светлейший Князь будет верен Его Величеству, то слугам не придётся выбирать.

Влад оглядел своих бояр. Те, что сидели поблизости, молча прислушивались к беседе, а те, что сидели в отдалении, тихо переговаривались. Всмотревшись в их лица, румынский князь остался доволен – среди его слуг не осталось таких, которые в случае чего выбрали бы венгерское покровительство, а не служение своему государю.

Настроение Влада немного улучшилось, и он с улыбкой ответил послу:

– Ты можешь передать моему брату Матьяшу, что я намерен быть верным.

Услышав такой ответ, посол ещё больше ободрился и продолжил наглеть.

– А ещё Его Величество не одобряет того, что Светлейший Князь учинил вместе со своим войском в землях Надьшебена и Брашова, – Бенек опять приложился к кубку. – Говорят о многих сожжённых дотла селениях.

– Там думали получить выгоду, строя против меня козни, – сказал Влад. – Я лишь показал, что от козней не будет никаких выгод, а одно сплошное разорение. В Надьшебене и в Брашове сидят претенденты на мой престол, а городская знать поддерживает их, надеясь поживиться за счёт румынской казны, если кто-то из претендентов станет князем. В Надьшебене и в Брашове даже замышляли меня убить.

– И всё же Его Величество недоволен, – продолжал настаивать посол, всё больше раздражая Влада.

Бенек явно лез не в своё дело, но у румынского государя вдруг появилась одна задумка, как достойно ответить на посольскую наглость, и он подозвал к себе боярина Войко, сидевшего поблизости. Вопреки расхожему мнению, что люди богатырского сложения не блещут умом, Войко всегда отличался сообразительностью, и потому князь выбрал для своего дела именно этого слугу.

Велев боярину преклонить ухо, Влад тихо сказал по-румынски:

– Поди сейчас на двор, найди там жердь потолще и вели заострить её с одной стороны, чтоб на кол стало похоже. Побыстрее там управься. Пусть её несут сюда и здесь перед столом положат.

Посол не понял, что приказал румынский государь, но насторожился, а Влад меж тем, отпустив боярина, переспросил:

– Так мой брат Матьяш недоволен? А как же быть с письмом, которое он отправил в Надьшебен? В этом письме Матьяш сказал, что в споре с Надьшебеном прав я.

– Да, – слащаво улыбнулся посол, – однако Светлейшему Князю известно, что это было мнение не столько Его Величества, сколько пана Михая, дяди Его Величества.

– Да, мне это известно.

– Однако пан Михай уже не имеет той силы при дворе, которую имел совсем недавно.

Новость о том, что дядя короля, Михай Силадьи, теряет власть, огорчила Влада, ведь румынский государь дружил с этим венгром и искренне его уважал.

Михай был уже не молод. В его кудрявые каштановые волосы намешалось много седины, а усы успели стать почти белыми, но он не потерял вкус к жизни и к войне, терпеть не мог немцев, в том числе тех, что жили в Трансильвании, и потому Влад с ним поладил.

– Теперь Его Величество решает всё сам, – сообщил посол.

– Сам?

– Вот именно! И Светлейшему Князю следует это учесть.

Владу очень захотелось, чтобы ту вещь, которую он просил принести со двора, принесли сию же минуту. Жаль, что такой расторопности нельзя было ожидать даже от Войко.

– Ты даёшь мне советы, Бенек?

– Я призываю задуматься, – ответил посол, попивая вино. – Если Светлейший Князь получил приглашение приехать ко двору Его Величества, это не значит, что там всецело одобряют казнь многих панов и разорение земель Трансильвании. Как бы не вышло, что Светлейший Князь съездит напрасно.

– Странные речи ты ведёшь, – заметил Влад. – Я думал, что ты послан сюда ради укрепления мира, а ты сеешь раздор.

– Укрепляя мир, следует время от времени пробовать его на прочность, – улыбнулся Бенек. – Его Величество готов забыть о расправе над панами и пошёл на уступки в деле с Надьшебеном, но и Светлейший Князь должен уступить – признать, что был прав не во всём.

Разговор ещё некоторое время продолжался в таком же духе, пока в дверях залы не появился Войко. Ещё до того как боярин успел подойти к столу князя и доложить, Влад махнул рукой – дескать, заносите.

То, что принесли на середину залы двое слуг, недавно разносивших еду, и впрямь походило на кол. Позднее говорили, будто его покрывала позолота, но эти рассказы не соответствовали истине. Жердь оказалась серая, потемневшая от времени, а её конец сиял желтовато-белым цветом только что обструганного дерева и, наверное, поэтому казался золочёным.

Как бы там ни было, принесённый предмет очень заинтересовал посла. Бенек стрельнул глазами влево, особенно обратив внимание на заострённый конец, и заёрзал на лавке.

– А известно ли тебе, Бенек, что перед тем, как казнить полсотни своих неверных слуг, я пригласил их на пир? – спросил Влад, непринуждённо оглядев столы с яствами, а затем внимательно посмотрел на собеседника. – Пир был в точности такой, как сейчас.

Присутствующие бояре тоже обратили внимание на странный предмет, который теперь лежал посреди залы, но они смотрели на кол с удивлением, а вот Бенек не на шутку встревожился.

Румынский государь с видом победителя откинулся на спинку кресла, довольный собственной шуткой, но в следующую минуту подумал с лёгкой досадой: «Возобладает ли страх над разумом? Поймёт ли Бенек, что я не могу казнить посла? Не для того я так долго искал сближения с королём, чтобы теперь испортить всё одним приказом, отданным сгоряча. Однако Бенек вряд ли поймёт, что я не всерьёз. Страх всегда оказывается сильнее здравого смысла. И это печально. Зато для посла станет ясно то, что ему не следует заноситься».

Наконец, посол, тоже что-то обдумывавший, осмелился заговорить, но теперь уже не выглядел заносчивым и взвешивал каждое своё слово:

– Не скажет ли мне Светлейший Князь, для чего этот предмет лежит посреди залы?

– А ты сам как полагаешь? – спросил Влад.

– Светлейший Князь собрался казнить кого-то, кто провинился?

– Разумеется, – румынский государь по-прежнему выглядел непринуждённым. – Колья для того и существуют, чтобы с их помощью наказывать. Но кого же я собрался наказать?

Бенек снова стрельнул взглядом в сторону заточенной жерди и, помедлив, ответил:

– Не знаю, Светлейший Князь.

– Неужели ничего не идёт на ум?

Поляк нехотя произнёс:

– Э… Неужели…

– Да…

– Неужели, посла… который сказал нечто такое, что оскорбило Светлейшего Князя…

– Нечто? Ты сказал много чего, – покачал головой Влад.

Поляк так заметно сник, что его стало жаль:

– Я в самом деле наговорил лишнего?

– Да, – произнёс государь, и теперь непринуждённость в его поведении начала уступать место гневу.

– Светлейший Князь шутит?

– Для тебя это не суть важно, – прогремел Влад. – Разве тебе не говорили при дворе моего брата Матьяша, что мои шутки часто заканчиваются кровью?

– А может, всё же… – с надеждой начал посол, но, увидев суровое лицо собеседника, замолчал на полуслове. – Что ж… – через минуту продолжил он. – Значит, к прискорбию моему, я оказался плохим послом.

Бенек склонил голову, затем с какой-то злостью посмотрел на стоявший рядом винный кубок, будто говорил ему «это ты виноват», после чего отодвинул его от себя подальше и добавил:

– Если бы не превосходное вино из погребов Светлейшего Князя, возможно, я не совершил бы оплошности.

– Пытаешься задобрить меня? – строго спросил Влад. – Напрасно.

Посол загрустил ещё больше. Казалось, он стремился ещё что-то придумать, чтобы оправдаться, но ничего придумать не мог. Бенек обхватил голову руками, и сидел так, облокотившись о стол, некоторое время. Затем посол ещё раз взглянул на кол, на грозного государя, обречённо вздохнул и вдруг выпрямился, встал:

– Знай, Светлейший Князь, что такие паны, как я, всегда встречают смерть достойно, глядя ей прямо в глаза. Если я заслужил, то казни меня!

– Значит, ты признаёшь, что заслужил казнь? – сурово спросил Влад.

– Не мне об этом судить, Светлейший Князь, – запальчиво, но в то же время искренне ответил поляк. – Разве можно мне, простому послу, решать такие дела? Но если Светлейший Князь полагает, что я заслужил смерть, то Светлейшему Князю виднее.

Такое поведение всегда отличало поляков. Перед смертью они преображались, делались бесстрашными, поэтому оставляли трусливую привычку обвинять в своих бедах кого-то стороннего, а брали всю вину на себя.

Румынский государь посветлел лицом, одобрительно улыбнулся и произнёс:

– А вот эта твоя речь мне нравится.

Лицо Бенека, такого удалого, отчаянного, тоже изменилось. В его глазах опять засветилась робкая надежда, а вместе с ней вернулась и часть прежнего страха за свою жизнь, ведь совсем не боятся смерти лишь те, для кого она неминуема.

– Целью наказания является исправление людей, – продолжал Влад, с удовольствием наблюдая, как посол, ещё недавно выказывавший к собеседнику небрежение, теперь ловит каждое слово. – Я хотел наказать тебя, но если ты исправился сам, то наказание не требуется.

Посол, всё также продолжавший стоять, ещё несколько мгновений внимательно смотрел на князя, а затем Влад увидел, что глаза собеседника увлажнились. Пьяные люди часто плачут, однако румынскому государю опять стало жаль Бенека.

Плюхнувшись на лавку, поляк всхлипнул, утерся рукавом и в крайнем волнении схватил свой кубок:

– За здоровье Светлейшего Князя! – последовало два больших судорожных глотка, а Влад повернулся к боярину Войко, успевшему снова усесться за стол, и произнёс:

– Эй, Войко! Распорядись, чтобы кол унесли.

Казалось, цель Влада была достигнута, но между тем он чувствовал какой-то горький осадок внутри. «Я приструнил наглеца, но что я выгадал? – думал князь. – Ведь Бенек по возвращении к королю станет рассказывать о сегодняшнем случае, и к тем историям обо мне, которые смакуются при дворе Матьяша, добавится новая. Я сам овеваю себя дурной славой».

Государевы размышления прервал Бенек, который прямо-таки лучился радостью, подтверждая старую истину – если хочешь сделать человека счастливым, то приговори его к смерти, а затем помилуй.

– Если Светлейший Князь позволит, я скажу ещё кое-что, чего говорить не должен, – произнёс посол.

Только что Бенек хотел поразить собеседника благородством своей натуры, когда утверждал, что готов безропотно принять смерть, однако умереть не случилось, а желание себя показать, в высшей степени свойственное польским панам, осталось и искало выхода.

– Говори, – разрешил Влад.

– Светлейшему Князю следует быть осторожным во время поездки ко двору Его Величества, – зашептал посол. – Я знаю, что Светлейший Князь дружен с паном Михаем, дядей Его Величества…

– Да, это так.

– Однако по прибытии ко двору Светлейший Князь вряд ли увидит там пана Михая, потому что пан будет сидеть в заточении, в крепости. Перед самым моим отъездом я слышал, что Его Величество собирается отдать такой приказ, потому что считает пана Михая изменником.

– В чём же состоит измена?

– Его Величество полагает, что пан Михай взял себе слишком много власти и забыл о том, кто же истинный король… Но я смиренно прошу Светлейшего Князя не говорить Его Величеству о том, что я сейчас рассказал.

Годы спустя, коротая дни в Соломоновой башне, Влад не раз вспоминал тот разговор. Сказанное послом было как знак свыше! Матьяш посадил своего дядю в крепость… В крепость! В замок Вилагош в Трансильвании. А через четыре года и сам Влад оказался в крепости, но в другой, Вышеградской.

Да, посол был прав, когда советовал князю задуматься. Если уж Матьяш не пожалел своего родного дядю, то дальнему родственнику-румыну в случае чего тем более не следовало надеяться ни на какую снисходительность! Когда произошло низвержение Михая Силадьи, всесильного вельможи, история Влада и Матьяша только-только начиналась, поэтому случившееся с Михаем можно было считать дурным предзнаменованием.

К сожалению, румынский государь не внял ни советам посла, ни знакам свыше, потому что в те времена видел совсем другие знаки. Князь сравнивал свою судьбу и судьбу Матьяша, находя много схожего, и считал, что это неспроста.

Отец Влада был убит боярами при молчаливом согласии Яноша Гуньяди, отца Матьяша. Старший брат Влада был убит так же, а сам Влад в это время находился в Турции в плену и смог вернуться домой лишь спустя два года.

Всё это время к Богу летели молитвы:

– Господь, неужели Ты не отомстишь за моих родичей?! Почему медлишь? Если Ты промедлишь, я сам отомщу.

Казалось, молитвы оставались без ответа, поэтому осиротевший Влад начал старательно копить в себе ненависть и приготовлять месть, но в итоге смог осуществить задуманное лишь наполовину. Состоялась казнь бояр-предателей, а когда пришло время обратить взоры на Яноша и его родичей, то оказалось, что делать уже ничего не нужно.

Янош умер сам, скорой и мучительной смертью, от чумы. Через год после этого старший брат Матьяша был обезглавлен, а сам Матьяш попал в плен к богемскому королю и смог вернуться домой только через два года.

Как будто сам Бог вмешался и всё уравновесил, покарав семью Гуньяди – отец в счёт отца, старший брат в счёт старшего брата и даже плен в счёт плена, ведь Влад в своё время оказался в Турции из-за венгров. Влад был отправлен туда своим родителем, желавшим получить покровительство султана и защититься от Гуньяди. Покровительство не помогло, и потому напрасное пребывание в Турции, очевидно, тоже было посчитано Богом как долг, который семья Гуньяди оплатила.

Когда на эту семью посыпались беды, Влад поначалу лишь порадовался и не думал, что здесь проявилась Божья воля, но затем ему всё чаще и чаще начала являться мысль, что совпадений слишком много: «С Матьяшем случилось всё то же, что со мной. Неужели, это глас Божий, который велит мне забыть прошлые обиды и очистить сердце от ненависти?»

Румынский государь думал об этом и тогда, когда поехал к Матьяшу в венгерскую столицу, чтобы принести вассальную присягу и получить за это трансильванские земли Амлаш и Фэгэраш. «Я отправляюсь мириться», – повторял себе Влад.

Путешествие совершилось в конце осени, когда деревья сбрасывают листву, даль застилают густые туманы и больше хочется сидеть дома, нежели куда-нибудь ехать. В глубине души Влад ехать действительно не хотел, но объяснял это погодой, поэтому повторял себе: «Я должен».

Он никогда прежде не посещал венгерскую столицу, называвшуюся Буда, но знал её по рассказам своего отца, ныне покойного – город стоял на берегу Дуная, занимая всю верхушку плосковерхого холма и долину вокруг, причём на холме, совсем не маленьком, треть всего пространства была отдана под дворец короля. Это оказалось огромное и внушительное здание.

Высоко в небо устремлялись островерхие башенки, а вход во дворец как нарочно сделали у самого подножия холма, ведь оттуда королевское жилище казалось ещё выше, и всей своей громадой давило на гостя, настойчиво внушая мысль о величии венгерской короны.

Очевидно, ту же мысль должны были внушать и пятеро ворот, которые гостю предстояло миновать, прежде чем оказаться в залах. Миновав вместе со свитой первые трое ворот, Влад вынужденно остановился во внутреннем дворе, обнесённом мощной оборонительной стеной и имевшем форму чуть обрезанного круга.

Наверное, принимающая сторона могла бы устроить, чтобы гость проехал все ворота, не останавливаясь, но сюзерен ведь должен чуть-чуть подержать своего будущего вассала у порога, тем самым подчёркивая своё высокое положение. «Не буду обижаться на это. Я приехал мириться», – снова напомнил себе Влад.

Возле четвёрых ворот дорога плавно пошла в гору – всё выше и выше. Справа, за стенными зубцами, виднелись воды Дуная и противоположный берег, на котором был заметен городок Пешт, а также серые поля, тёмные леса, простиравшиеся очень далеко, и, наконец, синяя полоска гор на самом горизонте. Наверное, гостю, обозревавшему всё это, следовало подумать, насколько обширны владения Его Величества и, опять же, преисполниться почтения к королю, чей дворец вздымался над рекой на высоту птичьего полёта, но румынский государь думал не о величии Матьяша, а о Боге и о прощении.

Наконец, Влад миновал и пятые ворота, после чего спешился и под звуки труб и бой барабанов прошёл в большую залу, где на троне восседал Матьяш, утопавший в парадных одеждах и окружённый разодетыми вельможами, выглядевшими довольно забавно. Так уж повелось, что одеяние венгерской знати сверху напоминало польскую одежду, а снизу – немецкую, поэтому просторные кафтаны в сочетании с узкими штанами делали их обладателей похожими на круглых шерстистых баранов с тонкими ножками.

Склонившийся в поклоне Влад улыбнулся, глядя на барашка-короля и его баранью свиту. К тому же князь не мог испытывать настоящего почтения к монарху, которому исполнилось всего-то пятнадцать лет. Румынский государь был вдвое старше, поэтому прилагал все усилия, чтобы уважительно смотреть на юнца, чьё лицо, ещё безусое, оставалось нежным, как у девицы, а холёные тёмно-русые кудри, спускавшиеся до плеч, ещё не успели выгореть на солнце и обтрепаться на ветру во многих походах и путешествиях. Но даже окажись королю двадцать или двадцать пять, он всё равно смотрелся бы не очень внушительно, ведь на голове у Матьяша вместо короны красовался берет, и Влад знал почему – корону-то украли, причём довольно давно, а вернуть всё никак не получалось.

В правой руке монарх сжимал скипетр, а в левой – державное яблоко. Обе вещи наверняка весили много, однако их тяжесть Матьяшу не досаждала. Когда Владу после церемонных приветствий и поднесения подарков королю пришло время произносить вассальную клятву, монарх положил тяжёлые атрибуты своей власти на красную бархатную подушку так неспешно, как будто ему жаль было с ними расставаться.

Вассальные клятвы часто произносятся в храмах, однако будущий вассал являлся православным, в то время как будущий сюзерен – католиком, поэтому церемонию устроили во дворце. Влад приблизился к трону, опустился на колени, вложил свои руки в руки Его Величества и произнёс заранее заготовленную речь – о том, что становится вассалом венгерского короля за земли Амлаша и Фэгэраша и что обязуется защищать и оберегать своего сюзерена от всех врагов.

Юному Матьяшу нравилось, что более взрослый человек склонился перед ним. Очевидно, по этой причине королю нравилась вся нынешняя церемония. Наверняка, нравились ему и остальные дворцовые ритуалы, ведь любой из них сводится к тому, что подданные выражают своему королю почтение.

Когда румынский государь закончил говорить и встал с колен, Матьяшу поднесли подушку, на которой лежал изукрашенный меч. Это оружие предназначалось для дарения новому вассалу, однако король будто забыл об этом и схватился за меч, как мальчишка, которому принесли новую игрушку. Осмотрев подарок, Его Величество немного помедлил, но затем великодушно передал Владу – дескать, на, возьми, мне не жалко.

Боярин Молдовен, состоявший в свите Влада, тут же препоясал своего государя, до этой минуты безоружного, подаренным мечом. Теперь Владу оставалось только пятиться, пятиться, произнести положенные слова благодарности и, наконец, удалиться из залы, чтобы после церемонии, как было условлено заранее, явиться в личные покои короля для дальнейшей беседы с Его Величеством с глазу на глаз.

В тот приезд Влад и узнал, что король очень любит сливы. С самого детства Матьяш мог кушать их сколько угодно, и потому специально для юного короля их заготавливали особым образом. В период сбора урожая созревшие ягоды, на которых уже обсохла роса, аккуратно срезались, пересыпались пшеном и закладывались в просмоленные бочонки. Бочонки тщательно закупоривались и опускались на самое дно Дуная, где течение холодное. Это позволяло хранить сливы в свежем виде вплоть до Рождества, поэтому таких бочонков опускали на дно реки по многу десятков, чтобы даже при ежедневном расходе хватило надолго.

Неудивительно, что и в тот день, когда Влад явился в королевские покои, на столе оказалось блюдо со сливами. Они выглядели весьма свежими, хотя на дворе стоял ноябрь, а в это время сливу уже не достать.

– Ты тоже любишь сливы, кузен? – спросил Матьяш, видя на лице своего гостя неподдельный интерес. – Младший дворцовый кладовщик подсказал, как их хранить, и за это я пожаловал ему дворянство.

Помедлив мгновение, юный монарх чуть подвинул блюдо в сторону Влада:

– Угощайся.

Румынский государь взял сливу, а Матьяш взял сразу две и с нескрываемым удовольствием запихнул обе в рот, хотя наверняка знал, что такой торопливый способ поедания плодов присущ детям, а не степенным монархам.

Дожевав, Матьяш, наконец, сделался степенным и прямо пожаловался на свой возраст:

– Мне некому довериться, кузен, ведь все полагают, что я ребёнок, нуждающийся в опеке или воспитании. Ты, наверное, удивлён тем, что не увидел в зале моего дядю Михая?

Влад промолчал, чтобы не врать.

– Я заключил его под стражу, – произнёс пятнадцатилетний король, прохаживаясь вдоль стола. – Только так я смог убедить моего родича, что последнее слово за мной. А то он начал готовить новый Крестовый поход и даже меня не спросил, желаю ли я этого.

По лицу гостя никак нельзя было понять, одобряет он решение короля или нет, поэтому Матьяш спросил:

– Как ты думаешь, кузен? Я прав?

Чтобы не врать, румынский государь ответил уклончиво:

– Я думаю, Ваше Величество верно рассудили, что не следует начинать войну с турками сразу после прихода к власти. Поспешность вредит любому делу.

– Вот-вот! Ты верно выразил мои мысли, – обрадовался Матьяш и добавил. – Лучше зови меня кузеном.

Влад молча поклонился.

– Я рад, – признался король, – что хоть ты не пытаешься меня учить, пользуясь своим правом старшего. А остальные то и дело испытывают моё терпение. Даже мой учитель и наставник Витез, епископ Надьварадский, желает меня направлять вместо того, чтобы мне помогать. Он пользуется тем, что после того, как я посадил дядю Михая в крепость, мне не у кого спросить совета. Если я ещё и Витеза отдам под стражу, то с кем я останусь? И вот он пользуется своим положением, чтобы постоянно говорить мне про Крестовый поход.

Матьяш с каждой минутой распалялся всё больше, а румынский государь подумал, что, должно быть, именно в таком настроении король и принял решение отправить своего дядю, Михая Силадьи, в замок Вилагош. По мнению Влада, это наказание было слишком суровым, но просить о снисхождении для Михая сейчас не имело смысла.

– А тут ещё оказалось, – продолжал пятнадцатилетний монарх, – что новый римский папа, которого недавно выбрали, это давний знакомый Витеза. А ты ведь знаешь, кузен, что всякий, кого избирают папой, сразу начинает призывать к войне с турками, к Крестовому походу. И вот мой учитель вместе со своим приятелем пытаются решить своё дело посредством меня. А я не желаю быть ничьим орудием. Это удел слуг, а я король!

Влад хотел посоветовать Его Величеству быть спокойнее, но затем решил поступить иначе – просто взял ещё одну сливу с блюда и, продолжая слушать, откусил. Матьяш, глядя на своего кузена, тут же вспомнил о сливах, замолчал, потянулся к лакомству, опять положил в рот сразу две ягоды и успокоился сам собой:

– Ты думаешь, я слишком горячусь, кузен? – спросил король. – Но ведь и у тебя не всегда хватает терпения. Я знаю, что когда у тебя заканчивается терпение, ты сажаешь людей на кол. Иногда я жалею, что я – не ты.

– В самом деле, кузен? – с сомнением спросил Влад.

– Да, – кивнул монарх, наконец, вспомнив о том, что с гостем совершенно не обязательно разговаривать стоя.

Матьяш направился к резному деревянному креслу у окна, жестом указал гостю на кресло, стоявшее напротив первого, и продолжал:

– У меня при дворе есть один язвительный человек, племянник моего учителя – Янош по прозвищу Панноний. И ведь я сам назначил этого Паннония на должность в дворцовую канцелярию, потому что мой учитель меня попросил и обещал, что я не пожалею. А на деле что?

– А что?

– Я жалею. Этот Панноний пишет стихи, в которых меня высмеивает, и распространяет их среди моих придворных. Понимаешь, как мне досадно? Я его облагодетельствовал, дал должность при дворе, а он…

– Я понимаю, кузен, – сказал Влад, – но с этим ничего не поделаешь. Про меня тоже много чего говорят, и мне приходится терпеть.

– Этот Панноний своими насмешливыми стихами решил воспитать из меня идеального монарха, – Матьяш состроил кислую мину. – И он тоже знаком с нынешним римским папой. И тоже думает, как бы уговорить меня отправиться в Крестовый поход против турок. А я что, похож на безумца?

– Нет, кузен, – заверил Влад.

– Ты правильно сказал, что начинать поход в самом начале правления это безумие, – продолжал Матьяш. – Я не хочу совершать безумств. К тому же за последние двадцать лет лишь один Крестовый поход против турок закончился удачно – Долгий поход под началом моего отца. Однако то обстоятельство, что я сын своего отца, вовсе не обязательно принесёт мне победу. Я не настолько самонадеян, чтобы думать по-другому.

При упоминании о Яноше Гуньяди румынский князь помрачнел. Матьяш сразу заметил это, примирительно улыбнулся, и в тот момент Владу показалось, что король – взрослый человек, умудрённый опытом.

– Я знаю, о чём ты задумался, – произнёс пятнадцатилетний монарх, наклоняясь в кресле вперёд и глядя собеседнику в глаза. – Я знаю, что наши отцы враждовали. И наши старшие братья тоже наверняка враждовали бы, если б были живы. Но нам с тобой ни к чему продолжать эту вражду. Может, потому Бог и забрал наших старших родичей, чтобы вражда прекратилась и наступил мир? Как ты полагаешь, кузен?

– Я полагаю, что все счёты сведены, и больше незачем вспоминать старое, – ответил Влад, всё так же видя перед собой взрослого человека вместо мальчишки. Пожалуй, теперь у румынского князя появился повод, чтобы уважать юного венгерского короля, бывшего вдвое младше.

– Вот-вот, кузен! И я так думаю! – откликнулся Матьяш, а затем, не зная, что ещё сказать, повернулся к блюду со сливами, оставшемуся на столе, встал, тем самым заставив гостя тоже встать, добрался до своего любимого лакомства и уже с набитым ртом проговорил. – Угощайся, кузен.

Влад тоже подошёл к столу и взял одну ягоду. С минуту оба собеседника молчали, а затем юный король будто невзначай спросил:

– А как у тебя дела с турками, кузен? Насколько мне известно, у тебя с ними мир, и ты платишь им дань.

– Да, кузен.

– И ты намерен дальше сохранять с ними мир?

– Это зависит от моего сюзерена, – улыбнулся Влад. – Если ты, кузен, пойдёшь на них в поход, то я, как твой вассал, не смогу остаться в стороне.

– Это хорошо, что ты помнишь о своей клятве, – Матьяш тоже улыбнулся. – А я уж заподозрил, что ты хочешь служить двум господам. Если служишь мне, порви с турками и стань их врагом. Я не побуждаю тебя начинать войну против них немедленно, ведь ты правильно сказал, что не следует затевать подобное сразу после восшествия на трон. Я знаю, что ты правишь всего два года. Это мало, и потому я тебя не тороплю, но когда решишься, то знай, что тебе будет от меня помощь.

– У всякой войны есть цель, – заметил Влад. – Поэтому, если мой сюзерен повелевает мне воевать, я должен знать, какую цель он ставит передо мной.

Пока что всё выглядело так, будто венгерский король хочет войны лишь для того, чтобы отделаться от настойчивых просьб римского папы, и что Его Величеству неважно, будет ли война удачной или нет, – лишь бы она состоялась.

Матьяш, очевидно, тоже понимал, как звучат со стороны его слова, и поспешил развеять подозрения вассала:

– Я верю в успех небольшой войны, которая будет способствовать укреплению нашего южного рубежа, – ответил король. – А что касается Крестового похода, преследующего эфемерную цель изгнания турок из Европы… – молодой монарх помахал руками, будто разгоняя дым.

В тот день Влад искренне поверил королю, потому что слова Его Величества звучали здраво. Матьяш знал, что румынский князь имеет в распоряжении всего пять тысяч воинов, а в таких обстоятельствах повелевать румынскому вассалу, чтобы готовился к Крестовому походу, было бы смешно. Совсем другое дело – укрепление южного рубежа христианской Европы.

Влад, конечно же, полагал, что под словом «рубеж» имеется в виду Дунай, ведь установление оборонительной линии именно по реке означало бы, что король хотел защитить от турок Румынию, а также Молдавию и часть сербских земель. Такое положение рубежа казалось верным и с военной точки зрения – река сделалась бы на пути турецких завоевателей естественной преградой, которую удобно защищать.

Однако через четыре года выяснилось, что рубежи, которые Его Величество действительно не намерен был сдавать, пролегали гораздо севернее, а румынам, молдаванам и сербам следовало позаботиться о себе самим. Венгерский король, наверное, подумал, что румынских, молдавских и сербских собак не жалко бросить на растерзание турецкому льву, но для отвода глаз называл Влада кузеном и угощал сливами.

Слишком большое значение румынский государь тогда придал этим сливам, а теперь, сидя в заточении в башне венгерского Вышеграда, он думал: «Матьяшу понадобился мой портрет… Для чего вдруг? Для чего? Чтобы кидать в этот портрет сливовые косточки?»

* * *

– Я помню, что мой кузен Матьяш любил сливы очень сильно, – проговорил узник Соломоновой башни, обращаясь к молодому флорентийцу. – Скажи мне – эта страсть прошла или нет?

– Я не знаю, Ваша Светлость, – ответил Джулиано. – Я никогда не присутствовал при трапезе Его Величества, ведь даже если мне случается оказаться во дворце во время пира, то для таких людей, как я, накрывают стол в другом зале. А что делается в личных покоях Его Величества, я тем более не знаю. Я никогда там не бывал. Когда мой учитель получал от короля заказ, это было в дворцовом саду. Его Величество, любуясь расцветающими деревьями, немного прогулялся по дорожкам вместе с моим учителем, а я состоял при учителе переводчиком.

Выслушав эту речь, Дракула усмехнулся, как если бы сказал: «Вот видишь. Ты сам признал, что являешься мелкой сошкой. При таком скромном положении ты не можешь считаться королевским посланцем».

Джулиано всё меньше боялся своего собеседника и всё больше недолюбливал. «Зачем придираться ко мне из-за каждого пустяка? – думал флорентиец. – Разве я сам назвался посланцем? Меня так назвал господин кастелян. Разве я заслужил, чтобы меня из-за этого высмеивали?»

Меж тем Его Светлость смотрел уже не на юного гостя, а как будто сквозь него, обозревая свою комнату.

– Если тебе случится говорить с моим кузеном Матьяшем, а не только переводить чужие речи, можешь передать, что я в полном здравии и всем доволен, – произнёс Дракула. – Жители здешнего города очень меня любят. Не далее как сегодня приходили проведать. Как всегда льстили мне, крича, что я злодей или изверг, и бросали в меня грязью.

Джулиано вопросительно посмотрел на коменданта, а тот пояснил:

– Это мальчишки балуются. С внешней стороны стен заходят, и давай комья земли в башню кидать. А зимой – снежки.

– Это не просто мальчишки, – непринуждённо добавил Его Светлость. – Это немецкие мальчишки. Лишнее подтверждение, что немцы – славный народ. Было время, я воевал с ними в Трансильвании, а теперь они переселились сюда, под окна моей темницы, и научили своих детей оскорблять меня. Матьяш придумал отличную шутку, пригласив трансильванских немцев переселиться в Вышеград. Очевидно, мой кузен заботился о том, чтобы мне не было скучно. Должен признать, что у дражайшего Матьяша очень изощрённый ум.

Слушая эти признания, ученик придворного живописца вдруг забеспокоился – а что если узник не согласится позировать для портрета, заказанного Матьяшем?

С большим волнением, понимая, что от этого разговора зависит очень многое, Джулиано произнёс:

– Ваша Светлость, я хотел бы… если, конечно, у Вашей Светлости нет ещё каких-нибудь пожеланий относительно того, что я должен при случае передать Его Величеству… тогда я хотел бы…

– Продолжай, – усмехнулся Дракула.

– Я желал бы спросить, что думает Ваша Светлость о том деле… то есть насчёт портрета. Несколько минут назад Ваша Светлость изволили заметить, что если Его Величество желает увидеть лицо давнего знакомого, черты которого позабыл, то для исполнения этого желания больше годится личная встреча. Но… моему учителю всё-таки нужно рисовать. Ваша Светлость будет позировать?

Дракула задумался, а затем посмотрел на коменданта, который вдруг встрепенулся и весь обратился в слух. Ожидая от узника ответ, грузный усач аж подался вперёд и будто просил: «Ну, давай, скажи что-нибудь в своей обычной манере».

Флорентийцу даже показалось, что кастелян очень хочет, чтобы узник отказался позировать. «Что пользы в отказе?» – недоумевал Джулиано, однако Дракула прервал эти размышления, произнеся очень мягким и покладистым тоном:

– Я готов сделать моему кузену одолжение. Если Матьяш хочет получить мой портрет, то пускай получит.

На этом визит подошёл к концу. Вкратце поведав узнику о том, когда и как будет происходить работа над картиной, ученик придворного живописца откланялся, а затем вслед за комендантом проследовал вон.

По выходе из башни комендант любезно разрешил юному флорентийцу не подниматься обратно в цитадель, а выбраться из укреплённого дворика через ближние ворота – те самые, которые охранялись четвёркой суровых латников, недавно отказавшихся пропускать Джулиано и даже докладывать о нём.

– Я отдам распоряжение, чтобы завтра ты и твой учитель смогли пройти здесь, а не тащиться наверх, – сказал комендант, на что услышал тысячу благодарственных слов.

Флорентиец сделался таким говорливым, испытывая радость от того, что визит к Дракуле окончился благополучно. Восторг неудержимо рвался наружу, поэтому юноша, поблагодарив кастеляна, заметил:

– Как всё-таки хорошо, что Дракула согласился позировать для портрета. Даже не знаю, что бы мы с учителем делали, если б получили отказ.

– Делали бы всё то же – рисовали, – небрежно бросил комендант. – В королевском приказе ясно сказано, что я должен оказывать содействие. Мне положено чётко выполнять приказы Его Величества, поэтому если б узник отказался позировать, уж я бы сумел сделать так, чтобы упрямец сидел прямо и смирно.

Джулиано даже удивился, почему раньше не подумал о таком простом решении – если узник отказывается что-то делать, то можно применить силу. А ведь Дракула – такой же заключённый, как и большинство, без привилегий.

– То есть Дракула был бы привязан к креслу верёвками или ремнями? – предположил Джулиано, но тут же увидел в этом способе принуждения значительные недостатки. – Да, это отчасти помогло бы, однако узник всё равно вертел бы головой.

Комендант засмеялся, и его смех эхом раскатился по всем углам укреплённого дворика:

– Я в рисовании не силён, однако вижу, что мог бы дать вам, живописцам, пару дельных советов. Вот ты не знаешь, а я знаю, что есть устройство, которое позволяет так закрепить голову, да и всё тело в кресле, что человек не двинется. Правда, это устройство обычно используется для пыток, но и для нашей цели оно сгодилось бы.

– Подобное устройство есть в здешней крепости? – спросил Джулиано, который охотно посмотрел бы на него.

– Нет, но я знаю, где его можно было бы достать, – ответил кастелян, и в его голосе послышалось сожаление, что великолепная идея о том, как можно усмирить строптивого Дракулу, не пригодилась.

«Наверное, узник догадливее меня, – решил флорентиец. – Видно, понял, что к нему могут применить некое пыточное устройство, и поэтому решил не противиться королевской воле».

Джулиано продолжал думать об этом всю дорогу до гостиницы, а дочка хозяина меж тем проявляла нетерпение, ожидая новостей. Наверное, она сидела у окна на втором этаже дома и высматривала, не идёт ли юный постоялец обратно, ведь тот ещё не успел ступить второй ногой во двор, а красавица уже торопливо спускалась по ступенькам крыльца.

– Ну? Видел? – спросила она.

– Видел, – гордо ответил Джулиано.

– И что же он?

– О! Страшный человек, – сказал ученик придворного живописца.

– Рассказывай, – потребовала дочка трактирщика.

– А как же уговор? Ты обещала назвать своё имя, когда я вернусь.

Девица нахмурилась, но всё-таки назвала.

Имя она носила такое, что язык сломаешь выговаривать. Кто привык к плавному звучанию женских имён, на этом имени мог бы споткнуться раза два. Придумают же – Оттегебе. А может, Уттегебе. Флорентиец точно не расслышал, хотя по его просьбе девица произнесла своё имя дважды. В переводе с немецкого оно означало «ценный дар» или что-то вроде того.

– А почему тебя так назвали? – спросил Джулиано.

– Потому что я у отца одна и родилась поздно, – будто нехотя отвечала красавица.

– Оттегебе… – старательно выговорил флорентиец.

– Все зовут меня просто Утта – и отец, и бабушка, и соседи, и гости, поэтому можешь не утруждать себя, выговаривая моё имя полностью, – усмехнулась девица и снова потребовала. – А теперь рассказывай мне про Дракулу.

После посещения башни флорентиец чувствовал себя невероятным смельчаком и теперь был способен на самые отчаянные поступки, поэтому, услышав повторное требование Утты, решил сделать то, на что вряд ли осмелился бы при других обстоятельствах.

– Ну, хорошо. Пойдём, я тебе всё расскажу, – ухмыльнулся он, – но нам не совсем удобно говорить посреди двора. Пойдём-ка лучше туда…

С этими словами юноша повёл Утту в сенной сарай, но, к сожалению, красавице с первой же минуты не понравилось то, чем сопровождался рассказ о Дракуле. Получив звонкую затрещину, от которой всю левую щёку будто обожгло, Джулиано наблюдал, как дочка трактирщика с оскорблённым видом идёт через двор и скрывается в доме.

Отцу или бабушке Утта не пожаловалась. Это стало ясно ближе к вечеру, потому что весь остаток дня трактирщик и старуха продолжали вести себя с флорентийцами как прежде – вежливо, услужливо и даже не бросали косых взглядов. Значит, для таких взглядов не было повода.

Джулиано очень опасался, что получит от хозяев гостиницы грозную отповедь или даже услышит требование убираться вместе с учителем вон, но ничего подобного не случилось, поэтому юноша успокоился и опять предпринял нечто смелое – попытался помириться с красавицей.

– Утта, погоди. Не дуйся, – окликнул он девицу, когда та выходила из погреба. – Ты ведь хотела, чтобы я рассказал тебе про узника Соломоновой башни?

– Да. А теперь не хочу, – собирательница сплетен повернулась к Джулиано спиной, поставила корзину с продуктами подальше от него и начала деловито вешать замок на дверь.

– Но всё же послушай. Его Светлость похож на большую хищную птицу…

Девица молчала.

– Неужели тебе не любопытно? – не отставал флорентиец, начав торопливо рассказывать, как ходил в крепость, говорил с комендантом и посещал башню, однако Утта после этих слов хоть и перестала дуться, но приветливой всё равно не сделалась.

– Получается, зря я к тебе обратилась, – разочарованно протянула красавица. – То, что ты мне поведал, я уже знаю. Где держат узника, знаю. То, что этот изверг враждует с кастеляном, знаю. Вражда у них давняя. Отчего злоба на короля – тоже понятно.

Даже история, слышанная от корабельщиков, про купца и сто шестьдесят украденных дукатов, не была оценена:

– Наверное, выдумки это.

– Утта, ну сжалься надо мной! – взмолился флорентиец, следуя за красавицей, когда она, взяв корзину, неспешно направилась к дому. – Я дурак и вёл себя не лучшим образом. Но это всё от моей безмерной жажды, которую можешь утолить только ты одна.

– В воду прыгать не пробовал? И напьёшься, и охладишься, – усмехнулась Утта, как раз проходя мимо колодца.

– Тебе бы всё смеяться, а мне не до смеха. Ну, неужели нет никакого способа вернуть твоё доверие?

– А с чего ты взял, что оно было? Знаем мы вас, заезжих!

– Ну, поверь мне, а я в свою очередь обещаю вести себя так, чтобы не заслужить больше ни одного упрёка. Перестань избегать меня и обходить за милю! – флорентиец попытался взять девушку за локоть, но та резко повернулась, не давая сделать этого.

– Вот что, – вдруг сказала девица. – Если хочешь заслужить моё прощение, тогда узнай, что стало с тем вороном, которого узник изловил, а затем ощипал и держал у себя в башне как ручную птицу почти полгода. Если узнаешь, тогда я прощу тебя и, возможно, даже отблагодарю…

– О!

– Но только ты не узнаешь. Узник скажет тебе ту же ложь, которую говорит остальным. Скажет, что ворон улетел. А я думаю, что этот ворон был казнён страшной казнью. Ну, что? Возьмёшься?

Джулиано начал думать, что это похоже на шутку, но согласился.

– А какая награда мне будет? – спросил он. – Одного лишь прощения за такие сведения явно маловато.

– Сперва вызнай, а после торгуйся.

IV

Когда ученик придворного живописца пришёл в Соломонову башню уже вместе с учителем, заключённый встретил гостей спокойно. Джулиано, сравнивая сегодняшнее и вчерашнее поведение Дракулы, даже удивился, насколько мудр оказался комендант, предложивший нанести в башню лишний визит. Если б кузен Его Величества только сегодня узнал, что помилования не ожидается, то, несомненно, вылил бы всё своё раздражение на престарелого живописца. Однако благодаря кастеляну этого не случилось, и теперь Его Светлость просто сидел в резном кресле возле стола и без всякой злобы разглядывал пришедшего старика, который в свою очередь разглядывал свою модель.

Джулиано по указанию учителя растворил рамы обоих окон в комнате, и сразу стало светлее. Сделалось заметно то, чего не было видно раньше. Например, дорожки, протоптанные по коврам и дававшие ясное представление, как узник чаще всего передвигался по своей темнице – от кровати до окна, смотревшего на реку, от окна к столу и от стола к кровати. Среди других вытертостей этот треугольник особенно бросался в глаза, а вычерчивался он явно не один год.

Конечно же, за время, что Дракула провёл в заточении, обстановка в комнате обновлялась и ковры – тоже, но всё говорило о том, что король Матьяш выделяет мало денег на содержание кузена. Подумав об этом, Джулиано вздохнул, но сразу напомнил себе, что преступление Его Светлости велико, и потому королю не следует расточать средства на этого злодея – ни на обстановку в его тюрьме, ни на одежду.

О знатности заключённого напоминало очень немногое – например, щегольские сапоги из светлой кожи с тисненым узором. В таких сапогах не станешь ходить по грязи и не отправишься в дальнюю дорогу, потому что на них неминуемо останется след от стремян. Наверное, именно в этой обуви Дракула когда-то был арестован, а она за все минувшие годы не сносилась до дыр только потому, что её обладатель сидел взаперти. И всё же, бродя много лет по комнате, Его Светлость стоптал каблуки и сильно сточил мысы.

Комендант, приведший флорентийцев в комнату к узнику, поначалу собирался остаться и посмотреть, как будут рисовать картину. Усач расположился на каменной скамейке у окна, однако вскоре заскучал, потому что старый живописец не принимался за работу, а всё ходил вокруг трёхногого станка, на котором уже была поставлена загрунтованная доска. С помощью ученика художник разворачивал установку к окну то чуть больше, то чуть меньше, после чего так же сосредоточенно начал перебирать рисовальные принадлежности в деревянном ящике.

– Ладно. Оставляю вас, – сказал комендант и, уже выходя, перед тем как закрыть за собой дверь, добавил: – Кричите, если что.

«А успеем ли закричать?» – подумал Джулиано, хотя уже не слишком верил в возможность своей скорой смерти. И всё же он вздрогнул, когда вдруг услышал голос узника.

– А почему твой учитель со мной не говорит? – спросил Его Светлость. – Поприветствовал, а теперь молчит. Неужели брезгует?

– Учитель не знает здешнего языка, – пробормотал юный флорентиец.

– Совсем не знает?

– Только приветствия, – Джулиано пожал плечами. – Наверное, он уже слишком стар, чтобы усваивать новое.

– Я так и не спросил, откуда вы оба прибыли ко двору Матьяша.

– Мы прибыли из Флоренции, Ваша Светлость.

– Вот, значит, как? Далековато забрались, – заметил Дракула и принялся рассуждать. – Получается, что твой учитель не знает здешнего языка, но всё же отправился в эту далёкую страну, где, если заблудится, то даже дорогу спросить не сможет и не объяснит, кто он.

– Остаётся надеяться, что мой учитель не заблудится, – вздохнул Джулиано.

– Твой учитель – отважный человек, – вдруг произнёс узник. – Не всякий подобно ему решится на такое путешествие.

Джулиано очень удивился, потому что видел – Его Светлость, выражая похвалу, говорил искренне, – а ведь ученику придворного живописца прежде не доводилось слышать об учителе лестных слов. За время жизни в Венгерском королевстве юноша уже привык, что никто по-настоящему не уважает престарелого глуховатого мастера в поношенной одежде, а уж услышать похвалу от Дракулы, который вчера только и делал, что отпускал язвительные замечания, было неожиданно вдвойне.

Джулиано взволновался.

– Должен признаться, Ваша Светлость оказались первым, кто заметил отвагу моего учителя.

Дракула ничего не ответил, но юному флорентийцу очень хотелось продолжить разговор.

– А откуда Ваша Светлость так хорошо знает здешний язык? – спросил Джулиано. – Ведь Ваша Светлость не здешний, а из соседних земель.

– Да, я нездешний, однако моё детство прошло в этом королевстве, в городе Сегешваре, и последняя четверть жизни тоже прошла в этом королевстве, в тюрьме, – узник усмехнулся. – Так с чего бы мне плохо говорить на здешнем языке?

Видя, что собеседник опять становится язвительным, юный флорентиец притих, а Дракула примирительно улыбнулся и сказал:

– Тебе незачем меня бояться. Если я иногда бываю резок, то это лишь отголоски прежних страстей. К примеру, когда долго носишь доспех, то на коже остаются следы. А когда долго носишь в сердце ярость и обиду… – Его Светлость не договорил и, судя по всему, договаривать не собирался, посчитав, что и так слишком откровенен, поэтому Джулиано поспешно кивнул.

– Да-да, я понимаю, Ваша Светлость.

Наверное, узник и сам был не прочь поболтать, поэтому ученик придворного живописца решился на новый вопрос… нет, не про ощипанного ворона. Упоминать про ворона сейчас не следовало, чтобы не рассердить собеседника, ведь погибшая птица была связана с делом об измене Матьяшу. Немного подумав, Джулиано решил спросить не о том, что разъединяет короля с Дракулой, а о том, что их объединяет.

– Ваша Светлость, а позвольте задать немного скучный вопрос…

– Позволяю.

– Вашу Светлость часто именуют кузеном короля Матьяша, но я знаю, что на самом деле ваше родство с Его Величеством более сложного порядка. Кем же Ваша Светлость доводится королю?

– А! – узник пренебрежительно махнул рукой. – Это даже не родство. Просто у покойного Яноша Гуньяди было очень много младших сестёр, и он пристраивал их, как мог. Одна из этих сестёр вышла замуж за моего старшего брата. А другая стала женой моего родного дяди. Ни в том, ни в другом браке детей не родилось. Да и сами браки длились недолго. Мы с Его Величеством Матьяшем не родственники, а свойственники. От этого свойства он может в любую минуту откреститься, если захочет. Так или иначе, наши семейные связи не определить одним словом, вот Матьяш и зовёт меня кузеном.

Между тем престарелый живописец определился, как должна освещаться доска, и теперь выбирал место для героя портрета. Старик подошёл к узнику, чинно поклонился и произнёс несколько слов, а ученик перевёл:

– Мой учитель просит Вашу Светлость встать, чтобы можно было передвинуть кресло в другое место.

Очевидно, подобных просьб кузен Его Величества никогда прежде не слышал, поэтому хмыкнул, улыбнулся и встал, а старик, взяв кресло, с видимым усилием перетащил ближе к окну, из которого открывался вид на Дунай.

После этого юному флорентийцу опять пришлось переводить:

– Теперь мой учитель просит Вашу Светлость сесть сюда и повернуть голову направо.

Когда просьбу исполнили, старик снова внимательно оглядел узника, но опять остался недоволен. Джулиано замялся:

– Вашей Светлости теперь следует переместиться вместе с креслом чуть левее. Я помогу, – юноша взялся руками за края спинки.

Дракула исполнил и эту просьбу, но теперь всё происходящее перестало его забавлять:

– Ну? Теперь твоему учителю нравится?

Однако учителю не нравилось, и ученик начал опять побаиваться, как бы чего-нибудь не случилось. Престарелый живописец прекрасно знал, кого рисует, и что у этой модели за характер, но, казалось, позабыл об этом. Джулиано всё же напомнил учителю, что тот рисует человека жестокого и гневливого, но старик лишь отмахнулся и повторил, что недоволен тем, как лежит свет.

– В чём дело? – меж тем спросил узник, которому язык флорентийцев, конечно же, оставался непонятен.

– Ваша Светлость, тысяча извинений! – ответил Джулиано. – К сожалению, придётся опять чуть-чуть переместиться. На этот раз вперёд.

– А, по-моему, и так неплохо.

Юноша перевёл, однако старый флорентиец отрицательно помотал головой.

– Ваша Светлость, пожалуйста. Учитель считает, что правильный свет очень важен. Давайте передвинемся.

– Твой учитель – упрямый человек, – проговорил узник, исполняя и эту просьбу, а Джулиано подвинул за ним кресло.

Теперь Дракула, снова повернув голову направо, как нужно было для портрета, о чём-то задумался. Наверное, Его Светлость размышлял о том, что после стольких уступок может потребовать взамен некоей услуги, потому что в итоге произнёс:

– Скажи-ка, юноша, а ведь ты перед поездкой в Вышеград собирал обо мне сведения?

– Да, Ваша Светлость, – вынужденно признался Джулиано.

– Тогда скажи, кто сейчас правит в моей земле.

Ученик придворного живописца смутился, потому что именно к этому вопросу оказался не готов:

– О, Ваша Светлость… честно сказать, я не знаю…

– Как так? Там уже не правит мой брат Раду?

– Может быть, правит… А возможно, что нет… Просто последний год там такая неразбериха. Иногда сообщают, что власть взял какой-то Лайота, если я правильно произношу это имя, а затем сообщают, что на троне снова брат Вашей Светлости.

Узник явно заинтересовался:

– А что за Лайота?

– Не знаю, Ваша Светлость, – всё больше смущаясь, повторил Джулиано и принялся оправдываться. – Я почти не интересуюсь политикой. Она ведь очень мало связана с живописью. И я как-то не подумал, что Ваша Светлость будет спрашивать о том, что сейчас творится за пределами тюрьм… то есть за пределами Вышеградской крепости. Разумеется, я должен был об этом подумать, но… тысяча извинений, Ваша Светлость.

– Ну, хорошо, – снова задумался узник. – Ты не знаешь, что делается в моей земле. Но ты должен знать, что сейчас делается при дворе и что сейчас больше всего занимает короля Матьяша. Расскажи мне об этом.

– О! Это я знаю и охотно расскажу, Ваша Светлость, – облегчённо вздохнул Джулиано. – Его Величество Матьяша сейчас больше всего занимает его предстоящая свадьба.

– Свадьба? – спросил Дракула. – Именно свадьба?

– Да.

– А война с турками его не занимает?

– Ну, это, наверное, тоже, – непринуждённо ответил ученик придворного живописца, – но война с турками это дело вечное. О ней постоянно говорят при дворе, но лишь потому, что нельзя не говорить. Я даже слышал, что Его Величеству эти разговоры год от года всё больше докучают. Он бы и рад забыть о турках, но не может. Это и в самом деле утомительно слушать – всё время турки, турки, турки. А вот свадьба занимает короля в гораздо большей степени.

Узник задумался:

– Свадьба… – проговорил он. – Значит, прежняя супруга Матьяша умерла? Давно?

– Прежняя супруга? – Джулиано озадачился. – Я о такой не слышал.

– Сколько ты живёшь при дворе?

– Почти четыре года.

Дракула усмехнулся:

– А я сижу в этой башне гораздо дольше – ещё с той поры, когда ты мальчишкой по чужим виноградникам промышлял. Я помню то, о чём ты, очевидно, даже не знаешь.

– Возможно, – ученик придворного живописца нахмурился. – Однако я рос не настолько голодным, чтобы рисковать шкурой, покушаясь на чужой урожай.

– Пусть так, – махнул рукой узник. – Ну, расскажи мне то, что знаешь. Кастелян, паскудник, никаких новостей не рассказывает, да он толком и не знает ничего.

– Да я тоже мало что знаю, – Джулиано пожал плечами.

– Отчего ты отвечаешь так нехотя? – насторожился Дракула. – Я сказал тебе два слова и уже успел обидеть?

– Нет, Ваша Светлость ничем меня не обидели, – ответил флорентиец, поняв, что обижаться на узника глупо.

– Тогда расскажи что-нибудь.

Джулиано начал рыться в памяти, ища подходящие для рассказа сведения, и вдруг вспомнил, что за супруга была у Матьяша раньше.

– Ваша Светлость, – произнёс юноша, – я, кажется, знаю кое-что о покойной королеве, которой теперь Его Величество подобрал замену. Предыдущая супруга Его Величества была дочерью богемского короля, так?

– Да, это она, – подтвердил Дракула.

– Но она умерла очень давно, – заметил Джулиано, – больше десяти лет назад. А Ваша Светлость ещё помнит её живой? Значит, Ваша Светлость и впрямь очень давно находится в заточении…

– Да, и сдаётся мне, что жизнь при дворе с тех пор изменилась даже больше, чем я полагал, – усмехнулся узник.

Меж тем старик-живописец уже приступил к делу, поэтому велел ученику отойти от заключённого подальше и не загораживать свет, а также прекратить беседу, потому что лицо модели должно было оставаться неподвижным.

Джулиано послушно отошёл в сторону и всё же испросил у учителя разрешение продолжить разговор хотя бы в форме монолога – не побуждать узника говорить, а лишь говорить самому. Ведь беседа Дракулу явно успокаивала.

– Теперь Вашей Светлости нужно хранить молчание, – пояснил юный флорентиец, обращаясь к узнику, – иначе портрет не получится. Однако я буду продолжать рассказывать, ведь я обещал…

Дракула кивнул.

– Двор у Его Величества блестящий! – с воодушевлением начал Джулиано. – Меня уверяли, что в последние годы там всё преобразилось. Стало очень весело и появилось много новых придворных. Часто проходят празднества, на которых устраиваются состязания между поэтами, музыкантами. А как богато накрыты столы! Так богато, что всегда много чего остаётся. Я однажды вынес под полой целого гуся! И никто не хватился… А мы с учителем ели этого гуся целых три дня. А вообще всё, что остаётся после праздников, раздают бедным, не выбрасывают в реку. За то, что король думает о бедных, его любят и называют справедливым.

Узник хмыкнул. Наверное, он считал своё заточение в башне не очень-то справедливым, но юный флорентиец за время жизни при дворе привык, что о короле надо отзываться только с восхищением, и не мог вот так, с ходу, изменить привычную тональность, даже если бы хотел.

– А ещё король поражает всех своими мудрыми суждениями, – продолжал Джулиано. – Ваша Светлость ведь не станет отрицать, что Его Величество очень образован. Его можно спросить про любую книгу, и он ответит, что читал её или по крайней мере слышал о ней.

Узнику явно не нравилось, что его собеседник придерживается такого хорошего мнения о Матьяше, но собеседник продолжал восхваления:

– Благодаря такой начитанности король способен быть не только мудрым, но и остроумным, что очень нравится женщинам. Не знаю, что было десять лет назад, а сейчас многие дамы при дворе, включая замужних, рады бы обратить на себя внимание Его Величества. Эх, вот где золотая жила! Рисовать фавориток Его Величества! Даже на одном портрете можно хорошо заработать. Но моему учителю вряд ли когда-нибудь достанется такой заказ. Когда король заказывает портрет женщины, то не любит ждать долго…

Меж тем лицо Дракулы, слушавшего рассказ, изменилось настолько, что это заметил даже старик-живописец и выругался.

Джулиано запнулся, посмотрел на учителя, а затем на узника. Да, лицо Его Светлости и впрямь сильно изменилось, и с этим нужно было что-то делать:

– Ваша Светлость недоволен моим рассказом? – спросил юноша. – По-вашему, король ведёт себя неподобающе, если у него есть фаворитки? Но Его Величеству едва за тридцать. Он молод и… А Ваша Светлость разве не позволял себе ничего подобного в молодые годы? Ведь и во дворце Вашей Светлости наверняка были придворные дамы, которые…

Теперь Его Светлость беззвучно смеялся.

– Наверное, я очень плохо представляю себе жизнь в тех землях, где Ваша Светлость был правителем, – сказал Джулиано. – Всё же другая страна, другие обычаи.

Узник, помня о том, что раскрывать рот нельзя, кивнул.

– А всё-таки, – не унимался флорентиец, – ведь Ваша Светлость до сих пор холост и…

Юношу прервал разгневанный учитель, который никак не мог начать работать, потому что выражение лица узника всё время менялось. Старик возмущался очень громко, да к тому же голос усиливался эхом, ведь в комнате были высокие сводчатые потолки.

Вдруг взвизгнула дверная задвижка, и в комнату заглянул латник. Очевидно, шум встревожил охрану. Джулиано теперь не знал, куда деваться, поняв, сколько всего натворил. А вот Дракулу произошедшее очень позабавило. Он засмеялся теперь уже громко.

Наконец, учитель перестал кричать, а дверь комнаты снова закрылась. Юноша принялся извиняться перед учителем, ну а тот, как всегда великодушный, дал ученику ещё несколько минут на болтовню, но с условием, что после этого должна наступить полная тишина.

– Что у вас там за разговоры? – весело спросил узник.

– Учитель говорит, что так совершенно невозможно рисовать, – пояснил виноватый Джулиано. – Однако учитель даёт мне ещё несколько минут, чтобы я быстро расспросил Вашу Светлость и наконец замолчал.

– Так замолчи прямо сейчас, – Дракула пожал плечами.

– Но Ваша Светлость! – взмолился Джулиано, которому начавшаяся беседа о женщинах была весьма интересна – гораздо интереснее, чем ощипанный ворон, про которого так хотела узнать Утта.

– Что же тебе не даёт покоя? – узник даже удивился.

– Ваша Светлость, – юноша опустил глаза, – как это во дворце может не быть придворных дам? Неужели в землях Вашей Светлости такие строгие обычаи?

Дракула вздохнул:

– Вовсе нет, не строгие. Просто так вышло. Я ведь жил холостяком, а будь у меня супруга, у неё в услужении находилось бы много женщин, в том числе знатных. Однако я не женился. Поэтому и женщины, которых ты именуешь придворными дамами, в моём дворце не завелись. Зачем они там?

– К примеру, для матери Вашей Светлости, – сказал Джулиано. – Вот у матери Его Величества тоже есть свой двор и знатные дамы в услужении.

– Моя мать умерла давным-давно, – ответил Дракула. – А даже будь она жива, то не стала бы заводить себе таких прислужниц, потому что по обычаям моей страны вдова государя должна жить не во дворце вместе с сыном, унаследовавшим власть. Она должна уйти от мира, постричься в монахини и пребывать в монастыре.

– А! Вот оно что! – протянул флорентиец. – Но где же тогда… – юноша запнулся.

– Что?

– Где же тогда правители вроде Вашей Светлости селят своих любовниц? За пределами дворца?

– А это уже не твоё дело.

– Что ж…

– Теперь я ответил на все твои вопросы? – устало спросил Дракула.

Джулиано видел, что узник не настроен продолжать беседу, но и любопытство юного флорентийца было удовлетворено не до конца.

– Ммм… Ваша Светлость, позвольте один последний вопрос.

– Только если он и впрямь последний.

– Ваша Светлость одно время жили в Турции. А я премного наслышан о гаремных женщинах, – торопливо продолжал Джулиано. – Говорят, что это нечто особенное. У Вашей Светлости они были?

– Да, была одна, – ответил узник с полным безразличием.

– Всего одна?

– Мне подарил её султан, а сам я не стал бы покупать.

– Отчего?

– Оттого, что не собирался поселяться в Турции навсегда, – всё так же безразлично пояснил Дракула. – Зачем мне там имущество? Это лишние хлопоты. А вот султан посчитал, что невольница – хороший подарок. Я сначала удивлялся, как сумел заслужить султанское благоволение, ведь подарок очень дорогой. А султан дарил с таким расчётом, чтобы невольница родила мне детей, и чем больше, тем лучше. Дети с матерью жили в турецкой столице и не могли уехать без высочайшего дозволения. Так я оказался привязан к Турции.

– Из-за детей?

– Да.

– А эта женщина сумела привязать Вашу Светлость сама по себе? – продолжал выпытывать флорентиец.

– Не особенно.

– Почему?

– Не знаю. Наверно оттого, что я бывал у неё наездами и не успевал привязаться как следует.

– А правда ли, что гаремных женщин учат всяким занятным вещам, применимым в постели? Я слышал…

– Я тоже слышал, – раздражённо перебил узник, – но могу тебе сказать, что в невольницах, которых предпочитают турки, ценятся не умения, а девственность.

– Значит, на счёт умений это неправда…

– Скорее заблуждение. Я знаю, что в Турции всех невольниц, предназначенных для утех, учат особой походке, чтоб казались привлекательнее. Учат правильно смеяться, чтоб это не было похоже на ржание. Учат танцевать, петь.

– А я слышал, гаремные женщины часто грустны. Они ведь тоскуют в неволе.

– Особой грусти не замечал.

– А вот я ещё хотел бы знать…

– Вопрос о невольнице был последним, – строго сказал Его Светлость. – Больше я не стану говорить о женщинах.

– Вашей Светлости неприятен этот разговор? – Джулиано надеялся, что удастся вызнать что-то ещё, потому что разговор получился и вправду занятный. Такого при дворе у Матьяша не расскажут. – Почему Ваша Светлость не хочет об этом говорить?

Узник усмехнулся:

– Сходи, найди на улице нищего, который три дня не ел, и начни расспрашивать о тех блюдах, которыми ему раньше доводилось лакомиться. Расспрашивай, пока у него голодные колики не начнутся, а затем признайся – ты задавал вопросы просто так, а не потому, что хотел дать собеседнику денег, чтобы он мог купить себе поесть. Посмотрим, начнёт ли он браниться, или набросится на тебя с кулаками…

Флорентиец сочувственно посмотрел на узника:

– Простите Ваша Светлость, я не подумал…

– Да, тебе-то хорошо, ты свободен, а мне…

– …в ближайшие месяцы, а возможно даже в ближайшие годы, покушать не предвидится, – докончил флорентиец. – И потому Ваша Светлость не хочет разговорами разжигать аппетит? Понимаю.

– Так замолчи уже!

– А знаете, Ваша Светлость, – вдруг спохватился Джулиано, – я ведь могу рассказать кое-что о том, что поделывает нынешний султан. Ведь Ваша Светлость недавно спрашивали о войне с турками, и я знаю о войне кое-что. Просто с этими разговорами я совсем забыл…

– И что же ты знаешь? – оживился узник.

– Султан готовится к новому походу на христиан. Молдавский государь не раз говорил Его Величеству, что ожидает в своей земле турецкие орды.

– Молдавский государь? – ещё больше оживился узник. – А в Молдавии по-прежнему правит Штефан?

– Да, Ваша Светлость.

– И ты говоришь, что он отправляет послания Матьяшу?

– Да, Ваша Светлость, отправляет.

– Выходит, что Штефан с Матьяшем дружны?

– По крайней мере, не враждуют, – ответил Джулиано. – Вот раньше они враждовали, но затем пришли к согласию.

– И как давно? – спросил Дракула.

– Простите, Ваша Светлость, но я не помню, – юный флорентиец в который раз принялся извиняться за то, что не интересуется политикой. – Я только знаю, что враждовали они ещё до того, как я прибыл ко двору Его Величества. А сейчас живут вполне мирно.

Узник помрачнел, но вдруг с каким-то злым весельем прибавил:

– А известно ли тебе, что Штефан был моим другом? Я надеюсь, он и сейчас таковым остаётся, но ты говоришь, что мой друг пришёл к согласию с Матьяшем, который упрятал меня сюда. Вот не знаю, хорошо это или плохо…

– Ваша Светлость подозревает, что молдавский государь под влиянием Его Величества мог изменить своё отношение к Вашей Светлости?

– Ну, вот, даже ты заподозрил это, – заметил Дракула.

– Я этого не заподозрил.

– Тогда что ты думаешь по данному поводу?

– Я, конечно, ничего не понимаю в политике, Ваша Светлость, – Джулиано пожал плечами, – но возможно, что сближение молдавского государя с Его Величеством чем-то поможет Вашей Светлости. Что ни делается, всё к лучшему. Ведь не просто так появилась эта пословица.

– Выходит, и моё заточение здесь к лучшему? – с усмешкой спросил узник, но через мгновение сам же ответил с горечью: – А может, ты и прав. Не посади меня Матьяш в крепость, ещё неизвестно, что бы со мной стало! Может, не протянул бы и трёх лет. Пал бы, воюя с турками! А голова моя, набитая паклей, отправилась бы путешествовать по турецким областям, где её выставляли бы на площадях как доказательство военного могущества султана.

В течение следующего часа узник сидел в кресле совершенно неподвижно, глядя в одну точку, чем очень порадовал престарелого живописца – старику уже давно не попадалась такая смирная модель, но Дракула, конечно, сидел так вовсе не потому, что старался для портрета. Просто кузену Его Величества было о чём подумать.

* * *

Новость о Штефане занимала Влада недолго. «Откуда я могу знать, крепкое ли у него с Матьяшем установилось согласие, – рассуждал узник. – Зачем мне изводить себя понапрасну? Ведь неизвестно, так ли уж они ладят. Но даже если мой давний друг хорошо уживается с моим давним врагом, это в самом деле может обернуться благом. Что если Штефан попросил своего нового приятеля проявить ко мне снисхождение?»

«Незачем гадать!» – мысленно одёрнул себя заключённый румынский князь, ведь даже если Штефан о чём-то и просил, на решение Матьяша уже никак не удалось бы повлиять. Если что-то и можно было сделать, то много лет назад. Находясь в заточении, не следовало пытаться ловить воронов, а при каждом визите кастеляна в башню не следовало говорить о венгерском короле плохо.

Влад в который раз подумал: «А если б я вёл себя смирно и изображал покаяние, то как повернулась бы моя судьба? Может, давно уже оказался бы свободен? А вдруг Матьяш только и ждёт, что я смирюсь? Вдруг он ждёт даже сейчас и готов отпустить?»

Мысль об этом настойчиво соблазняла узника, но он гнал её прочь. Гнал он и мысли о женщинах, которых уже давно не видел даже издали, однако недавние расспросы о «любовнице» живо воскресили в памяти образ Луминицы. Влад не мог не думать о ней. Не мог не вспоминать её.

Теперь он вспоминал её уже повзрослевшую – такой она стала через два с половиной года после того, как была привезена из молдавских земель. Отроческая угловатость из неё исчезла, и теперь все линии тела сделались плавными, что ещё больше притягивало глаз. Начнёшь смотреть, а взгляд будто сам собой перекатывался с одной округлости на другую, с ложбинки на горку, с горки в ложбинку. Однако росточка у Луминицы не прибавилось. И ножки остались такие же маленькие.

Прежним остался и бойкий характер. А может, стал ещё бойчее, и временами Влад даже страдал от него, ведь Луминица, с детства усвоившая от матери, что пуще смерти нужно бояться худой молвы, так до конца и не свыклась со своим положением.

Казалось бы, счастья привалило. Даже в самых сладких мечтах старостова дочь не могла представить, что вместо опанков наденет расшитые башмачки и что шею ей будут оттягивать дорогие украшения. Луминица стала хозяйкой большого городского дома – не дворца, конечно, но государь проводил здесь столько же времени, сколько во дворце. Казалось бы – что ещё нужно?

И всё же старостова дочь признавалась, что каждый раз со страхом вступает под свод Божьего храма, потому что чувствует себя грешницей. Наверное, потому и старалась Луминица, как бы ни казалось это глупо, склонить Влада к женитьбе. Ожидая его в гости, наряжалась тщательно, подводила глаза чем-то чёрным по самому краю, будто собиралась напускать чары, и даже ела мёд, чтобы целовать её стало слаще. Когда долгожданный гость приходил, Луминица спрашивала, стала ли краше с первого дня знакомства, или подурнела, а, получив уверения, что прелестей стала ещё больше, со вздохом замечала:

– Жалко, что всё это только для греха и служит.

Влад привык, что его время от времени корят, призывают внять голосу совести, но однажды во время ужина Луминица совсем уж рассердилась, вскочила из-за стола и прямо пожаловалась – стыдно ей показываться людям в городе.

– Они что, тычут пальцем? – спросил Влад, предполагая, что только в этом дело. «Изловить наглецов, поотрубать лишние пальцы, и всё уладится», – мысленно добавил он, но Луминица опровергла это предположение, ответив:

– Нет, никто пальцем не тычет. Все кланяются.

– Почтительно или с издёвкой?

– Почтительно!

– Тогда чем ты недовольна?

– Они кланяются не из уважения ко мне, а потому что боятся твоего гнева! – жалобщица уже сама достаточно разгневалась, чтобы топнуть ножкой.

Влад оперся о подлокотник кресла и придал лицу такое выражение, как если бы собрался разбирать земельный спор меж двумя жупанами. «Что же всё-таки случилось? – размышлял государь. – Отчего она опять бушует?»

– Чего ты хочешь? – спокойно осведомился он.

– Чего я хочу? Не спрашивай, будто не знаешь! – Луминица подошла к нему ближе, и ножка в расшитом башмачке снова топнула об пол.

– Я не могу жениться на тебе, – ответил Влад.

– Потому что мой отец – деревенский староста? Ах, зачем же ты увёз меня из родительского дому! – жалобщица закрыла лицо ладонями, будто плача. – Не увёз бы, так не пришлось бы мне изведать столько стыда!

– А зачем ты улыбалась, стоя на дороге?

– Дурочка была! – Луминица отняла руки от лица и снова топнула ножкой.

Влад тоже начал закипать:

– Вот и я, видно, дурак был. Схватил в Молдавии первое, что попалось на глаза. В другой раз буду выбирать тщательнее, а тебя верну твоему отцу, как негодный товар.

– Я, по-твоему, негодная? – обиделась старостова дочь. Минуту назад она сожалела, что покинула отчий кров, но теперь всем своим видом показывала, что совсем не стремится туда вернуться.

Зная, что слова у Влада не расходятся с делом и что он вполне может отправить «негодницу» назад, Луминица заплакала уже непритворно, глаза наполнились слезами:

– Негодная? Вот как ты заговорил! Да где твоя совесть?! Ты свою совесть на ярмарке продал. Чёрт у тебя её купил, дал взамен одну меру бесстыдства и ещё каменного сердца полмеры. Бесстыдник! Увёз меня из родительского дому, а теперь я больше не гожусь тебе? Но если надумаешь отправить меня назад в Молдавию, то знай, что тебе придётся везти меня силой. Я не поеду, – она вздохнула и повторила ещё тише. – Не поеду.

Влад, видя слёзы, уже готовые пролиться, расхотел ссориться:

– Ладно. Беру свои слова обратно.

– Нет уж! Скажи всё, что собирался, – видя, что опасность миновала, Луминица опять попробовала воевать.

– Да я уж и так сказал лишнего, – румынский государь примирительно улыбнулся.

– Нет, ты сказал не всё! – выпалила Луминица, прямо глядя на него блестящими от слёз глазами. – Я желаю знать, отчего ты на мне не женишься!

Теперь она стояла в двух шагах от Влада.

– Скажи мне! Ведь у тебя всё время отговорки, – требовала старостова дочь. – Я твои отговорки не первый год слушаю, а теперь ты прямо скажи, чем же я тебе не гожусь. Если дерзкая, так я не буду больше… – жалобщица потупилась и замолчала.

Влад меж тем раздумывал, как лучше ответить. Причина, из-за которой он не желал жениться, и в самом деле была. Весьма серьёзная причина…

Влад помолчал ещё немного, а затем спросил:

– Слушай-ка, Луминица, я ведь внимателен? Навещаю часто?

– Да, ты посещаешь меня во всякую свободную минуту. Тем более странно слышать, что я негодна тебе.

– Значит, часто?

– Часто.

– А сколько уже прошло времени с тех пор, как твой отец отдал тебя мне?

– Два года и… – Луминица загнула пальчики на правой руке, – и пять месяцев.

– Не слишком много, но и не мало, – заметил Влад, – потому теперь пришла моя очередь выказывать недовольство.

Луминица насторожилась и, казалось, уже начала догадываться, о чём пойдёт речь:

– Чем же ты недоволен?

– Тем, что до сих пор в этом доме не слышу детского плача. Вот женюсь я на тебе, а ты так и не родишь… Что же мне тогда делать?

Наверное, старостова дочь и сама задумывалась на этот счёт, а теперь очень огорчилась, когда узнала, – она не одинока в своих подозрениях о том, что бесплодна. Но главное, в таком случае ничего поделать было нельзя. И впрямь негодная. Действительно – как государю жениться на женщине, у которой не родится детей.

Отсутствие детей и жизнь в позоре – это уже два горя, причём одно ведёт за собой другое. Луминица стояла и молча смотрела на Влада, а по щекам уже бежали хрустальные капли, частью смывая ту краску, которой старостова дочь подводила глаза, чтобы «напускать чары».

Влад встал с кресла, обнял Луминицу:

– Ну, хватит буянить.

Старостова дочь уткнулась ему в кафтан, обняла крепко, всхлипнула:

– Бессовестный! Наказание ты моё до скончания жизни! – затем она спросила. – А если даст нам Бог детей?

– Мне не просто дети, а сын нужен.

Луминица ещё немного повсхлипывала, а затем легонько толкнула князя, будто желая растормошить его:

– Нужен? – это прозвучало уже с улыбкой. – Посмотрел бы ты на себя! Застыл посреди комнаты, глаза вдаль устремил, мечтает. Аист тебе, что ли, сына принесёт? Чтобы сын родился, тебе самому постараться надо. Пойдём.

Луминица взяла Влада за руку и повела прочь от стола в спальню.

Уже после князь спросил, что же стало причиной для нынешней размолвки, и оказалось, что старостова дочь подслушала разговор своих служанок, которые судачили о госпоже.

– Может, их заменить? – предложил Влад.

– Не нужно, – вздохнула Луминица. – Другие будут такими же. Будут судачить и обо мне, и о тебе.

– А что же они говорили обо мне? – спросил Влад.

Луминица снова вздохнула:

– Говорили, что мои крики, слёзы – тебе это в забаву. Что тебе в своём дворце воевать не с кем – люди кругом смирные. Вот ты и нашёл себе… а дальше они стали говорить обо мне.

– Может быть, всё-таки заменить их? – повторил Влад, поскольку не был согласен с мнением служанок на свой счёт.

– Не нужно, – твердила Луминица. – В самом деле, не нужно. Пусть они языкастые, зато одна очень хорошо шьёт, а другая хорошо стряпает.

Влад кивнул, но думал уже не о служанках, а о наследниках. Он часто задумывался об этом с тех пор, как смог прочно утвердиться на троне. «Власть теперь у меня в руках, – думал Влад, – но кому она достанется после моей смерти? Кому, если нет сыновей?» У него было два сына в Турции, но они не могли считаться наследниками, потому что их никто не окрестил.

Эти некрещёные чертенята, одному из которых исполнилось шесть лет, а другому – всего три года, жили вместе с матерью в турецкой столице, в доме, стоявшем недалеко от султанского дворца.

Жилище и женщина появились у Влада ещё давно, после того, как он отвёз своего осиротевшего друга Штефана в Трансильванию, но сам был выдворен оттуда Яношем Гуньяди. Тогда Влад, очень злой и раздосадованный, отправился в Молдавию, но не задержался там надолго, потому что не хотел кланяться Петру Арону, убийце Штефанова отца. Вместо этого лучше было поехать в Турцию.

Турки не были Владу врагами. Пусть они продержали его в почётном плену почти четыре года, но после этого помогли занять румынский престол. Конечно, эта помощь большой пользы не принесла, ведь первое правление Влада длилось всего месяц, после чего пришлось бежать и провести много лет в чужих землях, но затем странник подумал – не попросить ли турок о помощи снова?

Влад не знал, сможет ли добиться приёма у нынешнего султана, потому что был близко знаком только с прежним, но, как ни странно, оказался принят. Встреча случилась в личных покоях турецкого правителя, в небольшой уютной комнате с невысоким, в полтора человеческих роста, потолком. Поверху каждой из четырёх стен тянулся ряд стрельчатых окошек, хорошо освещавших помещение. Откуда-то из боковой двери доносилось журчание родника или фонтана, а напротив главных дверей находилось возвышение, заваленное подушками, где сидел молодой султан Мехмед.

В прежние времена Владу доводилось видеть Мехмеда только мельком, когда тот сопровождал своего отца Мурата во время дворцовых церемоний. Мехмед с тех пор изменился не слишком сильно. Рыжеватая борода стала гуще, а вот нос остался таким же крючковатым, и глаза – серые или даже зелёные – смотрели с таким же хитрым прищуром.

Влад находился не в тронном зале, но всё же, помня обычаи, отвесил султану два поклона. Один раз – при входе, а второй раз – пройдя от дверей несколько шагов.

Заодно с обычаями пришлось вспомнить и турецкий язык, которому Влада обучили за четыре года, пока продолжался почётный плен. Поэтому, когда султан милостиво разрешил подойти ещё чуть ближе и сесть на ковёр напротив возвышения, гость, в третий раз поклонившись, ответил по-турецки:

– Благодарю, великий султан.

– Оставим приветствия и церемонии, – проговорил Мехмед. – Я знаю, кто ты, а ты знаешь, кто я. Поэтому отвечай коротко и прямо. Чем ты можешь быть мне полезен?

– Я знаю правителей северных стран так, как не знает никто из твоих советников, – отвечал Влад. – Я могу предугадывать поступки этих правителей, чтобы великий султан, зная будущее, в итоге получил наибольшие выгоды.

– А в чём здесь выгода для тебя? – спросил Мехмед, почесав бороду.

– Я надеюсь на то, что великий султан, когда придёт время, не забудет моих услуг.

– Значит, ты хочешь, чтобы я подобно моему отцу помог тебе вернуть твой трон? – ещё больше сощурился Мехмед. – Но ведь тебе известно, что я пока не намерен воевать с северными странами.

– Перемирие не вечно, – пожал плечами Влад.

– Дай-ка я тебя испытаю, – с недоверием произнёс Мехмед. – Расскажи мне про нового правителя Молдавии.

Влад сразу понял, что султан спрашивает про Петра Арона.

– Я подумываю отправить ему письмо, – продолжал султан, – письмо с повелением платить мне дань. Если ты хорошо знаешь этого человека, то скажи, что он мне ответит.

– Этот человек – трус, – усмехнулся Влад. – Он не любит войн, и даже свою власть получил без боя, потому что похитил её, как грабитель, нападающий на прохожих ночью в переулке. Если ты, великий султан, прикажешь этому человеку, чтобы он платил дань, он будет платить. Но не назначай большую дань, потому что казна Молдавии почти пуста. Отсутствие денег – единственная причина, по которой тебе могут отказать. Тебе не дадут того золота, которого нет, но то, которое есть, непременно дадут.

– Да, ты говоришь как знаток, – заметил Мехмед и снова почесал бороду. – Мои советники говорят мне то же, что и ты, но куда менее уверенно.

Влад, привстав, поклонился:

– Благодарю, великий султан.

– А свинья Юнус по-прежнему твой враг? – спросил Мехмед.

Теперь речь шла про Яноша Гуньяди, а молодой султан, называя его «свинья Юнус», следовал примеру своего отца, не раз воевавшего с этим венгром.

– Всё верно, великий султан, – сказал Влад. – Свинья Юнус – мой злейший враг, и я не успокоюсь, пока он не умрёт.

– Хорошо, – засмеялся Мехмед. – Я тоже думаю, что ему лучше умереть, и в этом наши с тобой цели сходны.

Влад выжидательно смотрел на султана, а тот пояснил:

– Я решил. Я беру тебя на службу. Ты станешь моими ушами и глазами в северных странах. Ты будешь приезжать к моему двору раз в два месяца и рассказывать все новости, но должен будешь делать это хорошо. Если вдруг окажется, что я знаю то, чего не знаешь ты, тогда моих милостей можешь не ждать, но если окажется наоборот – жди награду.

Влад заслужил награду на следующий год, когда рассказал султану, что Яношу Гуньяди, несмотря на все старания, не удаётся подчинить себе Молдавию.

Власть в этой стране постоянно менялась, и с каждым из правителей Янош пытался договориться, что очень не нравилось Мехмеду, не желавшему, чтобы венгры прикрывались от турок молдавскими и румынскими землями, как щитом.

– Ты порадовал меня, – улыбнулся Мехмед. – Значит, наши молдавские дела сейчас хороши.

После этого на Влада и свалилось вознаграждение, но стало скорее обузой, чем благом – султан подарил «своему верному слуге» дом в турецкой столице недалеко от дворца, хотя Влад предпочёл бы и дальше останавливаться в дворцовых покоях поблизости от тех, где уже много лет жил его младший брат Раду.

Когда-то братья прибыли ко двору вместе, но для Влада почётный плен давно закончился, а для Раду всё продолжался и продолжался. Младший брат приехал в Турцию шестилетним, а теперь почти превратился в юношу и выглядел, как турок, если не обращать внимания на колпак, который полагалось носить всем христианам при турецком дворе. Раду даже говорить предпочитал по-турецки, потому что наполовину забыл румынскую речь.

Теперь поводов видеться с ним стало ещё меньше, чем раньше, но от султанских подарков не отказываются. А подарки на этом не закончились. Мехмед сказал, что дом всегда кажется пустым, если там нет женщины, и подарил Владу невольницу.

В положенный срок у неё родился мальчик. Затем – ещё один. Влад очень полюбил этих двух чертенят, однако не хотел, чтобы они стали единственными его детьми.

А тем временем в «северных странах» жизнь шла своим чередом. В Молдавии власть опять досталась Петру Арону, и тогда пришла пора для султана последовать давнему совету Влада по поводу дани. Султан потребовал от Молдавии платить небольшую сумму в две тысячи золотых ежегодно и получил согласие.

– Твои советы ценны, мой верный слуга, – сказал Мехмед, – поэтому я выполню то, что обещал тебе. Скоро свинья Юнус умрёт от моей руки, а ты получишь трон своего отца.

Однако вскоре после этого Янош Гуньяди умер без всякого участия со стороны Мехмеда, да и румынский трон удалось вернуть почти без турецкой помощи – султан лишь немного помог деньгами, чтобы вооружить пятитысячную армию, собранную Владом в Трансильвании. Румынский государь не чувствовал себя обязанным, поэтому в конце концов сделался вассалом короля Матьяша и обещал порвать с турками.

Влад с грустью думал о том, как же трудно рвать прежние связи. Целых три человека, родных ему по крови, находились в Турции – младший брат и два сына. Но что можно было предпринять? Даже останься Влад слугой султана, Мехмед никогда не дал бы Раду позволения уехать. Надежда на то, что удастся увезти от турецкого двора малолетних детей, тоже казалась призрачной. «Значит, придётся резать по живому, потому что быть турецким слугой мне больше не подобает, – сказал себе тогда румынский князь. – Раньше причиной был общий враг, а теперь его нет».

* * *

На второй день работы над картиной флорентийцам не повезло. Почти сразу после того, как они явились в башню, на небе собрались тучи, а ещё через полчаса начался дождь, и освещение в комнате стало другим, да и оконные рамы пришлось затворить, чтобы на полу не появились лужи. Комната погрузилась во тьму, а старик-живописец не хотел рисовать при свете свечей, решив, что лучше просто подождать, пока немного развиднеется. Флорентийцам оставалось сидеть и слушать, как крупные капли звонко барабанят по каменным подоконникам, стучат в окна. Затем этот звук исчез, слился в один общий шум. Когда дождь разошёлся в полную силу, новые капли уже не стучали, а целыми ручьями стекали по стёклам витражей.

Дракула, тоже некоторое время следивший за звуками, доносившимися с улицы, понял, что сейчас подходящее время для вопроса:

– А всё-таки любопытно, зачем король прислал вас…

– Ваша Светлость имеет в виду предназначение будущей картины? – живо откликнулся Джулиано, который был рад развлечься разговором.

– Да. Что Матьяш говорил по поводу картины? Для чего она нужна?

– Король был очень краток, – подумав, ответил молодой флорентиец. – Его Величество сказал, кого рисовать, куда ехать, и на этом аудиенция закончилась. Где хочет повесить изображение Вашей Светлости, он не упоминал.

– А часто ли Матьяш заказывает что-то у твоего учителя?

– Ммм… – Джулиано замялся, – по правде говоря, учитель уже давно не рисовал для Его Величества, но тут подвернулся случай…

– С моим портретом?

– Нет, другой. Совсем недавно нам пришлось рисовать маленькую дочь начальника королевской псарни. Его Величество, отправляясь на охоту, случайно увидел эту девочку и мимоходом заметил, что она прелестный ребёнок, поэтому надо бы сделать с неё портрет. Начальник королевской псарни полушутя возразил, что сделать портрет невозможно, потому что дочка ужасно непоседлива и не способна усидеть на месте даже несколько минут. Однако Его Величество почему-то нахмурился и произнёс: «Когда король говорит что-либо, то менее всего хочет услышать в ответ “это невозможно”». Я не присутствовал там – мне рассказывали.

– Кто рассказывал?

– Сам начальник королевской псарни. Он выглядел очень обеспокоенным, когда пришёл в наш дом. Начальник королевской псарни сказал, что не хочет лишиться расположения Его Величества из-за одного досадного недоразумения, и заказал портрет. По счастью для учителя, другие придворные живописцы были заняты, а мы…

– Понятно, – кивнул узник.

– Оказалось, что девочка и впрямь не может позировать, – продолжал юный флорентиец и даже вскочил, потому что эта история очень его волновала. – Модель была страшно подвижна. Сразу начинала ерзать на стуле, вертеться, смотреть на потолок, а если мы на мгновение переставали за ней следить, то обнаруживали стул пустым, а девочка стояла где-нибудь возле полок и перебирала наши старые кисти… Даже отец не мог заставить свою дочь замереть, а уж он был заинтересован как никто!

Учитель улыбнулся, догадавшись, о чём речь. Пусть Джулиано рассказывал на венгерском языке, но ещё и показывал. Вот ученик вытягивает вперёд руку, обозначая рост девочки, затем изображает, как та внимательно изучает потолок. Вот, изображая самого себя, повествователь оглядывается по сторонам, словно ищет кого-то, а, найдя, досадливо притопывает.

Меж тем юноша так распалился, что рассказывал уже больше самому себе, чем другим. Наверное, для узника все эти подробности не имели особой ценности, но Джулиано очень гордился своей ролью в этой истории:

– И тогда я придумал рассказывать девочке сказки. Одну за другой, без остановки. И… о чудо! Девочка сидела неподвижно и слушала! Она так и получилась на портрете, с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом. Ха! Представьте себе!

Дракула терпеливо ждал окончания рассказа, а Джулиано всё говорил:

– Когда начальник королевской псарни показал Его Величеству портрет, то поведал и эту историю со сказками. Король весьма развеселился и сказал: «Вот видишь! А так бы у девочки не было портрета». Затем Его Величество приказал послать за моим учителем и за мной, похвалил и сказал, что для нас есть задание потруднее.

Теперь заключённый снова мог задавать вопросы:

– Значит, после той истории Матьяш отправил тебя с учителем сюда?

– Да.

– Для выполнения трудного задания?

– Да.

– А почему же Матьяш считает, что с меня трудно рисовать портреты?

– Его Величество не уточнял, а мы с учителем не осмелились спросить, – юный флорентиец пожал плечами.

– А сам как думаешь? – настаивал на ответе узник.

Джулиано замялся:

– Ну… в первый день я видел Вашу Светлость в таком настроении, что… сами понимаете…

Его Светлость помолчал немного и задал следующий вопрос:

– Матьяш сказал, как скоро хочет получить картину?

– Его Величество не говорил о сроках.

– А спросить вы опять не осмелились? – нахмурился узник.

– Мы спрашивали, – возразил молодой флорентиец, – но Его Величество отмахнулся, давая понять, что время здесь не главное и что в этом отношении он предоставляет нам полную свободу.

Дракула вздохнул и глубоко задумался.

– Вот, значит, как, – наконец, произнёс он. – Значит, у Матьяша есть лишь отдалённые планы насчёт меня. Или он вовсе не решил, что со мной делать?

– Я не могу судить об этом, Ваша Светлость, – Джулиано опять пожал плечами.

– Да-а-а, – протянул узник, – уж не знаю, хорошо или нет, что Матьяш не любит крови и потому избегает рубить головы. Посадил в крепость и всё тянет, тянет время…

– В прошлый раз Ваша Светлость, наоборот, радовались, что сохранили голову, – напомнил ученик придворного живописца. – Ваша Светлость считали, что, оказавшись в этой башне, убереглись от турецких сабель.

– Я помню, что говорил! – раздражённо отозвался Дракула. – Я вижу, и ты хорошо помнишь… очень хорошо помнишь. А может, ты послан ко мне соглядатаем?

Джулиано состроил презрительную гримасу.

– До чего ж ты обидчив, – усмехнулся Дракула, а затем добавил, – но если король спросит, можешь так ему и передать! Я ценил великодушие моего дражайшего кузена лишь первое время, пока пребывал здесь. А сейчас я думаю, лучше б он поступил так, как поступил бы покойный Гуньяди.

– Ваша Светлость подразумевает отца Его Величества? – осторожно уточнил флорентиец.

– Да, покойный Гуньяди не стал бы церемониться, – Дракула вдруг с подозрением посмотрел на юношу. – Что? Тебе не нравится, как я отзываюсь об отце Матьяша? Об этом можешь тоже доложить королю.

– Да почему Ваша Светлость полагает, что я стану докладывать! – возмутился Джулиано.

– А зачем тогда ты задаёшь мне столько вопросов? Вчера всё вызнавал-вызнавал. Последний раз меня так подробно расспрашивали о моей жизни, когда проводили расследование моей так называемой «измены» Матьяшу.

Джулиано хотел было признаться, что на расспросы его подбивает одна девица в городе, которой очень хочется узнать правду про ощипанного ворона, но престарелый живописец не дал сделать такого признания, потому что велел ученику растворить окна.

Дождь ведь только что кончился, и из-за туч сразу начало выглядывать солнце. Работа над портретом возобновилась, но через некоторое время её опять пришлось прервать. Ученик придворного живописца первым заметил чёрную птицу с мощным клювом, которая приземлилась на каменный подоконник окна, смотревшего в сторону крепости.

Узник в это время смотрел в другое окно, с видом на Дунай, и о чём-то думал, а старик сосредоточенно рисовал, поэтому они ничего не заметили, а птица меж тем прошлась по подоконнику взад-вперёд, будто выискивая что-то, но, как видно, ничего не нашла. Тогда она заглянула в комнату, просунув голову за прутья, наклонила голову вправо, затем влево, оглядывая людей своим чёрным, изредка моргающим глазом.

Наконец, птица прокричала:

– Ар! Ар!

Дракула резко обернулся и радостно прокричал:

– Матьяш!

Увидев резкое движение и услышав крик, пернатый гость тут же улетел, шумно вспорхнув с подоконника, но узник совсем не огорчился. Он, встав с кресла, торопливо подошёл к кровати, достал из-под подушки кусок хлеба и пояснил:

– Я совсем забыл оставить Матьяшу пищу. Наверное, он обиделся. Прилетел, а на окне ничего нет.

– Матьяшу? – переспросил Джулиано.

– А как же ещё я должен был назвать этого ворона? – в свою очередь спросил Дракула. – Предыдущий был Янош, а этот – Матьяш. Должен сказать, что Матьяш гораздо осторожнее Яноша. Вот Янош был неосмотрителен. Бывало, залетал в комнату и садился прямо на стол, а Матьяш не таков. В комнату не суётся. Разве что голову просунет за решётку, но чуть что – сразу улетает.

– Тогда зачем теперь оставлять пищу, если ворон улетел? – спросил Джулиано.

– Он скоро вернётся, – заверил узник.

– А… а что стало с предыдущей птицей? Куда она делась? – осторожно поинтересовался юный флорентиец, на что Дракула, отщипывая от хлеба небольшие куски и выкладывая на окне с внешней стороны, усмехнулся:

– Разве тебе кастелян не рассказал?

– Ну… рассказал, но не всё. К примеру, я не знаю, как Вашей Светлости удалось поймать того ворона.

– Так я же говорил, что Янош был неосмотрителен, – пояснил Дракула, снова усаживаясь в кресло. – Янош привык к моим подачкам и залетал прямо в комнату, чтобы получить их. А однажды я решил, что этому ворону незачем летать на свободе. Когда он снова прилетел, я закрыл окна, а окончательная поимка была делом времени. Я выдрал Яношу большие перья из крыльев, чтобы он остался в комнате и не улетал. Время от времени я проверял, насколько отросли новые перья. Если они начинали отрастать, я снова выдирал их. Полгода всё было хорошо, а затем я, наверное, недоглядел…

– Но зачем было лишать птицу способности летать? – не понимал Джулиано.

– Я хотел, чтобы Янош разделил со мной наказание, – голос узника вдруг изменился.

Теперь казалось, что слова были отлиты из металла и падали с грохотом, как падает на пол латная рукавица или оружие.

– Я хотел, чтобы Янош тоже посидел взаперти, – продолжал Дракула. – Ради справедливости. Ведь из-за Яноша началась моя вражда с Матьяшем. Если бы Янош не обошёлся с моим отцом так, как обошёлся, всё было бы по-другому, и я бы здесь не сидел.

– Ваша Светлость говорит уже не о птице? – робко спросил юный флорентиец.

– А тебя интересует птица?

– Ну… да. Ведь никто не знает, куда она делась, – Джулиано развёл руками и поспешно добавил, чтобы задобрить собеседника. – Я, признаться, не верю, что Ваша Светлость могли убить эту птицу, хотя некоторые полагают…

Узник испытующе посмотрел на собеседника.

– Неважно, что они полагают… – продолжал Джулиано. – Главное, что никто толком ничего не знает.

– Я тоже не знаю, – ответил узник уже более дружелюбным голосом. – Я только догадываюсь, что ворон улетел. Я не видел, как это случилось. Кто бы мог подумать, что Янош с ощипанными крыльями попробует улететь, но вдруг смотрю – нигде нет. Я спрашивал у охраны, не валяется ли он где-нибудь во дворе на камнях, но мне сказали, что нет. Значит, он на своих ощипанных крыльях всё же перелетел через стену, а вот что случилось дальше, я не знаю.

Рассказ звучал очень правдоподобно, и потому Джулиано недоумевал: «Почему Утта уверена, что всё это – ложь? К тому же, если Дракула казнил ворона, то куда дел мёртвое тело? Съел вместе с внутренностями, костями и перьями? Да этого не может быть!»

Затем юноша посмотрел на хлеб, оставленный на окне, и снова задумался, а Дракула, проследив за взглядом собеседника, добавил:

– Матьяш тоже должен разделить со мной наказание. Ведь это его тёзка Матьяш запер меня здесь. Вот мы с Матьяшем вместе в этой башне и посидим. Ради справедливости. Только как поймать этого хитрого ворона? Возможно, я сплету верёвочную петельку и поймаю его за ногу, когда он в эту петельку наступит. Я ещё не решил, а ведь надо действовать наверняка, потому что Матьяш очень осторожен. Если мне не удастся поймать его в первый раз, то он может и не дать мне второй возможности, улетит и не вернётся никогда.

Слушая, как узник рассуждает о ловле воронов, Джулиано не удержался и укоризненно покачал головой.

V

«Я расспрашиваю про воронов Его Светлость, но до сих пор не пробовал распутать эту историю с другого конца, – подумал молодой флорентиец, в который раз заприметив из окна трактира ватагу мальчишек, игравших в догонялки на улице. – Что же говорил комендант в первый день? Местная ребятня околачивается около Соломоновой башни, кидается грязью или снегом, пытаясь попасть в зарешеченное окно? Так, значит, пролить свет на дело с вороном поможет ребятня!» Джулиано вышел со двора и направился в конец улицы, откуда доносились крики:

– Теперь ты пчела!

– Нет, не я!

– Я тебя по спине ужалил! Теперь ты пчела!

– Одежда не считается!

– Считается!

Один из споривших, которому надоело играть за пчелу, то есть догонять и жалить остальных, очень напоминал это насекомое – взъерошенный, маленький, юркий. Ноги, обутые в остроносые кожаные башмаки, казались цепкими лапками. Короткие русые волосы выглядели как золотистая пчелиная щетинка.

Второй споривший, тоже русоволосый, был постарше и повыше ростом. Этот мальчик носил куртку не совсем своего размера, великоватую, из-за чего и возникли разногласия. Куртка, подпоясанная ремнём, вздувалась на спине и давала преимущество догонявшему. Притронешься к дутому горбу и, можно сказать, ужалил.

Мальчик, которому надоело считаться пчелой, сделал быстрое движение:

– Всё, теперь я по руке ужалил!

– А! Так нечестно! – завопил обладатель неудачной куртки.

– Честно! – послышалось в ответ, но уже с безопасного расстояния.

Играло восемь человек, из которых светловолосыми были пятеро, но этому не стоило удивляться – дворы на этой улице располагались по большей части саксонские. И всё же немецкие мальчишки из уважения к трём своим темноволосым друзьям говорили по-венгерски, а не по-немецки.

Как только ватага поняла, что к ним направляется Джулиано, уже успевший приобрести некоторую известность в городе, спор прекратился.

– Доброго дня, господин, – сказал самый старший из светловолосых мальчишек.

Ученик придворного живописца решил, что это заводила, раз старший и к тому же выглядит как отъявленный сорванец – колени грязные, куртка тоже, особенно на рукавах, а под ногтями сплошная чернота.

– Доброго дня, – флорентиец замешкался, подыскивая подходящее обращение. – Доброго дня, друзья мои. Вы позволите называть вас так?

– А зачем господин хочет дружить с нами? – спросил маленький мальчик, похожий на пчелу.

– Потому что я хочу принять участие в одной из ваших игр.

– В которой, господин? – насторожился самый старший.

– В той, где нужно лазить по крутым склонам, а затем кидаться грязью.

– Мы в такие игры не играем, господин, – старший принялся отряхивать колени, хотя грязь уже хорошо въелась, и теперь её могла победить только стирка.

– Тогда скажите, кто тут играет, – попросил Джулиано, – потому что я очень хочу присоединиться к игре.

– А зачем? – снова подал голос мальчик-пчела.

– Хочу подобраться к крепости со стороны реки и пройти вдоль стены, которая огораживает Соломонову башню. А ведь там очень крутой берег. Честно скажу, я боюсь свалиться в реку, если пойду в одиночку.

– Господин, – искренне удивился самый старший мальчишка, – а зачем тебе ходить под стеной крепости, если ты бываешь внутри?

– Мне нужно попробовать кое-что найти, – сказал Джулиано. – Хочу посмотреть, не лежат ли там, под стеной, птичьи кости. Если да, то им уже лет пять или даже семь. Возможно, кости разрушились и давно стали землёй. А возможно, что ещё целы, если их, конечно, никто не забрал.

– Мы там костей не видели, – очень серьёзно ответил мальчик-пчела.

– Конечно, – кивнул флорентиец. – Лет пять – семь назад вы ещё не лазали по склону, потому что были слишком малы или просто не жили в этом городе. А те мальчишки, кто в давнее время мог лазать там, уже давно не мальчишки. Они выросли, и их теперь не найти. Поэтому, если кости кто-то забрал, то ничего не поделаешь, а если они всё ещё там, значит, мне повезло. Однако может статься, что костей там вообще никогда не было. Нужно проверить.

Обводя взглядом ватагу, Джулиано вдруг заметил неподалёку какого-то юношу, сидевшего на корточках, который выглядывал из-за угла забора и как-то странно, глупо улыбался.

– Это Андраш. Он дурачок, – пояснил мальчик-пчела. – Хочет с нами играть, но мы его в игру не берём, потому что он играть не умеет, а научить нельзя, потому что он дурачок.

– Но меня-то вы в игру примете? – спросил юный флорентиец.

– Примем, господин, – немного подумав, ответил старший заводила. – Если хочешь посмотреть на Соломонову башню со стороны реки, мы тебе покажем.

Наверное, когда крепость только построили, по каменистым горным склонам могли лазать лишь козы. Теперь же гора поросла лесом, и крутой берег реки, на котором возвышались оборонительные стены, окружавшие Соломонову башню, тоже зарос. Огромные валуны, из которых он состоял, закрылись дёрном, а в щелях меж валунами укоренился кустарник. Цепляясь за ветви, флорентиец вместе с пятью провожатыми, чумазыми сорванцами, пробирался мимо зубчатой стены в сторону Соломоновой башни, но старательно избегал смотреть вниз, туда, где плескались волны Дуная, а река искрилась в лучах солнца и посмеивалась: «Ничего, если сорвёшься, поймаю».

– Господин, а ты плавать совсем не умеешь? – спросил заводила, уже успевший нахватать в волосы репьёв.

– Последний раз я плавал, когда мне было столько лет, сколько сейчас тебе, – пыхтя, ответил Джулиано. Он пытался найти очередной прочный уступ, но склон проявлял коварство, подсовывая под ноги пучки травы, которые вроде бы крепко держались за отвоёванное место, а наступишь – и трава вместе со слоем земли съезжала вниз, оголяя камень.

Тем временем зубчатая стена плавно повернула и пошла по откосу вверх, так что вдоль неё теперь требовалось не пробираться, а карабкаться. Это оказалось очень трудно, но флорентиец видел, что движется проторенной дорогой. Наконец, все остановились на утоптанном островке среди буйной растительности – единственном более-менее ровном месте здесь. Джулиано огляделся. Вокруг возвышались кусты, за спиной блестела река, а прямо перед ним на круче громоздилась башня, которую не могло загородить ничто. Она нависала над флорентийцем, как если бы спрашивала: «Ну? Искупаться готов? Сейчас я сброшу тебя вниз». А Дунай подзадоривал её: «Давай-давай, толкай! Я ловлю!» Ученику придворного живописца вдруг захотелось, будто мальчишке, поднять ком земли и кинуть в башню, чтоб не нависала так сильно.

От полного обзора эта громада всё же загораживалась крепостной стеной, но самый верхний этаж просматривался замечательно. Вон окно, то самое – с решёткой.

– А узник отсюда может нас видеть? – спросил Джулиано.

– Нет, он может только слышать, – ответил один из провожатых-сорванцов и сложил руки трубой около рта. – Ей! Изверг!

– Чего ты кричишь? – всполошился ученик придворного живописца.

– А ты разве его боишься? – недоумённо спросил мальчишка. – Каждый день в башню ходишь и боишься?

– Вот именно потому, что хожу, мне не хотелось бы…

– Господин, так он тебя не видит, – успокоил флорентийца мальчик-пчела. – Как он поймёт, что ты здесь? Если сам не проболтаешься, он и не узнает, что ты с нами.

Ученик придворного живописца наконец вспомнил, для чего находится здесь, и рассеянно оглянулся по сторонам. План, который изначально представлялся удачным, на деле оказался почти невыполнимым. Склон был куда круче, чем ожидалось, а заросли вдоль крепостных стен – куда гуще. Джулиано размышлял, нужно ли сходить с безопасного утоптанного островка и прочёсывать откос, чтобы искать вороновы кости. Найти не найдешь, зато оцарапаешься и репьёв нахватаешь. Провожатые меж тем начали собирать куски слежавшейся земли, чтобы использовать как снаряды.

Вдруг откуда-то сверху раздалось громкое:

– Ар! Ар! Ар!

Джулиано поднял голову и увидел, что на стене рядом с башней расхаживает ворон. Был ли это ворон, которого узник прозвал Матьяшем, или некий другой, оставалось непонятным. Птица посмотрела вправо, влево, затем повернулась к людям и, широко открывая рот, снова прокричала:

– Ар! Ар!

«Ну и клюв! – подумал флорентиец. – Если клюнет, то больно. Птица не такая большая, а вот клюв – ой-ой… И как же Дракула голыми руками выдирал такой птице перья?» Меж тем на стену приземлился второй ворон, тоже внимательно посмотрел на людей, но ничего не сказал.

«А почему я решил, что ворон, прозванный Яношем, непременно погиб? – продолжал размышлять ученик придворного живописца. – Почему я решил, что он, перелетев через стену на своих наполовину ощипанных крыльях, должен был непременно упасть в заросли и издохнуть там? Может, ворон благополучно присел на ветку, а затем сумел найти себе пищу. Например, склевал какого-нибудь дохлого зверька. Может, этот Янош дождался, пока перья снова отрастут, и живёт где-нибудь до сих пор».

Джулиано рассуждал так, потому что ему всё меньше хотелось лезть в заросли, пусть даже при удачном исходе дела это сулило награду от дочки трактирщика.

– Скажите, друзья мои, – обратился флорентиец к мальчишкам, – возможно, вы всё же находили здесь кости.

– Господин, но ты же сам сказал, что здесь ничего такого нет, – удивился один из сорванцов.

– Я говорил, что вы не могли это найти, – поправил ученик придворного живописца, – но вдруг я ошибся.

– Не, мы не находили. Никаких костей. Перья иногда бывают, но плохие, ободранные.

Меж тем мальчишки уже успели насобирать себе комьев земли.

– Ей! Изверг! – крикнул сорванец-заводила, хорошенько прицелился и кинул ком в решетчатое окно.

Увидев резкий взмах руки, оба ворона поднялись в воздух и уже в полёте наблюдали, как ком ударил в башенную стену почти возле самого окна, после чего рассыпался на тысячу кусочков и песчинок.

– Ей! Изверг! Лови от меня! – крикнул другой сорванец, кидая свой ком, поувесистей.

Следующим собирался швырнуть свой снаряд мальчик-пчела, но вдруг на стене крепости показался латник. Охранник уже поднял руку, чтобы погрозить мальчишкам кулаком, когда увидел флорентийца, стоявшего рядом с ними.

Джулиано даже издали разглядел на лице латника неподдельное удивление. Ученику придворного живописца стало стыдно. Юноша знаками начал показывать, что он совсем ни при чём и что не кинул в башню ни одного кома грязи… Меж тем мальчишки-сорванцы уже убегали с места преступления, но не прежним путём, а другим – карабкаясь дальше вверх по склону. Флорентиец полез за своими приятелями, но догнать не успел и уже в одиночестве выбрался на широкую наезженную дорогу, ведшую от крепости в неизвестном направлении.

Искать обратный путь до города и до трактира пришлось тоже в одиночестве, если не считать дурачка Андраша, который зачем-то болтался неподалёку. Джулиано попробовал заговорить с ним, но тот ничего не отвечал, продолжал глупо улыбаться, а если флорентиец делал хоть шаг в его сторону, дурачок тут же отбегал шагов на двадцать. Глядя на такое непонятное поведение, оставалось пожать плечами и идти прочь, краем глаза наблюдая, как Андраш идёт следом на безопасном расстоянии.

Вскоре ученик живописца забыл о своём провожатом и думал только о том, что, лазая по склонам, испачкал башмаки и нацеплял на плащ репьёв. Во дворе трактира пришлось долго чиститься, и Джулиано, занимаясь этим неприятным делом, успел смириться с мыслью, что день сегодня несчастливый, поэтому, когда «неудачник» наконец поднялся на крыльцо и вошёл в залу, то очень удивился.

За одним из столов на табурете сидела Утта, которая вполне дружелюбно кивнула. Перед ней лежала раскрытая тетрадь в кожаном переплёте, на страницах которой при ближайшем рассмотрении можно было увидеть короткие строчки, написанные в столбик. Судя по всему, стихи.

– Садись, – снисходительно произнесла Утта. – Сейчас ты очень много узнаешь про изверга, который заперт в башне.

Юный флорентиец недоумевал, с чего бы девица сменила гнев на милость. Возможно, почувствовала, что обещанная награда уже не так манит воздыхателя, и решила подогреть его пыл.

Джулиано послушно устроился на лавке за тем же столом, а Утта пояснила, что сейчас будет читать поэму некоего «миннезингера, Михаэля Бехайма», подробно повествующую о преступлениях Дракулы.

– Отец нарочно заказывал переписывать её. Ради этого пришлось даже ехать в столицу, – похвасталась дочка трактирщика.

Поэма была на немецком языке. Джулиано не знал по-немецки, так что владелица тетради читала ему сама, а затем пересказывала каждый стих, которых оказалось довольно много. Флорентиец отмерял по ним время, проведённое вместе с прелестной чтицей, – всего получилось сто семь.

Утта читала быстро, но вряд ли потому, что имела хороший навык в этом деле. Скорее всего, она давным-давно выучила пресловутую поэму почти наизусть и читала по памяти, как «Отче наш». Такая мысль невольно возникала у юноши, когда он наблюдал, как бережно Утта переворачивает страницы – так обычно листают молитвенник или Библию.

Джулиано поначалу пытался воспользоваться случаем и перевести разговор на другое, говорить комплименты, но в ответ неизменно следовал строгий окрик:

– Оставь эти глупости! Лучше запоминай! В разговоре с узником тебе это обязательно пригодится. А если не интересно, тогда я читать не буду.

– Что ты, прелестная чтица! Мне очень интересно! – восклицал юный флорентиец.

Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы сказанное казалось правдой. Он быстро устал от историй, лишённых подробностей и потому однообразных. Наверное, автор поэмы хотел, чтобы читатели непрерывно содрогались от ужаса, но Джулиано с некоторым удивлением обнаружил – монотонное перечисление казней может убаюкать не хуже колыбельной песни.

– Этот изверг очень любил варить своих жертв в больших котлах… – говорила дочка трактирщика, пересказывая очередной отрывок. – А иногда людям специально наносили раны, затем сыпали на эти раны соль и опускали несчастных в кипящую воду, а иногда жарили в сале… А ещё сказано, что истязаемым частенько вбивали гвозди в глаза, в уши, в другие части тела…

«Ах, попалась бы хоть одна необычная история! – вздыхал про себя флорентиец. – Пытки, казни, несправедливые войны… Сколько же можно слушать, как изверг пришёл в мирное селение, устроил резню, разграбил и сжёг храм, а затем добил выживших. И так без конца!» Перед глазами чередой серых, абсолютно не впечатляющих картин проходили всякие четвертования, утопления в нечистотах, травли собаками… и, конечно, много сцен с сажанием на кол.

Кто-то сброшен с башни, а кто-то брошен в пустой колодец. Кого-то подвесили за шею, кого-то – вверх ногами, кого-то – за волосы. Кому-то отрезали нос, кому-то выбили зубы, кому-то переломали кости, а кто-то пережил все эти мучения вместе взятые. Джулиано представлял, как в разные стороны летят отрубленные головы, руки, ноги, срамные части тел, но ему было совсем не страшно.

Некоторый интерес всё же представляли рассказы о том, как Дракула заставлял своих пленников поедать человечину, но Джулиано даже не собирался спрашивать узника в башне, правда ли это.

* * *

Владу не посчастливилось появиться на свет в Румынии – он родился на чужбине, за много дней пути от румынских пределов – но всё равно называл Румынскую Страну родиной. Отец сказал: «Это твоя земля». И сердце вторило: «Это твоё». А кому ещё верить? Перелётная птица живёт на родине не весь год, но знает, куда возвращаться из дальних странствий, и учит этому своих детей. Щедрая природа чужих земель, как ни старается, не может удержать пернатых странников, убедить их остаться насовсем – напрасно раскрывает перед ними свои богатства. Да и могут ли чужие богатства сравниться с теми, которыми владеешь ты на твоей земле!

Здесь есть всё: и горы, и холмы, и поля, и леса, и реки, и море. Горы огромны – не преминут напомнить человеку, насколько он мал и хрупок по сравнению с ними, – и в то же время они легки и воздушны, если приветствуют путника издалека, из синей дымки на горизонте. Горы могут даровать защиту или погубить, обнадёжить или ввергнуть в отчаяние.

Холмы знают о могуществе этих исполинов, и потому ещё в начале мира пришли к ним, пали ниц и застыли так, в вечном поклоне, спрятав головы и выставив покорные спины, не смея взглянуть на недосягаемые вершины. Минули тысячи лет с того времени, как на вершинах в первый раз выпал снег, затем растаял под лучами весеннего солнца, а от талой воды родились реки и нашли дорогу к морю. Уже давно вырос лес на каменистых склонах гор и спинах холмов. Уже давно нашли себе пристанище в этих краях звери и птицы, и всякая тварь, появились люди, уставили всё хатами и затопили печи. А спины всё не разгибаются.

Сколько же богатств есть в Румынской Стране! Сколько чудес! Разве найдёшь на чужбине такое множество рек, чистых ручьев и целебных источников? А где ещё растут луговые травы, которые так ароматны, и сочны, и сладки, что небесные стада порой спускаются с привычных пастбищ и бродят по этой земле, оставляя всюду клочки шерсти со своих белых брюх? Здешние кони считаются самыми красивыми среди лучших коней Запада и Востока, быки – одними из самых рослых и сильных, а здешнее вино пьют, и с большим удовольствием, во всех странах к северу отсюда.

Да что о том рассказывать, если лучше всякого краснобая поведает о Румынской земле её музыка! Вот играет кобзарь, дёргает струну щипком, и струна дрожит, как крылья бабочки, как полевой цветок, колышимый ветром. А если это струна на гуслях-цимбалах, то постучи по ней палочкой, обёрнутой в кожу, и услышишь звук тележного колеса, которое перекатывается по ухабам дороги, или плеск прыгающего по камням ручья. Трубочки во флейте, выстроившись по росту и прижавшись друг к другу, поют вместе с жаворонками. Звук рожка перекатывается по склонам холмов, взбирается на горные кручи и срывается вниз. Даже щёлканье бича, которым деревенский пастух подгоняет коровье стадо, подчиняется некоему ритму.

Льётся чудесная мелодия и вдруг становится танцевальной, и стремглав несется неведомо куда, будто боится остановиться и оглянуться. Не надо оглядываться, ведь следом бегут все беды и горести, о которых эта музыка помогает забыть!

«К сожаленью, не каждому сладко живётся на этой земле, и всё же, несмотря на горести, румынский народ не ожесточился, не зачерствел душой», – думал Влад, и ему порой казалось, что простой народ в Румынии почти сплошь добр, как праведники рахманы, о которых рассказывает румынская легенда. Будто бы живут эти праведники в далёкой стране, днём и ночью пребывают в молитве, питаются сырыми плодами, а пьют сладкую воду, вытекающую из-под корня огромного дерева. Рахманы никогда ни с кем не воевали, и Влад ясно видел, что его народ – по природе своей кроткий и миролюбивый – тоже не хочет воевать ни с кем.

И всё же воевать было нужно – нужно, потому что турки положили глаз на румынские земли. Не раз и не два пытались турецкие султаны сделать румынских государей своими слугами, а всё оттого, что хотели приобрести Румынию без боя. «Даже мой отец одно время служил туркам, – вспоминал Влад. – Но оставался бы он слугой вечно? Нет! Он бы отказался от турецкого покровительства при первой возможности. Вот и я не буду вечно кланяться султану». Так думал он, когда осенью, по окончании сбора урожая, ехал в Турцию отвозить дань. Возможно, в последний раз.

Как и раньше, ехать никто не принуждал. Даже в договоре, заключённом с Турцией, говорилось, что дань следует передать с рук на руки турецким чиновникам, а уж эти люди доставят её по назначению. И всё же Влад каждый раз сопровождал чиновников на всём их пути, а когда приезжал к султанскому двору, то получал приглашение явиться в личные покои Мехмеда, чтобы по старой привычке рассказать ему, что делают правители «северных стран».

Из бесед с султаном румынский князь и сам узнавал немало интересного. Даже по вопросам, которые задавал Мехмед, можно было судить о многом. Вот почему Влад приезжал при всякой возможности – случалось, что несколько раз в год. К тому же он стремился повидать своего брата Раду, которого турецкий правитель всюду возил с собой.

Пристанищем брата становилась то новая турецкая столица, получившая название Истамбул, то старая – город Эдирне. Встречи в последнее время становились всё более редкими, и Раду, казалось, уже был не рад. Другое дело – сыновья-чертенята, одному из которых исполнилось шесть, а другому – три. Когда Влад приезжал в своё жилище, стоявшее недалеко от султанского дворца в старой столице, дети кричали «баба», что означало «отец», лезли обниматься, удивлялись подаркам, которые привозил родитель, и рассказывали все, что успело случиться за те месяцы, пока он отсутствовал.

«Возненавидят ли меня эти дети, когда однажды поймут, что я больше не приеду? – спрашивал себя Влад. – Как же не хочется поступать с ними так! Я много раз говорил себе, что для разрыва с турками мне придётся рвать и живые связи, а не только мёртвые. Но как же разорвать живые?»

Думал князь и о «жене», которая, когда он видел её последний раз, снова носила ребёнка. К нынешнему времени она уже должна была успеть родить, а Влад даже не знал – сын родился или дочь, и что за имя дали новорожденному.

«И этого ребёнка тоже придётся оставить», – напоминал себе румынский государь, мысленно проклиная «щедрого» Мехмеда, подарившего женщину. То, что султан через детей стремится привязать Влада к Турции, стало очевидно уже после рождения первого сына, но как можно было избежать появления новых отпрысков?

«Что делать, чтобы она больше не рожала? – размышлял Влад, думая о турецкой “жене”. – Не спать с ней? А что толку?! Ведь дом, где она живёт, это как часть дворцовых покоев, потому что домашние слуги служат не только мне, но и султану. Что бы я ни предпринял, Мехмед быстро прознает. Если не буду спать с ней, мне тут же подарят другую невольницу, раз прежняя стала нежеланна, и вот тогда уж никуда не деться! Брезговать новой женщиной означало бы обидеть дарителя и не только обидеть. Тот сразу заподозрил бы неладное. Да и предприми я что другое, чтобы избежать появления новых детей, результатом стали бы всё те же подозрения или хуже».

Как бы там ни было, Влад хотел увидеть своего новорожденного ребёнка, поэтому, приехав в свой турецкий дом и обнимая «жену» с детьми, прислушался.

– Что такое, мой обожаемый господин? – спросила турецкая «супруга».

– Никто не плачет, – пояснил Влад. – Значит, ребёнок спит? Разбуди его. Я хочу… Я даже не спросил тебя, кто родился. Сын или дочь?

– Сын, – ответила женщина, и вдруг Влад с удивлением увидел, что она переменилась в лице.

– Что случилось? – спросил румынский князь, у которого уже появилось очень нехорошее предчувствие. – Где сейчас мой сын?

– Он умер, мой господин, – еле слышно проговорила «жена», с трудом сдерживаясь, чтобы не плакать при детях. – Слуги покажут тебе его могилу.

– Его забрал Аллах, – добавил старший из сыновей Влада и, казалось, совсем не испытывал печали. – Наш брат теперь в раю. Отец, это не грустно.

Мальчик обернулся к матери и добавил:

– Мама, не плачь. Ты же сама сказала, что нашему брату теперь хорошо, ведь в раю он больше не болеет.

– Чем был болен ребёнок? – спросил Влад. – Почему он умер?

– Лекарь не смог сказать, – ответила «жена». – Твой сын родился здоровым, а через три недели… что-то случилось. Он всё время плакал и лоб был очень горячий. Я велела слуге идти за лекарем. Приходил хороший лекарь, из дворца, но снадобья не помогли. Лекарь сказал, что с новорождёнными так бывает, и ничего не поделаешь. Твой сын сначала перестал есть, затем перестал плакать, а затем…

Женщина уткнулась Владу в плечо, пряча от детей слёзы. Посмотреть на могилу румынский князь всё-таки пошёл и больше не говорил с «женой» об этом. Она, наверное, была рада, что бередить себе сердце и рассказывать об умершем ребёнке больше не нужно, и вела себя так, будто хотела поскорее забеременеть снова.

– Мой обожаемый господин, пусть на дворе осень, но я буду петь, как птица весной, потому что ты приехал, – говорила она. – Я буду рассказывать тебе только те истории, которые оканчиваются счастливо, чтобы ты не печалился.

И всё же Влад опечалился, задумался и продолжал думать обо всём случившемся даже во время встречи с Мехмедом, так что турецкий правитель не мог не спросить:

– Что тебя печалит, мой верный слуга?

– У меня умер сын.

– Который? – Мехмед насторожился.

– Самый младший, который родился два месяца назад, – пояснил Влад и со вздохом добавил. – Он родился без меня и умер без меня. Вот что печально. У моего сына была короткая жизнь, но для меня она прошла незаметно – так, как если бы я вовсе не имел сына. Я хотел бы хоть раз увидеть его живым, но могу смотреть лишь на могилу.

– Утешься, мой верный слуга, – султан улыбнулся. Очевидно, он опасался, что умер не новорожденный, кто-то из более взрослых. Теперь же Мехмед успокоился, когда оказалось, что речь о том, о чём ему уже докладывали. Влад сделал такой вывод, потому что султан совсем не выглядел удивлённым – как если бы знал о семейных делах «своего верного слуги» всё.

– Многие дети умирают рано. Такова воля Аллаха, – сказал турецкий правитель и продолжал: – Я давно покорился этой воле и даже повелел, чтобы мне без особой нужды не говорили о детях, появляющихся на свет в моём гареме. Они слишком часто умирают, а я не хочу терзаться понапрасну. Теперь я слышу о таких детях лишь случайно, когда спрашиваю о той или иной женщине, а мне отвечают, что она сейчас не может служить для утех, потому что беременна или потому что недавно родила. Я даже не спрашиваю подробностей, потому что знаю – если ребенку исполнится шесть лет, мне доложат об этом. Вот тогда я позволяю себе увидеть его и признать своим, но не раньше.

«Мехмед интересуется моими детьми больше, чем своими и полагает, что эти слова для меня утешительны?» – подумал Влад, но вдруг ему пришло на ум, что в смерти младенца видна рука Божья.

«Что если эта длань сама рвёт те нити, что связывают меня с турками? – спросил себя румынский государь. – И, может быть, именно сейчас настало время, чтобы попросить Мехмеда о том, о чём при других обстоятельствах просить не имело бы смысла. Почему бы нет?»

Султан держал про запас сразу троих претендентов на румынский престол – почти взрослого Раду и двух малышей. Не многовато ли? Многовато. Именно поэтому Мехмед, если б появилась достойная причина, вполне мог расщедриться и отдать того, кого считает лишним. И вот Влад, казалось, нашёл такую причину.

Тщательно взвешивая каждое слово, румынский правитель произнёс:

– Моему старшему сыну уже шесть, поэтому я спокоен за него, а вот другому мальчику всего три года. Что если он не доживёт до шести?

– Значит, такова воля Аллаха, – ответил султан.

– Даже если так, – сказал Влад, – я хотел бы видеть, как этот мальчик живёт, а затем видеть, как он умрёт.

– Ты хочешь видеть его смерть? – удивился турецкий правитель.

– Это лучше, чем не видеть, – сказал румынский государь. – Теперь я знаю, что означает пропустить смерть сына, и полагаю, что видеть её было бы лучше.

Мехмед продолжал удивляться, но, казалось, что эта мысль ему понравилась. Султану понравилось то, что его слуга чувствует себя способным выдержать зрелище кончины собственного сына. Влад смотрел на султана спокойно, стараясь выглядеть именно таким человеком, чьё сердце не дрогнет.

– Ты странный человек, – наконец, произнёс турецкий правитель. – Значит, ты хочешь забрать младшего сына с собой, в свои земли?

– Да, – подтвердил румынский князь, – но только если мой повелитель не сочтёт это обидой. Я ценю гостеприимство моего повелителя, но…

– Что ж, забирай, – перебил Мехмед. – И довольно говорить о том, что не заслуживает такого внимания.

Когда Влад уезжал, турецкая «жена» уже не скрывала слёз, каталась в пыли под ногами коня и выла в голос. Она убивалась из-за того, что теряет ещё одного ребёнка, которого не надеялась уже больше увидеть. Трёхлетний малыш, сидя на руках у отца и взирая на материнское горе, вёл себя на удивление спокойно – наверное, оттого, что теперь исполнялась давняя просьба, которую оба сына не раз повторяли отцу:

– Возьми нас с собой. Возьми!

Теперь младшему сыну повезло, а старший ему завидовал.

– Хватит кричать, женщина. Иди в дом, – спокойно приказал Влад, а сам молил Бога, чтобы султан вдруг не передумал в последнюю минуту.

Как же трудно даются человеку некоторые дела! Дела, в которых злейший враг – ты сам, и успех придёт, только если сумеешь совладать с собой. Чутьё, которое никогда раньше не подводило, вдруг начинает твердить, что твои истинные намерения очевидны всем. Казалось чудом, что проницательный Мехмед не бросил Влада в темницу сразу, как только услышал о намерении забрать младшего мальчика. Казалось, султан слишком умён, чтобы попасться на уловку, увлечься разговорами о смерти, но всё-таки попался и лишь потому не понял, что его «верный слуга» уже всерьёз подумывает о том, надо ли давать дань в следующем году.

Румынский государь то и дело успокаивал себя: «Мехмед Завоеватель не понял твоих намерений потому, что слишком занят. Окончательное покорение Сербии – вот что сейчас его занимает, а разговоры о детях вызывают не подозрения, а раздражение, поскольку отвлекают от важных мыслей».

Однако чутьё продолжало твердить: «Уноси ноги! Что если по твоим пятам помчится погоня? Пусть Мехмед сразу не понял, что к чему, но он может догадаться позднее».

«Твоё беспокойство излишнее, – уверял себя Влад. – С чего ты взял, что султан вспоминает о тебе и обдумывает вашу беседу? Как бы там ни было, уже скоро закончатся болгарские земли. Ты пересечёшь Дунай, а там вздохнёшь свободно».

Турки называли Болгарскую землю «зелёное море». Название и впрямь казалось очень точным, когда смотреть на её холмы-волны с песчаными проплешинами и россыпями белого камня на склонах, похожими на морскую пену.

По осени море начинает желтеть, но не слишком быстро. Едешь-едешь по этому морю, и вот на перекрёстке двух широких и оживлённых дорог, словно остров посреди волн, возникает город-рынок. На одном конце города продают волов, которые мирно пасутся в ожидании новых хозяев, а в другой стороне можно купить коней и овец. Есть длинная улица, где торгуют людьми, которые ещё недавно владели этими волами, конями и овцами, но теперь сами обращены в скот. Главный в этом городе – турецкий начальник, его палатка находится в центре.

После победы в Сербии, где один лишь Белград, принадлежащий венграм, остался нетронутым, султан разрешил своим воинам угнать из завоёванной земли столько рабов, сколько возможно. На опустевших пространствах он собирался расселить подданных из Азии. Война окончилась ещё в середине лета, но из Сербии всё шли, шли и шли толпы пленных мужчин, женщин, детей вместе со стадами, чтобы по прибытии в Болгарию оказаться проданными. Турки полагали, что ни к чему гнать добычу до самого дома, если можно остановиться и продать её, а затем, чувствуя тяжесть только в кошельке, быстро следовать дальше, к новым завоеваниям.

Вот пожилой серб играет на кобзе. Турки не запрещают ему – пусть покажет своё умение. Вдруг кто-то польстится на кобзаря. Блеют овцы, которых отбирает для себя покупатель – то ли мусульманин, то ли христианин. Он стоит посреди стада и указывает рукой – эту, эту, эту. Воины-торговцы проворно хватают то, что выбрано, и отправляют в отдельный загон.

Вон продают коня. Покупатель-турок пытается посмотреть зубы, но животное не даётся – пугается. Одна неудачная попытка, вторая. Тогда турок-продавец, повернувшись к толпе пленников, сидящих прямо на земле, издаёт повелительный возглас и делает знак рукой. С земли поднимается отрок лет двенадцати, подходит к коню, и животное, сразу успокоившись и признав прежнего хозяина, даёт осмотреть и зубы, и копыта.

Сынишка, которого Влад, путешествующий верхом, усадил впереди себя и во время езды крепко придерживал, вдруг обернулся к отцу.

– Отец, смотри. Там базар? – ребёнок указал в сторону города-рынка.

По-турецки слово «базар» звучало как «пазар», напоминая своим звучанием другое слово, славянское.

«Это не базар. Это стыд и позор», – подумал Влад. Он вдруг почувствовал, что некое важное перепутье в жизни преодолено. Когда-то в детстве ты сам ехал на коне у отца, князя, и спрашивал, указывая вдаль: «Что там?» А теперь князь – ты, и уже твой сын спрашивает.

– Нет, сын, – произнёс Влад по-турецки. – Это не базар. Это очень плохое место. Никогда не делай так, как делают вон те люди, – он указал на группу турок.

– А что они делают? – спросил мальчик.

– Они превращают свободных людей в рабов.

…По приезде в румынскую столицу, совсем недавно перенесённую из Тырговиште в Букурешть, они сразу отправились в дом к Луминице, которая встретила гостей на крыльце, хоть и застигнутая врасплох, но радостная.

– Только что с дороги и сразу ко мне? – спросила она и вдруг остановила взгляд на маленьком мальчике, одетом по-турецки, которого Влад спустил с седла после того, как спешился сам.

– Ты ведь хотела, чтобы у тебя были дети? – прикидываясь простачком, проговорил румынский князь. – Ну, так вот. Забирай.

– Кто это? – последовал осторожный вопрос.

– Ребёнок.

– Он твой сын?

– Да.

– Как его зовут?

– Влад. Я придумал ему имя, пока ехал из Турции. Мало времени прошло, поэтому на Влада он пока не откликается, но звать его прежним турецким именем мы не станем. Пусть он забудет его.

Луминица не знала, удивляться ей или сердиться.

– Где мать? – спросила она вполне спокойно.

– Осталась жить в Турции, – так же спокойно ответил князь.

Служанки, выглядывая из-за косяка входной двери, посмеивались. Их госпожа грустно вздохнула, ведь Влад до сих пор не говорил ей о том, что в Турции у него есть что-то вроде семьи. Мог бы и раньше сказать.

– Ах, вот отчего ты был так уверен, что именно я виновата в том, что у нас с тобой нет детей! – вдруг воскликнула старостова дочь. – И не сказал! А ведь я спрашивала!

– Прости, что не сказал, – пожал плечами румынский государь, – но теперь уже ничего не поделаешь.

– Мальчик некрещёный?

– Некрещёный, но надо бы окрестить, научить румынской речи и заодно научить держать ложку, а то всё руками ест. И спит всё время на полу. Надо бы тоже отучить.

– Господи, и впрямь турчонок! – Луминица всплеснула руками.

– Так что? Берёшь на воспитание? – спросил Влад, добавив строго. – Или отдам няньке.

Князь зря напустил на себя строгость. Пока он говорил ровно и извинялся за свою скрытность, его трудно было ругать, но теперь…

– Бессовестный! – сказала Луминица, не обращая внимания ни на своих служанок, ни на тех слуг, что ждали Влада на улице за воротами и прекрасно могли слышать то, что происходит во дворе. – Бессовестный, – повторила старостова дочь, – ты, когда чёрту свою совесть продавал, оставил бы себе хоть кусочек!

– А я думал, у меня с тех пор уже выросла новая совесть, – попытался отшутиться румынский государь. – Давненько ты не называла меня бессовестным.

– Может, и выросла, – язвительно ответила Луминица, – да только ты её снова куда-то дел. Может, потерял, пока к туркам ездил? Может, она за придорожный куст зацепилась, и висит там, а ты поехал дальше и не заметил, что совести нет.

– С ребёнком что делать? – спросил Влад, которому надоело пререкаться.

– А намерен ли ты ещё дарить мне готовых детей? – всё так же язвительно осведомилась старостова дочь. – Я думала, что ты хочешь дарить мне детей, которых я сама выношу во чреве, а ты решил дарить тех, которых выносили другие?

– Этого-то ребёнка берёшь?

– Скажи сразу о своих намерениях, чтоб мне после не удивляться.

– Так няньке отдавать?

– Да разве можно отрывать ребёнка от матери, чтоб отдать в чужие руки! – прозвучал возмущённый ответ, за которым, казалось бы, должен последовать отказ, но последовало совсем иное. Луминица снова вздохнула и добавила: – А я всё-таки этому мальчику не чужая.

– Чистая правда, – согласился Влад. – Сразу бы так.

Он присел на корточки перед сыном и что-то сказал по-турецки, указывая на Луминицу, по-прежнему остававшуюся на крыльце.

– Что ты ему сказал? – спросила старостова дочь уже без издёвки, но всё равно не надеясь на приятный ответ.

– Я сказал, что ты моя младшая жена и что малыш должен слушаться тебя так же, как слушался бы свою мать, – пояснил Влад, виновато улыбаясь, а в мыслях добавил: «Хорошо, что мальчонка пока не знает по-румынски и не может рассказать, что у него есть старший брат. Но рано или поздно расскажет, и тогда мне снова не поздоровится, поэтому я лучше признаюсь сам. Только вот когда? Уж точно не следует делать этого сейчас».

* * *

В верхней комнате Соломоновой башни царила тишина, которую нарушали лишь звуки природы, проникавшие через окно. Иногда к ним добавлялось лёгкое шарканье башмаков господина придворного живописца, который отступал от картины и оценивал её, боясь утерять то, что начало вырисовываться. Джулиано сидел на полу у стены, так чтобы видеть весь процесс работы, и скучающим взглядом следил за движениями учителя. Юный флорентиец охотнее уселся бы где-нибудь поблизости от узника, но старик строго-настрого запретил разговаривать с моделью – дескать, Дракула всё время меняется в лице, и портрет не получается.

Что именно не получается, Джулиано видел и потому начал всерьёз беспокоиться. Вот сейчас старик станет делать то, из-за чего ещё во Флоренции растерял всех клиентов. Будет вздыхать, буравить взглядом незаконченное произведение, почёсывать за правым ухом. Затем жаловаться, что человек, которого требуется изобразить, никак не может посидеть смирно. Далее учитель увлечётся разбавлением красной или жёлтой краски белилами, думая, что если найдёт оттенок, сильно напоминающий цвет кожи своей модели, то дело стронется с места. А оно не стронется!

Юный флорентиец хорошо помнил, как неделю назад на желтовато-белом грунте доски появился рисунок углём, обозначающий положение головы. Прежде всего – линия, проведённая одним движением, показывающая чётко очерченную скулу и подбородок. Затем – узенькая длинная капля носа, вверху плавно переходящая в дугообразные брови. Под этой каплей наметился прямоугольник усов, а под ним – полукруг, изображающий нижнюю губу. Последними появились круглые глаза с хорошо прорисованными верхним и нижним веками.

Несмотря на излишнюю геометричность наброска, где были ясно видны окружности, полуокружности и углы, сходство просматривалось, но вот дальше начались трудности, причём из разряда самых неодолимых, – чем больше деталей добавлялось в рисунке, тем меньше он напоминал Дракулу. Тут бы впору остановиться, если б это был рисунок на бумаге, ведь сходство важнее всего. Но королю Матьяшу требовался портрет детальный и к тому же цветной!

По счастью, учитель всё же не увлёкся разбавлением красной и жёлтой краски, а решил действовать иначе. Те немногие линии, которые казались правильными, подвёл тонкой кисточкой, обмакнув в чёрную краску, а затем смахнул весь уголь и взялся делать подмалёвок, используя зелёную землю. Зелёная земля – тусклая, полупрозрачная краска – помогала в общих чертах наметить то, перед чем бессилен уголь. Ею можно было обозначить положение лёгких теней, размытые линии.

Среди живописцев этот способ уже выходил из моды, но учитель упорно следовал старым правилам и был вознаграждён – сходство с моделью опять появилось. Чтобы закрепить успех, старик взял мел и прямо по зелёной краске обвёл границы теней и полутеней, желая лучше видеть, куда наносить телесные цвета того или иного оттенка. Он обводил аккуратно, но, отступив на три шага от портрета, обнаружил, что – чёрт побери! – сходство снова пропало.

Разметка мелом по зелёному испортила весь рисунок, так что мел был в негодовании удалён, и сегодня старик снова взял кисточку и с помощью тёмной охры, напоминавшей желтоватый цвет кожи Его Светлости, стал превращать тёмно-зелёные тени на портрете в тёмно-жёлтые – попросту их закрашивал. Так на зелёном лице появилось что-то вроде маски. Вот жёлтый лоб выглядывает из-под шапки, которая пока обозначена лишь чёрными линиями. Вот пожелтела височная область, а вслед за ней – и тени, обозначающие округлость щёк.

Всё, что ниже усов, пока не меняло цвет. Сейчас шла работа над носом, первоначальная линия которого – в форме капли – почти исчезла под слоем новой краски. «Вот крыло носа, вот появилась ноздря», – мысленно отмечал Джулиано, но не обольщался из-за того, что дело всё-таки сдвинулось. Он уже мог предугадать, что случится дальше. Предугадать, что учитель, закрасив все тени, примется закрашивать другие участки лица светлым, а затем будет выравнивать тоновые переходы. Старик станет наносить мазки маленькой кисточкой крест на крест, чтобы добиться плавности перехода между тёмными и светлыми тонами. И что же получится? Получится так, как всегда в таких случаях! Мягкий переход от света к тени сделает и сами черты лица мягкими, как бывает у людей спокойного характера, терпеливых, даже кротких. Но ведь Дракула отнюдь не отличался терпеливостью и уж тем более – кротостью!

Техника рисования, которую собирался использовать учитель, подходила для изображения святых и ангелов. Не менее хорошо получались достойные дамы, а также девицы скромного поведения и дети. Но для Дракулы это не годилось! Если бы старик-живописец вздумал делать нынешний портрет в такой манере, то заказчик, король Матьяш, увидев такое, непременно бы сказал: «Вы издеваетесь надо мной? Разве это мой кузен?! Больше похоже на монаха в келье, чем на преступника в темнице».

Джулиано предвидел всё это уже сейчас, а учитель – нет. «Он увидит не раньше, чем закончит выравнивать тоновые переходы, – думал юноша. – А когда закончит и увидит, то опять сделается недовольным… И что тогда? Всё сначала? Скажет, что ему нужна новая доска? И сколько же времени придётся оставаться в Вышеграде?»

VI

Джулиано сидел возле реки и предавался пустым размышлениям. Во второй половине дня он мог себе это позволить, потому что учитель, утомлённый утренней работой в Соломоновой башне, спал. Ещё за обедом у старика начинали закрываться глаза. Бедолагу едва удавалось довести до кровати прежде, чем тот провалится в забытьё, после чего ученик на два-три часа получал полную свободу.

«Чем же занять это время?» – спрашивал себя юноша, глядя на спящего. Когда приходилось заниматься делами своего учителя, то в голове вертелась тысяча идей по поводу собственных картин, но стоило появиться свободному времени, как желание воплощать замыслы сразу же пропадало, хотелось бездельничать, и Джулиано не отказывал себе в таком удовольствии. Для виду взяв с собой папку с бумагой и грифель, он уходил подальше от города, выбирал на берегу Дуная место, не заросшее камышами, но не рисовал, а лишь смотрел, как плещутся волны.

По дороге из города и обратно часто попадались знакомые, которые непременно спрашивали, как у учителя продвигается работа, но ученик не мог сказать ничего определённого и уже начинал думать, что проведёт в Вышеграде вечность. От этих мыслей лень усиливалась. «У тебя впереди ещё много времени. Торопиться некуда. Ты ещё успеешь поработать над своими картинами», – говорил себе Джулиано и сам себе верил.

А вот учитель, проснувшись вечером и заглядывая к юному лентяю в папку, качал головой:

– Эх, молодость! Вам, молодым, всегда кажется, что вы всё успеете. А вот попробуй вспомнить, когда ты последний раз нарисовал хоть что-нибудь. А? На прошлой неделе? Или в конце того месяца? Если браться за наброски или за кисть так редко, то времени на живопись у тебя останется не больше, чем у меня, доживающего последние годы.

За последнее время ученик занимался живописью лишь однажды. Он попытался нарисовать дочку трактирщика – набросал углём на листке её портрет в виде ангела, но вышло не очень-то похоже. Чтобы рисовать людей, которые тебе не позируют, нужна сноровка.

Сейчас Джулиано, сидя на берегу, время от времени заглядывал в папку, смотрел на рисунок и думал, не изобразить ли ещё что-нибудь. К примеру, так и просились на бумагу горные великаны, запримеченные ещё по дороге в Вышеград, но теперь чуть изменившиеся, позеленевшие. Они уселись на том берегу, подобно флорентийцу, сидевшему на этом. Великанам ведь тоже может захотеться посидеть, помечтать, вот они и сидели, укутавшись плащами, втянув головы в плечи и подставив солнцу мохнатые макушки.

На дальнем берегу тоже расположилось некое селение, похожее на Вышеград, только без крепости. Домики с яркими черепичными крышами состязались, кто выше вскарабкается по скатам плащей горных исполинов, но исполины не пытались стряхнуть лазунов и, совсем не шевелясь, лениво следили, как возле подошв, по широкой дороге, тянувшейся вдоль берега, движутся букашки-люди, а по реке меж двумя берегами плавает, взмахивая вёслами, большое плоскодонное судно-паром.

На той стороне, где сидел Джулиано, дорога тоже тянулась вдоль берега – шагах в тридцати от кромки воды. Прохожих было мало, и юный мечтатель чувствовал себя в полном одиночестве. Вот почему он немного удивился, когда услышал, как к нему кто-то обращается:

– Доброго дня, сын мой, – произнёс басовитый голос, а затем другой голос, потоньше, повторил то же самое. – Доброго дня, сын мой.

Джулиано оглянулся. По дороге к Вышеграду неспешно ехала телега, которой правил некий селянин. За телегой шагали два монаха. Серый цвет ряс и верёвочные пояса подсказывали, что это францисканцы. Монахи – один дородный, а другой совсем хлипкий – шли степенно, сложив руки у живота. Капюшоны плащей покоились на плечах, позволяя рассмотреть, что у дородного волосы светло-русые и прямые, а хлипкий темноволос и кудряв.

– Добрый день, достопочтенные отцы, – произнёс флорентиец, вставая и кланяясь.

Ранее он уже успел мимоходом узнать, что в Вышеграде рядом с королевским дворцом есть францисканский монастырь, поэтому сразу понял, откуда эти двое.

Между тем монахи увидели, что их собеседник поднимается с насиженного места, и истолковали это по-своему.

– Ты в город?

– Да, – ответил юноша, который минуту назад никуда не собирался, но теперь подумал, что возвращаться в город действительно надо и что веселее идти с попутчиками, чем одному.

Джулиано вклинился меж идущими францисканцами, которые охотно уступили ему место в центре.

– А мы знаем, кто ты, – сказал дородный монах, – так позволь и нам представиться. Меня зовут Бенигнус, а это мой брат во Христе – Криспинус.

– Вы, должно быть, из здешней обители? – вежливо осведомился юный флорентиец.

– Да. Вот рыбку прикупили для нашего стола, – сказал хлипкий монах.

От телеги, которую плотно покрывала мешковина, защищавшая груз от мух, и в самом деле пахло рыбой.

– А давно ли вы пребываете в этой обители, достопочтенные отцы? – продолжал спрашивать флорентиец.

– Я, – ответил Бенигнус, – пятый год, а брат Криспинус семь лет. И все дни в трудах, молитвах, посте… – тяжелый вздох на последнем слове показывал, что пост является для дородного брата особенно тяжким испытанием.

– Так, значит, когда вы поселились в здешней обители, Дракула уже сидел в башне? – продолжал спрашивать Джулиано.

– Да, – отозвались оба монаха.

– А не страшно вам такое соседство? – допытывался юноша, и пусть он уже догадывался, что услышит в ответ, но услышать всё равно хотелось.

– Спаси нас Господь! – перекрестился Криспинус. – Конечно, мы слышали много удручающих историй о католических монахах, казнённых этим человеком. Одного несчастного брата будто бы даже посадили на кол перед воротами монастыря. Подобные рассказы приводят в смятение, но молитва помогает нам укрепиться духом.

– Должно быть, Господь посылает нам испытание, – подхватил Бенигнус, тоже перекрестясь, – поэтому нам следует стойко переносить всё ниспосланное и благодарить Господа за этот дар, потому что испытания и невзгоды закаляют нас и служат нашему спасению.

Флорентийцу вдруг пришла в голову одна занятная мысль, поэтому он произнёс:

– О! Вот слова людей, истинно добродетельных! Поэтому я не могу не спросить…

Монахи выжидающе молчали.

– Такие добродетельные люди, – продолжал Джулиано, – наверняка задумывались о том, чтобы спасти душу великого грешника, запертого в Соломоновой башне.

– Наша добродетельность не столь велика, – смутился Бенигнус. – Однако есть у нас в обители братья, которые распространяют христианскую любовь даже на самых отъявленных грешников.

Криспинус пояснил:

– Как я слышал, наша обитель много лет назад уже пыталась протянуть Дракуле руку помощи в деле спасения души. Наш настоятель предлагал присылать в Соломонову башню одного из наших священников, чтобы тот вёл с узником благочестивые беседы и призывал к раскаянию, но Дракула ответил в своей обычной дерзкой манере, что католического священника не примет, поскольку не хочет давать поводов для сплетен. Дракула, кажется, сказал: «Не хочу, чтобы судачили, будто я сделался католиком. Мне не всё равно, что за молва обо мне идёт». Не знаю, шутил он или нет. Это Дракуле-то не всё равно?! Да если бы его беспокоило, о чём станет судачить молва, разве он совершил бы всё то, что совершил?!

– С ним никогда нельзя быть уверенным, что шутка, а что всерьёз, – улыбнулся Джулиано.

– Но мы думаем, – продолжал Криспинус, – что Дракула отказался от помощи нашей обители лишь потому, что уже ждал помощь от других. Правда, духовник, который у него в итоге появился, не может прийти к нему во всякий час, но…

– У Дракулы здесь духовник? – Джулиано не поверил ушам. – Вот это новость! И где же он? Почему я ни разу о нём не слышал? И что это за человек? Должно быть, очень отважный.

– Отважный он или нет, мы не знаем, – ответил Бенигнус. – Знаем только, что это священник, а по вере из тех же еретиков, что и сам Дракула. Живёт возле столицы, в Пеште. В Вышеграде появляется всего несколько раз в год.

– Значит, он может приехать в ближайший месяц? – оживился флорентиец.

– Наверное, может, – ответил Бенигнус, – но мы не следим, когда этот человек приезжает. Мы ведь не водим с ним дружбу. Нам не следует водить дружбу с еретиками.

* * *

Когда происходит смена месяцев и времён года, то всякому человеку понятно, что нужно делать. Крестьянин знает, когда готовить плуг, а когда точить серп. Поп знает, которую службу отправлять, смотря по тому, что за праздник на дворе. Купец знает, когда собираться на ярмарку. А что делать, если обновления куда серьёзнее – не весна приходит на смену зиме, а само время изменяется? Заканчивается долгая история, тянувшаяся сквозь десятилетия, и начинается другая, не менее долгая. Ни пахарь, ни поп, ни купец этого не видят, зато видят государи.

Государь – тот же крестьянин, и если он замечает, что изменилась почва, то сразу начинает мучиться сомнениями. Подойдут ли для новой почвы прежние семена? Не сгниют ли в ней? В новой почве обычно взращивают новое, если хотят в период сбора урожая получить хоть что-нибудь, пусть даже скромные плоды.

Государь – тот же поп, только носит он кольчугу вместо ризы и служит Богу, как может, поэтому, когда меняется время, государь задумывается, что сейчас угоднее Богу – война или мир. Ошибиться в выборе службы нельзя, ведь иначе начнутся великие беды.

Государь – тот же купец, и он непременно должен знать, где сейчас лучшая ярмарка, чтобы поторговаться там с другими государями и заключить выгодные сделки ради процветания своей страны.

«Где же сейчас лучшая ярмарка? – спрашивал себя Влад, когда вернулся с маленьким сыном из Турции. – Всё говорит о том, что сейчас выгоднее всего заключать сделки при дворе Матьяша. Да, именно там, ведь времена изменились, старые счёты сведены».

Прежняя история вражды с Яношем Гуньяди закончилась. Она уже подошла к завершению, когда этот венгр умер… Но точка в ней была поставлена, когда в брашовских землях Владу наконец-то удалось поймать двух последних бояр, много лет назад сговорившихся против его отца и приведших к власти Яношева ставленника. После похода к брашовянам та ненависть к Яношу, которая всё ещё тлела в глубине души Влада и временами прорывалась сквозь золу алым пламенем, начала остывать.

«Посмотри сам, – говорил себе румынский государь. – Все кругом мирятся. Даже Матьяш помирился со своим дядей Михаем Силадьи, выпустил того из крепости, и теперь Михай совершает набеги на турецкие земли. А ты что же? Останешься слугой султана? А если султан отправит тебя воевать против Михая, неужели пойдёшь? Но ведь Михай – твой давний друг!» Янош умер, и те времена, когда венгры были Владу врагами, следовало оставить в прошлом.

То же самое, но на свой лад твердил боярин-богатырь Войко. Он по рождению был не румыном, а сербом, поэтому очень грустил из-за того, что турки творили в сербских землях.

С приближением нового срока выплаты дани Войко начал особенно усердствовать в своих проповедях:

– Господин, если мы и дальше будем ездить на поклон к поганым, случится беда, – уверял он. – Твоя страна окажется так же разграблена и опустошена, как мой родной край.

Боярин твердил о грядущей беде и тогда, когда ездил с господином в монастырь Снагов – святое и к тому же очень красивое место на острове посреди озера. От этой обители до города Букурешть, ставшего по воле Влада новой румынской столицей, было всего четыре часа езды. Румынский князь ездил в монастырь отдохнуть душой и потому не брал с собой толпу бояр, а лишь одного Войко.

Владу хорошо запомнилось то летнее утро, когда он и Войко, только что вернувшись из храма, где отстояли службу, беседовали в просторной комнате государевых палат, нарочно отстроенных Владом на территории монастыря, чтоб гостить в обители было удобнее. Румынский государь сидел в резном кресле возле окна, смотревшего на юг, и любовался синей озёрной водой, а Войко сидел ближе к двери на большой скамье, потому что не всякая скамья выдержала бы такого крупного человека.

Разговор о церковной службе как-то незаметно перешёл к разговору о служении Богу, и боярин опять начал твердить, что служба Господу это война с турками и что Румынию ждёт разорение, если румынский князь не придёт на помощь своим православным сербским братьям.

– Нет, Войко. Пока я буду сохранять с турками мир, разорения моих земель не будет, а вот если я начну войну, то может случиться всякое, – ответил Влад.

– Господин, стыдно платить дань, если есть силы поднять меч!

– Воевать сейчас незачем, – снова возразил румынский государь.

– Господин, – настаивал его собеседник, – но ведь ты сам говорил, что новые времена настают. А в новое время невозможно вести себя по-старому.

– А «по-новому» это воевать с султаном?

– Господин, подумай сам, – не унимался боярин. – Мехмед-то не дурак. Он знает, что, выплачивая дань в десять тысяч золотых ежегодно, ты можешь содержать войско с большим трудом. А что ты станешь делать, если султан решит увеличить сумму дани? Скажешь своим воинам расходиться по домам?

Слова Войко звучали убедительно, но Влад помнил о первопричине этого разговора:

– Ты сейчас заботишься обо мне или о своих братьях-сербах? Да, им не сладко. Ты хочешь, чтобы я немедленно отправился освобождать их от турецкого гнёта?

– Нет, господин, – боярин помотал головой.

– Но ты ведь хочешь помочь своим братьям-сербам?

– Сейчас я не могу им помочь.

– Тогда к чему ты завёл этот разговор? – допытывался князь.

– Чтобы ты увидел, как непрочно твоё будущее, – ответил Войко. – Ты зависишь от прихоти султана.

– А кто не зависит? – Влад пожал плечами. – Кто из правителей может спокойно думать о том, на кого султан решит пойти в очередной поход?

Именно в то утро, когда состоялась беседа в святой обители, к воротам румынской столицы прибыл обессилевший вестник. Он приехал с западной окраины страны. Оттуда до города Букурешть было пять с половиной дней пути, но вестник преодолел это расстояние за четыре дня и одну ночь. Когда солнце зашло в четвёртый раз, этот человек остановился в корчме только для того, чтобы поесть и накормить коня, а дальше всадник и конь, на ходу засыпая от усталости, тащились по дороге, чтобы с рассветом достигнуть города Букурешть.

Вестник прибыл на двор боярина Молдовена, рассказал, в чём дело, после чего другой человек на свежем коне сразу помчался в Снагов, а уже в середине дня из Снагова прискакал сам государь. Новость, принесённая в Букурешть, оказалась страшной и невероятной – турки, вопреки договору, заключённому Владом с самим султаном, пришли в Румынию, чтобы грабить сёла и уводить жителей в рабство. Турецкие воины налетели на ту область возле Дуная, что граничила с сербскими землями.

В тронной зале княжеского дворца спешно собрался совет. Все смотрели на вестника, который стоял и отвечал на вопросы. Это оказался совсем простой человек. По возрасту он был чуть постарше Влада, но из-за пыли в волосах казался полуседым. Небогатый кафтан тоже весь покрылся дорожной пылью.

– Сколько пришло турок? – спрашивал румынский государь, напряжённо глядя в глаза вестника. Внутри у Влада всё клокотало, поэтому, задавая вопросы, он сам тоже стоял, а с ним и бояре, не имевшие права сидеть при государе.

– Пришло много тысяч. Около тридцати. Они осаждали мадьярскую сторожевую крепость Северин возле Дуная, – отвечал вестник.

Влад тут же вспомнил, как приносил вассальную клятву венгерскому королю, так что теперь, если турки напали на венгерскую крепость, это являлось уже не только делом венгров.

– Чем закончилась осада? – спросил князь. – Крепость взяли?

– Взяли и сожгли, – доложил вестник, – но туркам, наверное, показалось мало добычи, потому что половина турецкого войска ушла, а половина осталась и начала грабить окрестности, в том числе наши земли.

– Как давно начался грабёж?

– Четыре дня назад. Сегодня пятый день. Наверное, турки уже переправляют добычу через Дунай. Много нашего народу будет угнано в рабство. Помоги нам, государь, – вестник упал на колени.

– От чьего имени ты просишь? Кто тебя прислал? – спросил Влад.

– Никто, – отвечал вестник. – Я сам себя прислал. Турки жену мою забрали, и двух сыновей, и сестру. Помоги, государь. Я пять лет служил тебе верой и правдой, с тех самых пор, как вступил в твоё войско. Я получал от тебя милости. Ты дал мне землю возле Дуная, и даже конь, на котором я приехал сюда, дан тобою. Я получил его в награду за храбрость после молдавского похода. Будь милостив и в этот раз, государь!

Румынский князь смотрел в лицо этого человека, которое казалось знакомым и в то же время незнакомым. История, рассказанная только что, была историей многих, ведь пять лет назад, когда Влад, чтобы вернуть себе корону, набирал войско из румын, живших в Трансильвании, в это войско вступили несколько тысяч человек. Затем он, когда утвердился на троне, дал всем этим людям землю в Румынии. Наделы давались из государевой вотчины с условием, что по первому же зову получатели снова поднимутся воевать.

Князь помнил и о том, как в Молдавии после второй, окончательной битвы с Петром Ароном делил со Штефаном добычу, а затем из своей доли награждал храбрейших воинов. Была роздана почти тысяча коней – разве упомнишь всех, кому они достались? И всё же Влад чувствовал себя так, будто виноват, что не помнит каждого воина в своей армии поимённо.

Князь оглянулся на боярина Молдовена, который по-прежнему служил у него начальником конницы:

– Скольких конников мы сможем собрать сегодня до вечера?

Молдовен уже ждал этого вопроса, поэтому ответил сразу:

– Сотен пять-шесть.

– Хорошо, пусть пока столько и будет, – ответил Влад. – Выступаем завтра утром. Пойдём к Дунаю, а по дороге будем рассылать гонцов во все концы, и так наберём ещё конников.

Остальные бояре, присутствовавшие на совете, не стали дожидаться, пока Влад к ним обратится, и сами изъявили желание идти в поход, а первым заговорил, конечно же, Войко.

– Государь, я тотчас пошлю гонца в своё имение и велю, чтобы там все садились на коней.

– И я велю, государь. И я. И я, – говорил каждый.

– Хорошо, – кивнул румынский князь. – Значит, у нас будет тысяч пять.

– Государь, – осмелился спросить один из бояр, – почему мы собираем только конных людей? Хорошо бы собрать и пешее ополчение. Ведь турецкая армия велика. Что мы сможем со своими пятью тысячами против тридцати тысяч врагов?

Влад повернулся в сторону говорившего:

– Что мы сможем? Прежде всего, мы сможем нашего врага догнать, а это самое главное. Нет смысла собирать пешее ополчение, если оно не успеет прибыть к месту битвы вовремя.

– У Северина мы всё равно уже никого не застанем, – заметил боярин.

– Мы пойдём не к Северину, а к Видину, – ответил Влад и добавил, обращаясь уже ко всем. – Скажите это гонцам, которых сейчас отправите, а затем приходите в мою трапезную. Там я покажу вам карту и объясню, почему надо двигаться именно к Видину.

Бояре поклонились и начали выходить из зала вон, а князь посмотрел на вестника, по-прежнему стоявшего на коленях:

– Встань. Ты сейчас пойдёшь со мной и расскажешь обо всём, что видел на западной границе, дабы и я через тебя увидел всё, как будто побывал в этом месте сам.

Крепость Видин, как и крепость Северин, стояла на берегу Дуная, но располагалась значительно южнее. Влад рассудил, что турки, переправив добычу через реку, погонят пленников на юг, через болгарские земли, как обычно и делали, так что румынское войско, пойдя напрямик к Видину, могло срезать угол и таким образом выиграть время.

– Если турки занимались грабежом хотя бы четыре дня, то нагнать грабителей мы сможем, – говорил Влад уже в трапезной, в той самой комнате, где он когда-то принимал Штефана и говорил о молдавском походе.

Теперь же здесь присутствовали не двое бояр, а весь совет. Бояре стояли вокруг стола, на котором вместо яств находилась большая карта, а румынский государь расставлял по ней шашечные фишки. Белые фишки показывали местоположение румын, а чёрные – турок.

Румынский государь строил свои расчёты на том, что расстояние, которое лошадь проходит за день, человек осилит лишь за два дня, даже если непрестанно подгонять. А ведь среди пленных были и дети, которые шли ещё медленнее, чем взрослые.

– Но что мы сделаем, когда нагоним? – спросил Молдовен, и этот вопрос был совсем не праздный. – Врагов-то в несколько раз больше.

– Мы сразимся и победим, – ответил Влад. – Удача точно будет на нашей стороне, потому что дорога, по которой они пойдут, не слишком удобна для большого войска. Она ведёт через горы. Тракт тянется через узкие долины. Там турецкая армия не сможет развернуться во всю ширь, не сможет воспользоваться численным преимуществом.

Румынский государь указал на карту, где чёрные фишки теперь выстроились вдоль дороги длинной змейкой.

В середину этой змейки Влад пристроил пять белых фишек и добавил:

– К тому же среди пленников, как мне сказал наш вестник, есть много мужчин, которые не станут, подобно тупым скотам, безучастно взирать на битву, которая решит их судьбу. Когда начнётся битва, пленники наверняка помогут нам, поднимут бунт. Главное, успеть нагнать турецкое войско до того, как оно минует узкие долины.

Помолчав, Влад обернулся к вестнику и произнёс:

– Ты правильно поступил, проведя последнюю ночь в дороге. Ты выиграл мне лишний день. Возможно, этим ты спас свою семью.

«Время, время», – повторял себе Влад на протяжении всего пути. Это же слово он повторял вечером того дня, когда стоял на берегу Дуная и сквозь туманную пелену, окрашенную розоватыми лучами солнца, смотрел на крепость Видин, еле заметную на той стороне. Очертания мощных четырёхугольных башен и низких четырёхскатных крыш еле вырисовывались на бледно-розовом небе.

Только что окончился дождь. Потому и поднялся туман, а из-за тумана турецкий гарнизон в Видине не мог заметить пятитысячное конное войско, вышедшее к Дунаю и поглядывавшее на крепость. Влад знал, что гарнизон в крепости сильный, но турки, даже увидев пришедших румын, не осмелились бы напасть. Разве что стали бы стрелять из пушек, поэтому от крепости следовало держаться в отдалении.

Туман казался кстати, если переправляться через реку сейчас. Он мог скрыть плывущих конников, в то же время не мешая им ориентироваться по солнцу. Оставалось ещё часа два до того, как золотой диск станет багровым, а затем опустится за горизонт, как раз позади крепости.

– Мы переправимся сегодня, – сказал Влад Молдовену, стоявшему рядом.

– Лошади устали, и плыть им будет трудно, – заметил боярин.

– Я знаю, – ответил румынский государь, – но мы ведь всё равно вымокли из-за дождя. Лучше войдём в воду сейчас, а на той стороне высушимся как следует. Да и туман нам в помощь. А вот завтра погода может быть ясная.

– Те турки, что в крепости, всё равно не нападут, – заметил Молдовен.

– Если увидят нас издали, то пошлют гонца, – нахмурился Влад. – Гонец предупредит тех, за кем мы гонимся, а это нам не нужно. Если же нас заметят только на том берегу, то никого слать не станут. А даже если станут, мы перехватим.

– Да, это верно, господин, – кивнул Молдовен. – Значит, переправляемся.

Всадники плыли вместе с лошадьми. Все тяжёлые доспехи были переправлены на лодках местными рыбаками. На том берегу Влад и его люди уже не стали таиться, разожгли костры, но выставили дозоры, и не напрасно – турки всё же попытались отправить гонца. О большом турецком войске, которое недавно сожгло Северин, гонец ничего не знал, но наверняка наткнулся бы на это войско позднее.

Ночь прошла спокойно, а следующее утро и вправду выдалось ясным. С рассветом румынская армия поднялась и, быстро собравшись, двинулась в горы, которые казались куда ниже тех, что в Трансильвании, – почти пологая синяя полоска на дальней границе полей.

Скоро местность сделалась холмистой. Проезжая по дороге, конники смотрели, как в низинах серебрятся речки, окружённые лесом, а вот на верхушках холмов лес уже давно оказался сведён под пашни и луга. Удобно было следовать по верхам, обозревая окрестности – враг не подобрался бы незамеченным.

Через полдня пути встретилась ещё одна маленькая турецкая крепость, Кула. Она стояла на широкой равнине у самой чащи – четыре круглые приземистые башни, соединённые стенами. Яркие горизонтальные полоски красного кирпича в белом камне, видные даже издали, говорили о том, что эту крепость, ныне турецкую, построили не турки и даже не болгары. Ни те, ни другие не заботились о красоте крепостей. Это строение напомнило Владу о стенах города Константинополиса, виденных не так давно, – мощные белокаменные укрепления с такими же горизонтальными полосками красного кирпича.

Константинополис был уже семь лет как завоёван и теперь назывался Истамбул, что наводило на размышления. «Держава греков когда-то простиралась очень широко, но оказалась не вечной, – сказал себе румынский государь, глядя на стены Кулы. – А теперь Мехмед хочет создать другую державу, подмять под себя все прежние владения греков и присоединить новые земли, но эта держава тоже не станет вечной. Ни один исполин не вечен. Не надо бояться бросать вызов исполинам».

Небольшой турецкий гарнизон в Куле, наверное, с опаской смотрел, как большое войско шло мимо. Никто не осмелился высунуть носа из крепости. Даже гонца послать не пытались.

Следующие полдня не встречалось ни крепостей, ни деревень, а к вечеру войско спустилось в долину, где находилось селение Заечар. Жили там одни болгары, хотя это место находилось почти на самой границе с сербскими землями.

Влад не мог не отметить, что живут здесь бедно. Дома каменные, но обшарпанные, давно не белённые. Ворота старые. И даже у колодцев вертушки разболтанные, будто некому починить. Скотина в полях тощая. Возможно, жители лишь притворялись бедными, зная, что турки всегда могут взять у них всё, что пожелают. А может, у здешних болгар и вправду было брать уже нечего.

Так или иначе, но приходу румынского войска они не радовались и на вопросы отвечали неохотно.

– Были здесь турки?

– Были, – угрюмо отвечал усатый селянин.

– А куда пошли?

– Туда, – селянин указал на дорогу, что вела на юг.

– Как давно ушли?

– Позавчера.

На ночь войско встало лагерем близ Заечара. Влад допоздна засиделся у костра, напряжённо думая о предстоящей битве с врагом, в несколько раз превосходившим румынское войско по численности.

Шесть дней назад на совете князь говорил своим боярам «мы победим», однако сам в глубине души сомневался в успешном исходе дела. Сомневался и сейчас. Но не пойти в поход не мог. Следовало хоть попытаться освободить пленников! Хоть попытаться! Румынский государь надеялся, что турки, возможно, струхнут, когда увидят румынскую конницу. «Будет хорошо, если враги поймут, что сражаться, имея в тылу большой полон, опасно, – рассуждал Влад. – Тогда они просто бросят свою добычу и уйдут налегке. Хорошо, если всё обернётся именно так». Однако слишком рассчитывать на это не стоило.

К огню подошёл Войко, присел на бревно напротив. Боярин выглядел спокойным. Неужели совсем не тревожился о предстоящей битве? В монастыре он говорил, что надо надеяться на Божью помощь. Неужто и вправду на неё надеялся? «Да, помощь свыше сейчас не помешала бы. Но где же она?» – подумал Влад и уже хотел спросить об этом Войко, как вдруг услышал топот скачущей лошади.

Примчался дозорный, чуть не на ходу спрыгнул с седла, поклонился, доложил:

– Государь, к нам с севера идёт конное войско!

– Что за войско? – Влад сразу вскочил на ноги.

– Не понять. Ясно одно – это не турки. Перекрикиваются не по-турецки, а что за язык, издали не разобрать.

– Перекрикиваются? Значит, идут, не таясь, – проговорил князь, немного успокоившись. – А сколько их?

– Не больше, чем нас.

Влад велел всем надевать доспехи, браться за оружие и построиться в боевой порядок. Передовой отряд, взяв в руки зажжённые факелы, поехал навстречу неизвестному войску. Оно тоже зажгло огни, и это было хорошим предзнаменованием, ведь ночью воин с факелом в руках – удобная цель для лучника. Если неизвестная армия, приближавшаяся с севера, не пыталась использовать темноту, чтобы скрыться, значит, не собиралась нападать.

Через некоторое время передовой отряд вернулся и доложил, что армия впереди – венгры, которых ведёт Ошват Силадьи.

– Он хочет говорить с тобой, государь, – доложил Владу начальник передового отряда.

– Ошват? – переспросил князь. – Это ведь младший брат Михая Силадьи. А где же сам Михай?

– Мы не знаем, – ответил начальник передового отряда. – Мы спросили, кто главный в войске, и нам сказали, что Ошват. А как только Ошват узнал, что ты, государь, находишься здесь, то сразу захотел говорить с тобой.

Влад вместе с Войко присоединились к отряду и поехали вперёд, а им навстречу уже двигалось небольшое число всадников.

Румынский государь сразу узнал Ошвата. Тот походил на Михая так, как брат может походить на брата, – те же вьющиеся каштановые волосы, те же усы и даже в лице некое неуловимое сходство с Михаем. Однако Ошват ещё не состарился, как Михай, ведь был моложе его лет на пятнадцать.

Младший брат Михая явно приехал сюда не случайно, потому что облачился в боевой доспех. Шлем, кираса и латные рукавицы тускло поблёскивали в свете факелов.

– Рад видеть тебя, Ладислав, – произнёс Ошват, называя Влада на венгерский лад, ведь говорил сейчас на венгерском языке.

– И я рад видеть тебя, Ошват, – так же по-венгерски отвечал ему румынский государь. – Ночью на чужой земле куда лучше встретить друга, чем врага. Мне донесли, что к моему стану приближается войско, и я рад, что это оказались не турки.

– Турки? – переспросил Ошват. – Я как раз гонюсь за ними. Они сожгли нашу крепость недалеко отсюда. Ту, что зовётся Северин.

– Я знаю, что турки сожгли крепость, – ответил Влад. – А ещё они напали на мои земли и увели в плен несколько тысяч моих людей, мирных поселян. Я тоже гонюсь за этими нехристями, чтобы заставить их отдать пленников.

– Если так, то давай объединимся, – предложил венгр. – Со мной пять тысяч всадников. А у тебя сколько?

– Тоже пять тысяч, – ответил румынский князь. – Я готов объединиться, но сперва ответь, почему с вами нет Михая.

– Мой брат в плену у нечестивых, – пророкотал Ошват.

– В плену? – для Влада это была новость. – Я ничего не знал. Михая взяли в плен в Северине?

– Нет, гораздо раньше. Его захватили близ Базиаша, когда он стоял там с небольшим войском, – досадливо произнёс Ошват и добавил: – Но я не оставляю надежды вернуть Михая, и как раз сейчас подходящий случай.

– В самом деле? – румынский князь не понимал.

– Ты знаешь, кто ведёт войско, которое сожгло Северин? – осведомился венгр.

– Нет.

– Махмуд-паша!

– Великий визирь? Первый человек после султана? – для Влада это была ещё одна новость.

– Да. Именно он! – кивнул Ошват. – Я хочу взять Махмуда-пашу в плен и обменять на Михая. Султан считает Михая необыкновенно ценной добычей, даже отказался от выкупа, но если я предложу сменять Михая на Мухмуда-пашу, то султан меняться станет. Непременно станет!

На рассвете румыны и венгры выступили вместе. Влад с Ошватом ехали рядом, но разговаривали мало, всё больше смотрели по сторонам и думали о предстоящей битве.

Румынскому государю не давала покоя мысль, пойдут ли турки в сторону Пирота или повернут в сторону Ниша. На пути к Пироту было больше мест, удобных для битвы, но Влад не слишком надеялся на удачу. Один раз уже повезло – благодаря встрече с венграми вероятность победы сильно увеличилась, – но ведь никому обычно не везёт дважды подряд. Значит, турки должны были пойти к Нишу… однако и теперь всё сложилось наилучшим образом – враг выбрал дорогу на Пирот.

Войко, ехавший неподалёку от господина, опять молчал, но всем своим видом будто говорил: «Видишь? Бог помогает нам! Это Его рука направляет события к нашей победе».

«Хорошо, если так», – мысленно отвечал Влад, но не радовался, потому что думал о своих людях, о той части пленников и воинов, которые уже не вернутся домой, за Дунай, ведь на войне нельзя без смертей, даже если сам Бог помогает победить.

После Заечара не требовалось ни у кого спрашивать, куда пошли турки. Вражеская армия оставляла за собой страшный след – трупы на обочинах дороги. Мужчины, женщины, дети лежали в траве, уже больше похожие на тряпичных кукол, чем на людей, и были облеплены мухами. Очевидно, Махмуд-паша понимал, что за ним, возможно, погонятся, поэтому старался идти побыстрее, пусть и не все пленники могли это выдержать. Тех, кто падал, оказываясь не в силах идти дальше так скоро, как нужно, добивали, после чего бросали на обочину.

Влад знал, что вражеская армия гонит с собой не только людей, но и скотину – овец, коров, которые тоже не могли идти слишком быстро, однако отстающих животных резали и клали на повозки, чтобы съесть на ближайшем привале, а вот людей… Туркам приходилось просто добивать их. Оставлять обессилевшего пленника в живых было нельзя, ведь тогда другие пленники тоже отказались бы идти вперёд, стали бы притворяться уставшими и больными, надеясь отлежаться в придорожной траве, а затем как-нибудь дойти обратно к дому. Турки добивали ослабевших, чтобы оставшиеся уяснили – домой не вернётся никто.

Румынскому государю уже доводилось видеть это раньше на дорогах Болгарии, но в прежние времена на обочинах лежали чьи-то другие люди, по большей части сербы. Их было жаль как единоверцев, и всё же для Влада это были не его люди, а теперь он видел своих! Недавние слова Войки о том, что Румыния подвергнется разграблению и опустошению подобно сербским землям, даже если сохранять с турками мир, теперь звучали для князя как пророчество.

«После такого не может быть мира с турками, – говорил он себе. – После такого – только война! Но почему же это случилось? Ведь я исправно платил дань и ничего не скрывал от султана. Я сам рассказал ему о том, что принёс вассальную клятву Матьяшу, и султан не разгневался, а лишь начал расспрашивать, что делается при дворе. Я не пытался тайно увезти сына из Турции, а испросил позволение и получил таковое. Если бы меня хотели за что-то наказать, то уже сделали бы это. Почему же Махмуд-паша разорил мои земли? Почему?»

Было ли от Мехмеда повеление, или великий визирь сделал всё по собственному желанию, Влад уже не мог спросить. Он мог лишь гадать. Румынский государь знал, что султан сейчас далеко – усмиряет восставших греков в Морее. Возможно, именно поэтому Махмуд-паша решил проявить вольность и самочинно напал на того, с кем его повелитель решил жить в мире. А может, это всё же было испытание? Неужели Мехмед хотел проверить, насколько дорожит миром с Турцией румынский князь?

«Но даже если бы я не стал идти в поход, а смиренно поехал бы к турецкому двору, прося справедливости, разве я получил бы её? – рассуждал Влад. – Разве султан стал бы по моей жалобе наказывать Махмуда-пашу, своего великого визиря, второго человека в государстве? Нет. Разве мне вернули бы моих людей? Нет. Только я сам могу их вернуть».

На исходе дня войско остановилось на привал. Как и в две прежние ночи, вперёд по дороге были отправлены разведчики на самых выносливых и быстрых конях. Через несколько часов была получена хорошая весть – турки гораздо ближе, чем ожидалось, и их удастся нагнать не к завтрашнему вечеру, как думал Влад, а почти с утра. Наверное, пешие пленники были вконец измотаны дорогой, поэтому шли еле-еле, несмотря ни на какие угрозы.

– Завтра мы нагоним нашего врага, – сказал Влад Ошвату. – Надо решить, как станем нападать.

Румынский князь понимал, что Ошват – гордый человек, поэтому не станет биться под чужим началом, а сам Влад не хотел биться под началом венгра, не слишком доверяя его военному искусству. До недавнего времени Ошват всё время состоял при своём старшем брате Михае и вряд ли успел научиться управлять войском без чужой подсказки.

«Значит, придётся подсказать, но незаметно, исподволь», – решил Влад и начал беседу о предстоящей битве так, будто советуется, а не решает за всех.

Напасть решили в том месте, где путь пролегал через извилистое ущелье. Справа и слева высились огромные горы, заросшие лесом. Дорога вилась меж ними, а рядом с ней текла речка, так обмелевшая из-за летней засухи, что вода в ней не доходила даже до колен. Влад предполагал, что подобное место существует, ведь он имел подробную карту, но теперь представил всё точно, расспрашивая людей Ошвата, которые неплохо знали здешний край, потому что когда-то воевали в этих местах под началом Яноша Гуньяди.

Как ни странно, но румынский государь чувствовал всё меньше ненависти к Яношу и говорил себе, что у него можно чему-то поучиться, раз Янош успешно сражался в этой стране. Венгры охотно рассказывали, что помнят, и вот уже на утоптанной земле возле костра появились две извилистые гряды из остывших углей, расположенные рядом. Глубокая линия, прочерченная меж ними, означала реку, а менее глубокая – дорогу. На дороге змейкой выстроились камушки, которые для всех были турками.

Ошват и сам когда-то воевал под началом Яноша:

– Помню, много лет назад мы шли по этому тракту и добрались до крепости Пирот, которую взяли, хоть она и казалась сильной, – хвастался Михаев брат.

Румыны в том давнем походе не участвовали, поэтому Владу нечего было рассказать в ответ, но в любом случае теперь следовало не похваляться былыми победами, а готовиться к новой общей битве.

Общей её сделать было не так-то легко, ведь венгерская и румынская конница сильно разнились. Венгерские всадники носили тяжёлый доспех и даже лошадей старались одеть в латы, а вот конница Влада была лёгкой. Румынские лошади не имели никакой защиты, а всадники носили только кольчугу и шлем, да и то не все. Некоторые довольствовались лишь кожаным панцирем вместе с такими же кожаными нарукавниками, но это не означало, что румыны хуже.

Пусть румынская конница не обладала такой мощью, как венгерская, и не могла смять врага подобно лавине, но зато не боялась бездорожья – легко преодолевала заросли, крутые откосы, а также мелкие горные речки. Венгры могли идти только по ровному месту, а на осыпающемся откосе или скользких речных камнях тут же превратились бы в кучу барахтающегося железа. Вот почему Влад «отдал» венграм дорогу в ущелье, предложив, чтобы те, разогнавшись, как они это умели, пролетели по ней и сбросили турок в реку, а уж там врага «встретила» бы румынская конница, чтобы добить окончательно.

Румынский князь учёл и то обстоятельство, что венгры и румыны преследовали разную цель, хоть и гнались за одним и тем же врагом. Ошват хотел захватить Махмуда-пашу и не слишком заботился о судьбе пленных, а вот для Влада важнее были пленные. Именно из-за них князь пришёл сюда, хотя искренне желал Ошвату удачи.

– Ошват, – сказал Влад, – ты для меня как старший брат, и потому я уступаю тебе честь первому начать битву. Сбрось врага с дороги, а пока я буду бить турок на реке, ты продвинешься дальше, в голову турецкого войска, где будет Махмуд-паша. Когда он увидит, что делается в задних рядах, то начнёт удирать, но, возможно, не успеет. Возможно, ты сможешь нагнать его и захватить в плен.

Ошват согласился и отправился спать, а Влад никак не мог заснуть и всё ждал завтрашней битвы. С тревогой ждал её и Молдовен, а Войко ждал боя с нетерпением.

Казалось, только турки совсем ничего не ждали и потому были застигнуты врасплох. Когда утром они услышали за спиной конский топот, то лишь немногие догадались взять луки и пускать в приближающихся врагов стрелы, но и это продолжалось недолго. Всадники Ошвата двигались по дороге единым железным клином, сметавшим всё на своём пути. С откоса в реку падали и люди, и целые возы вместе с лошадьми. Влад со своим войском медленно двигался следом по реке и сёк врагов, пока те не успели опомниться. Прозрачная проточная вода под ногами коней тут же превратилась в мутную жижу, смешанную с кровью.

Влад опасался, что в пылу боя точно так же сброшенными в реку окажутся и пленники, но до них железный клин не добрался, остановился сам собой, увяз в длинном змеином теле турецкой армии, которая, проходя через ущелье, растянулась очень сильно. Венгры раздробили турецкой змее хвост, а она, шипя и извиваясь, никак не могла повернуть голову, чтобы ужалить тех, кто на неё напал.

И всё же турки попытались что-то сделать. Вот турецкая конница спустилась с дороги в реку и пошла в лоб прямо на румын, но река сыграла с турками злую шутку. Румыны неспроста двигались по каменистому руслу шагом и даже не пытались перейти в рысь, а вот турки попытались разогнаться, но их лошади оскальзывались и падали.

Влад велел пустить стрелы, и пусть конные румынские лучники успели выстрелить только один раз, но и это внесло достаточную сумятицу в турецкие ряды, поэтому наскочить на врага у турок не вышло. Турецкая и румынская конница просто сошлись, и начали отчаянно рубиться, как вдруг в турок откуда-то сбоку полетели камни. Румынский князь, сам сражаясь в первых рядах, нанося и отбивая мечом сабельные удары, не имел возможности лишний раз оглянуться, поэтому понял, что происходит, лишь тогда, когда камень ударил в голову турка, с которым князю в данную минуту пришлось биться. Турок на мгновение растерялся от неожиданности и тут же упал, сражённый княжеским мечом, а у Влада появилось несколько мгновений, чтобы осмотреться.

Откуда взялись камни? «Вот уж чудеса», – подумал государь и тут же понял, что это не чудеса. Женщины и дети, которые ещё утром понуро брели в толпе пленных, теперь кидали в турок камни с обочины дороги. Меж тем мужчины из числа пленников помогали Ошвату. Они похватали оружие только что убитых турок, но главное – пытались освободить путь, наглухо перегороженный возами турецкого обоза, мешавшими венграм продвинуться вперёд.

Влад видел всё это краем глаза, а меж тем турецкая конница дрогнула, попятилась, а затем развернулась и начала удирать. Румынский князь, по-прежнему помня, что по каменистому руслу нельзя передвигаться быстро, приказал вновь пустить стрелы, и эти стрелы догнали многих. Так предопределился исход битвы. Турки после поражения своей конницы окончательно утратили надежду на то, что смогут отбиться, хотя их было гораздо больше, чем нападавших. Головная часть турецкого войска бросилась по дороге прочь из ущелья, оставив и товарищей, и пленников.

Почти две трети армии, возглавляемой Махмудом-пашой, полегло в ущелье. Всех турок, что уцелели после битвы и теперь сами оказались в плену, Влад велел добить и бросить на обочине. Ошват не препятствовал. У него имелись заботы поважнее, потому что захватить Махмуда-пашу так и не удалось.

Наверное, великий визирь принялся удирать одним из первых, ведь ни венгры, ни румыны не увидели его даже издали, но, как бы там ни было, Ошват порывался идти дальше, искать беглеца.

– Я рад бы пойти дальше и бить нехристей, – отвечал Влад, – но мне нужно возвращаться, чтобы благополучно вернуть домой всех женщин и детей, которых мы освободили. Отправить их к Дунаю одних я не могу. Без меня они снова попадут в плен.

– А как же мой брат? – спросил Ошват. – Разве ты не хочешь освободить его?

– Я очень хотел бы ему помочь, но сейчас я не могу оставить своих людей, – повторил румынский государь.

Ошват никак не понимал и даже обиделся:

– Тогда я со своими воинами пойду один.

– Лучше не ходи, – покачал головой Влад. – Ты попадёшь в турецкий плен так же, как Михай. Кто же тогда вызволит Михая?

Ошват был раздосадован, но послушался, потому что его люди говорили то же, а Махмуда-пашу, как позднее выяснилось, никто всё равно бы не догнал, потому что великий визирь удирал слишком быстро – ехал почти без передышек до самой Софии и всех уверял, что на него напало «огромное» войско венгров. Про румын он почему-то умолчал. Возможно потому, что тогда пришлось бы объяснять причину их нападения и рассказать про собственный налёт на румынские земли.

Влад освободил всех, кого пленили турки, в том числе несколько тысяч сербов, которые теперь изъявили желание переселиться в Румынию и воевать за её свободу, если получат там землю. Влад обещал дать землю всем просящим и тут вспомнил о вестнике, благодаря которому узнал о турецком набеге.

«Выжил ли он в битве? Нашёл ли свою семью?» – задумался князь. Ответ на эти вопросы наверняка знал Войко, но Влад предпочёл всё же не спрашивать, чтобы случайно не услышать плохие вести. Румынскому государю и так было невесело.

* * *

Господин придворный живописец закончил выравнивать тоновые переходы и теперь задумался, что делать дальше. Как и предвидел ученик, на портрете получился монах в келье, а не узник в темнице. Лицо светлое, черты мягкие и даже нежные – почти святой лик! Глядя, как учитель озадаченно замер перед картиной и теребит остатки бороды, Джулиано не мог сдержать улыбку. Узник тоже подошёл взглянуть, удивлённо поднял брови, но ничего не сказал.

Старый флорентиец меж тем продолжал теребить бороду и искать пути исправления картины. О чём он так долго думал, неизвестно, ведь решение напрашивалось само собой – если лицо кажется светлым, надо добавить тёмного оттенка! Злодей на то и злодей, чтобы быть тёмным. Главное – не переборщить с чернотой. Ведь в живописи, как в жизни – навести тень ничего не стоит, а исправить трудно. Возможно, именно этого опасался придворный живописец, разглядывая лицо на картине, – переборщить с чернотой, но в итоге он осознал неизбежность нанесения глубоких теней и взялся за дело.

Заодно и ученику прибавилось работы, ведь в его обязанности входило доставать для красок ингредиенты. Когда рисуешь тёмные тени, не обойтись без чёрной краски, а её основной ингредиент – сажа. Вот где настоящее проклятие для человека, который любит одеваться красиво! Попробуй залезть в печку и не испачкаться! Поэтому пришлось облачиться в старьё, что очень удивило и хозяина постоялого двора, и его престарелую мать, привыкших видеть юного флорентийца нарядным.

Даже дочка трактирщика пристала с вопросами, когда постоялец, облачённый в простую рубаху из небелёного холста и потёртые штаны, сунулся в печь, начав скоблить там что-то:

– Надо же! Что случилось, господин Питтори? А где же красная куртка? Где рубашка из тонкого полотна? Откуда взялось это рубище?

Флорентиец молча продолжал соскребать ножиком сажу на лист бумаги и ворчал про себя: «Когда я выглядел, как подобает, ты не очень-то смотрела в мою сторону, а теперь я заслужил столько внимания!»

– Утта, я никого здесь не ловлю, – наконец отозвался Джулиано. – Я собираю сажу.

– Сажу? – переспросила Утта и хмыкнула. – Я вижу, господин невысокого мнения о нашем доме, если полагает, что разживётся здесь сажей. У нас печка чистая.

На стенках печного зева и вправду было мало сажи, поэтому молодой флорентиец закончил соскребать её довольно быстро, вылез из печки и уже собирался пересыпать добытое в приготовленную склянку, когда увидел, что собеседница принялась улыбаться.

– Отчего ты такая весёлая?

– Господин испачкал себе нос. Господин Питтори чумазый! Бывает же такое!

– Лучше спроси, узнал ли я что-нибудь про воронов, – Джулиано наконец ссыпал сажу с листа в склянку и теперь мог беседовать без помех.

– А господин что-нибудь узнал? – встрепенулась девица.

– Ничего не узнал.

– Вот так новость! – воскликнула разочарованная Утта. – А я думала, господин сообщит мне что-нибудь.

– В том-то и дело, что я не открыл ничего, что было бы для тебя интересно, – сказал флорентиец, пытаясь вытереться тыльной стороной руки, но ещё больше размазывая сажу по лицу. – С каждым днём я всё больше сомневаюсь, что Его Светлость способен на то, в чём ты его подозреваешь. Вряд ли он стал бы казнить того ворона.

– Значит, господин сдаётся? А я ведь с самого начала предупреждала, что узник очень скрытен.

– Утта! – Джулиано молитвенно сложил руки. – Я не сдаюсь, но с каждым днём всё меньше надеюсь, что получу от тебя награду. Мне бы хоть маленький задаток!

– Задаток?

– Мне бы хоть один поцелуй…

– Ну, ты и наглец! – сказала девица, даже забыв назвать флорентийца господином.

Видя её гнев, юноша поспешно добавил:

– Но ведь есть воздушные поцелуи. Такой поцелуй вроде бы дан, а вроде бы и нет.

– Да ну тебя! – сказала Утта, снова не назвав флорентийца господином. – Я не стану целовать трубочиста даже так!

Джулиано думал, что она сейчас повернётся и уйдёт, но дочка трактирщика никуда не уходила, а просто стояла, уперев руки в бока.

«Этих девиц не поймёшь, – проворчал про себя воздыхатель. – Чего она тут крутится, если не собирается выдавать мне никакого задатка?»

Будто в ответ Утта произнесла:

– Мне сейчас нужна печка. Приехал новый постоялец. Надо его кормить.

– Хорошо, – Джулиано взял склянку с сажей и уже собирался покинуть кухню.

– Господин Питтори даже не спросит, что за постоялец?

– А что?

– Это духовник нашего изверга!

Флорентиец сначала не вполне понял:

– То есть… это тот самый священник, который приезжает к Дракуле несколько раз в год принять исповедь?

– Да.

– А где этот духовник сейчас?

– Сидит в зале.

Джулиано уже готов был сорваться с места – так хотелось посмотреть на человека, которому Дракула доверяет свои тайны, – поэтому дочка трактирщика явно обиделась. Выходило, что её воздыхатель больше желает беседовать с каким-то священником, чем с ней.

– Беседа с этим человеком не поможет тебе добиться от меня награды, – сказала Утта, опять забыв назвать флорентийца господином. – Этот человек не впервой у нас останавливается, и я уже расспросила его обо всём, о чём могла.

– Ну, тогда я поговорю с ним просто так… – пробормотал юноша, уже пятясь к выходу из кухни, а затем почти побежал.

Оказавшись в зале, ученик придворного живописца замер, внимательно рассматривая единственного человека, который там был, – за одним из столов у окна сидел рыжий бородач в длинном чёрном одеянии, похожем на просторные восточные одежды, и в чёрной шапочке, чем-то напоминавшей турецкую феску.

Джулиано осторожно подошёл и присел за тот же стол с краю, поставив склянку с сажей перед собой. Юноша никогда прежде не видел священников так называемой «восточной ветви» христианства, да и самих «восточных» христиан, которых католики называли еретиками, не видел, если не считать Дракулу.

– Доброго дня, – поздоровался священник, и стало понятно, что венгерский язык не является для него родным. Венгерские слова в устах этого человека звучали примерно так же, как в устах купца Урсу, доставившего флорентийцев в Вышеград, или как в устах всё того же Дракулы, ведь узник говорил по-венгерски не настолько чисто, чтобы его спутали с венгром.

– Доброго дня, – ответил Джулиано и не знал, что ещё добавить. Казалось, язык подводит болтливого юношу впервые в жизни.

– Ты новый помощник трактирщика? – спросил бородач.

– Нет, – удивлённо ответил Джулиано. – Я здесь живу. Я здешний постоялец – я и мой учитель. Он – придворный живописец Его Величества, а в Вышеграде мы по делу.

– А… – священник-еретик смущённо потупил глаза. – Прошу простить. Просто я не ожидал, что помощник придворного живописца будет так одет…

– Это не всегдашний мой вид, – начал уверять флорентиец, взял стоявшую на столе закупоренную склянку и показал собеседнику. – Сажа. Она нужна, чтобы делать чёрную краску. Поэтому я сейчас похож на трубочиста.

– Я снова прошу прощения, – ответил бородач. – Надеюсь, господин не обиделся?

– Меня зовут Джулиано Питтори, – представился юноша и дружелюбно улыбнулся.

– А я – отец Михаил, – представился священник-еретик, тут же добавив. – Конечно, отцом меня зовут не все, поэтому если ты католик, то можешь звать как-нибудь по-другому.

– Хорошо… э… господин Михаил, – сказал Джулиано, пересаживаясь поближе к собеседнику.

– Нет, я не господин, – бородач покачал головой. – Я всего лишь слуга Господа.

– Э… достопочтенный Михаил.

– А вот так вполне можно, – кивнул священник.

– Но тогда и меня не следует звать господином, – пожал плечами флорентиец, – ведь я скромный слуга своего учителя.

– Утта рассказала мне про твоего учителя, – признался собеседник, – рассказала, что Его Величество король изволил заказать портрет господина Влада, и работа идёт вот уже почти месяц…

– Да, работа над портретом и вправду затянулась, – вздохнул Джулиано.

– Тебя это огорчает? – спросил бородач.

– Я не знаю, – ответил флорентиец. – Плохо, что приходится так долго гостить в Вышеграде, потому что наши с учителем деньги скоро кончатся, но беседовать с узником очень занятно, и я рад, что такая возможность пока остаётся.

– Значит, вы с господином Владом поладили? Я рад, что у господина Влада теперь бывают гости, – священник кротко улыбнулся, – ведь ему одиноко в башне. Если бы я мог, то приезжал бы сюда чаще.

– Так, значит, достопочтенный Михаил, вы приезжаете сюда по своей воле?

– На всё воля Божья, – ответил священник.

– О да! – Джулиано перекрестился. – Но всё же я не понимаю, как случилось, что вы начали приезжать.

Флорентийцу казалось невероятным, что кто-то может ездить к Дракуле никем не принуждаемый и ничем не поощряемый. Даже Джулиано с учителем приехали, потому что за портрет был обещан гонорар. А что мог предложить священнику Дракула? К тому же за исповедь не положено платить.

И всё же узник, сидя взаперти в крепости, умудрился найти себе духовника. «Как же это получилось? – недоумевал Джулиано. – Или священник-еретик имел знакомство с Дракулой до того, как Дракула стал узником?

– Так уж случилось, что я узнал о нуждах господина Влада благодаря Его Величеству Матьяшу, – произнёс бородач.

– Его Величество разыскал вас и повелел приехать? – уточнил флорентиец.

– Нет, нет, – помотал головой священник. – Меня никто не разыскивал. Я же человек незначительный, всего лишь священник общины рацев в городе Пеште.

Рацами по-венгерски назывались сербы. Джулиано это знал, как и то, что Пешт находился рядом с венгерской столицей – два города стояли друг напротив друга на разных берегах Дуная, – но эти знания всё равно не помогли разобраться в словах священника.

Увидев, что юноша озадачен, бородач принялся рассказывать:

– Ты, наверное, ничего не знаешь о нашей общине? Ведь она появилась не слишком давно, а живём мы тихо. Когда нечестивые турки захватили нашу землю, мы с позволения Его Величества Матьяша перебрались в Пешт. Король очень добр. Он не только дал нам защиту, но и не требует, чтобы мы изменили нашей православной вере.

– А! – воскликнул Джулиано. – Я наконец понял! Ведь рацы – это христиане восточной ветви, а Дракула тоже причисляет себя к таким христианам.

– Да, господин Влад – православный, как и я, и мои соплеменники в общине, – кивнул священник. – Именно поэтому Его Величество Матьяш обратился к нам. Он хотел, чтобы кто-нибудь из наших священников отправился в Вышеград и поговорил с господином Владом как с единоверцем.

– О чём?

– Ну… – замялся серб, – в то время как раз случилась та история, когда Его Величество обвинил господина Влада в тайных связях с турками и заточил в крепость. Его Величество хотел, чтобы с господином Владом поговорили о пользе раскаяния.

Джулиано задумался:

– А зачем всё это было нужно Его Величеству?

Собеседник промолчал, поэтому флорентиец принялся строить догадки:

– Может, Его Величество хотел Дракулу простить? Однако королевское прощение виновный получает только тогда, когда раскаивается.

– Я выразился неточно, – сказал сербский священник. – Его Величество хотел, чтобы господин Влад покаялся в грехах, то есть исповедовался.

– А это зачем?

– Я не могу тебе сказать, – духовник Дракулы смущённо опустил глаза.

– Значит, Его Величество хотел узнать, не скрывает ли Дракула что-нибудь, – предположил Джулиано. – А на исповеди обычно признаются в том, о чём молчат в других случаях.

– Я не могу тебе сказать, – повторил бородач, но смутился ещё сильнее.

– Достопочтенный Михаил, – начал успокаивать собеседника флорентиец, – я вовсе не требую рассказывать о делах Его Величества. Я просто рассуждаю вслух так, как это мог бы делать Дракула. Ведь он вполне мог подумать, что исповедь это своего рода средство…

– Наверное, он так и подумал, – вздохнул серб. – Когда я приехал, то господин Влад очень гневался на меня и сказал, что ему не в чем каяться. Мы поговорили не более получаса. Мне пришлось вернуться в Пешт ни с чем.

– И именно это было доложено королю? – спросил Джулиано.

– Да. Тот же самый вельможа, который явился в нашу общину от имени короля и приказал ехать в Вышеград, пришёл снова и меня расспрашивал.

– Но рассказать было нечего?

– Да.

– А если бы было, то пришлось бы отвечать?

– А как же иначе, – вздохнул священник, которому, наверное, надоело скрытничать, и поэтому он решился на небольшое признание. – Я и мои соплеменники живём в Пеште только благодаря королевской милости. Его Величество был настолько добр к нам, что позволил построить в городе православный храм. Я очень боялся, что, не выполнив поручение Его Величества должным образом, навлеку беду на всю нашу общину.

– Однако всё обошлось?

– Слава Богу.

– А теперь, достопочтенный Михаил, вы всё-таки поладили с Дракулой, так же как и я? – дружески улыбнулся флорентиец.

– Да, – серб улыбнулся в ответ, – можно и так сказать. Теперь господин Влад принимает меня с радостью, потому что теперь я приезжаю не по приказу Его Величества.

– Вот как? – спросил Джулиано и продолжал сыпать вопросами. – Но почему вы, достопочтенный Михаил, стали регулярно приезжать? Почему? По правде говоря, я удивлён. Приезжать к Дракуле каждый год…

– Я приезжаю не единожды в год, а по нескольку раз.

– Тем более!

– А кто если не я? – вздохнул священник. – Я тоже должен признаться, что первая встреча с господином Владом не слишком мне понравилась. Я был рад уехать. И рад, что не нужно ехать снова. Но затем я стал всё больше думать, что должен вернуться, а затем посоветовался с отцом Димитром, который тоже служит в нашей церкви в Пеште. Так уж установилось, что он обычно отправляет службы, а я всё больше хожу по домам и исполняю требы. В том числе принимаю исповедь у больных и немощных, которые сами не могут прийти в храм. Вот я и подумал, что господин Влад – такой же немощный, и я не могу оставить его. Отец Димитр сказал, что мне следует съездить в Вышеград хотя бы для того, чтоб узнать, есть ли у господина Влада духовник, а если нет, то можно ли посетить башню. Ведь очень могло статься, что меня не пустили бы туда снова.

– Однако пустили…

– Да, господин комендант оказался добрым человеком, – продолжал своё повествование серб. – Он сказал, что узника со времени моего предыдущего приезда не посещал ни один священник, поэтому в башню мне можно. Я очень благодарил, хотя комендант и добавил, что господин Влад – еретик и всё равно будет гореть в аду, а раз я тоже еретик, то не смогу помочь еретику.

– Я думаю, что господин комендант проявил снисхождение, потому что Его Величество Матьяш проявляет точно такое же снисхождение, когда дело касается веры, – сказал Джулиано.

– Наверное, да. Его Величество очень добр и великодушен, – кивнул духовник Дракулы и задумался. – Кстати, я хотел спросить у тебя о том, когда вы с учителем ходите в башню. Ведь мне нельзя будет в одно время с вами.

Ученик придворного живописца ответил, что учитель остаётся в башне с десяти до полудня, и бородач снова задумался, но флорентийцу не хотелось оканчивать беседу:

– А разве Утта не сказала, в которое время мы с учителем посещаем Дракулу?

– Эх! Да я и не подумал, что могу спросить у неё, – засмеялся священник.

– Удивительно, как вы с ней ладите, – заметил Джулиано. – Ведь она очень не любит Дракулу, даже ненавидит.

– Она хорошая, добрая девушка. Просто слишком доверяет сплетням.

Как ни странно, дочка трактирщика появилась сразу, как только о ней упомянули. Она поставила перед новым постояльцем большую миску с мясной похлёбкой, а рядом в другой миске положила хлеб, порезанный большими кусками.

Перед Джулиано девица небрежно положила полотенце. Один конец ткани был намочен в воде, а другой остался сухим.

– Господин Питтори чумазый, как поросёнок, – сказала Утта.

– Вот я и говорю, что она очень добрая девушка, – громко повторил серб, будто совсем не замечая, что добрячка, хоть и отошла от стола, но ещё не вернулась обратно в кухню и всё слышит.

– Значит, и вы, достопочтенный Михаил, – человек добрый, – заметил флорентиец.

– Я лишь исполняю долг точно так же, как и господин Влад когда-то исполнял свой, – возразил серб. – Ведь в ту пору, когда господин Влад воевал с турками, он делал это не только для людей своей земли. Он помогал и моим соплеменникам. Однажды нечестивые напали и очень многих увели в плен, а господин Влад освободил их.

– И всё же я не понимаю! – воскликнул Джулиано, вытирая лицо мокрым концом полотенца, а затем сухим. – Почему человек, никем не принуждаемый, может стать духовником Дракулы. Вот мне, к примеру, очень нравится беседовать с Дракулой. Должен признаться, это весьма увлекает, но… тому, кому приходится быть его исповедником, я совсем не завидую.

– Почему?

– Ну… мне кажется, это очень тяжелый труд, и если регулярно выслушивать исповеди Дракулы, то рискуешь поседеть прежде времени.

– Как видишь, я не поседел.

– Неужели Дракула не рассказывает ничего… эдакого?

– Я не могу тебе ответить, потому что тайна исповеди священна, но поверь – господин Влад хороший человек. Да, у него есть грехи, как и у всякого, но молва говорит о нём неправду.

VII

Старый живописец работал очень медленно, добавляя тёмные полутона к лицу на портрете. «Конечно, надо действовать аккуратно, – думал ученик, заглядывая учителю через плечо, – и всё же нужна ли здесь такая ювелирная точность? К примеру, целый день потрачен, чтобы подрисовать тени вокруг глаз. А рисовать-то особо нечего! Зачем топтаться перед доской, держа кисточку наготове, и словно прицеливаться?» Так же, прицеливаясь, старик добавил глубокие тени справа и слева от переносицы, из-за чего она стала тоньше, и в ней прибавилось выразительности. Нос снова превратился в вытянутую каплю – ту, которую в начале работы наметили углём, подвели тушью, а позднее закрасили.

Затем придворный живописец обнаружил, что на скулах, подбородке и шее Дракулы – даже если над ними совсем недавно трудился брадобрей, приходивший раз в три дня, – проглядывает щетина. Издалека кожа в нижней части лица казалась темнее, причём настолько, что граница между бритой частью и той, где борода не растёт, проявлялась отчётливо. Остаток недели ушёл на то, чтобы слегка затемнить на картине всю нижнюю часть лица и нарисовать пресловутые щетинки.

«Ой-ой-ой, – думал Джулиано. – Время, которое мы должны были провести в Вышеграде, почти истекло, а работы ещё сколько! Учителю нет дела, сколько времени потрачено, а ведь здесь, на постоялом дворе, жить накладно. И что же мы будем делать, когда кончатся деньги? Снова голодать?»

Между тем лицо на портрете менялось и теперь выглядело злодейским. Юный флорентиец смотрел на него, невольно проникаясь убеждением, что такой человек мог совершить всё, о чём читала Утта в той длинной поэме. По правде сказать, Джулиано уже забыл половину историй, казавшихся однообразными, но некоторые всё же остались в памяти, и среди них одна, которую дочка трактирщика прочитала флорентийцу с особенным удовольствием.

– А вот здесь рассказывается, – злорадно произнесла она, перестав водить пальчиком по строчкам, – как Дракула расправился с послами, которые прибыли к его двору. Написано, что послы приехали из земель, расположенных к юго-западу от нас. Я смотрела по карте, что там находится. Это случайно не те земли, откуда ты родом?

– Ха! Ты решила меня пугать, прелестная чтица? К юго-западу отсюда находятся не только мои родные края, – ответил флорентиец и сделал вид, что совсем не впечатлён, но сейчас, находясь в башне, всё время поглядывал на узника и думал: «Неужели правда?»

Поскольку учитель сейчас смотрел только на картину, ученик всё же отважился нарушить запрет и тихонько заговорить с моделью.

– Ваша Светлость…

– Что? – откликнулся Дракула.

– Не соблаговолит ли Ваша Светлость разъяснить мне одну историю?

– Которую? Что-нибудь из числа небылиц обо мне?

– Я не знаю, небылица ли это, – замялся юноша и торопливо продолжал. – Правда ли, что Ваша Светлость, будучи правителем, однажды принимал при своём дворе послов, прибывших с юго-запада, и… казнил их?

– С юго-запада? – озадаченно переспросил узник.

– Я точно не знаю, откуда они прибыли, – Джулиано пожал плечами, – однако в той стороне много всего находится: Неаполитанское королевство, Папская область… Флорентийская республика.

– Не припомню таких послов, – серьёзно ответил узник. – А от кого ты это слышал?

– Я не слышал, а читал, Ваша Светлость.

– И где же?

– Существует поэма некоего Михаэля Бехайма, посвященная деяниям Вашей Светлости.

– Так её сочинил немец! – воскликнул Дракула и усмехнулся. – Тогда я не удивлён. А ты немцам не верь.

– Почему?

– Потому что такой народ, любят пугать себя и других. Попробуй что-нибудь рассказать немцам. Если в твоём рассказе никто не умер страшной смертью или на худой конец не превратился в урода, слушатели останутся разочарованы. Вот почему немцы частенько сочиняют страшные сказки и выдают за правду.

Джулиано задумался и вдруг совсем по-новому взглянул на поведение Утты – немка самая что ни на есть!

– Значит, никто не прибивал головные уборы к макушкам послов, не пожелавших обнажить головы перед Вашей Светлостью? – спросил флорентиец.

Юноша уже успел успокоиться и поэтому вздрогнул, когда Дракула вдруг посмотрел на него прямо, и глаза узника злобно сверкнули:

– Ах, это! Это было. Теперь припоминаю.

– Было? – пролепетал флорентиец. – И… откуда же происходили послы?

– Из Турции, – ответил узник, добавив: – Как видишь, это не юго-запад. Вот так эти немцы и врут!

– Из Турции? – флорентийцу стало гораздо легче, ведь расправа над нехристями – это совсем другое дело по сравнению с расправой над христианами.

– Было время, когда я жил с турками в мире и исправно платил дань, – продолжал узник, и по всему было видно, что воспоминания о турках до сих пор вызывают у него ярость. – Я думал, что таким образом сохраню жизни моих людей, но я ошибся, потому что в один из дней окраина моей земли вдруг подверглась разорению. Самоуправный великий визирь, думая, что ему всё дозволено, раз он первый человек после султана, решил наловить себе новых рабов в моей земле. Я собрал войско и погнался за этим жадным выродком, и с Божьей помощью разбил его, и вернул моих людей домой, а великий визирь не посмел признаться султану, что проявил самоуправство, и был за это наказан. Великий визирь сказал, что на него напали мадьяры, а не я. Он думал, что всё забудется, но я ничего не забыл. Я решил, что больше не стану платить дань. Однако в обычный срок ко мне пришли люди султана требовать дань, которую до этого всегда получали.

– И Ваша Светлость спросили их, почему они не снимают головных уборов?

– Да, я спросил. И послы ответили, что таков магометанский закон. И тогда я ответил им словами из Священного Писания. Ведь сказал Христос: «Не нарушить закон пришёл Я, но исполнить». Вот и я поступил согласно Писанию. Велел прибить чалмы к турецким головам, чтобы люди султана крепче придерживались своего закона. А ведь мусульманский закон также запрещает нарушать данное слово, но турки нарушили своё слово, когда вопреки мирному договору разорили мою землю. Вот я и преподал им урок!

Голос Дракулы гремел под каменными сводами, и Джулиано вдруг понял, что снова повторяется та же история, после которой учитель строго-настрого запретил разговаривать с узником. Вот старик-живописец опять отвлёкся от работы и недовольно посмотрел на ученика. Вот опять взвизгнула задвижка, отворилась дверь, и охранник заглянул в комнату, чтобы убедиться, всё ли в порядке, потому что стало слишком шумно.

– Что ж, благодарю. Теперь мне всё ясно, – произнёс молодой флорентиец и добавил: – Прошу вас, Ваша Светлость, успокойтесь, а то учитель опять на меня рассердится и запретит вести разговоры.

Дракула уже окончил свою речь и теперь молчал, но взгляд его, обращённый куда-то в глубь памяти, казался по-прежнему гневным, поэтому Джулиано, чтобы задобрить узника, спросил:

– А умеет ли Ваша Светлость играть в шашки?

Заключённый повернулся и посмотрел на собеседника уже совсем по-другому. Во взгляде уже не было жгучей ненависти:

– А что?

– Я могу принести шашки завтра, и мы сыграем. Вашей Светлости наверняка никто не предлагал подобного развлечения уже многие годы.

– И потому ты надеешься меня обставить? – улыбнулся узник.

– Посмотрим, – юноша хитро прищурился. – Главное, чтобы игра доставила удовольствие Вашей Светлости. Всё-таки мы с учителем здесь в гостях, а обязанность гостей – быть приятными хозяину. Они должны не только вести с ним интересную беседу, но и составлять ему компанию в разного рода играх и развлечениях. Если гости в чужом доме думают лишь о собственных удовольствиях, то в другой раз не будут приглашены.

– Это верно, – согласился Дракула. – Однако ваше пребывание здесь мало зависит от моей воли.

– И всё же я хочу исполнить долг благовоспитанного гостя, – настаивал флорентиец.

– Тогда ты должен играть по моим правилам.

– Что Ваша Светлость имеет в виду?

– Я привык играть в турецкие шашки, – сказал узник и тут же предположил: – Ты ведь собираешься в исходном положении расставлять фишки в три ряда и только на белых клетках?

– А разве можно иначе? – удивился флорентиец.

– Да, можно, – кивнул узник. – Поэтому я и говорю, что есть другие правила, турецкие. Поупражняйся сегодня на досуге, потому что завтра, если ты хочешь сыграть со мной, мы будем играть, как я привык. По турецким правилам надо в исходном положении ставить фишки в два ряда и на клетках обоего цвета, чтобы построение напоминало противоборствующие армии на поле боя, как в шахматах. Но армии не должны прижиматься спинами к краю поля – позади каждой армии следует оставить один ряд пустых клеток.

– Однако это необычная позиция, – заметил ученик живописца, мысленно представив, как всё будет.

– Ничего необычного в ней нет, – возразил Дракула. – Ведь в настоящих битвах мы наблюдаем что-то подобное. Если армия рассеяна, это опасно для неё. И если прижата к краю поля, это тоже опасно.

– Но если фишки ставить так плотно, то двигать ими сложнее, – сказал Джулиано.

– Никаких сложностей нет, потому что правила здесь иные, – опять возразил Дракула. – Фишки при таком построении ходят не по диагонали, а вперёд, влево или вправо.

– Значит, это турецкие правила? – ещё раз уточнил флорентиец.

– Да, я впервые наблюдал такую игру очень давно. Ещё был жив отец нынешнего султана, Мурат. И Мурат тоже полагал, что такие правила хорошо отражают положение дел в настоящем сражении. Порой он даже переносил игру на настоящее поле боя.

– Как это?

– А так. Вместо доски Мурат приказывал начертить карту местности и на этой карте вёл игру… Каждой фишке соответствовали настоящие воины.

Его Светлость опять смотрел не на собеседника, а куда-то в глубь своей памяти. Наверное, он живо представлял себе то, о чём сейчас говорил. Водил рукой, словно двигал что-то с места на место:

– Противниками Мурата в разное время становились и европейские, и азиатские государи. Они даже не подозревали, что, отдавая приказы своим людям, нападая и отступая, всего лишь делают ходы и ожидают ответных.

– А нынешний султан играет в шашки? – спросил Джулиано.

– Конечно, Мехмед играет, ведь эта игра любима турками. А вот переносил ли он игру на настоящее поле битвы, я не знаю.

* * *

Война и впрямь подобна игре в шашки. После расправы над турецкими послами Влад не раз говорил себе, что игра началась. Склоняясь над картой, он невольно представлял, что склоняется над большой доской, а где-то далеко то же самое делает Мехмед.

«Белые фишки твои, – должен был говорить султан. – Ты сделал первый ход, когда казнил моих людей, а теперь жди ответного хода».

«И долго ждать? – мысленно спрашивал румынский государь. – Мехмед, я ведь помню беседы, которые мы вели, пока я ещё оставался твоим слугой. Я помню, как ты говорил, с кем собираешься воевать в скором будущем. Ты сожалел, что не можешь совершать более одного похода в год, потому что воины устают, да и жалованья требуют, а казна не бездонна. Ты всё мечтал, что пойдёшь на Трапезунд, но в том году, когда я вместе с Ошватом прищемил хвост великому визирю, ты не осуществил свою мечту, потому что усмирял восставших в Морее. Теперь перед тобой опять стоит выбор – идти усмирять меня или всё же присоединить Трапезунд к своему государству. Что же ты решишь?»

Султан мог бы воскликнуть: «Ай лэ-лэ, Влад-бей! Ты очень нетерпелив, если спрашиваешь, долго ли тебе ждать. Я пойду на тебя в поход тогда, когда захочу, и не раньше».

«Хорошо, Мехмед, я подожду», – думал румынский государь и ждал целый год, а затем пришли вести о султанском походе на Трапезунд.

Это следовало понимать как ответ от Мехмеда: «Ты думал, что ради того, чтобы наказать тебя, я снова отложу покорение Трапезунда? Нет, Трапезунд важнее».

«Значит, в этом году султан ко мне не придёт, а придёт следующим летом», – понял князь и поэтому был удивлён, когда Мехмед дал о себе знать на полгода раньше.

Незадолго до Рождества в Букурешть приехал посланец из Турции. Этого человека когда-то звали Фомас Катаволинос. По рождению он был греком и в прежние времена служил при дворе государя-василевса в Константинополисе, однако, после того как Константинополис оказался завоёван турками и переименован в Истамбул, Фомас тоже сменил имя – принял мусульманство и стал зваться Юнус-бей.

Поговаривали, что этот грек принял другую веру и стал Юнус-беем ещё до того, как город попал под власть султана, но даже если слухи были ложны, перебежчик всё равно оставался перебежчиком. На турецкой службе он делал всё то же, что прежде у василевса: ездил по чужим землям с поручениями, но если раньше цель состояла в том, чтобы рассказывать о «жестоких» турках и искать тех, кто был готов воевать с султаном, то теперь всё стало наоборот. Юнус-бей уверял каждого, к кому ездил, что Мехмед совсем не жесток, а добр и мягок с теми, кто «не злит льва понапрасну».

Юнус предпочёл явиться к румынскому государю с непокрытой головой, чтобы не разделить участь предыдущих турецких посланцев. Чалму он держал в левой руке, а правой, кланяясь, прикоснулся к сердцу, к устам и ко лбу. Жест означал, что на устах и в мыслях у гостя всё то же, что и в сердце, но Влад знал, что этот человек двуличен.

Сидя на троне в большом зале и глядя, как склоняется в поклоне бритая голова грека, румынский государь думал о другой голове – голове Михая Силадьи, которого в прошлом году казнили по приказу султана. «Не отрубить ли Юнусу голову, чтобы сравнять счёт?» – размышлял князь, но решил, что счёт всё равно не уравняется, потому что голова Михая была куда более ценной.

Разговаривал Юнус по-турецки, но Влад, зная этот язык, всё же велел пригласить толмача, ведь пока толмач переводил, румынский государь имел больше времени, чтобы обдумать слова посланца и лишний раз глянуть на лица бояр, сидевших по правую и по левую сторону от прохода к трону.

– Великий и непобедимый султан по-прежнему гневается на тебя, Влад-бей, но гнев этот с каждым днём всё слабее, – уверял Юнус.

– Ты явился сказать, что я могу рассчитывать на прощение, если приеду с повинной? – произнёс Влад по-румынски, а толмач перевёл.

– Нет, Влад-бей, – отвечал посланец. – К моему глубокому сожалению, я не принёс тебе такую весть. Я всего лишь хотел порадовать тебя, сообщив, что не нужно ожидать войны в ближайшее время.

«А чего же ожидать? Некоего подлого шага?» – мысленно спросил князь и глянул на Войко и Молдовена, которые, судя по всему, тоже полагали, что посол темнит.

– Я должен признаться, – продолжал Юнус, – что прибыл сюда не по поручению султана. Меня просил приехать бей Никопола. Он хочет встретиться с тобой.

Никопол – так назывался маленький укреплённый город в Болгарии на берегу Дуная. Все территории, граничившие с Румынией с юга, подчинялись двум беям – бею Никопола и бею Видина. С давних пор тот и другой беи совершали вылазки за реку, на румынскую территорию, побуждая румынских крестьян уходить дальше и дальше на север, но когда Влад заключил с султаном договор о мире, вылазки прекратились.

За последние годы на юге заметно прибавилось жителей. Здесь осели румыны, пришедшие из Трансильвании и получившие от Влада землю, однако мирными поселянами их назвать было нельзя. В походах эти люди кое-чему научились, поэтому теперь, когда Влад перестал поддерживать мир с султаном, румыны близ Дуная начали делать то, что прежде делалось турками, – грабили соседей по ту сторону реки. Бей Никопола приглашал румынского государя приехать в крепость Джурджу, чтобы побеседовать об этом.

Турки беспокоились ещё и потому, что румыны теперь считали Дунай своим и всё, что по нему плавает, тоже, в том числе турецкие торговые суда. Бей Никопола хотел установить границы по реке и полагал, что сейчас, пока зима и судоходства нет, самое удобное время.

– Значит, бей Никопола приглашает меня в Джурджу? – спросил Влад по-румынски, а когда толмач перевёл, то в ответ послышалось:

– Именно так.

– Что ж… я приду.

Грек поначалу выглядел довольным, но затем оказалось, что румынский государь намерен явиться под стены Джурджу, собрав всё имеющееся войско, за последний год ставшее ещё многочисленнее и вооружённое лучше, чем прежде.

– При моём отце крепость Джурджу принадлежала румынам, поэтому я намерен вернуть её, – сказал Влад греку, после чего велел посадить посланца в темницу, и Юнус снова увидел солнце лишь тогда, когда пришло время отправляться вместе с румынским государем в поход.

Джурджу стояла на открытом месте, на берегу Дуная, сейчас замёрзшего, занесённого снегом, как и всё вокруг. Лес отступал от крепости далеко. Оно и понятно – застава на то и застава, чтобы никто не подобрался к ней незаметно, поэтому бей Никопола увидел приближающееся большое войско заранее и поднял мост. Напрасно просил Юнус, который со связанными за спиной руками топтался на другой стороне крепостного рва:

– Впустите меня!

Румынский государь вместе с конницей находился неподалёку и наблюдал.

Нынешний бей Никопола, Хамза-паша, воевавший вместе с султаном и под стенами Константинополиса, и в Морее, не боялся христиан, однако предпочитал избегать лишних опасностей и поэтому моста не опускал. Прикинув расстояние, которое должна преодолеть вражеская конница, чтобы достигнуть ворот, турецкий военачальник понял: Влад и сам сомневается, успеет ли влететь в крепость на хвосте у Юнуса. Враг словно предлагал Хамзе сыграть в азартную игру. Однако поле битвы – не место для азартных игр. Тут лучше действовать наверняка.

Когда грек, очень расстроенный, повернулся и пошёл восвояси, то услышал, как над головой засвистели каменные ядра, – из крепости начали обстреливать неприятеля. Юнус воспрянул духом и, путаясь в длинных полах шубы, даже потеряв тюрбан, кинулся к воротам, но оказалось, что румынская конница, уходя из-под обстрела, поскакала не прочь от стен, а наоборот, приблизилась. Осаждённые по-прежнему не дерзали опускать мост ради одного человека, пусть и высокопоставленного, но не оставляли надежды отогнать врага подальше, поэтому, коль скоро каменные ядра уже не могли никому повредить, настала очередь стрел.

Правда, турецкие лучники не слишком следили, куда летят их стрелы, поэтому недавний посол сильно испугался, когда справа и слева от него с противным звуком начали втыкаться в сугроб оперённые палочки, становящиеся очень похожими на засохшие стебли травы. Юнус упал, прижался к земле и, наверное, уже не знал, которому богу молиться – христианскому или магометанскому.

Тем временем конница во главе с Владом начала отступать, а к стенам подошли румынские лучники с большими щитами из ивовых прутьев, почти непроницаемыми, и начали в свою очередь обстреливать турок, собравшихся на стенах.

Тогда в крепости решили, что незачем тратить стрелы понапрасну, и бой стих, а Юнуса, всё-таки оставшегося невредимым, румынские воины приволокли к Владу и бросили возле копыт княжеского коня.

Глядя на своего пленника, румынский государь с напускным возмущением воскликнул по-турецки:

– Куда это годится, уважаемый посол! Бей Никопола сам меня пригласил, но не даёт мне попасть в крепость. Отправляйся снова и проси, чтоб мост опустили.

– Умоляю тебя, Влад-бей, не заставляй меня, – почти заплакал Юнус.

– А вдруг в этот раз удастся, – пожал плечами Влад.

Ответ оказался неожиданным:

– Я должен предупредить тебя, Влад-бей, что в крепости гораздо больше воинов, чем ты думаешь. Там есть даже конница, – торопливо заговорил грек, а румынский государь удивился:

– Откуда в крепости конница?

– Так было задумано, – признался Юнус. – Мы с беем Никопола хотели заманить тебя сюда и поймать, однако не ожидали, что ты приведёшь всё своё войско. Бей Никопола полагал, что ты возьмёшь в поездку малое количество людей, примерно равное численности крепостного гарнизона Джурджу. Бей Никопола сказал мне: «Когда Влад-бей подъедет совсем близко, из крепости выйдут мои воины, которых окажется в несколько раз больше, чем у нашего гостя, а дальше сам знаешь». Но ты, Влад-бей, проявил мудрость и дальновидность, и теперь получается так, что твоих людей больше.

– Ах, вот оно как! – воскликнул румынский князь, оглянувшись на Молдовена и Войко.

– Никто не откроет тебе ворота, – продолжал рассказывать грек. – Бей Никопола понимает, что у него не достаточно сил для нападения, но достаточно, чтобы успешно обороняться. Ведь у тебя нет пушек.

– Такую крепость можно взять и без пушек.

– Можно, но трудно, Влад-бей. Ты хочешь взять Джурджу, используя меня как приманку, и это очень умно, но всё же я позволю себе кое-что предложить, хотя и понимаю, что такой хитрый человек, как ты, не сильно нуждается в моих советах.

– С чего это ты льстишь мне? – усмехнулся румынский государь.

– Здесь нет лести, Влад-бей, – горячо заверил его Юнус. – Я готов идти и просить, чтоб меня впустили, но не сейчас. Если хочешь сохранить жизни многим своим людям и мне заодно, – грек тяжело вздохнул, – лучше дождись ночи и сделай вот что…

Зимние ночи обманчивы. Вглядываешься в даль и кажется, что вокруг видно хорошо и что на белом снегу невозможно спрятаться. Кажется, что всякий, даже будучи белым, выдаст себя движением или тенью, однако это не так. Зимние ночи обманчивы, а человек доверчив. Он всерьёз полагает, что белизна отгоняет темноту. На самом же деле вдали всё расплывается, и если кто-то медленно и осторожно движется по полю, хранящему следы дневной битвы, истоптанному и изрытому, он останется незамеченным. На снегу много неподвижных теней, среди которых легко затеряться другим теням, подвижным. Ночью даже яркий огонь обманывает человека. Человек думает, что если зажжёт огни, то станет лучше видеть происходящее вдалеке. На самом же деле всё наоборот – сидя в полной темноте, разглядишь куда больше.

Стража на стенах Джурджу этого не знала и потому не заметила, как ночью два десятка румынских воинов, облачённых в длинные пастушьи плащи из белых овечьих шкур и в такие же белые шапки, подошли к крепости.

Двадцатым в этом отряде стал Влад, потому что уж очень ответственное предстояло дело, но князь сейчас выглядел как простой воин и, покидая свой лагерь, сказал греку, который тоже должен был отправиться к крепости:

– Смотри, Юнус, не глупи. У ворот Джурджу не вздумай тыкать пальцем в мою сторону и кричать, что я – это я. Если ты вознамеришься так поступить, тебя придётся убить. Сейчас я не государь, запомни это.

– Как же так, Влад-бей? – спросил грек. – А если дело у ворот обернётся для тебя плохо и ты окажешься в плену, то разве не скажешь Хамзе-паше, кто ты есть? Ведь в плену лучше быть знатным человеком, а не простым.

– Попадать в плен я не намерен, – ответил румынский князь, – но если попаду, я всё равно не раскрою туркам своего имени. Так моим людям будет проще взять крепость и освободить меня. Они не уйдут, пока не возьмут её. Но ты, Юнус, запомни, что если дело у ворот обернётся плохо, тебе не жить. Ведь ты сразу выдашь меня, если попадёшь к своим.

Подобравшись к воротам на расстояние двух полётов стрелы, двадцать румын стали проявлять особую осторожность, продвигались ползком и очень медленно, замирая всякий раз, как на башнях раздавались голоса. Пятнадцать воинов залегли во рву под воротами и боялись даже дышать, а пятеро остались чуть в отдалении, спрятались за снежные кочки, заросшие травой, и держали наготове луки, чтобы использовать их против турок или против Юнуса, если он не сдержит данного обещания.

Как и было договорено, грек приблизился к воротам, вымазанный кровью и уже не со связанными руками. Он не прятался, а шёл, выпрямившись во весь рост, и делал вид, что тяжело дышит, как после долгого бега:

– Люди! Эй! Откройте! За мной гонятся! Аллах проявил милость и помог мне вырваться из плена! Неужели вы, мои братья по вере, не смилуетесь?! О, Аллах, нет проку в том, что Ты услышал меня, если уши правоверных глухи к мольбам правоверного!

– Ты один? – спросил голос со стены.

– Один! Но скоро здесь будет целая толпа! Прошу вас! Не дайте мне умереть!

– Как ты сбежал? – спросил голос.

– Я убил спящего гяура, который охранял меня! Я задушил его вот этими руками, так что он даже не сумел закричать!

– А почему на тебе кровь?

– Это моя собственная кровь! Влад-бей, да обрушится на него гнев Аллаха, велел своим людям бить меня и издеваться. Влад-бей вымещал на мне злобу, потерпев неудачу сегодня днём.

Всё-таки чуя подвох, люди в крепости начали светить факелами вниз, но увидели под стеной лишь беглеца, который поминутно оглядывался, потому что ожидал погоню. Она и вправду приближалась – далеко в поле показались огни.

– Вон моя погибель! – завопил грек. – Скорее впустите меня!

Огни появились сразу, как воины в крепости стали бегать с факелами туда-сюда, но турки слишком увлеклись, слушая вопли Юнуса, и потому не обратили внимания на это странное совпадение.

Тем временем на стене появился Хамза-паша.

– Юнус, – крикнул он, – сейчас мы спустим верёвку, которой ты обвяжешься, и мы втащим тебя наверх!

Грек уже спустился в ров и совершил все приготовления, когда услышал у своих ног угрожающий шорох. Стоило верёвке натянуться, беглец громко ойкнул и принялся высвобождаться из пут:

– Нет, нет. О, Аллах, за что мне это! Нет, лучше уж мне остаться здесь и умереть! Сколько всего я сумел вынести, а последнего испытания вынести не могу!

– В чём дело? – спросил Хамза-паша.

– Проклятые гяуры сломали мне ребро или два! Как только вы принимаетесь тащить меня наверх, мне начинает казаться, что я низвергнулся в ад!

Турки продолжали подозревать подвох, несмотря на то, что слова Юнуса подтверждались. Он стоял под стеной один, а погоня и впрямь была, но защитникам крепости всё равно что-то не нравилось.

Хамза-паша, человек осторожный, уронил факел в ров, чтобы окончательно убедиться в отсутствии засады. Огонь, оказавшись в сугробе, горел всего несколько мгновений и погас, однако позволил убедиться – под стеной лишь лёд, засохшие камыши и кучи снега.

Влад, ничком лёжа в сугробе на дне рва и слушая разговор, мысленно подбадривал никополского бея: «Ну же, Хамза! Опускай мост! Что ты медлишь? По-твоему, речь Юнуса звучит как обман? Но ведь ты хорошо знаешь пройдоху-грека и должен уже заметить, что в устах человека, который привык много врать, даже правда звучит как ложь. Если бы Юнус действительно сбежал, его слова звучали бы так же. Тебе не в чем себя упрекнуть. Ты проявил достаточно осторожности. А теперь опускай мост!»

Наконец мост заскрипел и опустился; Юнус ступил на него, а в следующее мгновение на деревянный настил взобрались, на ходу скидывая с себя овчину, пятнадцать воинов. Теперь поднять мост стало нельзя – он сделался слишком тяжёлым. Подъёмные цепи не выдержали бы и лопнули, поэтому турки выбежали из крепости и попытались согнать непрошеных гостей. Не тут-то было! Из темноты в турок полетели стрелы!

Румынским воинам требовалось продержаться совсем не долго, пока подоспеет конница Молдовена, привлечённая условным сигналом, пронзительным свистом Влада, и вломиться в открытые ворота. Турки тоже это понимали и дрались отчаянно, а румынский государь и его воины, отбиваясь от них, уже не имели возможности следить за греком, который не стал ждать, чем закончится битва, а бросился прочь.

Позже оказалось, что Юнус припустился к Дунаю, ведь на другом берегу, чуть выше по течению, совсем близко, находился город Рущук. Однако река была широкая. К тому же Юнусу приходилось пробираться через торосы.

Дунай полностью покрывался льдом не каждый год, но если уж покрывался, то льдины, прежде чем накрепко смёрзнуться, сбивались в кучи, наскакивали одна на другую, и это затрудняло путь всякому, кто шёл по реке непроторенной дорогой.

Крепость Джурджу уже была взята. Румыны праздновали победу, а грек всё шёл и шёл. Небеса совсем просветлели, когда Юнусу удалось увидеть крыши Рущука и высокий деревянный частокол оборонительных стен. Тогда же грек обнаружил, что меж торосов тянется ровная тропа от города к неизвестной деревушке на противоположном берегу.

«О, счастье!» – должно быть, подумал Юнус, но тут он оглянулся и увидел погоню – пять тёмных точек-всадников на белой равнине. Преследователи знали, что такое торосы, и потому не спускались на лёд раньше времени, двигались вдоль берега, выглядывая свою добычу. Лишь добравшись до тропы, они ринулись к одинокому путнику.

Вне всякого сомнения, в Рущуке слышали, как кричал грек, но что могла сделать городская стража, если не знала сути происходящего. Стража лишь увидела со стены, как некие всадники настигли бегущего человека, окружили, затем обвязали ему ноги верёвкой и, снова сев на коней, поволокли за собой обратно к тому берегу.

Юнуса доставили к Владу очень напуганного, ожидавшего страшной казни, но румынский государь в благодарность за помощь с Джурджу пока сохранил пройдохе жизнь. Тех пятерых, что поймали грека, князь хорошо наградил, ведь благодаря их расторопности никто в Рущуке раньше времени не узнал о приходе вражеского войска. Это было важно, ведь с взятием Джурджу поход не окончился, он только начался, и Рущук являлся следующей целью.

Находясь в своём шатре, румынский государь смотрел на карту и опять представлял себе шашечную доску. «Я взял Джурджу, но это лишь первая шашка», – повторял себе Влад, глядя на турецкие крепости, которые располагались на правом и левом берегах Дуная, как фишки на доске друг за другом с промежутком в одну клетку. В игре за один ход можно было взять много таких фишек, перескакивая через них. Примерно так и должна была «перескакивать» от крепости к крепости румынская армия.

Дунай замерзает не каждый год, и потому это редкая удача, когда для переправы не нужны лодки. Вот почему, взяв Джурджу и оставив там малую часть войска, Влад перешёл реку и, следуя вдоль болгарского берега на запад, одну за другой захватил целый ряд турецких крепостей.

Войско, двигаясь короткими переходами, взяло Рущук, Свиштов, затем Никопол, чей гарнизон сдался, узнав, что Хамза-паша пленён. Рядом был взят Сомовит. Ещё один переход – и взят Гиген. Ещё один – взята Рахова, называемая местными жителями Оряхово. Эти крепости, состоявшие из деревянных башен и частокола, румынский государь «пощёлкал» очень быстро и предал огню. Около крепости Видин пришлось задержаться, потому что она имела прочные каменные стены. Влад, помня замечание грека, взял с собой из Джурджу пушки, которые полегче. Под стенами Видина эти пушки сослужили хорошую службу, однако победу не принесли.

Чтобы не тратить сил понапрасну, армия сняла осаду и, всё так же следуя вдоль Дуная, повернула на север, разорила крепость в Ново-Село, а затем пересекла реку. Крепость Северин, с недавних пор принадлежавшая туркам, с ходу не сдалась, и Влад отказался от намерения вернуть её венграм, потому что не был готов к длительной осаде.

«Ай лэ-лэ, Влад-бей! – мог бы воскликнуть султан. – Ты со своим войском ушёл так далеко на запад, а восточные границы некому защищать. Ты, наверное, ожидал, что на тебя двинется армия из сербских земель, и поэтому шёл на запад? А если я сейчас ударю с востока?»

Раз уж из сербских земель никто не выдвинулся, румынский государь повернул в обратном направлении и начал делать на востоке то же, что делал на западе, – «щёлкать» турецкие крепости. Сначала сгорели Облучица, Картал и новое селение по соседству, затем была разорена Енисала, которая стояла почти у самого моря. Далее сгорел ряд мусульманских поселений в придунайской области, называемой Дуростор. Последним в походе стало взятие Туртукая.

«Ай лэ-лэ, Влад-бей! – мог бы воскликнуть султан. – Ты рано празднуешь победу. Эта партия закончится только летом. Вот тогда и посмотрим, кто выиграл».

Влад думал об этом уже тогда, когда его войско, взяв крепость Туртукай, расположилось подле неё лагерем. Деревянные укрепления, сожжённые накануне, всё ещё продолжали тлеть и распространять тепло, однако Влад не имел возможности греться от этого костра. Как и полагается, шатёр государя стоял в центре лагеря, поэтому больше всего повезло тем, кто находился в карауле.

Чтобы нагреть внутренность княжьего шатра, посередине поставили мангал, в который время от времени досыпались горячие угли. Полог над входом пришлось опустить, но мангал не только обогревал, но и освещал пространство, выступая подспорьем для обычных светильников, развешанных на опорных столбах.

За столом, обратив спину «к печке», сидел пожилой княжеский письмоводитель, звавшийся Раду Фарма, и разбирал то, что пересылала Владу букурештская канцелярия.

Бумаги были уже распечатаны, ведь пересылалось только самое важное, а чтобы определить важность письма, его нужно прочесть. Выбранное клали в кожаный футляр, сделанный в форме трубки, и гонец надевал его себе на спину, как колчан, а теперь письмоводитель вытряхивал из этого футляра содержимое на стол, в то время как князь сидел напротив:

– Ну? Кто мне новости шлёт? Небось, опять латинские письма есть?

– Эх, староват я уже для походов, – жаловался Раду.

– Что ж поделать, если ты в моей канцелярии лучше всех разумеешь латынь, – привычно отвечал Влад. – Я давно говорил, что если ты найдёшь мне человека помоложе, который по учёности сравнится с тобой, я перестану брать тебя на войну, однако таковой человек пока не нашёлся. А тебя я берегу, в седле трястись не заставляю, вожу на саночках. Так что будь доволен.

– В саночках всё равно плохо, господин. Мороз в этом году лют, аж чернила мёрзнут! – продолжал вздыхать Раду, рассматривая письма.

– Скажешь, и кровь твоя, подобно чернилам, замерзает?

– Истинно так, – кивнул письмоводитель.

– Ничего, дома отогреешься, – махнул рукой князь и потянулся к одному из писем. – Вот это послание чьё?

– Брашовское.

– Тогда отложим. А вот это?

– Это важное, – ответил Раду. – Я только собирался сказать, что имеется послание от Его Величества Матьяша.

– Читай.

– Дозволь, господин, – попросил письмоводитель, – я сперва сам прочитаю, ведь с листа переводить трудно. А ты пока вот это можешь посмотреть. Тут мой перевод не требуется, – он протянул князю плотно скрученную бумагу небольшого размера, которая, в отличие от остальных, была запечатана. На красном воске, скреплявшем её, виднелся глубокий след от перстня, но не от перстня-печатки, а от изящного женского украшения.

Румынский государь пробежал глазами послание и решил поделиться новостью:

– Пишут мне, что маленький Влад наконец-то приучился есть ложкой, хватает её в начале обеда без напоминанья.

Раду улыбнулся:

– Позабавил ты меня, господин, а вот мне тебя позабавить нечем. Письмо от Матьяша весьма серьёзного содержания. Король пишет, что узнал о твоём походе и потому просит рассказать, куда ты ходил и что делал.

– То есть Матьяш хочет, чтобы я отчитался? – нахмурился Влад.

– Я вижу лишь слова, а что касается значений, тебе видней, господин, – ответил письмоводитель.

– Если поход окончится удачно, то Матьяш, конечно, расскажет об этом папе римскому, – задумчиво произнёс государь. – Выходит, королю нужен отчёт для папы.

– Матьяш желает узнать всё как можно точнее, – продолжал переводить Раду.

– Чтобы выставить себя главным устроителем всего дела…

– Не знаю, господин, – письмоводитель вздохнул. – Что прикажешь ответить на письмо?

Влад усмехнулся, наблюдая, как Раду, кряхтя и вздыхая, кладёт перед собой чистую бумагу, а затем берёт в руку остро отточенный грифелёк – чернила и вправду замерзали на морозе.

– Значит, Матьяшу нужна точность? – пробормотал румынский государь, а затем повелел: – Тогда расскажи Матьяшу о причинах похода так, как я тебе это не раз рассказывал. Ты сам знаешь, как лучше всё изложить, а затем составь список, где будет точно указано, сколько мы изничтожили турок.

– А разве мы их считали? – удивился Раду.

– Нет, – пожал плечами Влад, – но ведь Матьяш желает точности, и он её получит. Напиши, что было убито двадцать три тысячи… эээ… восемьсот восемьдесят три человека.

– Господин, но ведь этого же не было, – снова удивился письмоводитель.

– А ты полагаешь, что Матьяш станет сам пересчитывать убитых нами турок? – спросил румынский государь. – В том то и дело, что в поход ходил я, а не Его Величество, поэтому я могу назвать любое число, и Матьяш будет вынужден поверить. Тому, кто сам не ходил в поход, ничего другого не останется.

– Но обманывать Его Величество… – начал письмоводитель.

– Я буду даже рад, – перебил князь, – если он явится сюда, к Дунаю, чтобы узнать, насколько точное число я указал, но Матьяш не явится. Значит, мы можем говорить всё, что угодно. Кстати, сколько я только что назвал?

Раду, прилежно записывавший на листе все пожелания государя по поводу будущего послания, напомнил:

– Двадцать три тысячи восемьсот восемьдесят три.

– Так вот, – продолжал Влад, – напиши, что в Облучице и Енисале было убито тысяча двести пятьдесят человек, а ещё в трёх крепостях Дуростора было убито шесть тысяч восемьсот сорок. В Хэршове пусть будет триста сорок три, в Вектреме – восемьсот сорок, а здесь, в Туртукае, – шестьсот тридцать. В Рущуке напишем, что двести десять. Кажется, я назвал все крепости, которые мы взяли в округе. Остались только дальние, которые на западе.

– Если господин упомянул о Рущуке, тогда следует упомянуть и Джурджу, – сказал письмоводитель.

– Ну конечно! Джурджу! – воскликнул румынский государь. – Напиши, что в Джурджу с обеих сторон погибло шесть тысяч четыреста четырнадцать человек.

– С обеих сторон? – покачал головой Раду – А не много ли? Ведь в твоём войске, господин, сейчас около семи тысяч воинов, и если бы ты потерял убитыми даже тысячу…

– Вот и посмотрим, помнит ли об этом Матьяш.

Затем Влад придумал числа для взятых и сожженных крепостей на западе. Раду всё аккуратно записывал и одновременно подсчитывал что-то в уме, а когда князь закончил говорить, то письмоводитель заметил:

– Господин, итоговая сумма не сходится с тем числом, которое ты назвал вначале. Нам нужно ещё где-то набрать примерно три тысячи восемьсот убитых.

– Ну и пускай не сходится, – махнул рукой Влад.

– Господин, ведь ты сам говорил, что королю нужна точность, и он её получит.

– Я же пошутил, – улыбнулся румынский государь. – Пиши, как есть. Посмотрим, упрекнёт ли меня Матьяш в том, что я обсчитался аж на три тысячи восемьсот. А ещё нарежем Его Величеству турецких носов, сложим в мешки и отошлём вместе с письмом. Отчитываться так отчитываться. Посмотрим, спросит ли Матьяш, почему количество присланных ему голов и носов также не соответствует тем числам, которые указаны в письме.

– Господин, ты в самом деле собираешься собирать мешки?

– Да, но только не сейчас. Сделаем это, когда вернёмся в Джурджу. Не таскать же с собой этот поганый груз! А возле Джурджу осталось много трупов, которые хорошо сохранились в такой мороз. Так что с письмом не торопись. Отправим его не сейчас, а когда будем на своей земле.

Раду только покачал головой.

– Да что ты всё сомневаешься! – упрекнул его Влад.

– Как бы король не обиделся.

– Обещаю тебе, если Матьяш всё-таки обнаружит недостачу в убитых турках, я лично позабочусь о том, чтобы её восполнить.

– Позабавил ты меня, господин… – грустно сказал письмоводитель.

Прошло время, и румынский князь сильно пожалел о том, что отправил Матьяшу такое письмо, потому что, как оказалось, никто не увидел в этом послании шутки – всё было принято за чистую монету.

«Ну, вот как так может быть?! – думал раздосадованный Влад. – Ведь шутка очевидна! Если кто-то у тебя спрашивает, как прошёл день, а ты не хочешь отвечать, то всегда можно отшутиться: к примеру, сказать: «Я сидел и считал, сколько раз бегущие облака заслонили солнце. Заслонили семьдесят восемь раз». Если так сказать, собеседник поймёт, что ты не всерьёз».

А вот точное число убитых турок почему-то ни у кого не вызвало сомнений в серьёзности письма, и пусть мёртвые враги – не облака и не могут бесследно рассеяться, но ведь число убитых точно так же нельзя было проверить, как и то, сколько раз солнце оказалось заслонённым.

«Никто почему-то не задумался, что у меня в походе нет времени, чтобы заниматься математикой, – удивлялся Влад. – К тому же государь, когда ведёт войну, должен думать о вещах, которые превыше жизни и смерти отдельных людей. Он должен думать о победе и поражении, а убитых в своём войске подсчитывать лишь приблизительно. То же касается и мёртвых неприятелей. Пересчитать их даже с точностью до сотни некогда».

Разумеется, те, кто читал письмо, рассуждали так же и не могли себе представить, что кто-то станет скрупулёзно пересчитывать трупы. Однако, как оказалось, читатели письма полагали, что во всяком правиле попадаются исключения и что есть всё-таки человек, способный проявить скрупулезность даже в таком деле, – государь Дракула.

* * *

«Сколько же всего нужно для живописи! Пожалуй, в этом художники могут сравниться только с алхимиками. Половина времени уходит не на то, чтобы создавать нечто, а на то, чтобы доставать нужное для работы», – размышлял Джулиано. Вот и сейчас он ранним утром отправился на городской рынок добывать необходимое – куриные яйца, ведь краски разводятся на яичном желтке.

Конечно, можно было покупать яйца и на постоялом дворе, поскольку там имелся курятник, но ученик придворного живописца предпочитал брать их в другом месте, потому что случайно нашёл в городе одну торговку, у которой цена оказалась чуть-чуть ниже, а товар такой же. Если деньги появляются от случая к случаю, умный человек поневоле учится бережливости.

Яичного запаса хватало на неделю, а затем Джулиано снова отправлялся на рыночную площадь. По утрам там всегда царило оживление, а к полудню торговля уже сворачивалась, поэтому совершать покупки приходилось до посещения Соломоновой башни, а не после.

Сегодня флорентиец еле успел застать торговку, потому что был праздник Вознесения Господня и она засобирались домой раньше, чем обычно, потому что хотела попасть на праздничную мессу. Джулиано знал, что сам с учителем на мессу не пойдёт, а отправится к Дракуле, потому что старик с некоторых пор работал очень увлечённо, не пропуская ни одного дня, даже воскресного.

И всё же юноша чувствовал сопричастность празднику. Радость витала в воздухе. Казалось, что и небо сегодня ясное как раз по случаю Вознесения, поэтому ученик придворного живописца пребывал в хорошем настроении и снисходительно относился даже к своему непрошеному провожатому. С того дня как Джулиано вместе с мальчишками лазил по приречному склону возле крепости, дурачок Андраш неизменно сопровождал флорентийца в прогулках по улицам. Только за город, к Дунаю не ходил. Возможно, боялся потеряться.

Нынешним утром, когда Джулиано возвращался в трактир с корзинкой яиц в руках, Андраш опять шёл следом и… нёс подмышкой буханку хлеба. «Неужели он тоже что-то купил?» – удивился флорентиец, ведь у Андраша не хватало ума даже на то, чтобы как следует разговаривать. Этот дурачок по большей части молчал, а если говорил, то изъяснялся, как малый ребёнок. «Наверное, и о деньгах у Андраша не больше понятия, чем у малого ребёнка, – думал Джулиано. – Откуда же взялся хлеб?»

Андраш улыбался, наверное, довольный тем, что подражает флорентийцу в добывании провизии, однако дурачок уже не улыбался, когда вдруг побежал вперёд, перемахнул через довольно высокий деревянный забор и скрылся в кустах.

Джулиано обернулся и заметил дородную фигуру в серой францисканской рясе:

– А! Отец…

– Бенигнус, – подсказал тот, приближаясь.

– Доброе утро, достопочтенный отец, – сказал Джулиано, целуя тому руку, а взамен удостоившись крестного знамения.

– И тебе доброе.

– Достопочтенный отец, я не ожидал такой встречи, – признался флорентиец. – Я полагал, что монахам вашего монастыря присуще затворничество.

– Присуще, – кротко ответил Бенигнус, – но сегодня, в праздник Вознесения Господня, мы раздаём милостыню бедным и нуждающимся, которые собираются на базарной площади перед храмом.

– Понятно, – кивнул Джулиано, – но базарная площадь находится в той стороне, откуда вы идёте. Что же заставило вас покинуть площадь?

– Вот именно заставило, – вздохнул монах. – Я занимался раздачей хлебов вместе с другими братьями, когда заметил, что дурачок Андраш взял один из хлебов с нашей тележки и побежал прочь. Я побежал следом, но, к сожалению, не догнал и не узнал, для чего этой юной душе понадобилось воровать. Я только что видел его вот на этой улице…

Джулиано понял, что не сможет сказать, будто сам Андраша не видел.

– Ты видел, куда он побежал? – спросил Бенигнус.

Улица в столь ранний час оказалась пустынной, поэтому спросить монах мог только у Джулиано, и из-за этого флорентиец колебался. Выдавать дурачка, затаившегося в кустах, почему-то не хотелось, но и лгать – тоже. Ложь – грех, а ложь монаху или другому лицу, имеющему отношение к церкви, это грех вдвойне, но всё же дурачка было жаль. «А любопытно, – подумал флорентиец, – Андраш спрятался у меня на виду потому, что надеется на моё молчание? Или дурачок просто не подумал, что я могу выдать место, где тот прячется?»

– Он побежал дальше по улице, – сказал ученик придворного живописца, не глядя на кусты, но слыша, как во дворе, где затаился вор, заходится лаем цепная собака. – Андраш добежал до конца улицы, а затем свернул за угол направо.

Монах посмотрел в конец улицы, которая была довольно длинной:

– Так быстро добежал?

– Андраш удивительно быстро бегает, – заверил собеседника флорентиец и теперь позволил себе оглянуться на кусты.

Стало видно, что во двор уже вышел хозяин, встревоженный лаем собаки, но никак нельзя было понять, видит ли этот человек спрятавшегося Андраша. «Если видит, это досадно, – подумал Джулиано. – Эх, дураков так трудно выручать из беды, потому что дурак попадёт в беду даже там, где обычный человек легко выкрутится».

Увидев монаха, хозяин дома поклонился, а затем скрылся в дверях.

– Да, – меж тем вздохнул монах, – Андраш бегает действительно быстро. Он всю жизнь только этим и занимается – бегает ото всех. То ли дело я… Я привык к неспешной ходьбе, а не к пробежкам.

– Так не лучше ли вернуться на площадь? – спросил Джулиано.

– Да, – кивнул Бенигнус, – ты прав. Ведь у меня там дела. Надо помочь братьям, – ещё раз осенив юношу крестным знамением, монах удалился.

Флорентиец некоторое время смотрел ему вслед, а когда уже собрался продолжить путь, то из кустов, глупо хихикая, высунулся Андраш:

– Обманули дурака, – произнёс он, имея в виду, конечно, Бенигнуса, а самого себя считая очень умным.

«Умный» снова перемахнул через ограду и подошёл к Джулиано чуть ближе, чем обычно. Флорентиец давно уяснил себе, что пытаться приблизиться к Андрашу бесполезно, поэтому стоял на месте, а дурачок произнёс:

– Пойдём.

Флорентиец сделал резкий шаг вперёд. Андраш тут же струхнул и отбежал шагов на пять, но затем снова подошёл ближе. Джулиано шагнул осторожнее, дурачок шагнул вперёд, и так они пошли. Но куда? Ясно было лишь то, что путь лежит в противоположную сторону от площади и по направлению к крепости, – гора, увенчанная цитаделью-короной, подсказывала, где что расположено.

То, что дурачок идёт к королевскому дворцу, ученик придворного живописца понял не сразу, ведь в непосредственном соседстве от королевского жилища пристроился францисканский монастырь. Джулиано на месте Андраша не стал бы здесь ходить, ведь монах Бенигнус мог завернуть сюда до того, как вернуться на площадь, но дурачок, наверное, был уверен, что бояться нечего, или вообще ни о чём не думал.

Вот и главные ворота дворца. Остановившись возле них, Андраш принялся громко стучать и кричать:

– Папа! Папа! Я пришёл!

Джулиано уже успел подумать, что никто не откроет и что дурачок просто играет во что-то, но вдруг послышалось, как гремит деревянный засов, а затем в воротах приотворилась дверца калитки.

– Заходи, сынок, – послышался старческий голос, но Андраш не заходил.

Тогда на улицу из-за калитки высунулась голова; ученик придворного живописца увидел седые вихры, короткую не очень опрятную бороду, курносый нос и маленькие, слезящиеся глаза.

– Это кто с тобой? – ласково спросил старик у Андраша, в свою очередь разглядывая флорентийца, скромно стоявшего с корзинкой в руках.

Дурачок смутился, а затем наклонился к отцовскому уху и прошептал, указывая на Джулиано:

– Он мой друг.

Шёпот получился таким громким, что, даже стоя в отдалении, можно было расслышать всё без труда. Опровергать сказанное юный флорентиец не стал и лишь улыбнулся. Старик приоткрыл калитку чуть шире, а Андраш, хихикнув, юркнул в неё и побежал куда-то по дорожке через заросший травой немощёный двор.

– Доброе утро, господин, – поздоровался старик.

– Доброе утро, – ответил Джулиано и тут же добавил: – Прошу прощения. Я не хотел бы начинать разговор с неприятной новости, но сегодня ваш сын стащил хлеб с тележки монахов. Один из монахов погнался за вашим сыном и не поймал, но, как я теперь вижу, этот монах может прийти к вам, чтобы пожаловаться. Я не знал, что Андраш живёт здесь, но монах наверняка знает.

– Это пустяк. Можно не беспокоиться, – ответил старик. – Всем в городе известно – мой сын не ведает, что творит.

– Что ж, – Джулиано пожал плечами. – Хорошо, если так. Не хотелось бы, чтоб Андраша наказали.

– Не желает ли господин осмотреть дворец? – вдруг спросил старик.

– Осмотреть дворец? – удивился флорентиец.

– Да.

– А… сколько я должен буду заплатить?

– Заплатить? – в свою очередь удивился отец Андраша. – Нисколько не должен.

– Но почему вы хотите вот так, бесплатно, показать дворец незнакомому человеку?

– Я знаю, кто вы, господин.

– Неужели меня теперь знает весь город?! – воскликнул Джулиано.

– Весь город, может, и не знает, а я знаю, – сказал старик. – И я рад, что господин дружен с моим сыном. Поэтому, раз уж я хранитель дворцовых ключей, то могу показать другу моего сына то, чего посторонним видеть не положено.

– О! Если так, то я рад бы осмотреть дворец, – признался флорентиец. – Правда, не уверен, осталось ли время. К девяти мне надо быть в гостинице, а который сейчас час, я не знаю.

– Около половины девятого.

– Тогда… я… ах, если б можно было остановить время!

– Можно прийти после полудня, – сказал старик. – Я буду здесь. Но вы, господин, уж непременно приходите. Мой сын пригласил вас в гости, поэтому огорчится, если вы не вернётесь.

Насколько мог судить флорентиец, у Андраша было совсем немного друзей. Наверное, поэтому старый отец и решил удержать для сына хоть этого друга.

VIII

«Сколько же король не посещал дворца в Вышеграде, если двор зарос травой?» – спросил себя ученик придворного живописца, осматривая это место уже во второй половине дня. В траве, разросшейся очень густо, даже виднелись ромашки – белые, как и все дворцовые постройки.

Отчасти из-за цвета здешнее жилище Его Величества казалось совсем не похожим на то, что находилось в столице. Там был огромный замок из серого камня, тянувшийся к небу множеством шпилей. В глазах рябило от обилия балконов, галерей, резных карнизов. Другое дело здесь – белые стены, украшением для которых служили лишь окна и двери в простом каменном обрамлении. Во всём виделся единый замысел одного архитектора, а не наслоение замыслов, появившихся у разных людей в разные времена. Эта красота казалась сравнимой с красотой листа, испещрённого ровными строчками без единой помарки.

Отличие от столицы состояло и в том, что здешний дворец не являлся крепостью, хоть и имел высокую ограду. И в самом деле – зачем строить рядом с Вышеградской крепостью ещё одну твердыню? Лучше построить что-нибудь более просторное, светлое, удобное и не слишком высокое, потому что соперничать высотой с окружающими горами всё равно не выйдет.

Флорентийцу очень понравилось то обстоятельство, что здесь главное здание имело всего два этажа. В столице громадина дворца подавляла всякого, кто на неё смотрел, и своими шпилями, почти протыкающими небо, кричала о королевском величии, а Вышеградский дворец говорил совсем другое – что тут живёт человек скромный, который не кичится своей знатностью и богатством, а со слугами держится просто, почти что по-приятельски.

«Может, потому Его Величество и не приезжает, что простота и скромность ему чужды? Королю нравится пышность и всеобщее поклонение», – сказал себе Джулиано и удивился собственным мыслям. «Очевидно, разговоры с узником оказывают на меня дурное влияние, – решил он. – Я становлюсь язвительным, как Дракула, и начинаю неодобрительно думать о Его Величестве, а это не принесёт мне ничего хорошего».

Меж тем флорентиец в сопровождении старика-ключника прошёл по двору, поднялся по ступеням каменной лестницы и теперь готовился ступить в королевские покои.

– Так, значит, Его Величество Матьяш совсем не бывает здесь? – спросил Джулиано.

– Да, совсем не бывает, – отвечал ключник, силясь сладить с тяжёлым навесным замком на двери. – Последний раз заезжал лет тринадцать назад вместе с супругой. Как сейчас помню. Матьяша тут ждали. Весь город цветочными гирляндами увесили. А во дворце такая кутерьма началась. Столько всяких вещей вывезли, столько всего привезли.

Наконец, ключ в скважине повернулся, и старик впустил юношу в первую комнату. Внутри оказалось довольно светло. Солнце заглядывало в окна, создавая на полу, выложенном красной плиткой, причудливые пятна.

Ключник продолжал вещать:

– Матьяш этот город с окрестными землями супруге подарил, упокой Господи её душу. Как раз перед свадьбой. А после свадьбы приехали дворец смотреть. Королева, она тогда ещё девочка была. Ну да. Вот как сейчас помню, бегала по всем комнатам. Да ей и лет-то к тому времени исполнилось…

– Двенадцать, – подсказал Джулиано, мысленно пожалев королеву, которая прожила совсем короткую жизнь. В двенадцать лет вышла замуж, в четырнадцать приступила к выполнению супружеских обязанностей, а в пятнадцать лет умерла при родах.

«Вот ты плохо думаешь про Его Величество, и полагаешь, что ему не по вкусу скромный дворец, – сказал себе флорентиец. – А вдруг король не приезжает в Вышеград из-за королевы? Ведь здесь всё напоминало бы о ней. Как же её звали? Катарина?»

Теперь Матьяш присмотрел себе новую кандидатку в супруги – принцессу Беатриче из Неаполя – а про прежнюю супругу упоминать при дворе стало не принято. Новое правило соблюдалось уже год, поэтому сейчас флорентиец вспомнил подробности давней женитьбы Матьяша лишь потому, что некоторое время назад беседовал об этом с узником Соломоновой башни.

Дракула то и дело упоминал события многолетней давности. Его Светлости они, наверное, были по-прежнему важны, ведь когда тот оказался в тюрьме, время для него остановилось. А вот Джулиано вспоминал минувшее с трудом, тем более что жил при дворе Матьяша не всегда и о многом знал лишь понаслышке. И всё же приходилось вспоминать, чтобы разговор с узником получился.

Ключник этого не знал и потому преисполнился уважения к молодому человеку, который так интересуется прошлым, раз помнит подробности:

– Да, королеве, кажись, было двенадцать, – кивнул старик. – Вот тоже в мае приехали, такой же день стоял солнечный, как сейчас. Но сейчас тихо, а тогда шуму было! Ой! И народу – весь сад вытоптали!

Андраш, обрадованный возвращению своего «друга», затеял игру в прятки-догонялки. Дурачок носился по комнатам и коридорам, соседним с теми, по которым проходили его отец и Джулиано, выглядывал из-за дверных косяков, смеялся.

По счастью, после отъезда Его Величества во дворце уже не осталось ничего, что Андраш во время своего стремительного бега мог случайно сломать или разбить. Вазы и прочую посуду вывезли. Скамейки и деревянные кресла придвинули поближе к стенам или к столам, так что случайно наткнуться на эту мебель стало невозможно. Занавеси с кроватей исчезли, поэтому Андраш, который на крутых поворотах хватался за всё подряд, не смог бы схватиться за занавеску и нечаянно сдёрнуть на пол.

Как ни странно, но в комнатах, которые оставались наглухо запертыми в течение многих лет, почти не появилось пыли и паутины. Королевское жилище местами выглядело так, будто покинуто только вчера. В опочивальне Его Величества на столе осталось лежать использованное гусиное перо. В охотничьем зале на стене, почти полностью увешанной оленьими рогами, на одном из нижних рогов висела потерянная кем-то кожаная перчатка.

– Не трогай. Вдруг хозяин отыщется, – сказал флорентийцу старик, который тщательно следил за тем, чтобы после посещения всё оставалось, как прежде.

Наверное, показывать дворец, состоящий из множества комнат, коридоров и лестниц, стало для престарелого хранителя занятием утомительным. Шаркая стоптанными башмаками по каменному полу, этот человек не тащил, а почти волочил тяжелую связку ключей, самый маленький из которых был длиной с ладонь.

«Вот так, наверное, и должен выглядеть апостол Пётр, – вдруг подумал ученик придворного живописца. – Седоватые вихры, которые когда-то были кудрями, неопрятная борода, сгорбленная спина, походка человека, уставшего странствовать. А в руках, конечно, тяжелая связка ключей. Ведь никто не станет утверждать, что ноша, которую Христос вручил апостолу Петру, легка. Не так-то просто хранить ключи от Царства Небесного. Неплохая вышла бы картина, только вот лицо я, пожалуй, изменю. У ключника оно слишком простое. Нет, такое лицо не годится апостолу Петру».

Мысли о живописи, как всегда, застали молодого художника врасплох – не было времени как следует обдумать замысел, и не было под рукой папки, чтоб сделать набросок. Джулиано на всякий случай оглянулся, не отыщется ли вокруг хоть клочок бумаги, и вдруг увидел на крышке сундука, стоявшего у стены, такой предмет, который явно не мог быть оставлен кем-то из придворных или слуг в прошлый королевский приезд. К тому же при ближайшем рассмотрении оказалось, что слой пыли на крышке потревожен – вещь положили только что.

Хранитель ключей тоже заметил новую вещь и укоризненно покачал головой:

– Андраш, я же говорил тебе, что нельзя сюда таскать ничего с улицы.

Дурачок потупился и побежал в другую комнату, а старик, кряхтя, направился к сундуку:

– Ничего, сейчас выбросим.

Услышав, это флорентиец тут же кинулся вперёд, обогнав старика:

– Нет, нет, не нужно выбрасывать. Наверное, это мне подарок. Я возьму.

На сундуке лежал череп птицы, и, судя по мощному чёрному клюву, не составляло труда догадаться, что это за птица. Роговой покров на клюве наполовину облупился, а желтоватую поверхность черепа испещряли точки, пятнышки, извилистые полупрозрачные линии – признак разрушения. Этот ворон умер много лет назад.

Дурачок Андраш, уже забыв про отцовский нагоняй, весело хихикая, пробежал мимо.

– Андраш, Андраш, – позвал флорентиец, – где ты это взял?

Сын ключника на минуту остановил свою беготню, смущённо опустил голову, а затем посмотрел на Джулиано и хитро улыбнулся:

– Там.

– Где там? Возле башни?

Дурачок не ответил, засмеялся и убежал прочь, а ученик придворного живописца ещё раз взглянул на птичий череп в своих руках – похоже, это и вправду был подарок.

Невольно вспомнилась и история, связанная с вороном в гербе Матьяша. Ходили слухи, будто Матьяш и его отец Янош Гуньяди – потомки венгерского короля Жигмонда. Якобы Янош – внебрачный сын Жигмонда, а Матьяш, следовательно, внук.

Говорили, что Жигмонд, овдовев в первый раз, через несколько лет нашёл утешение в объятиях у некоей девы по имени Эржебет, а когда узнал, что она забеременела, то выдал её замуж, чтобы избавить от позора. Мужем стал румынский дворянин Вайку, но брак являлся лишь ширмой, потому что король по-прежнему питал к Эржебет нежные чувства и не желал ни с кем делить.

Жигмонд велел, чтобы Эржебет после родов приехала к нему, и подарил ей кольцо, сказав, что оно станет дня неё «ключом ко всем дверям» во дворце. В положенный срок родился мальчик, получивший имя Янош, но тогда он ещё не был Гуньяди, а стал им после того, как Жигмонд подарил ребёнку замок Гуньяд. Точнее, имение получил Вайку, но с условием, что наследником станет Янош.

Что же касается ворона, то в этом отношении история казалась похожей на сказку. Говорили, что Вайку после рождения Яноша повёз мальчика и Эржебет к королю, и вот на одном из привалов Эржебет дала ребёнку кольцо поиграть, а поблизости оказался ворон, который вырвал эту вещь чуть ли не из рук младенца.

Далее рассказчики говорили разное. Одни уверяли, что ребёнок, у которого отобрали кольцо, вовремя заплакал, и потому Вайку успел выпустить стрелу до того, как птица улетела. Другие утверждали, что ворона застрелил сам Янош, который уже в младенчестве мог за себя постоять подобно маленькому Гераклу, задушившему двух змей. Третьи божились, что Янош просто попросил ворона вернуть украденное, и птица послушалась.

Джулиано не раз слышал эту историю при дворе Матьяша, но, по правде говоря, не верил в неё, и даже не из-за птицы. Просто флорентиец имел возможность сравнить портрет Жигмонда, виденный в столичном дворце, с виденным там же портретом Яноша Гуньяди. Ученик придворного живописца не обнаружил во внешности этих людей ничего общего! Жигмонд – высокий, крупный мужчина, а Янош не отличался высоким ростом. Жигмонд русоволосый, а его предполагаемый сын – очень тёмный брюнет. Носы тоже разные. У монарха – с горбинкой, а у так называемого отпрыска – прямой и мясистый. Сравнить подбородки не получалось, ведь Жигмонд носил бороду. К тому же сам Матьяш тоже не очень походил на своего «деда», но зато походил на своего отца.

«Наверняка, историю о родстве с Жигмондом придумал сам Янош, чтобы претендовать на верховную власть в королевстве», – полагал флорентиец, и всё же в прежние времена он находил рассказ про юную Эржебет забавным. Разве не забавно послушать, как вдовец, чья жизнь уже перевалила за середину, пытается вести себя как юноша и ухаживать за юной девой? В подобных историях всё обычно происходит на природе, и в нынешней истории было так. Говорили, что Жигмонд встретил Эржебет, когда охотился в лесу, и, разумеется, венценосный охотник очень обрадовался своей добыче. Смешно было думать и про деву, которая отправилась в лес, совсем не ожидая вернуться оттуда уже беременной…

Теперь же Джулиано вдруг подумал, что в данной истории нет ничего забавного и что Янош, придумавший её из политических соображений, оскорбил самого себя: «Как можно отказываться от своего отца и говорить, что он находился при жене на положении слуги и хранил её для чьих-то утех? Как можно говорить про свою мать, что она была гулящей? Как можно говорить, что отец, добровольно прислуживая гулящей девице, получил за это от Жигмонда замок?»

«Да, всё-таки беседы с Его Светлостью на меня влияют плохо», – решил Джулиано, направляясь обратно в гостиницу. Это влияние проявлялось и в том, что сейчас флорентиец намеревался обелить Дракулу в глазах Утты, по крайней мере частично, заявив, что ворона узник не убивал.

Череп, найденный Андрашем много лет назад, теперь покоился у Джулиано в кошельке на поясе, завёрнутый в платок. Конечно, это мог быть череп другого ворона, но ученик придворного живописца почему-то верил, что нашёл тот самый и собирался убедить в этом Утту. Если бы месяц назад кто-то сказал флорентийцу: «Ты будешь произносить речь в защиту Дракулы», – Джулиано рассмеялся бы, а теперь сам себя не узнавал.

Дочка трактирщика протирала столы в зале, когда ученик придворного живописца подошёл к ней и положил на только что вытертый стол платок с птичьим черепом:

– Вот, – сказал юноша.

– Что это? – спросила девица, хотя наверняка догадалась.

Даже тому, кто в птицах не разбирается, достаточно было взглянуть на большой чёрный клюв, чтобы тут же понять, что череп принадлежит ворону, и всё же Утта сделала вид, что не понимает:

– Господин, уберите это со стола. Тут всё-таки едят люди. Зачем приносить сюда падаль?

– Это не падаль, а доказательство, – ответил Джулиано.

– Доказательство чего? – спросила Утта, внимательно разглядывая череп.

– Того, что Дракула не убивал ворона. Тот ворон, которого узник когда-то поймал и держал у себя в башне, не был убит. Он и вправду улетел, но не смог улететь далеко. Вот его останки, найденные возле башни.

– Это нашёл ты? – продолжала расспрашивать девица и, как уже бывало, позабыла назвать собеседника господином.

– Можно сказать, что я. Тот, кто это нашёл, не знал, чем обладает, и не спрашивал себя, откуда взялся мёртвый ворон.

– А ты откуда знаешь, что это ворон из башни?

– А откуда ещё он мог взяться? Там, на приречном склоне, такие черепа повсюду не валяются.

– Ну и что! – Утта переложила череп вместе с платком на лавку и тщательно протёрла на столе то место, где вещь только что лежала. – Это не доказательство.

– А что же тогда считать доказательством?

– Не знаю. Что-нибудь, что было бы убедительно.

– Например.

– Ну… – задумалась девица. Она уже начала протирать соседний стол и всё думала, думала.

– Так что? – спросил ученик придворного живописца, наблюдая за уборкой.

– Свидетель – вот что! – вдруг произнесла Утта, а затем обернулась и добавила. – Свидетели всегда убедительны.

– Свидетель? – Джулиано воздел руки к небу. – Да где ж я тебе его возьму?!

– А это не моя забота, – сказала девица. – Ведь нашлись же свидетели того, как Дракула убивал и мучил жителей возле Надьшебена и Брашова.

– В Семиградье?

– Да, – ответила дочка трактирщика, а затем выпрямилась, повернулась и, прямо взглянув на собеседника, с воодушевлением проговорила. – Свидетелями преступлений Дракулы стали многие, которые рассказали правду всем, кто хотел слушать, и это было записано на бумаге! Вот что можно считать доказательством!

– То, что было записано на бумаге? – переспросил флорентиец. – Ты сейчас говоришь про поэму э… Бехайма?

– Да! – Утта снова вернулась к уборке, но теперь сметала крошки со столов с таким напором, будто это не крошки, а враги.

Юноша задумался, и вдруг ему показалось весьма странным то, что ещё недавно казалось вполне естественным:

– Кстати, Утта… а позволь спросить, для чего твой отец тратил деньги, чтобы заполучить себе копию этой поэмы? Для чего твоей семье читать чьи-то свидетельства, если вы сами живые свидетели того, что было в Семиградье?

– Да! – откликнулась девица. – Мы свидетели!

– Погоди, – перебил её флорентиец. – Я имел в виду не тебя. Ты ведь не свидетель.

– Я свидетель! Я могу рассказать! – возразила Утта.

– Но разве ты видела бесчинства Дракулы сама? Ведь тебе не так много лет, а Дракула ходил походами в земли Надьшебена и Брашова очень давно.

– Мне девятнадцать, – призналась Утта и, видя удивлённый взгляд собеседника, добавила. – А ты думал, меньше? Я, между прочим, уже и замужем была.

– А где же твой муж? – осторожно спросил флорентиец.

– Умер, – вздохнула дочка трактирщика, которую, как теперь оказалось, вовсе не следовало называть девицей. – Случился мор. Умерла моя мать, умер мой муж. А мы с отцом и бабушкой уехали, пока нас всех не успела забрать смерть. Отец и бабушка решили переселиться в другое место, сюда.

– Очень печально, – Джулиано произнёс это искренне, – но… получается, вы уехали из Семиградья вовсе не из-за Дракулы?

– Нет, но он всё равно изверг! – вскинулась Утта. – Он спалил наш дом, когда мы жили в Семиградье!

– Сколько же тебе было, когда всё это случилось?

– Мне было два года, – вынужденно призналась дочка трактирщика, комкая тряпку в руках. – Да, я сама ничего не помню, но мой отец и моя бабушка – свидетели. И они мне рассказывали. Поэтому я теперь тоже могу рассказать!

Джулиано произвёл в уме некоторые подсчёты:

– Если тебе тогда было два года, то получается, что Дракула спалил ваш дом в Семиградье на второй год правления. Да?

– Да, весной, – начала распаляться Утта. – Как мы позже узнали, Дракула разорил не только наши земли. Сразу от нас он пошёл в Молдавию. Там он тоже разорил всех, а затем усадил своего приятеля Штефана на молдавский трон. А ты знаешь, куда Штефан первым делом пошёл в поход после того, как стал правителем? Он, подобно Дракуле, пошёл на Семиградье! Вот! Недаром Дракула и Штефан – приятели!

– Погоди, – снова остановил рассказчицу флорентиец. – Не надо рассказывать о том, что было с другими. Говори о том, что было с твоей семьёй. Значит, люди Дракулы сожгли ваш дом?

– Да! Они угнали наш скот и всё вокруг предали огню! Подожгли сарай с сеном, а от него загорелся дом.

– А что Дракула ещё делал? Он делал что-нибудь из того, о чём говорилось в поэме? Он посадил кого-нибудь на кол? Или, может, четвертовал, бросил в колодец, сжёг заживо, отрубил голову? Он сделал что-то подобное с кем-нибудь из вашей родни, соседей, односельчан или просто знакомых? – допытывался юноша.

– Я спрашивала у отца и у бабушки…

– А они?

– Они не могли ничего такого вспомнить, – отвечала Утта, – но я всё равно спрашивала, не вспомнили ли, и тогда отец заказал в столице переписать поэму Бехайма, чтобы я была довольна.

Джулиано, который до этого был серьёзен, вдруг расплылся в улыбке:

– И ты довольна?

Утта поняла, куда клонит собеседник, открыла рот, явно желая ответить, но не находила слов.

– И ты называешь поэму Бехайма доказательством того, что Дракула – злодей, каких свет не видывал? – насмешливо продолжал флорентиец. – А ведь это доказательство не более весомо, чем моё на счёт погибшего ворона. Тебе доподлинно известно только про сгоревший дом и угнанный скот. Это, конечно, плохо, но где же те ужасные казни, о которых ты всё время твердишь?

– Значит, по-твоему, то, что сказано в поэме, неправда? – с вызовом спросила Утта.

– На мой взгляд, в Семиградье была обычная война. Война, а не поголовное истребление людей с применением всех возможных казней. То, что пишет Бехайм, – не доказательство, раз его слова расходятся с твоими собственными словами.

– А для меня то, что написано, это доказательство! – крикнула дочка трактирщика, бросив тряпку на стол.

– Вот и оставайся со своими доказательствами, если они для тебя весомы, а я не буду тебе потакать, – сказал ученик придворного живописца и вышел вон.

* * *

Многие люди имеют привычку разговаривать с покойными родичами и друзьями, представляя, что те могут слышать и отвечать. Государь Влад тоже имел такое обыкновение. Чаще всего он беседовал с отцом, но, бывало, обращался и к мёртвым врагам, если думал, что разговор с ними получится полезным.

Ожидая, что летом в Румынию явятся турецкие орды, Влад решил обратиться к Яношу Гуньяди. Даже у врагов можно чему-то научиться, а у венгра имелся полезный опыт ведения войны. Румынский князь был премного наслышан о битве в Сербии под Белградом, когда венгры, защищая Белградскую крепость от турок, вышли из-за стен и разгромили вражеский лагерь, хоть и уступали врагам в численности. Получилось так, что венгры обратили часть турок в бегство, а беглецы, отступая в глубь лагеря, сами внесли смятение в ряды своих товарищей по оружию, ещё сохранявших способность сражаться. Толпа беглецов смела даже наиболее укреплённую часть своей стоянки, где находился султан. Теперь же Влад намеревался провернуть нечто подобное, когда турки окажутся на румынской земле.

«Эй, Янош!» – обращался румынский государь к надменному венгру, стоявшему перед глазами, будто живой. Покойный враг уже не вызывал ненависти, а скорее чувство лёгкой брезгливости, и потому Влад говорил с ним насмешливо: «Эй, гроза нехристей, которая миновала! Мне надо спросить тебя кое о чём. Да не хмурься! Лучше ответь, всё ли я правильно понимаю на счёт хода Белградской битвы, ведь я собираюсь почти повторить её».

Воображаемый венгр с сомнением покачал головой.

«Что? – спросил Влад. – Сомневаешься в моём успехе, потому что у тебя было в распоряжении почти пятьдесят тысяч человек, а у меня всего десять? Ничего. Я увеличу численность румынского войска до тридцати тысяч, а этого вполне достаточно. Я сделаю то, что последний раз делал лишь мой дед Мирча – соберу Великое Ополчение. И не надо говорить, что мои намерения рискованны. Я знаю, отчего ты мог бы сказать так, – оттого, что сам проявлял в Белградской битве величайшую осторожность. Когда тебе удалось отстоять цитадель и турки отступили, ты запретил воинам выходить за стены, однако приказ был нарушен. Наступление на турецкий лагерь началось против твоей воли».

Воображаемый венгр гневно сдвинул брови.

«Да-да, – согласился Влад, – это недопустимо. Воины должны слушаться своих начальников. Но если самовольство привело к успеху?»

Венгр лишь отмахнулся.

«Да, – снова согласился Влад, – я знаю, это было чистейшее везение. Турецкая конница могла с лёгкостью рассеять твоих воинов, укрепившихся с внешней стороны стен, но не рассеяла. А ещё тебе помог францисканец Капистран, который решил во главе двух тысяч крестьян-ополченцев обойти турецкий лагерь и ударить врагам в тыл. Кстати… Капистран тоже самовольничал или всё же посоветовался с тобой? Я даже не берусь подсчитать, сколько турок приходилось на каждого воина в этом двухтысячном отряде безумцев».

На лице воображаемого венгра появилась кривая улыбка.

«Да, – продолжал рассуждать Влад, мысленно обращаясь к Яношу. – Удача любит храбрых. Наверное, именно эта пословица приходила тебе на ум, когда ты увидел, что францисканец пробрался далеко, а твои воины с внешней стороны стен по-прежнему успешно отбивают нападения турецкой конницы. И тогда ты решил уравновесить чужое безумие своей осторожностью, да? Ты решил атаковать турецкий лагерь, но не пытаться добраться до султана, а всего лишь захватить турецкие пушки, стоявшие сразу за дрекольями и насыпью. Так? Ты захватил орудия и развернул в сторону турок… Но как объяснить дальнейшие успехи? Скажешь, это тоже произошло случайно? Эх, Янош! И за что тебя называли грозой нехристей? Скорее уж это прозвище подстать смельчаку Капистрану».

Румынский государь вёл эту воображаемую беседу не один день. Вёл и в начале июня, когда Мехмед с большой армией подошёл к Дунаю возле Никопола – точнее, возле того места, где раньше высилась крепость, а теперь темнело пепелище, поросшее травой. Переправа для турок оказалась делом непростым, ведь на той стороне поджидал Влад с войском и топил все лодки, осмеливавшиеся приблизиться к румынскому берегу.

Султан очень надеялся на свои корабли, которые должны были проникнуть из Чёрного моря в Дунай и помочь сухопутным частям в преодолении водной преграды, однако расчёт не оправдался. Комендант мощной венгерской крепости, называвшейся Килия, которая стояла почти у самого устья реки, получил указание от короля Матьяша никого не пропускать.

Тогда султан придумал хитрость. Ночью отправил отряд янычар на лодках на один гон вниз по течению, дал пушки и пищали, чтобы воины высадились вдали от румынского войска и окопались. Влад слишком поздно обнаружил это, но даже если бы и обнаружил, ничего бы не выиграл, ведь султан ещё до подхода к Никополу приказал нескольким сильным отрядам совершить переправу близ Видина и близ Северина. Да, той самой крепости Северин! Для румын с ней были связаны одни лишь беды! Переправа близ Видина была предотвращена, а близ Северина – нет.

«Турки текут в Румынию – не удержишь, – с досадой думал Влад. – Так же невозможно удержать воду в пригоршне – всё просачивается сквозь пальцы». Однако подобного поворота событий князь ожидал. С самого начала представлялось очевидным, что султан переправится. И всё же следовало сделать так, чтобы врагов возле Дуная полегло как можно больше. Реку недаром считали оборонительным рубежом. Она задерживала продвижение турок – огромному турецкому войску потребовался не один день, чтобы перебраться на румынский берег полностью, – а Владу грех было этим не воспользоваться.

Ночами румынский государь не давал покоя тем, кто уже перебрался, поэтому свой лагерь возле Дуная турки обустроили добротно, по всем правилам, постоянно ожидая нападения. Воины подолгу не ложились спать, оставались у костров, вслушивались и, чуть что, хватались за оружие.

В те ночи луна была большая и яркая, поэтому конникам Влада не требовалось освещать себе путь огнём. Они приближались к турецкому лагерю, осыпали его стрелами и тут же отходили, пока враг не успел нацелить пушки, ведь яркое ночное светило делало румын видными уже с расстояния ста шагов.

«Я должен убить как можно больше врагов и сохранить как можно больше своих людей», – повторял себе румынский государь, когда вместе с конницей в темноте осторожно подступал к неприятельскому лагерю, как волк к овчарне. Влад, в прежние годы много времени проводивший с турками, знал, как устроена турецкая стоянка, поэтому теперь ему казалось, что он видит всё, что происходит по ту сторону рва и вала, утыканного дрекольями. Князь мысленно проникал даже к центру лагеря, где находился сам султан Мехмед.

Султанский шатёр, зелёный, как знамя пророка Мохаммеда, должен был при свете луны выглядеть чёрным. Представив себе эту полотняную громаду, румынский государь мысленным взором окидывал палатки из грубого небелёного холста, расставленные рядом с шатром султана и принадлежащие слугам. Видел он и самих слуг, многим из которых не хватало места в палатках, поэтому приходилось спать прямо на земле. В таком же положении находились янычары, да и конная охрана Мехмеда по большей части ночевала под открытым небом рядом со своими лошадьми, а вокруг них рядами спали верблюды, перевозившие имущество Мехмеда, начиная от личных вещей и заканчивая походной казной.

Владу казалось, что он слышит, как горбатые животные шумно вздыхают и устраиваются поудобнее, готовясь ко сну. Подтверждая эту догадку, из лагеря иногда доносился редкий одиночный рёв того или иного верблюда, подобный рыку хищного зверя. В первый раз услышав такой звук, некоторые из воинов Влада подумали, что турки привезли с собой львов.

Румынский государь улыбался, вспоминая недоумение своих людей, а сам продолжал вглядываться в темноту. Ясно представлялись внутренние укрепления лагеря, опоясывавшие ставку султана: вал, надставленный большими щитами, и ров под ним, а также расположение остального войска вокруг ставки. Оно делилось на две части, и в каждой был свой начальник. В мирное время один из них заправлял делами на всех европейских землях Турции, а другой – на всех азиатских, так что на войне каждый командовал войсками с подчинённых ему земель.

Считалось, что европейский начальник, тот самый Махмуд-паша, являвшийся ещё и великим визирем, по рангу выше азиатского начальника, Исхака-паши, однако в походе Исхаку доставалось более почётное место в лагере и в войске – по правую руку от султана.

Оба паши обустраивали свою часть лагеря подобно султанской ставке. Знать располагалась в самом центре, вокруг них – слуги и простые воины, а вокруг воинов – скот, который всегда спит чутко и потому предупредит хозяев о приближении неприятеля. Две части различались не больше, чем правая половина тела отличается от левой, а сами Махмуд и Исхак даже судьбой были похожи – оба происходили из сербских земель, и именно сербский являлся родным языком этих высокопоставленных «турок». «Не просто стали слугами поганых, а дослужились до первых постов!» – думал Влад, который, даже когда находился на турецкой службе, не выказывал подобного рвения. Он презирал таких ревностных слуг, но вместе с тем не мог не задаваться вопросом: «А насколько верно служит поганым мой брат Раду?» Ведь сейчас Раду находился в турецком войске и начальствовал над четырьмя тысячами всадников, которых дал Мехмед. Очевидно, султан собирался сделать Раду новым румынским князем.

«Как быть, если мне придётся сразиться с моим братом? – размышлял Влад. – И как поступит он, если столкнётся со мной в бою? Помнит ли Раду ту историю, которую я рассказывал ему давным-давно о нашем отце? Ведь нашему отцу тоже случалось оказаться в руках у турок, где ему однажды предложили военную помощь, если он решит свергнуть с румынского престола своего старшего брата. Наш отец отказался, а вот Раду, похоже, поступил иначе. Конечно, Раду явился сюда не совсем по своей воле. Выбор у него невелик – или идти вместе с Мехмедом, или навлечь на себя султанский гнев, но ведь наш отец прогневать поганых не боялся. А может, Раду согласился воевать, чтобы в удобную минуту сбежать и примкнуть к моему войску? Однако те четыре тысячи всадников, которыми он якобы повелевает, не дадут ему перебежать в другой лагерь. А даже если бы это удалось, то война всё равно бы продолжилась».

Эх, до чего же яркой казалась в те ночи луна! Особенно если стоять возле реки и смотреть, как по воде стелется лунная дорожка из серебряных искр. Каждая искра мигала и поплясывала, подобно свечному пламени, поэтому Владу невольно вспоминался ночной крестный ход, который бывает в Пасху. Верующие, держа в руках свечи, идут, поют, и все радуются. Пасха – праздник воскресения и победы над смертью. В такой праздник никто не должен умирать, поэтому в Пасху даже отпевания покойников не совершаются. И всё же люди умирают даже в это время.

«Если б было возможно, я запретил бы своим воинам умирать, – вздыхал Влад, – но они меня не послушают. Как бы осторожно я ни действовал, после каждого ночного налёта на лагерь султана хотя бы несколько моих воинов оказываются потеряны». Конечно, князь тут же говорил себе, что должен думать лишь о победе и поражении, которые превыше жизни и смерти отдельных людей, но следовать собственным советам получалось не всегда. Он успокаивал себя тем, что оттягивал войну, сколько мог, что платил дань, стараясь сберечь жизни, и пусть на нынешней войне многим румынам предстояло умереть, но если б Влад отказался воевать, то погибло бы ещё больше, как позапрошлым летом при налёте турок на западную окраину страны.

Меж тем турецкая армия продвигалась к прежней румынской столице – городу Тырговиште. Продвигалась очень медленно. До полудня турки разбирали свой прежний укреплённый лагерь, а в пятом часу, проведя в пути совсем малое время, начинали строить новый. Они всегда выбирали место близ речки, чтобы не пришлось далеко ходить за водой. Мехмед был умён и, натерпевшись ночных налётов румынской конницы возле Дуная, быстро понял, что нападений и дальше следует ожидать по ночам. Вот почему турки боялись ночей – боялись и готовились к ним.

В первое время, следуя обычаю, турецкие конники пытались отлучаться в ближайшие сёла за добычей, но обнаруживали каждый раз одно и то же – пустые жилища. Ни людей, ни скота, ни ценных вещей захватить не удавалось. Конники, которые посмелей, стали отъезжать дальше положенного. Многие из них оказались пойманы Владом. Некоторые всё же ускользнули, но к своим вернулись напуганные и, опять же, ни с чем.

Тогда султан запретил разделяться и приказал, чтоб ездили большими отрядами. Это помогало не всегда. Бывало, отряд останавливался возле некоего села, казавшегося покинутым, как вдруг появлялись румыны, начинали сыпать стрелами, а затем нападали. Особенно страшно турецким воинам стало подходить к колодцам, ведь колодец обычно находился на открытом месте, и всякий, кто останавливался рядом, мог получить в спину стрелу, а сразу после этого оказывалось, что в селе засада. Из-за этого среди турок даже пошли слухи, что румыны сыплют в колодцы отраву.

Сильно досаждал туркам и огонь на полях, ведь люди Влада, как только узнавали, где турки устроят следующую стоянку, сразу поджигали все окрестные нивы. Из-за летней жары стояла такая сушь, что злаки горели очень хорошо. Туркам приходилось тушить, расходуя воду из ближней речки, вместо того чтобы поить этой водой свой скот. Да и сил на тушение уходило много, а ведь силы также требовались на строительство нового лагеря.

Провизия у турок подходила к концу, ведь не от хорошей жизни они начали есть своих верблюдов, на которых ещё недавно надеялись погрузить богатую добычу. На месте прежних вражеских стоянок румынские воины всё чаще видели верблюжьи и лошадиные кости. И всё же армия султана неуклонно продвигалась к Тырговиште, поэтому Влад не мог больше избегать большого сражения и выбрал для нападения ночь на исходе второй декады июня.

Эта ночь почти предшествовала новолунию, поэтому серпик месяца сделался таким тонким и бледным, что его никто не мог различить. При такой незаметной луне небо осветилось тысячами звёзд, но на земле темнота так сгустилась, что человеку едва удавалось разглядеть даже свою руку, вытянутую вперёд.

Войско султана, уже почти подступив к Тырговиште, стояло лагерем близ одного из притоков реки Потопу. Издалека видно было, как затухают огни турецких костров. Кони и другие животные, которых турки ради сохранности продолжали держать внутри лагеря, успокоились и погрузились в сон.

И вот тогда-то Влад устроил своим врагам встряску. Наверное, немногие застали её начало, ведь почти все спали, а те, кто не спал, разом вскочили, уставившись на юг, и испуганно закричали, потому что на том краю лагеря им виделось нечто жуткое и одновременно завораживающее – огненный дождь, который всё не прекращался. Тысячи стрел с зажженными концами взмывали в ночное небо и падали на головы людей и животных.

Начали трубить трубы, призывая турецких воинов приготовиться к битве. Но где же находился враг? Ночь была очень темна, а невидимые лучники очень быстро меняли своё местоположение.

«Хорошо, – меж тем думал Влад, в очередной раз давая приказ коннице перейти на другое место. – Пока что всё идёт так же, как в Белградской битве. Тогда францисканец Капистран со своими двумя тысячами ополченцев отвлёк на себя внимание многих турок, и сегодня я со своей конницей делаю то же самое. Пора захватывать пушки».

Турки слишком поздно заметили, как с севера, со стороны дороги, ведшей на Тырговиште, к лагерю приблизились пешие воины под предводительством боярина Войко. В темноте нападавшие пересекли ров, пролезли меж дрекольями, которыми ощетинился вал, и набросились на пушкарей, а также на тех, кто был рядом. Сколько было румын, враг не смог бы разглядеть. Он должен был видеть лишь то, что они всё лезут и лезут из темноты. Каждый нападавший выставлял перед собой щит, изо всех сил сдерживая напиравшую турецкую толпу, которую следовало оттеснить подальше от пушек, возле которых уже возились пушкари из числа людей Влада.

Наконец, захваченные орудия были развёрнуты к центру лагеря. Щитоносцы, повинуясь условному сигналу Войко, поспешно отступили, и тут же грянул залп, другой, третий. Стреляли по очереди, чтобы, пока одни палят, другие имели время зарядить.

Влад, предводительствуя конницей и потому находясь в другом месте, слышал эти залпы и представлял, как каменные снаряды летят в самую гущу турецкой толпы, за один миг унося десяток жизней, но, возможно, задевая и кого-то из людей Войко – тут уж ничего нельзя было поделать. А пушки гремели и гремели, и это означало, что теперь начинается самая важная часть битвы.

В турецком лагере, несомненно, уже началась сумятица. Боевые турецкие трубы всё трубили, и это означало, что воины никак не построятся. Если б началось наступление, то загремели бы барабаны. По расчётам Влада, лишь в ставке султана мог сохраниться порядок. Янычары, наверное, похватали оружие и плотными рядами встали вокруг шатра своего повелителя. Султанская конная охрана тоже должна была уже успеть поседлаться и построиться.

Румынский князь почему-то представлял, как Махмуд-паша и Исхак-паша, наспех одетые, прибегают к Мехмеду, а тот в гневе кричит:

– Что вы, как испуганные дети, бежите ко мне?! Военачальники самовольно являются к повелителю лишь тогда, когда имеют важное донесение! У вас есть что доложить?! Так добудьте мне сведения о врагах, ослы!

Конные лучники Влада продолжали стрелять зажжёнными стрелами то с одной стороны, то с другой, когда от Войко примчался гонец и доложил, что проход для конницы в турецкий лагерь проложен.

Согласно задумке Влада, пехота под предводительством Войко должна была не только захватить пушки, но также убрать с вала часть дрекольев, положить эти дреколья поперёк рва, связать верёвками и присыпать землёй, сделав что-то наподобие моста, причём всё требовалось исполнить быстро, пока турки не успели притащить другие пушки с противоположного края лагеря и не начали палить в ответ. Да, к сожалению, нынешний бой не полностью повторял Белградскую битву. В той битве все турецкие орудия находились с одной стороны лагеря, потому что обстреливали Белградскую крепость, а сейчас они были рассредоточены по разным сторонам турецких укреплений, так что не представлялось возможным захватить всё, а лишь часть.

Румынский государь со своей конницей поспешил к приготовленному для него проходу. Для надёжности вдаль были пущены зажжённые стрелы, чтобы осветить пространство и удостовериться, что враг не приготовил западню. Не хотелось бы, ворвавшись за турецкие укрепления, получить от врага пушечный залп прямо в лоб, но Бог миловал.

– Эх, роди меня, мама, везучим, а после этого можешь бросить в огонь! – вместо боевого клича прокричал Влад, пришпоривая коня, чтобы во главе семи тысяч храбрецов пролететь по мосту.

Впереди за мостом расстилалось широкое открытое пространство, озарённое красно-рыжим светом мелких пожаров. Виднелись многочисленные трупы, скомканные полотнища снесённых палаток. На другом конце этой поляны сгрудились турки, которые пустили во врагов не зажжённые стрелы, а обычные. Влад почувствовал, как одна стрела отскочила от нагрудной пластины, вделанной в его кольчугу, а другая чиркнула по плечу и застряла в ткани плаща где-то за спиной.

Румынский государь оглянулся вправо, затем влево. Как и было задумано, его конница, влетев в лагерь узким потоком, теперь начала уподобляться птице, расправлявшей крылья. Это получилось так легко, что Влад мысленно поблагодарил Молдовена, который предложил незадолго до битвы несколько раз повторить этот разворот в открытом поле, чтобы люди и кони запомнили, как нужно делать. Крылья охватывали значительное пространство, и туркам, ждавшим впереди, должно было показаться, что всадников не семь тысяч, а по меньшей мере двадцать.

Теперь для князя пришло время выхватить меч. Справа и слева тоже сверкнули клинки, отражая пламя пожаров, а затем Влад, снова посмотрев прямо, увидел, как турецкая толпа разворачивается и бежит – бежит в сторону ставки султана. Румынского государя охватила радость, ведь этого он и добивался. Пусть, как в Белградской битве, объятая страхом толпа турок наскочит на янычар и на Мехмедову охрану, сметёт их и рассеет.

Влад помнил, что в Белградской битве Мехмед, оставшийся без охраны, был ранен. Теперь же султана следовало попытаться убить. Если бы это удалось, настал бы конец войне.

Мехмед и сам, конечно, сознавал, что всё происходящее похоже на давнюю историю, когда пришлось самому обнажить саблю и сражаться наравне с янычарами. Однако он понимал и то, что его армия гораздо больше, чем армия Влада. «Настанет утро, и я снова соберу своих разбежавшихся людей, и мы двинемся дальше на север, – наверное, думал султан, – а сейчас главное – отстоять мою собственную жизнь».

В лагере было огромное количество народу. Больше ста тысяч, и Влад молил Бога, чтобы это оказались сто тысяч глупцов, ведь как иначе их смогли бы вогнать в страх всего семь тысяч всадников. Румынская конница беспрерывно опускала клинки мечей на плечи и затылки бегущих врагов, но вот толпа остановилась, начала разворачиваться. Среди затылков стали попадаться и лица, искажённые злобой. Засверкали сабли, замелькали копья, которыми каждый турок норовил ткнуть под брюхо Владова коня.

– Отступаем, государь? – спросил запыхавшийся Молдовен, отчаянно молотя по этим копьям своим мечом.

– Нет, рано! – крикнул в ответ Влад. – Попробуем продвинуться дальше.

Румынский князь понимал, что случилось, – впереди, совсем близко стоял непроницаемый строй янычар. Бегущие турки наткнулись на этот строй, как на скалу, и отхлынули обратно, подобно волне. Теперь эта волна билась о передние ряды румынской конницы, всё же пытаясь сражаться, раз бежать уже некуда, но Влад не оставлял надежду заставить откатившуюся волну захлестнуть ставку султана. Пусть янычары были самыми лучшими воинами во всём турецком войске, но ведь числом они не превышали румынских всадников. «Пехота против конных, – думал Влад. – Неужели мы не продавим янычар вглубь, если как следует поднажать? А эта обезумевшая толпа, которая пытается тыкать в меня копьями, не в счёт. Она снова побежит, если янычары дрогнут».

– Держать строй плотнее! Навались вперёд! – крикнул Влад, и его приказ передался по рядам дальше.

Сначала было трудно, но вдруг, когда уже казалось, что сил не хватит и что в самом деле пора отступать, сделалось неожиданно легко. Толпа турок подалась назад, она отходила всё быстрее и быстрее, и вот уже снова готова была бежать. «Додавили?» – подумал Влад. Он уже видел далеко впереди, на фоне огненного зарева, маковку огромного шатра, который мог быть только шатром Мехмеда. Князь смотрел на неё, не отрываясь, и рубил врагов, как в полусне, а очнулся только тогда, когда обнаружил, что его конь скачет вперёд чуть ли не по головам отступающих турок.

Вот и ров, отделявший ставку султана от остального лагеря. Влад вместе с конём сверзились куда-то в яму, а затем тут же взлетели на гребень земляного вала. Щиты, которыми был надставлен вал, уже почти все оказались повалены отступавшими турками. Впереди огромным костром полыхал шатёр Мехмеда, освещая пространство далеко вокруг. Янычары, которых можно было опознать по высоким белым шапкам, уже не стояли единым строем. Среди потока людей, которых гнали впереди себя румынские конники, лучшая султанская пехота стала четырьмя-пятью островами. Янычары зачем-то секли турок, бежавших мимо, как будто это могло остановить всеобщую сумятицу.

Всадников из охраны Мехмеда нигде заметить не удавалось. «Неужели султан сбежал? – лихорадочно пытался сообразить румынский государь. – Неужели он сбежал вместе со своей конной охраной, оставив янычар прикрывать отход?»

Краем глаза Влад заметил, что рядом с полыхающим шатром Мехмеда лежит огромная двугорбая туша, утыканная стрелами. А вот ещё одна! И ещё! Их было много! «Так вот что случилось! – понял князь. – Султанские верблюды обезумели от страха и начали давить янычар. Потому султанская пехота и дрогнула, а Мехмед оказался вынужден бежать».

Меж тем румынская конница пересекла ров вслед за своим военачальником и уже собиралась схлестнуться с янычарами, которые упорно продолжали сражаться. Откуда-то справа появился Молдовен:

– Государь, отходим! Зачем нам янычары, если Мехмеда здесь нет?

– Наверное, он поехал в сторону реки и сейчас переправляется вброд, – Влад продолжал вертеть головой по сторонам. – Может, догоним?

– Государь, прошу тебя, отходим, – взмолился Молдовен. – Ты слышишь пушки позади?

Князь прислушался и, казалось, ждал невероятно долго, прежде чем где-то вдали громыхнул залп.

– Пушки смолкают, – сказал Молдовен. – Значит, у Войко почти не осталось, чем стрелять. Как долго он ещё удержит для нас выход из лагеря? Если смолкнут пушки, что же он сможет со своими двадцатью пятью тысячами пеших воинов против ста тысяч турок? Он сможет только умереть. Наверняка какой-нибудь турецкий начальник уже догадался, что надо взять пушки из другой части лагеря. Наверняка их уже волокут. Пожалей людей, государь!

По указанию Влада румынская конница повернула обратно, и снова перед глазами предстали мечущиеся люди, растерзанные палатки, тела воинов, зарубленных или затоптанных. Пожары догорали, поэтому стало темнее, и вдруг откуда-то справа раздалось воинственное гиканье, свист, топот множества копыт.

Наконец-то в дело вступила турецкая конница. Если она появилась справа, значит, вероятнее всего, её вёл Исхак-паша, однако кто бы ни вёл эту конницу, от боя с ней казалось разумнее уклониться и просто пробиваться к выходу из лагеря. Почти перед самым выходом румынские всадники вдруг наткнулись на преграду, которой раньше не было, – непонятные предметы, вокруг которых копошились люди, тут же бросившиеся врассыпную. «Наверное, это пушки с другого края лагеря. Поздновато приволокли», – подумал Влад, стукнувшись стременем об один из этих предметов и услышав знакомый звон.

Князь не успел заметить, когда исчез Молдовен, до этого всё время находившийся справа. Вот и мост, построенный Войко. «Хороший мост, удобный, – успел подумать румынский государь. – Жаль, что больше никогда не пригодится». За спиной грянул залп, отгонявший турецкую конницу.

«И всё-таки где же Молдовен?» – забеспокоился Влад, поэтому сразу после того, как все румынские воины оказались за пределами турецких укреплений, государь велел разыскать его, однако найти Молдовена так и не удалось.

* * *

Тот день выдался туманным, и Дунай выглядел, как волшебная река, поэтому Джулиано наблюдал не за ходом работы над портретом, а просто смотрел в окно. С воды, гладкой, как венецианское зеркало, поднялась голубоватая дымка, которая заволокла всё вокруг. Бледно-голубыми стали луга по берегам, оттенок синевы приобрели крыши селений, лес на склонах ближних гор тоже посинел, а про дальние горы и говорить было нечего – они казались слепленными из синего воздуха. Корабли, неспешно двигавшиеся по Дунаю мимо Вышеграда, тоже приобрели непривычный оттенок, и разглядывать их было куда занимательнее, чем следить за привычно неторопливыми движениями учителя, совсем не замечавшего, что мир снаружи башни преобразился. Поблекли все природные краски, кроме одной – азурита. С помощью азурита, разбавляя его в разных пропорциях, Джулиано мог бы изобразить этот чудесный вид, открывавшийся из окна.

«До чего же красиво!» – мысленно восклицал ученик придворного живописца и вдруг вспомнил кое-что, слышанное перед отъездом в Вышеград и связанное с Соломоновой башней. Много лет назад в ней – возможно, даже в этой самой комнате – сидел в заточении венгерский король Жигмонд. У него не заладилось с подданными, и те посадили правителя под арест.

Жигмонду, просидевшему взаперти около года, очень понравился вид из окна – настолько понравился, что, выйдя на свободу, король приказал обустроить свою недавнюю тюрьму и гостил здесь уже добровольно. Всякий раз, приезжая в Вышеград, Жигмонд останавливался именно в башне, а не во дворце под горой, потому что вид на реку из дворца не мог сравниться с тем замечательным видом, который открывался отсюда. Казалось, что вся земля, обширная и прекрасная, ждёт, когда ты покинешь комнату, спустишься по лестнице во двор, выйдешь за ворота и отправишься навстречу чему-то новому и неизведанному.

Молодой флорентиец вдруг почувствовал приятное напряжение – как в начале дела, которое давно ждало своей очереди, и вот наконец-то… Пожалуй, такое напряжение – самое приятное чувство в любой работе. Ты полон сил, ум твой ясен, и кажется, что ничего невыполнимого нет. Позже, на середине пути, появится усталость, и ты возненавидишь то занятие, которое прежде так увлекало, но сейчас есть лишь одно чувство – нетерпение.

Джулиано ничего не знал о Жигмонде как о человеке, не знал его привычек, характера, но мог бы побиться об заклад, что арестованный чувствовал нечто подобное, взирая из окна башни на изгиб Дуная и на туманные дали. В мыслях этого узника наверняка проносилось: «Только дайте мне выйти отсюда, и я сделаю столько дел! И то, и другое, и третье!» Мечты о будущем должны были казаться такими сладкими! Мечты о великих преобразованиях в государстве, славных победах на поле брани и о прочем, о чём мечтают люди такого ранга. Возможно, именно поэтому Жигмонду так приглянулся вид из окна.

Ученик придворного живописца вдруг заметил, что нынешний узник Соломоновой башни тоже неотрывно смотрит в окно. «О чём сейчас думает Дракула? – спросил себя флорентиец. – О том же? Мечтает, что сделал бы, оказавшись на воле? А не поздновато ли мечтать? Жигмонд сидел в башне совсем недолго, и лет ему было на тот момент что-то около тридцати, а Дракула в полтора раза старше. Понимает ли нынешний узник, что даже если выйдет на свободу завтра, вряд ли успеет много? Должен понимать. А если он понимает, то предаётся не мечтам, а воспоминаниям и думает не о том, что сделает, а о том, что делал когда-то».

В этот необычный туманный день Джулиано опять принёс с собой в башню шашки, но не знал, доведётся ли сыграть. Дракула, казалось, был не в том настроении, хотя в прошлые дни проявлял к шашкам величайший интерес. Джулиано за время пребывания в Вышеграде стосковался по игре. Приехав сюда, юный флорентиец обнаружил, что в этом городе стучать фишками по доске особо не с кем, кроме как с Дракулой.

Потому-то юноше и хотелось вывести узника из задумчивости. «Чем грезить прошлым, пусть лучше мечтает, как по выходе из тюрьмы расправиться с давними врагами», – думал Джулиано, ведь когда в душе у Дракулы клокотали страсти, то с ним становилось очень интересно играть. Его Светлость делал неожиданные, опасные, но в то же время весьма рискованные ходы, которые могли привести его и к блистательной победе, и к поражению.

Однако была и другая причина, по которой Джулиано хотел внушить узнику надежду на освобождение и на то, что жизнь не кончена. Узника всё больше становилось жаль, просто по-христиански жаль, и потому правило тишины, установленное престарелым живописцем, оказалось в очередной раз успешно позабыто.

– Ваша Светлость, – заговорил Джулиано, – а у меня появилась догадка, зачем Его Величество Матьяш заказал портрет. Причём эта догадка приятного свойства.

– Ну, говори, – улыбнулся Дракула.

– Мы ведь с Вашей Светлостью недавно беседовали о том, что Его Величество когда-то состоял в браке с дочерью богемского короля Катариной.

– И что?

– Так ведь Его Величество по случаю свадьбы подарил Катарине город Вышеград со всеми окрестными землями.

– Да, я знаю, – ответил Дракула, как будто начиная что-то понимать.

– Затем супруга умерла, – продолжал Джулиано, – и Вышеград снова перешёл к Его Величеству, а теперь король собирается жениться снова, на принцессе из Неаполя, и, вполне возможно, захочет подарить своей новой невесте тот же подарок.

– Вышеград с окрестностями, – пробормотал заключённый.

– Да! – хитро прищурился ученик придворного живописца. – Только вот незадача… Как можно отдать кому-то Вышеград, пока Ваша Светлость находится здесь? Странный получится дар. Ваша Светлость не находит?

– Пожалуй, да.

– Значит, Соломонову башню необходимо очистить.

– Пересадив меня куда-нибудь в другую крепость… – задумчиво проговорил узник.

– А вот и нет! – возразил Джулиано. – Если б всё было так просто, Его Величество не стал бы приглашать нас с учителем…

Ученик оглянулся, желая понять, насколько рассердило старика нарушение правила тишины, но тот пока что не выказывал недовольства, а что-то подрисовывал на портрете.

– Я полагаю, – продолжал молодой флорентиец, – что Ваша Светлость оказались по-своему правы, заподозрив в нас соглядатаев. Мне кажется, что Его Величество не удовлетворился прочтением отчётов, которые получает от господина коменданта, и желает получить больше сведений о Вашей Светлости, чтобы принять решение.

– Решение о чём?

– Разумеется, о возможности освобождения Вашей Светлости! Если б Его Величество просто желал освободить Вышеград от лишнего присутствия, то отправил бы сюда не моего учителя, а отряд конвоиров.

– Занятно, – усмехнулся узник, – но мне не очень-то в это верится.

– Почему, Ваша Светлость?

– Потому что подарить невесте город – совсем не то же самое, что подарить пару серёг. О таких намерениях всегда известно загодя. Если б Матьяш собирался сделать что-либо подобное, ты бы уже знал об этом наверняка. Да и комендант знал бы.

– Почему Ваша Светлость не хочет верить в лучшее?

– Потому что у меня есть своя догадка на этот счёт, и мне кажется, что она вернее, – пожал плечами заключённый.

Джулиано, сильно разочарованный, спросил:

– И в чём же состоит догадка, Ваша Светлость?

– Ты ведь знаешь, что для всех я – чудовище и весьма редкое, на которое интересно посмотреть. Поэтому я думаю, что Матьяш желает удовлетворить чужое любопытство, к примеру, любопытство иноземных послов. Для того и нужен портрет.

– Нет, явно не для этого, – помотал головой ученик живописца.

– А я думаю для этого, – твёрдо произнёс Дракула.

– Простите, Ваша Светлость, – продолжал настаивать на своём флорентиец, – но как-то странно получается. Если король желает показывать изображение чудовища, то почему портрет заказан именно сейчас? Ведь двенадцать лет назад интерес к Вашей Светлости проявлялся куда заметнее, потому что подогревался деяниями Вашей Светлости, а теперь Ваша Светлость ничего особенного не делает… разве что ловит воронов. Так почему же Его Величество вдруг решил заказать портрет спустя столько времени?

Джулиано говорил эмоционально, жестикулировал и тем удивительнее для него казался спокойный ответ узника:

– Да, двенадцать лет – долгий срок, – сказал Дракула. – Я думаю, в этом как раз всё дело. Если за двенадцать лет Матьяш так и не решился на помилование, то вряд ли решится сейчас… но зато он знает, что годы мои идут на закат, а поскольку моя личность по-прежнему вызывает любопытство, то Матьяш…

– …решил, что надо успеть сделать портрет до того, как Ваша Светлость умрёт? – докончил флорентиец и, казалось, был расстроен больше самого Дракулы.

– Да, я думаю так, – спокойно ответил узник.

Тем временем старик-живописец успел недовольно нахмуриться и спросил, неужели ученику так трудно держать рот закрытым даже в течение часа.

Джулиано вздохнул, но тут же напомнил учителю, что в болтливости есть и хорошая сторона. Как раз болтливость послужила причиной того, что юноша легко овладевал иноземными языками, но, конечно, если разговоры мешают работе, то лучше помолчать.

Учитель ответил, что именно этого и добивается, – молчания, и потому ученику пришлось отложить дальнейшую беседу с Дракулой до более удобного случая.

IX

Наутро после большой ночной битвы, окончившейся не совсем так, как ожидалось, Владом был созван военный совет. Все по зову государя собрались в доме некоей деревеньки, названия которой теперь никто уже не упомнит.

Бояре-жупаны сидели на лавках вдоль стен почти вплотную, ведь здесь присутствовали не только те, кто всегда заседал на княжеских советах, но и начальники больших тысячных отрядов.

Князь сидел напротив двери аккурат под иконами, нарисованными местным художником неумело, но старательно. На той, что в середине, был виден распятый человек, одетый в красную одежду, по крою неотличимую от той, что носят румынские крестьяне. Справа и слева парили краснокрылые ангелы, а у подножия креста притаились твари с птичьими головами, чешуйчатым телом, рыбьими хвостами и крыльями-плавниками. На левой стороне иконы, как и положено, стояла Богоматерь, а на правой – Иоанн Богослов, но Владу, который перед тем как сесть на своё место, внимательно рассмотрел все изображения, особенно запомнились странные существа, которые, несомненно, были дьяволы.

«Тот, кто нарисовал их здесь, прав, – подумал румынский государь. – Как же дьяволам было не беспокоиться о том, что Христос, приняв крестные муки, решил спасти всех людей. Конечно же, дьяволы очень не хотели, чтобы кто-то был спасён, и пусть они не могли помешать Христу, но наверняка крутились поблизости в надежде на некий благоприятный для себя случай. Дьяволы всё время хотят помешать хорошему делу. Этой ночью в битве я хотел спасти множество жизней, убив Мехмеда, но ему будто сам дьявол помог ускользнуть!»

Меж тем боярин Буриу по приказу Влада вышел вперёд и докладывал:

– Раненых у нас много, почти треть войска, зато убитых почти нет. Убитых было бы ещё меньше, если б турецкая конница не погналась за нами после битвы, на рассвете.

– Думаю, зря мы всё-таки, когда уходили от вражеского лагеря, не забрали с собой добытые в бою пушки, – сказал кто-то из бояр. – Если б мы всё забрали, то турецкие конники не решились бы нас догонять – испугались бы, что мы опять начнём палить, а так враги увидели, что пушек у нас теперь нет, и осмелели.

– Орудия были слишком тяжелы! – возразил ему ещё один боярин. – Вспомни, как долго сами турки волокли свои пушки с другого конца лагеря, чтобы палить по нам. Приволочь так и не успели!

– Как бы там ни было, самих турок мы хорошо потрепали, – продолжал Буриу. – Каждый из наших воинов клянётся, что убил хотя бы одного поганого, а значит, турок полегло тысяч тридцать. С нашей же стороны – около тысячи.

– Погоди наших убитых подсчитывать, – ответил князь. – Войко вернётся, тогда и подсчитаем.

Буриу вздохнул, как если бы хотел спросить: «Вернётся ли?» – но сдержался и вместо этого произнёс:

– Войко знает, как вызволять людей из беды, да и его самого Бог всегда бережёт от напастей, но чем закончится посольство Войко к султану, нам неведомо. Мне, как и тебе, государь, горько, что не все наши братья вернулись с ночной битвы. Потому я и принял должность начальника конницы пока что на время. Если окажется, что Молдовен жив, и если Войко сумеет вызволить его и остальных из плена, я буду только рад, но… надежды на это мало.

– Я и сам это знаю, мой честный Буриу, – ответил ему Влад. – Однако если бы я не верил, что Бог ещё может проявить к нам милость, я бы не отпустил Войко, как бы тот ни просил.

– Государь, – возразил Буриу, – Бог и так милостив к нам. Бог даровал нам победу над врагом, превосходившим нас числом вчетверо! Вот хорошая новость, с которой можно отправиться к Матьяшу и напомнить королю, что он должен поспешать к нам со своим войском. Ведь король уже вернулся из Словакии.

– Вернулся, – князь скривил губы. – Матьяш покончил со словацкими делами давным-давно. Когда султан лез к нам через Дунай, Матьяш уже мог бы идти к нам на помощь, но почему-то медлит.

– Так, может, его поторопить? – забеспокоились бояре. – А? Мы же его ждём!

– Я не знаю, как поторопить, – снова скривился Влад. – Его Величество очень не любит, когда ему указывают. Помнится, Матьяш даже посадил в крепость своего родного дядю за то, что тот слишком настойчиво давал племяннику советы.

– Государь! – воскликнул Буриу. – Когда ты повёл нас воевать, мы думали, что король будет воевать вместе с нами. А теперь ты говоришь, что подмоги не будет?

– Почему же не будет? – отвечал румынский государь и досадливо вздохнул. – Когда-нибудь она придёт, только вот, думается мне, что нарочно её ждать не следует.

– Государь, дозволь съездить к королю! – Буриу, казалось, готов был уже выбежать вон, чтобы вскочить на коня. – Дозволь, государь!

– Я смотрю, ты везде успеть хочешь, – усмехнулся румынский государь. – А кто же будет над конницей начальствовать, если ты уедешь?

– Прости, государь, – смутился Буриу. – Не привык я пока мыслить себя во главе конницы. Пока мы не знаем, что с Молдовеном, не могу я считать эту должность своей. Умом-то понимаю, что на войне если уж кто пропадает, то обычно насовсем, но…

– Скоро мы узнаем, что с Молдовеном, – перебил его Влад.

– А как же быть с королём? – тихо спросил Буриу.

– Да, государь, – подхватили другие бояре. – Выбери кого-нибудь из нас, кто к нему поедет.

– А может, нам послать людей заодно и к брашовянам? – опять начал кривиться Влад. – Может, спросить их, куда запропастились четыре тысячи воинов, которые согласно договору должны прибыть к нам из Брашова в случае войны с турками?

– Из-за такой малости, как четыре тысячи, незачем унижаться, – наперебой отвечали бояре. – А вот с Матьяшем – дело другое. Войско у него велико. Нам серьёзное подспорье.

Влад собрался уже напомнить своим боярам, что Матьяш ещё нигде толком не воевал, поэтому его войско не может служить серьёзным подспорьем в бою, но тут в комнату вошёл Войко. Лица бояр сразу сделались строгими, а Войко молча поклонился.

– Что? – глухо спросил государь.

– Плохо, – плечи у Войко ссутулились, и от этого вся его богатырская фигура будто уменьшилась. – Как мы и думали, Молдовен попал в руки к поганым, но я не сумел ему помочь. И остальным нашим братьям не сумел.

– Их казнили?

– Султан не захотел меняться, – продолжал рассказывать Войко. – Я предлагал и так, и эдак. Я сказал ему и про Хамзу, и про Юнуса, и про других знатных пленных, которых мы захватили зимой, но Мехмед не проявил участия к их судьбе. Султан сказал, что такие нерадивые слуги, как Хамза и Юнус, ему не нужны.

– А ты?

– Тогда я спросил – может быть, султан хочет получить в обмен что-то другое?

– А Мехмед?

– Он ради любопытства спросил, что я хочу предложить. Я сказал, что мы можем расплатиться деньгами, а можем обменять людей на скот. Я сказал, что воинам султана наверняка будет приятно вновь отведать свежей баранины. Султан же ответил, что в деньгах не нуждается, а в котлах у его воинов сейчас предостаточно мяса. Он сказал: «Ваши разбойники прошлой ночью попортили нам много коней и верблюдов». Да, Мехмед так и сказал, что мы разбойники, а не воины, и что он изничтожит всю нашу шайку. Он предложил мне посмотреть, как это будет.

– На примере наших людей?

– Да. Их всех обезглавили. Прямо у меня на глазах, чтобы я мог рассказать тебе.

– Так рассказывай, – руки Влада сжались в кулаки.

Войко молчал.

– Как умер Молдовен? – продолжал спрашивать князь.

– Умер весело…

– Упокой, Господи, душу раба Твоего, – сказал Буриу и перекрестился, а его примеру последовал государь и остальные присутствующие. Шапок снимать не потребовалось, поскольку на совете все и так сидели с непокрытыми головами.

По словам Войко, за казнью наблюдало всё султаново войско. Пленных, у каждого из которых руки были связаны за спиной, выгнали на поле перед лагерем. Казнили одновременно по трое. Молдовену выпало умирать одному из трёх первых.

– Смотри, – сказал Войко султан, гордо восседавший на коне и облачённый в праздничный золочёный доспех, – вот так это случится и с остальными вашими людьми. Они будут стоять, как стадо баранов, а мы будем хватать их по отдельности и резать.

Пленники стояли понурые. Они поглядывали в сторону Войко, понимая, зачем он приехал, и что государь Влад не забыл о них, но в то же время ясно было и то, что Мехмед от выкупа отказался. Кое-кто из пленных всё же держал голову прямо и, глядя на боярина, стоявшего рядом с султаном, будто просил: «Передай от нас нашим братьям последний привет».

Меж тем два воина-турка уже выдернули Молдовена из толпы и быстро потащили к тому месту, где стоял палач с большой тяжёлой саблей наготове. Молдовен сам идти не хотел, поджимал ноги так, чтобы они не касались травы, и повисал на руках у турок – пускай поганые потрудятся, попотеют! Его примеру следовали и двое других пленников, которых тоже ожидали палачи. Вдруг Молдовен, в очередной раз повиснув на руках тех, кто его тащил, оглянулся на толпу своих товарищей и, желая их ободрить, принялся горланить песню – первую, что пришла на ум:

Я жаворонок-певун,

Люблю овёс обирать.

Если жатвы канун,

Жаворонкам благодать.

Хозяин на поле вышел,

Крикнул, что я нахал.

Пенье в ответ услышал.

Словить меня – не поймал.

Но настал платы срок,

Не всё птице вольничать.

Я попался в силок,

Бился в нём до ночи.

Мне сказали: «Дружок,

Ты клевал на поле зерно.

Песней отработай долг.

Воровать грешно».

Стала песня моя бескрылой,

Но хозяйские детишки,

Однажды взяли и забыли

Закрыть в клетке задвижку.

Снова я в чужом поле,

Чтоб овёс обирать,

После долгой неволи

Ещё пущая благодать.

Хозяин на поле вышел,

Крикнул, что я нахал.

Пенье в ответ услышал.

Словить меня – не поймал.

Но опять настал срок…

Песня была хороша потому, что не имела конца. По замыслу неизвестного автора, жаворонок попадался, вылетал из клетки, снова попадался, снова вылетал, и эта бесконечная история делала его бессмертным. Однако на поле перед турецким лагерем, прозвучав неполные два раза, песня оборвалась.

Трудно было сказать, что чувствовали пленники в толпе, ведь голос, замолчавший на полуслове, стал символом смерти – символом более страшным и явственным, чем отрубленная голова, покатившаяся по траве.

Турки же остались безразличны. Они уже выбрали следующих троих, но вдруг один из тех, кого тащили на казнь, тоже знавший историю нахального жаворонка, запел вместо Молдовена. Теперь эта песня, которую при других обстоятельствах можно было горланить сколь угодно долго, пока не надоест, приобрела новый смысл – стала оружием в битве, которая ведётся даже со связанными руками и даже тогда, когда всё уже, кажется, кончено. Ведь человек не умирает, пока звучит его песня, даже если голова уже слетела с плеч.

Но опять настал срок,

Не всё птице вольничать.

Я попался в силок,

Бился в нём до ночи.

Закончить новому певуну пришлось почти на той же строке, но продолжение последовало без задержки. Кто-то подхватил, тут же принялись подпевать соседи, и вот набрался целый хор жаворонков. Турки не понимали смысла песни, но теперь уже смекнули, что в ней издёвка, поэтому хватали и тащили на казнь тех, кто поёт, а молчунов не трогали.

Часто случалось так, что певун, которого схватили, осекался и замолкал. Тогда его отпускали и выбирали другого, но обязательно выискивался кто-то бесстрашный. Случалось, что бесстрашным оказывался румын, который устрашился в прошлый раз, но теперь, стыдясь минутной слабости, проявлял твёрдость духа и продолжал горланить, уже будучи схваченным.

Даже те, кто не знал и ни разу не слышал песню про жаворонка, теперь выучили её наизусть. История с поимкой и освобождением успела прозвучать не одну сотню раз, но не надоедала. Наверное, никогда прежде нахал-жаворонок не жил так долго.

– Значит, султану не нужны его люди, которых мы захватили зимой? – задумчиво произнёс Влад, выслушав рассказ Войко. – Что ж… Тогда и мне они не нужны.

– Что же мы будем делать с ними? – спросил Буриу.

– Быть им всем на колах, – резко ответил румынский князь, – и пускай Мехмед на это посмотрит! Поставим колья рядом с Тырговиште! Султан хотел показать, что сделает со всеми нами, а я покажу ему, что мы сделаем с ним и с его людьми. В нашей стране обширные леса, деревьев много, и кольев хватит на всех!

– Господин, не позволяй ярости затуманить твой разум! – воскликнул Войко. – Ведь султан устроил эту казнь только затем, чтоб досадить тебе…

– Вот и посмотрим, удастся ли мне досадить ему! Знатных пленников поднимем на высоту, достойную их недавнего положения при султанском дворе, чтобы сразу было видно, кто есть кто.

…Когда Мехмед наконец подошёл к Тырговиште, то увидел, что рядом с городом стоит почти тысяча кольев. Румынский государь казнил всех, кого полонил зимой. С момента казни прошёл всего день, поэтому лица трупов ещё не успели измениться до неузнаваемости. Султан обнаружил и Хамзу-пашу, и грека Юнус-бея, и комендантов сожженных крепостей – знатных пленников специально насадили на колья, что повыше всех прочих. Сам же Тырговиште был пуст. Жители покинули его, за редким исключением.

– Что я могу сделать с человеком, который не хочет открыто выступить против меня, а предпочитает уязвлять всеми возможными способами! – воскликнул султан.

Сделать и впрямь ничего не получалось, поэтому Мехмед, оставив в Румынии часть войска и приказав как-нибудь побыстрее закончить войну, удалился. В начале похода он намеревался зайти и в Трансильванию, но сейчас предпочёл не делать этого, потому что полагал, что в горах может попасть в ловушку так же, как Махмуд-паша в болгарских землях два года назад.

Возвращаясь в Турцию, султан переправился через Дунай близ Брэилы, но и там никому из турок не удалось найти себе добычу. Этот город тоже оказался покинут жителями, как и Тырговиште. Должно быть, кто-то предупредил их: «Берите с собой, что можете, и идите на запад, если не хотите, чтобы вас вместе с вашим скотом и скарбом угнали на юг».

Раздосадованный Мехмед велел предать огню дома и разрушить укрепления. Это случилось в конце июня, после чего Влад сказал:

– Султан ушёл. Должно быть, теперь Матьяш скоро появится, ведь ему больше нечего бояться.

* * *

После многих дней работы в Соломоновой башне придворный живописец наконец оставил в покое лицо на картине и перешёл к рисованию других частей. «Хвала небесам!» – мысленно воскликнул ученик, с удовольствием наблюдая новые изменения.

Пусть лицо нарисованного узника стало тёмным, злодейским, но ведь оно выглядело таковым на фоне светлого грунтового слоя! Фон у портрета предполагался тёмный, да и волосы у Дракулы, несмотря на проглядывавшую в них седину, были тёмные. «Одно дело тёмное на светлом, и совсем другое – тёмное на тёмном фоне. Соседние цвета очень сильно влияют друг на друга, и общее восприятие наверняка изменится», – говорил себе Джулиано.

Юному флорентийцу с недавних пор очень хотелось понять, что старик думает о Дракуле – считает ли по-прежнему злодеем или нет, – но вместо того, чтобы спрашивать об этом напрямую, лучше было просто подождать завершения портрета, ведь в готовом произведении мастер отразил бы своё видение гораздо полнее, чем словами.

Ждать, наверное, оставалось не так уж долго – учитель начал работать быстрее, потому что стремился отображать жизнь только в лицах, а на причёсках и одеждах, как говорится, отдыхал. Он безразлично относился к тому, насколько естественно выглядят подобные детали. Главное – сделать аккуратно. Вот почему волосы Дракулы на портрете приобрели очень ухоженный вид – оказались поделены на пряди и завиты. Во Флоренции многие щёголи завивали себе волосы, и даже при венгерском дворе кое-кто завивал. Но делал ли это Дракула в бытность государем? Живописец не спрашивал, а рисовал, как считал верным.

Нынешнее одеяние узника, конечно, не подходило для портрета, и старик придумал другое – из красного бархата, украшенное золотыми пуговицами, очень замысловатыми. В действительности такие трудно было бы застегнуть, но смотрелись они хорошо.

Однако придворный живописец своими выдумками сам осложнил себе задачу. Например, бархатная ткань собиралась спереди кафтана и на рукавах десятками мелких складочек, которые требовали тщательной прорисовки. Такие же складочки предполагались на красной бархатной шапке, к тому же украшенной девятью рядами жемчужин, а в каждом ряду этих жемчужин предполагалось штук двадцать! Сколько же работы! Да и изображение накидки из медвежьего меха, которую также придумал старик, требовало кропотливого труда – ведь на мехе столько ворсинок!

В то же время рисование придуманных одежд почти не требовало того, чтобы смотреть на модель, а значит, Джулиано мог сколько угодно разговаривать с Дракулой и играть с ним в шашки! Конечно, ученик пользовался этой возможностью, пока учитель, краем уха прислушиваясь к тому, что происходит в комнате, сосредоточенно трудился и что-то напевал себе под нос.

Наверное, другой мастер, рисуя нечто несуществующее, мог бы совсем перестать наведываться в башню или даже уехать из Вышеграда, но Джулиано знал, что его учитель, уже привыкший работать в определённом месте и в определённое время, никогда не согласится на отъезд. С годами привычка значила для старика всё больше. Он начинал зависеть от обстановки, в которой создавалась та или иная картина, а если условия менялись, это приводило к большому перерыву в работе. К тому же учителю по окончании рисования одежд снова потребовалось бы взглянуть на модель, чтобы убедиться в том, что в изображении лица ничего не упущено.

«Раз уж так сложилось, значит, меня ждут развлечения», – думал ученик придворного живописца, ставя на столе в комнате узника шашечную доску, а узник, наблюдая за приготовлениями к игре, наверное, думал о том же.

Во время игры Дракула сидел в кресле, будто на троне, положив руки на подлокотники, и смотрел прямо перед собой. Когда требовалось сделать ход, заключённый вытягивал руку в величественном жесте и указательным пальцем передвигал ту или другую фишку. Если же требовалось бить, узник чуть наклонялся вперёд, и фишка в его руке прыгала с клетки на клетку.

Когда битыми оказывались сразу несколько фишек противника, Дракула не мог сдержать довольной улыбки, будто говоря: «Я всё ещё не разучился мыслить, как полководец». Казалось, в такие минуты к нему даже возвращалась горделивая осанка, и тогда Джулиано невольно вспоминал, что видит перед собой кузена Его Величества, то есть человека, хоть и лишённого власти, но по положению почти равного королю.

Отчасти из-за этого юноша во время игры оставался на ногах. К тому же стоя думалось лучше. Флорентиец ходил вокруг стола, изучая происходящее на доске то с одной стороны, то с другой. Казалось, что новый взгляд способствует появлению новых неожиданных и удачных идей, однако Джулиано проигрывал гораздо чаще, чем выигрывал.

– Теперь я понимаю, что чувствовали турки, раз за разом проигрывая Вашей Светлости! – весело воскликнул он, проиграв в очередной раз.

– Ты проиграл, но весел? – кузен Его Величества поднял брови.

– Проиграть хорошему полководцу, пусть даже в шашечном сражении, не стыдно, – ответил ученик придворного живописца.

Дракула внимательно поглядел на собеседника, наверное, подозревая в нём льстеца, но Джулиано смотрел на него открытым и честным взглядом, без тени лукавства, поэтому узник понял, что слова юноши искренни, и печально вздохнул:

– В настоящей войне всё не так просто, как в шашках. Я не такой уж хороший полководец.

– И это говорит человек, ставший победителем в знаменитой ночной битве?! – удивлённо заметил флорентиец.

– А почему ты полагаешь, что ту битву я выиграл? – спросил узник.

– Все говорят, что это победа, – Джулиано пожал плечами.

– А почему так говоришь ты?

– Я… я не знаю. Наверное, из-за того, что Ваша Светлость тогда изничтожили много турок.

– Много? – с горькой усмешкой переспросил узник. – Уверяю тебя, я изничтожил совсем не много, если сравнить с тем числом, которые остались живы. Ты рассуждаешь, как все в здешнем королевстве. Здесь часто кричат о победе и редко задумываются над значением этого слова.

– В самом деле? – снова удивился Джулиано, уже успев подумать, что Дракула преувеличивает, как всегда, когда бывает в мрачном настроении.

Кузен Его Величества меж тем продолжал:

– Когда-то очень давно я беседовал с одним знающим полководцем, и он сказал мне, что победа непременно должна быть признана. Это значит, что мою победу должны признать или те, против кого я воевал, или те, кого я защищал. Однако в той ночной битве меня не признали победителем ни те, ни другие. Люди моей страны, которых я хотел защитить от турок, рады были бы сказать, что я одержал верх, но не могли, потому что враг не ушёл из моей земли и не стал просить о перемирии. Признаться, я сам поначалу думал, что выиграл сражение, и мои сановники так думали, но затем мы разуверились в этом. Что же касается турок, то они признали бы меня победителем, только если б султан оказался захвачен в плен или убит. Знаешь, лет семьдесят назад откуда-то с востока пришёл завоеватель по имени Тимур, с огромным войском. Он опустошил всю Турецкую землю, взял тогдашнего султана в плен и возил с собой повсюду в деревянной клетке. Султан не выдержал позора и отравился – вот что для турок означает слово «поражение». Если же христианские воины немного потрепали их, турки не падают духом, а султан продолжает именовать себя непобедимым.

– Неужели ту ночную битву никак нельзя назвать удачной для Вашей Светлости? – с недоверием спросил Джулиано.

– Её называют удачной только при дворе Матьяша, – сказал узник, – но тут случай особый. Когда состоялась та битва, мы с Матьяшем ещё были союзники, и к тому же я был его вассалом, поэтому он отчитывался папе римскому о моих походах против турок так, как будто затеял эти походы сам. Конечно, Матьяшу было выгодно считать все мои битвы победными. Вот и ночную битву он тоже назвал победной, а вслед за ним так думать стал весь двор, и ты тоже. Однако Матьяш обманывает сам себя. Он успокоился, потерял чувство опасности, но когда-нибудь это всё обернётся против его королевства. Что же это за победа, если враг снова ломится в ворота?

Ученик придворного живописца слушал, но почему-то не мог согласиться. Всё равно хотелось считать Дракулу победителем.

– Возможно, битва окончилась не совсем так, как хотелось бы Вашей Светлости, – сказал юноша, – но зато Ваша Светлость превзошли врага твёрдостью духа.

– Что именно ты подразумеваешь под этими красивыми словами? – с подозрением спросил кузен Его Величества.

– То, как султан испугался, увидев возле города Тырговиште множество кольев.

– Он не испугался, – покачал головой узник.

– Но ведь он схватился за голову и сказал: «Что же я могу сделать с этим человеком!»

– Он не хватался за голову. Восклицая так, Мехмед упрекал меня в том, что я решил досадить ему казнью множества турок вместо того, чтобы сразиться с турецкой армией в открытом бою при свете дня.

– И всё же я продолжаю считать Вашу Светлость победителем, – твёрдо произнёс флорентиец.

– Проиграл в шашки, поэтому не хочешь проигрывать ещё и в споре? – улыбнулся Дракула.

– Нет, Ваша Светлость ошибается, – ответил ученик придворного живописца, но теперь не совсем честно.

Узник меж тем в задумчивости встал с кресла и подошёл к окну, которое смотрело не в сторону реки, а в сторону горы.

– Хочешь пробудить во мне бодрость духа? – вдруг спросил заключённый. – Тогда, чем расточать хвалебные слова, лучше окажи услугу, – отворив раму, Дракула посмотрел куда-то через решётку.

– А что за услуга? – полюбопытствовал юный флорентиец. – Я с радостью, Ваша Светлость, если это в моих силах.

Заключённый повернулся и, подойдя к собеседнику, сказал, понизив голос:

– Я хочу, чтобы ты выяснил для меня кое-что. Уже много лет это не даёт мне покоя. Я хочу знать, что за дерево растёт неподалёку. Оно где-то там, за стеной, опоясывающей башню. Растёт возле тех ворот, что смотрят на север, я уверен.

– Дерево? – Джулиано подумал, что ослышался, а узник продолжал:

– Да. Я никогда не видел его, но весной, если ветер дует в мою сторону, до меня доносится тонкий сладковатый запах, потому что дерево цветёт. Оно зацветает в середине апреля, а иногда в мае, если ночи холодные. Я только успеваю привыкнуть к этому запаху, а затем он исчезает и возвращается только на следующий год. Что это? Черёмуха? Или, может, это вовсе не дерево, а куст сирени? Я хочу знать.

Флорентиец продолжал недоумённо смотреть на узника, а тот пояснил:

– Это и означает быть взаперти. Я не могу увидеть дерево, которое растёт совсем близко. Я лишь знаю, что оно существует. А ты свободен и можешь посмотреть. Вот и окажи мне услугу, чтобы я ощутил себя менее запертым, чем сейчас.

– Но почему Ваша Светлость просит именно меня? – не понимал Джулиано. – Ведь вокруг Вашей Светлости есть люди… охрана… или брадобрей. Почему Ваша Светлость ждали столько лет, чтобы попросить?

– Не говори так громко, – Дракула ещё больше понизил голос. – Я прошу именно тебя, потому что не хочу, чтобы об этом узнал комендант.

– О дереве? – ещё раз переспросил юный флорентиец.

– Комендант вполне может приказать срубить его, – сказал узник, – а я не хочу, чтобы оно было срублено.

– Но зачем господину коменданту рубить дерево? – по-прежнему не понимал флорентиец.

– Чтобы досадить мне, – очень серьёзно ответил Дракула. – Он вполне на это способен.

– Хорошо, – согласился юноша, всё ещё продолжая недоумевать, – я постараюсь найти дерево и никому не скажу, что это просьба Вашей Светлости.

– Вот и славно, – узник снова направился к креслу, когда вдогонку прозвучал вопрос:

– Ваша Светлость, но отчего же такая вражда с господином комендантом? Я никак не могу понять. Я уже месяц здесь и за это время многого наслушался. Господин комендант плохо отзывается о Вашей Светлости, а Ваша Светлость – о нём. В чём причина?

– Всё из-за моего кузена Матьяша, – отмахнулся Дракула, усаживаясь. – Я, как ты знаешь, не очень жалую его, а комендант – преданный слуга Матьяша, и мы с комендантом никак не можем сойтись во мнениях.

– Ну, если причина в этом… – Джулиано никогда не понимал людей, которые могут насмерть поссориться из-за политики, однако время от времени встречал таких и уже по опыту знал, что примириться в подобных случаях почти невозможно. – Тогда я вдвойне постараюсь сохранить тайну, – он пожал плечами.

* * *

Июль – месяц сенокосов. Трава на румынских равнинах не выдерживает летнего жара, начинает желтеть, и получается почти готовое сено – сухое, не запреет в стоге. Как крестьянам не воспользоваться таким обстоятельством! Однако запаздывать нельзя, ведь иначе трава, перестояв, растеряет все свои соки.

Рано утром выйдут косари – двое отроков и один седоусый старик в войлочной шапке. Старик посмотрит на желтеющее поле:

– Ну что, внучата, надобно скорей приниматься за дело, а то когда ещё дождёмся отцов-то ваших из ополчения.

Старик с внуками взмахивают косами, а следом идёт женщина с граблями, собирает траву в ровные ряды, и жёлтое поле постепенно становится зелёным, потому что под старыми стеблями всегда прячутся совсем молодые, которые, увидев солнце и почувствовав над собой простор, тут же начинают расти.

Влад, следуя со своей армией на север, к горам, то и дело видел справа и слева от дороги ровные ряды только что скошенных, досыхающих трав или уже собранные большие копны. Порой можно было заметить аиста, который невозмутимо прогуливался меж стогами и искал себе пропитание среди молодой зелени.

Косари провожали глазами войско, а меж тем с другого поля неподалёку медленно-медленно начинала отъезжать телега, приводимая в движение парой волов. На телеге колыхался высоченный, в полтора человеческих роста, ворох сена. Рядом с телегой шли две или три женщины. Та, что впереди, погоняла волов. Те, что позади, тащили на плечах рогатины и заодно следили, чтобы с воза ничего не свалилось. Рядом, бывало, прыгала маленькая девочка с корзинкой, наверное, полной земляники, собранной в ближнем лесу.

– Эх, когда же наши вернутся-то, – вздыхали женщины, глядя на армию, видневшуюся вдали, и провожая её долгими взглядами.

Владу казалось, что он видит всех этих стариков, детей и женщин, оставшихся в селениях, пока мужчины воюют, и разговоры тоже как будто раздавались в ушах, ведь угадать предмет всеобщих дум было немудрено.

«Крестьяне, даже собранные в Великое Ополчение, всё же не армия, – напоминал себе князь. – Они не могут ходить в походы в любое время, потому что полевые работы не отложишь и не отменишь даже из-за войны. Пока что старики, женщины и дети справляются сами, а дальше? Когда придёт время собирать урожай, ополченцев придётся отпустить по домам, потому что иначе даже половины урожая не собрать, а если его не соберут, то уже весной по всей Румынии начнётся голод, и не важно станет, кто кого одолел в войне».

Эта мысль не давала покоя, а тут ещё бояре почти взбунтовались, потому что всё не прекращали разговоров о том, что надобно съездить к Матьяшу и поторопить.

– Господин, мы не можем ждать короля долго, – твердил Войко, ехавший сейчас по левую руку от государя. – Ты ведь знаешь, что времени у нас только до конца июля, а дальше ополчения не будет, и останутся только те люди, которые служат в твоём войске постоянно.

– Тогда тем более обидно тратить время на разъезды, – ответил Влад. – Что мы можем сказать Матьяшу? Если он не желает присоединяться к моему войску, разве я могу заставить? Я уже говорил это не раз. Почему никто не слушает меня? Все упёрлись! – князь обернулся вправо. – И ты, Буриу, по-прежнему думаешь, что я должен слать к Матьяшу посланцев?

– Да, государь.

– Ты полагаешь, что мы не справимся с турками малой силой? – спросил Влад. – Мы будем отрывать от турецкой овчины по кусочку до тех пор, пока она не исчезнет.

– Турецкая овчина слишком велика, – твёрдо промолвил Буриу, опустив голову. – Она велика даже теперь, когда султан ушёл за Дунай. Господин, если истреблять турок по частям, такое дело займёт у нас время до самой зимы, а ведь походная казна почти опустела. Ты знаешь, что твоим людям надо что-то есть и пить. Коням тоже требуется корм. А ещё есть много других расходов. Неужели, государь, ты станешь брать у крестьян то, что нужно для войска, и не платить? Так делают турки, а мы не можем. А где же взять денег? Если война затянется, осенью подати начнёт собирать Раду, а не ты.

– Не напоминай мне о брате, – хмуро ответил Влад.

– Матьяш со своим войском нам очень нужен, – повторял Войко со своей стороны.

– Да разве вы ещё не уяснили, что к Матьяшу ехать бесполезно! – воскликнул Влад. – Войко, когда мы проезжали мимо виноградника, ты видел, что делают люди? Обрывают лишние листья и бесплодные отростки, чтобы лоза не тратила силы на то, что не принесёт плодов. Я говорю вам, что от Матьяша мы плодов не дождёмся. А вы бьёте меня по рукам и требуете – оставь, не обрывай. Нам надобно думать о том, что принесёт плоды для нашего войска.

– Господин, нам надобно закончить войну раньше, чем виноград созреет, – сказал Войко. – Буриу прав, когда говорит, что при пустой казне долго не повоюешь. А быстро победить без Матьяша мы не сможем.

– Дался вам этот Матьяш!

– Так, может, всё же съездить? – снова спросил Буриу.

– Нет! – отрезал князь.

Меж тем войско прибыло в Куртя де Арджеш – древний город в предгорьях, спрятавшийся среди лесов. Он являлся столицей Румынии прежде, чем Тырговиште и Букурешть, но главное – из этого города на север вела лишь одна дорога. Она тянулась по узким ущельям мимо крепости Поенарь прямо в венгерские земли. Если бы турки сюда нагрянули и исход битвы для румын оказался бы неблагоприятен, по этой дороге румынское войско могло отступить с наименьшими потерями. А если король Матьяш всё же решился бы прийти на помощь, то именно по дороге к Куртя де Арджеш ему удобно было бы пройти через горы, чтобы не столкнуться с турками раньше времени.

По приказу государя в древнюю столицу съехались также семьи бояр-жупанов, чтобы оставаться под защитой румынского войска, а с их приездом город ожил и преобразился – уже лет сорок никто не видывал здесь стольких вельможных особ за раз.

Казалось, старый княжеский дворец, в котором разместились приезжие боярские семьи, не сможет вместить всех, но они как-то уживались – как ласточки уживаются под козырьком одной крыши и лепят свои гнёзда вплотную. Приехала сюда и Луминица с маленьким Владом, которому уже успело исполниться шесть. Как же быстро летит время!

Князь Влад поначалу беспокоился, не будет ли среди женщин разлада, ведь во дворце собрались законные боярские жёны, и только одна Луминица имела совсем другое происхождение, но всё чудесным образом устроилось. Луминица в первый же день подружилась с женой Войко, а через неё и с остальными. «Может, Войко нарочно велел жене, чтоб постаралась?» – думал румынский государь, но спросить своего слугу было всё как-то недосуг.

Меж тем не только старый дворец, но и город наводнился людьми. И без государева приказа сюда стремились многие тысячи – кто пешком, кто верхом, кто на телеге. Одни приехали из только что оставленного Тырговиште, другие – от самого Дуная, потому что если посевы на твоём поле вытоптаны или сожжены, твой виноградник поломан, а сад разорён, то ничто не держит тебя на месте, и ты можешь позволить себе бежать.

Приехал сюда и митрополит, ведь он, будучи для румын главным церковным пастырем, без устали ездил по стране, которая была напугана войной, и поддерживал в людях бодрость духа. Приезд митрополита и впрямь ободрил всех. Народ, извещённый заранее о великой радости, вышел на улицы. Многие осеняли себя крестом и чуть не плакали, а некоторые даже сравнивали митрополита с Христом, въехавшим в Иерусалим на осле.

Дабы передвигаться быстрее, митрополит, несмотря на преклонный возраст, решил путешествовать по епархиям не в колымаге, а верхом. Пожалуй, только в войну и увидишь такое – длиннобородый старец в чёрной монашеской рясе и чёрном клобуке уселся в седло, пусть даже под седлом оказался смирный конь, из-за упитанности и лопоухости и впрямь напоминавший осла. Чтобы помочь неопытному седоку, коня привязали верёвкой за хвост другого, бегущего впереди. На переднем коне восседал слуга, а старец лишь держался обеими руками за луку. Священники, сопровождавшие митрополита, тоже путешествовали верхом, но правили сами. Так и добрались.

Тотчас по прибытии митрополит поведал Владу о своём намерении отслужить службу для воинства и произнести проповедь, на что государь воскликнул:

– Владыка, я сам хотел просить тебя об этом!

Румынский государь помнил, что Великое Ополчение собиралось на войну с турками не только потому, что вышел государев приказ, но и из-за проповедей, которые произносились священниками в храмах по митрополичьему благословению. Кому же теперь, как не митрополиту, было поддерживать в воинах желание биться с погаными!

На следующий день владыка также совершил литургию в храме Святого Николая, что близ государевых хором. Казалось, толстые каменные стены раздвинулись, чтобы вместить как можно больше тех, кто желал услышать утешительное слово. Явилась и Луминица. Держа за руку маленького Влада, пришла к самому началу службы и, сильно волнуясь, встала в левой части храма на одно из первых мест. Митрополит знал, кто перед ним такая, но к причастию допустил.

Остаток дня прошёл для Влада в хлопотах по обустройству войскового лагеря, располагавшегося рядом с городом, а вечером князь явился к владыке в палаты, чтобы побеседовать.

Митрополичьи палаты напоминали небольшой монастырь. Двухэтажное здание с глухими стенами и крепкими воротами, а войдёшь – увидишь во внутреннем дворе большой сад, засаженный цветами и плодовыми деревцами. Со всех сторон вдоль первого и второго этажа тянулись деревянные галереи, по которым время от времени торопливо, опустив голову, проходил монах или другой человек из митрополичьего окружения.

Такой же торопливый монах встретил приехавшего государя у ворот и проводил в комнату для приёма гостей, в то время как другие митрополичьи слуги заботились о слугах государевых.

Владыка, держа в руках посох, поблёскивавший при свете свечей, сидел за большим столом в резном кресле, но само кресло было развёрнуто к столу боком, потому что митрополит смотрел в открытое окно на бледный серпик луны, висевший над тёмной крышей палат в светло-сиреневом небе.

– Доброго вечера, владыка, – сказал Влад, прикладываясь к руке митрополита.

– Доброго вечера, сыне, – отозвался старик. – Твой посланец сказал, что ты придёшь с важным делом, поэтому говори сразу, чем я ещё могу помочь тебе.

– Владыка, – начал венценосный гость, выпрямившись, но не сев в соседнее кресло, приготовленное для него, а оставшись стоять перед собеседником, – ты и так сделал много. Ты помог мне собрать Великое Ополчение, ты пополнил мою походную казну из казны церковной, поэтому я больше не смею просить тебя об услугах. Сейчас мне нужен лишь совет.

– Совет? – удивлённо спросил митрополит. – Разве я могу давать тебе советы сейчас, когда ты занят ратными делами? Это у людей латинской веры считается обычаем, что духовные лица ездят с государем даже в поход и во всё суют нос. Фу! Бесстыдство! Я уж не веду речь о тех латинянах, кто, несмотря на духовный сан, возглавляет воинство. Тут уж у меня и слов-то нет! Разве не лучше для духовного лица во время войны возносить молитвы Господу? Я полагаю, что мне лучше поступать именно так, поэтому, сыне, не проси, чтобы я давал тебе советы в войне. А если жупаны не могут тебе подсказать, то подскажет Бог.

– Бог молчит, – серьёзно ответил Влад, – и потому я пришёл, чтобы говорить с Ним через тебя. Я отягощён сомнениями и уже не знаю, в чём Божья воля.

– В том, чтобы нечестивые магометане ушли с нашей земли, – сказал митрополит.

– Тогда почему Бог попустил, чтобы Мехмед ускользнул от меня в той ночной битве? – спросил Влад. – И почему Бог не сделает так, чтобы Матьяш пришёл к нам на помощь? И почему Бог лишил меня последней надежды? Ты ведь знаешь, владыка, что я ещё до начала войны думал о том, что будет, если Матьяш нам не поможет. Я решил, что тогда попрошу помощи в Молдавии у моего друга Штефана, а теперь я не могу его просить.

– Отчего же, сыне? – спросил старик, который видел, что всё происходящее беспокоит собеседника настолько, что тот даже не желает присесть.

– Недавно я узнал, что Штефан пытался захватить крепость Килию, которая принадлежит Матьяшу. Должно быть, Штефан предпринял нападение потому, что когда-то эта крепость принадлежала молдаванам. Но почему он решил напасть именно сейчас? Так некстати! К тому же не вышло у него ничего. Эта затея Штефана привела лишь к тому, что он стал врагом Матьяша. Теперь у меня нет возможности просить Штефана о помощи, потому что тогда и я стану врагом Матьяша.

– Значит, так Богу угодно, сыне, – произнёс митрополит, по-прежнему не желая беседовать о военных делах, хотя волей-неволей был осведомлён о них.

Когда Мехмед явился в Румынию, митрополит оставался в Тырговиште, и дни проходили обычным порядком. Владыка совершал богослужения, принимал посетителей, вёл переписку по разным делам. Однако война меняет жизнь даже человека мирного – епископ Рымникский, отвечавший за церковную жизнь в западной части румынских земель, попросил приехать и поддержать в верующих твёрдость духа, потому что именно западная часть более всего пострадала от войны.

Митрополит покинул Тырговиште и кружным путём отправился на юг. Останавливаясь в городах, совершал литургии и обращался к прихожанам с проповедью, но частенько требовалось помогать не только словом, а ещё и деньгами, ведь к владыке приходили рассказать свою горькую историю настоятели из разорённых обителей. Рассказчики сетовали, что государь Влад со своими воинами успевает не везде, а митрополит слушал и думал о том, что рясы, пропитавшиеся запахом гари, а также свежие ссадины и раны рассказывают всё вперёд самих погорельцев.

Митрополит знал о всех передвижениях турок едва ли не лучше, чем сам князь. Знал и об исходах мелких стычек и больших сражений, но всё равно твердил, что стремится быть подальше от военных дел.

– И крепость не захватил, и мне всё дело испортил! – продолжал сетовать Влад. – Скажи мне, владыка, почему Бог допустил, чтобы так всё случилось? Почему на меня сыплются неудачи одна за другой? Сначала Мехмед ускользнул. Теперь вот Штефан стал для меня всё равно что враг. А скоро я лишусь двух третей моего войска, потому что ополчение разойдётся по домам, ведь наступит август, и настанет пора собирать урожай.

– Насчёт войска я могу тебе помочь, сыне, – ободряюще улыбнулся митрополит. – Я могу произнести проповедь, как должно поступать христианам, и чтоб ополченцы больше думали не о хлебе насущном, а о защите православной веры. Конечно, послушают не все, но есть у меня уверенность, что войско твоё уменьшится не на две трети, а едва ли на треть.

– Благодарю, владыка, – вздохнул Влад, всё-таки усаживаясь в кресло напротив, – но эта проповедь сейчас ни к чему. Вот если б Матьяш был на подходе, тогда дело другое. Но Матьяша нет, поэтому не нужно просить людей оставаться в войске, когда можно потратить силы на сбор урожая. Чем бы ни закончилась эта война, я не хочу, чтобы после неё наступил голод.

– Тогда что же я могу сделать для тебя, сыне? – не понимал митрополит.

– Помоги советом, – повторил Влад, как уже просил в начале разговора. – Скажи мне, почему Бог перестал помогать мне.

– А ты просил Его о помощи?

– Просил.

Пока длился разговор, на улице совсем стемнело. Митрополит встал и вышел из комнаты на внешнюю галерею, жестом предлагая гостю сделать то же.

Темень не принесла с собой прохладу. Сад в митрополичьих палатах казался безжизненным – ни шороха птичьих крыл, ни стрекотания насекомых, и даже ветерок не шелестел в ветвях. И всё же на галерее дышалось лучше, чем в комнате, где воздух сделался густым и тяжёлым.

– Думается мне, – произнёс митрополит, глядя в темноту, – что Господь посылает тебе испытание, потому что победить нечестивых магометан может лишь тот, кто истинно верует. А крепка ли твоя вера, сыне? Следуешь ли ты учению Христа в том, чтобы прощать врагов? Помнится, ты говорил мне, что обиды на семью Гуньяди у тебя больше нет, но теперь я опасаюсь, что прежняя обида снова завладевает твоим сердцем. Отчего ты не веришь, что Матьяш поможет тебе? Не оттого ли, что он из семьи Гуньяди? Вот Господь и указывает тебе путь. Он закрыл для тебя все окольные дороги и оставил только ту, что ведёт вперёд, к прощению. Помощь от Матьяша придёт, если у тебя хватит терпения её дождаться, и тогда не только в твоей земле, но и в твоём сердце наступит мир.

– Признаюсь, что терпение моё на исходе, владыка, – отвечал Влад, тоже глядя в темноту. – Я не могу спокойно смотреть, как турки разоряют мою землю, а Матьяшу как будто дела нет. Он, наверное, полагает, что я беспокоюсь за свой трон?

– Терпи. Господь не посылает испытаний, которые человек не может вынести. Возможно, ждать придётся долго. Возможно, ты временно лишишься власти, однако снова обретёшь её с помощью Матьяша.

– Что ты говоришь, владыка? – удивился румынский государь. – Как ты можешь быть так спокоен? Ведь если я не буду государем, то и ты лишишься кафедры. Разве ты не слышал, что мой брат Раду привёз с собой некоего Иосифа, который может стать новым митрополитом вместо тебя?

– Всё в руках Божьих.

Государь повернул беседу в иное русло:

– Владыка, у меня к тебе ещё одно дело. Скоро я собираюсь отправить семьи моих жупанов в Фэгэраш. Я прошу, чтобы ты поехал с ними. Плохо будет, если тебя схватят турки.

– Всё в руках Божьих.

– Нельзя во всём полагаться на Бога. Надо и самому что-то делать.

– Сыне, пока что я полагался на Господа во всём, и это не принесло мне вреда.

– Владыка, так ты не поедешь в Фэгэраш?

– Нет. Я получил письмо от епископа из Бузэу. Он просит приехать, чтобы дать людям духовное утешение. Моя паства ждёт меня.

– Владыка, а как я буду без твоих наставлений? – спросил Влад.

– Научись терпению, и тогда Господь поможет тебе, и нечестивые будут разбиты. Другого наставления я тебе дать не могу.

X

После того как Джулиано объявил Утте, что больше не намерен ей потакать, казалось, что всё потеряно. «Теперь никакой награды от дочки трактирщика ты не получишь», – сказал себе флорентиец, и сразу стало как-то легче на душе, голова освободилась от пустых мыслей и мечтаний, сразу захотелось работать.

Оказалось, что вокруг тысяча вещей, которые можно было бы изобразить, поэтому теперь ученик придворного живописца не ходил в поисках вдохновения далеко за город. Зачем куда-то ходить, когда не успеваешь рисовать даже то, что находится под боком? В папке появилось множество рисунков углём. Джулиано изображал всё, что видел, – мальчишку-сорванца, согласившегося полчаса посидеть неподвижно, изгородь, увитую диким виноградом, на котором уже появились первые листочки, лохматую цепную собаку, закатное солнце в облаках и даже свой собственный ужин, состоявший из куска сыра, пары больших ломтей хлеба и стакана вина.

Сидя за столом в зале гостиницы и положив папку прямо на стол, юноша торопливо водил грифельком по бумаге. Учитель одобрительно улыбался, а Джулиано, польщённый, даже не сразу заметил, как подошла Утта и зачем-то подлила в стакан ещё немного вина. Юный флорентиец видел носик глиняного кувшина, а затем красную струйку, и от этих лишних деталей композиции, которые вдруг почему-то появились в поле зрения, захотелось избавиться. Лишь тогда, когда взгляд упал на красивую белую руку, державшую кувшин, стало понятно, кто же наливает вино. Джулиано поднял глаза и прямо посмотрел на дочку трактирщика, но она уже повернулась спиной. Конечно, Утта и со спины была красива, но ученик придворного живописца тут же отмахнулся от этой мысли, потому что ему очень хотелось правильно передать тени на своём наброске, уже почти готовом.

На следующий день после обеда флорентиец опять увлечённо рисовал, но на этот раз источником вдохновения стал верхний замок Вышеградской крепости. Юноша устроился на куче дров, сваленных на задворках гостиницы, и, положив папку на колени, пытался передать в наброске уже давно появившееся ощущение сходства цитадели с королевским венцом.

Вдруг слева послышался какой-то шум, как будто на кучу дров хочет влезть ещё кто-то. Оказалось, что шум производила Утта, которая, приподняв юбку, ловко взбегала по дровам наверх. Остановившись на вершине кучи, дочка трактирщика присела рядом с флорентийцем, который смотрел на нежданную гостью почти с неприязнью.

– Ты сердишься на меня? – спросила гостья и примирительно улыбнулась.

Джулиано молчал, потому что всё сколько-нибудь важное, что он мог ей сказать, уже давно было сказано, но Утта, как видно, этого не понимала и, не дождавшись ответа, начала оправдываться за своё незваное появление:

– Я хотела вернуть тебе ту вещь, которую ты забыл.

Она извлекла из кармана передника сложенный белый платок и положила прямо на рисунок с цитаделью.

Джулиано узнал свой платок, в котором несколько дней назад принёс Утте птичий череп, но теперь этот платок как будто стал белее. Возможно, его постирали.

– А где содержимое? – спросил юноша. – Выбросила?

– Нет, что ты, – помотала головой Утта. – Это теперь моя драгоценность.

– Выходит, ты веришь, что Дракула не казнил ворона?

– Не всё ли тебе равно, во что я верю? – уклончиво ответила дочка трактирщика, а флорентиец хотел ей возразить, но тут заметил, что она с самого начала беседы ни разу не назвала его господином.

Ни разу! Это явно что-то означало, поэтому юноша решил пока не спорить. Он взял платок, сунул за пазуху и продолжил рисовать, а Утта снова спросила:

– Ты сердишься на меня?

«Наверное, ей не даёт покоя то обстоятельство, что она потеряла надо мной всякую власть», – подумал Джулиано и, тяжело вздохнув, сказал:

– Послушай, Утта… Зачем ты тут сидишь? Лучше иди по своим делам, а то твой отец увидит нас рядом, и ему это не понравится.

– Раньше ты не очень-то боялся моего отца, когда среди бела дня повёл меня в сенной сарай, – лукаво заметила дочка трактирщика.

– Я не знаю, что на меня тогда нашло, – спокойно ответил флорентиец, – но теперь я раскаиваюсь в своём поступке.

– Не сердись, – попросила Утта и, обняв своего недавнего воздыхателя, который теперь не желал продолжать ухаживания, положила голову ему на плечо.

Джулиано вздрогнул от неожиданности, а затем попытался высвободиться, потому что не верил в то, что Утта способна зайти далеко, а невинные объятия и пара поцелуев были ему не нужны. Меньше всего хотелось вновь становиться мечтателем, у которого в папке для набросков лишь пустые листы.

– Ну что ты? – начала цепляться за него Утта и добавила вкрадчиво. – Я хочу вручить тебе твою награду. Я думаю, что ты достоин.

– А, по-моему, ты хочешь посмеяться надо мной, – ответил флорентиец.

– Вот что, – тихо сказала дочка трактирщика. – Ночью, когда все уснут, приходи к погребу.

Джулиано вдруг почему-то вспомнил, как в первое утро по приезде в Вышеград рассматривал двери упомянутого погреба, вырытого в холме, и прикидывал, не удастся ли стащить оттуда чего съестного. Теперь же эта рукотворная пещера, горизонтально уходящая в глубь земли на полсотни шагов, представилась очень явственно – стены, своды и пол выложены кирпичом, вдоль одной стены, наверное, стоят винные бочки, а вдоль другой расположено множество деревянных полок, на которых лежит съестное – сыры, копчёное мясо. О! Это представлялось даже более заманчивым, чем объятия красавицы, но пока что речь о еде не шла – только о любви.

– Прийти к погребу? – переспросил юноша, но не потому, что не понимал, куда клонит Утта, а потому, что хотелось ясности вместо туманных надежд и мечтаний. – А зачем?

– Затем, – огрызнулась Утта и уже мягче добавила: – Погреб лучше, чем сенной сарай. Пусть в погребе холодно, но зато мы сможем зажечь там свет, который никто с улицы не увидит, да и шум на улицу не просочится, а в сенном сарае сено так громко шуршит, что если кто-то среди ночи выйдет во двор, то сразу заподозрит неладное.

«А может, в погребе Утта совсем расщедрится, и я смогу ещё и наесться как следует? – подумал Джулиано. – Угощала же меня жена моего столичного приятеля, с которым я играл в шашки».

– А, прелестница, ты, оказывается, не такая жестокосердная, как я думал, – проговорил флорентиец и, уронив папку с колен, но не выпуская из руки грифель, который иначе потерялся бы в дровах, сам обнял дочку трактирщика.

Утта поначалу обрадовалась, но через несколько мгновений начала выкручиваться:

– Перестань, – сказала она. – Перестань. Не сейчас. Нас отец увидит. Если не прекратишь, я передумаю. Перестань.

* * *

В начале августа к государю Владу прибыл гонец от Матьяша, сообщивший, что Его Величество со своей армией выступил из венгерской столицы и направляется в Сегед.

– В Сегед? – переспросил князь, думая, что ослышался, но в бумаге, которую вручил вестник, говорилось то же – Матьяш движется в Сегед, то есть вовсе не в Румынию, а на границу с сербскими землями, которые три года назад были захвачены турками.

Вестник не был послом, поэтому разговаривать с ним дальше Влад не стал и отпустил восвояси. Ответное письмо тоже не стал передавать, потому что те слова, которые просились на бумагу, королю бы не понравились. «Может, мой дражайший кузен Матьяш заблудился? – едва сдерживаясь, чтобы не произнести это вслух, спросил себя румынский государь. – Может, мне надо отправить к нему моих людей, чтобы показали верную дорогу?»

Старый письмоводитель по имени Раду Фарма, за которым Влад послал сразу же, как получил весть о прибытии гонца, вошёл в комнату.

– Прочти, что там написано, – как можно спокойнее произнёс Влад, протягивая распечатанное письмо. – Я разобрал лишь малую часть.

Движение в сторону Сегеда можно было бы понять, если б Его Величество хотел отвоевать у султана сербские земли, но венгерский монарх совсем не имел такого намерения, а просто желал предотвратить нападение на Белград. Об опасениях короля по поводу Белграда сообщил письмоводитель, когда дочитал послание.

– Где это написано? – всё так же спокойно спросил князь.

– Вот, – сказал Раду Фарма. Он робко приблизился, протянул письмо и ткнул дрожащим пальцем в строчку.

Письмоводитель знал своего государя слишком хорошо, поэтому, несмотря на все усилия, которые предпринимал Влад, чтобы обуздать в себе нарастающий гнев, старый слуга видел, что творится, и внутренне съёжился.

В письме и правда было написано латинскими буквами – Нандорфехервар. Так венгры называли этот город. «С чего бы туркам нападать на Белград, когда они здесь, в моей земле? В моей земле! В моей! Почему Матьяш пишет какую-то глупость? – подумал князь, швырнув бумагу, снова оказавшуюся у него в руках, на пол, чтобы не порвать её в клочья. – У меня в стране находится несколько десятков тысяч турок! Мой кузен забыл от этом? Почему он не боится, что они нападут на южную границу Трансильвании, до которой им идти гораздо ближе, чем до Белграда? Очевидно, Матьяш просто не хочет воевать и ищет отговорки!»

В комнату вошёл Войко, поклонился:

– Господин, до меня дошёл слух, что тебе доставили письмо от Матьяша.

– Доставили, – небрежно ответил Влад, кивнув на бумагу с королевской печатью, валяющуюся на полу.

Войко подошёл, поднял, но прочесть не мог, ведь латыни он совсем не знал, поэтому спросил у государя:

– И что пишет Матьяш?

– Что нам пора ехать к Штефану, – ответил Влад.

– Что? Так и пишет? – простодушно удивился Войко. – Разве Штефан не стал врагом Матьяша после того, как пытался взять Килию?

– То, что нам пора ехать к Штефану, написано между строк, – сказал князь. – А в самом письме написано, что Матьяш выступил из своей столицы и к середине месяца будет… в Сегеде.

– В Сегеде? – ещё больше удивился Войко. – Почему Матьяш идёт в Сегед? Заблудился?

– Вот поэтому, – продолжал Влад, – нам теперь надо ехать к Штефану и просить, чтоб помог против турок. Думаю, Штефан со своим войском найдёт к нам дорогу быстрее, чем король.

В начале августа государь разрешил Великому Ополчению разойтись по домам, однако многие ополченцы уходили с видимым сожалением, хоть и понимали, что вместо них никто не уберёт урожай.

В румынской армии осталось около семи тысяч, поэтому князь решил, что теперь армию лучше разместить за горами, подальше от турок – в Фэгэраше. Там же должны были найти временное убежище и Луминица с маленьким Владом, и бояре-жупаны с семьями. Это владение на Трансильванской земле было получено от щедрот Матьяша четыре года назад, после того как государь Влад принёс вассальную клятву венгерской короне, и пусть будущий союз со Штефаном означал неминуемую ссору с королём, но пока что Фэгэраш ещё мог сослужить хорошую службу.

– С войском ничего не должно случиться, пока я буду ездить к Штефану, – повелел Влад жупанам и начальникам отрядов. Он строго запретил вступать в битвы, и пусть турки теперь сделались в Румынии полными хозяевами, но малочисленное войско Влада не могло этого изменить, а значит, ни к чему было напрасно отдавать жизни.

Хватало уже и того, что не каждый из Великого Ополчения, даже тот, кому посчастливилось уцелеть во всех битвах, благополучно вернулся домой. Часть людей, которые ушли собирать урожай, оказались пойманы турками и угнаны в рабство. Но ведь нельзя было оставить урожай гнить, а самим прятаться по лесам! Если так делать, вскоре начался бы голод, но турки не думали об этом, а заботились лишь о преумножении своей добычи. И всё же грабежи кое-как сдерживал младший брат Влада – Раду, который теперь готовился стать новым румынским государем.

В Фэгэраш выступили вместе, но на половине пути Влад покинул своё войско, чтобы с Войко и ещё полусотней верных воинов двинуться по горным тропам на северо-восток, в сторону Сучавы, молдавской столицы.

Август – ещё не осень, но верхушки многих деревьев, росших на склонах гор, уже подпалило красным или жёлтым цветом, а по вечерам горные долины окутывались белым, почти осенним туманом, скрывавшим и селения, и рассыпанные по холмам многочисленные отары. Даже дикие яблони, иногда попадавшиеся возле кромки леса, говорили, что настаёт осень, время урожая, потому что вокруг них вся трава была усыпана созревшими и опавшими яблочками. Эти плоды очень полюбились коням. На коротком дневном привале кони, привязанные к дереву, нарочно выбирали их из травы и ели.

«Штефан непременно спросит, где Молдовен, а я так и скажу – дескать, пал смертью храбрых, – рассуждал Влад и, следуя своей давней привычке вести беседы с мёртвыми, мысленно обратился к погибшему слуге. – Молдовен, где бы ты ни пребывал, послужи мне в последний раз. Помоги убедить Штефана отправиться на войну. Подскажи правильные слова. Что? Полагаешь, что своей смертью убедишь его лучше всяких слов? Да, наверное. У Штефана не только благородная кровь, но и благородная душа. Он непременно захочет поквитаться за тебя с турками, ведь ты ему не чужой – ты когда-то служил Богдану, его отцу».

Встречи со Штефаном в Сучаве удалось добиться почти сразу по прибытии. Молдавский князь принял гостей в светлой просторной комнате своих личных покоев, чем-то похожей на ту, в которой Влад принимал его пять лет назад у себя в Тырговиште и обсуждал войну за молдавский трон. По примеру давнишней встречи на столе стояло обильное и богатое угощение, но у самого молдавского князя в серебряном кубке вместо вина была вода, а на тарелке лежал лишь ломоть хлеба.

– Что это ты, брат? – спросил Влад. – Разве сегодня день сухоядения?

– Я прогневал Господа и потому пощусь строго, – отвечал Штефан, а затем чуть повернулся в своём резном кресле, и стало видно, что на левой ноге нет сапога, а щиколотка туго перебинтована белым полотном. – Я осаждал Килию, но крепость мне не досталась, а досталось вот это. Уже полтора месяца прошло, а рана всё никак не затягивается.

Теперь Влад понял, почему Штефан встретил его сидя и почему в знак приветствия лишь кивнул, вместо того чтобы подняться навстречу и обнять друга, которого не видел уже пять лет. Молодой молдавский государь поступал так не от гордости, а потому, что не решался беспокоить больную ногу, ведь потревоженная рана ещё отсрочила бы выздоровление.

Возможно, именно рана на ноге – источник слабой, но постоянной ноющей боли – изменила внешность Штефана. Он уже не казался доверчивым телёнком, а выглядел человеком, получившим от жизни уроки, – внимательно присматривался ко всем и сделался более сдержанным. Все черты лица как будто начали каменеть, стали грубее и резче, поэтому если раньше Штефан выглядел моложе своих лет, то теперь казался старше, чем должен был быть. Теперь он часто хмурился, и на переносице появилась складка. Нахмурился и тогда, когда узнал, что Молдовен погиб.

Никаких бояр в комнате не присутствовало, только слуги, подносившие гостям, Владу и Войко, кушанья. Исполнив обязанности, челядинцы тут же выходили вон, поэтому, когда в комнате совсем не осталось лишних ушей, Влад решил говорить прямо:

– Зачем ты осаждал Килию, брат? – просил он у Штефана.

– Ты полагаешь, это было опрометчиво, брат? – в свою очередь спросил молодой молдавский государь.

– Я полагаю, это было не совсем вовремя, брат, – сказал Влад, глянув на Войко, который молча кивнул.

– Чего греха таить, – признался Штефан, – я думал отобрать крепость у Матьяша, пока тот отвлечён войной с турками.

– Лучше было подождать, пока Килию возьмут турки, а затем ты мог бы сразу же, не дав новому гарнизону время на отдых и починку стен, забрать эту крепость себе, – сказал Влад. – Так ты получил бы крепость и не поссорился бы с Матьяшем. Или ты больше боялся поссориться с султаном?

– Да. С султаном я ссориться не хотел. В этом мой грех, за который я наказан Богом, – сказал Штефан, глянул вниз, наверное, на свою ногу, а затем грустно вздохнул, совсем как в былые времена, когда Влад на правах старшего товарища учил его уму-разуму.

– В чём-то ты был прав, – пожал плечами Влад. – С султаном ссориться опасно. Ты видишь это на моём примере, но если говорить о защите крепостей, то в этом деле турки не очень сильны. Если б осаду вёл я, то предпочёл бы иметь дело всё же с ними, а не с людьми Матьяша – особенно если б повелевал войском, которое ещё не опытно в битвах.

– Да, теперь я вижу, что лучше б было воевать с султаном, – снова вздохнул молдавский князь. – Надо было мне спросить у тебя совета, прежде чем начинать осаду.

– Как видишь, я сейчас из тех советчиков, которые могут учить других, но не могут помочь самим себе, – горько усмехнулся Влад, отхлебнув из кубка. – Ты ведь знаешь, для чего я приехал к тебе?

– Просить войско, чтобы я помог тебе против турок? – отозвался Штефан и теперь выглядел не грустным, а радостным. – Конечно же, брат, я дам тебе войско, как ты в своё время – мне. Помнишь, очень давно, когда был убит мой отец, ты взялся проводить меня в те земли, где мне самому не угрожала бы смерть? Помнишь, что я спрашивал у тебя? Я спрашивал, смогу ли когда-нибудь помочь тебе так же, как ты помог мне. И вот теперь, кажется, время настало.

– Это хорошо, что ты помнишь о том разговоре, брат, – Влад был искренне благодарен, а Войко, сидевший рядом, молча улыбался.

Штефан поднял кубок, как будто забыл, что там вода:

– За победу!

– За победу! – ответили гости, поднимая свои кубки.

– Брат, но ведь если ты примешь мою помощь, Матьяш будет весьма разгневан, как уже разгневан на меня, – заметил молдавский князь, обращаясь к Владу.

– Ничего, – сказал тот. – Если мы объединимся, то гнев Матьяша нам окажется не страшен. Но меня беспокоит другое, брат. Как же ты пойдёшь со мной в поход против турок, когда ранен?

– Этим походом я надеюсь снискать милость Божью, и тогда рана моя затянется, – очень серьёзно ответил Штефан.

* * *

Джулиано не сразу смог выполнить обещание, данное Дракуле насчёт неизвестного цветущего растения. Что бы ни цвело возле северных ворот, добраться до него оказалось сложно, ведь город находился от крепости не с северной, а с юго-западной стороны. Пройти крепость насквозь, как обычно делали флорентийцы, когда посещали Соломонову башню, было нельзя. Крепость – не проходной двор. Чтобы выйти именно через северные ворота, требовалось особое разрешение коменданта, а тогда пришлось бы объяснять, зачем это нужно. Значит, крепость требовалось обогнуть, обойдя всю гору, что значило потратить по меньшей мере часа четыре на путь туда и обратно.

Обойти крепость по более короткому пути – вдоль берега реки – не получалось. Там, где начинались оборонительные стены, окружавшие Соломонову башню, дорога заканчивалась. Дальше пройти вдоль крепости можно было лишь по крутому склону – тому самому, по которому Джулиано уже один раз лазал вместе с мальчишками, однако повторить этот подвиг без сопровождающих казалось страшновато, а идти вместе с ватагой, которая опять стала бы кидаться грязью в башню, было стыдно. Значит, следовало дождаться дня, когда появится достаточно свободного времени для долгого четырёхчасового путешествия.

Конечно, своего времени юноша не пожалел бы, но он имел много обязанностей по отношению к учителю, поэтому путешествие состоялось лишь через пять дней после разговора с узником.

«Я ведь уже был около северных ворот недели три назад, когда свёл знакомство с мальчишками, – думал Джулиано. – Эх, ну почему я тогда не обратил внимания на то, что цветёт возле крепости, а сейчас уже середина мая, когда большинство деревьев отцветают или вовсе отцвели».

Как и следовало ожидать, добравшись до северных ворот, флорентиец увидел возле них, на склоне горы, лишь буйные зеленые заросли каких-то деревьев и кустов и ни одной цветущей кроны. Однако Джулиано не хотел сдаваться и, согнувшись, стал пробираться в глубь дебрей, надеясь найти хотя бы облетевшие цветки. Недавно он отказался лазить по кустам в поисках вороновых костей, но теперь дело обстояло иначе. «Если бы я не нашёл кости, Утта пережила бы это легко, – сказал себе Джулиано, – а что подумает Дракула, если я скажу ему, дескать, простите, но узнать, что растёт у северных ворот, Вашей Светлости не суждено – так и умрёте в неведении».

Очень скоро дебри стали такими густыми, что пробираться по ним приходилось почти ползком. Флорентиец видел зелёную траву, сорняки и застрявшие в них прошлогодние листья, а также кусочки отшелушившейся коры и прочую ерунду. И вот, когда он почти потерял надежду, ему вдруг стали попадаться на земле облетевшие белые лепестки – круглые и совсем маленькие.

Лепестки были повсюду, и Джулиано никак не мог понять, откуда же они упали. Он пытался встать в полный рост и рассмотреть кроны деревьев, но это не получилось. При любой попытке распрямиться сплетение зелёных ветвей давило на спину, а засохшие обломанные нижние ветки лезли своими острыми кончиками прямо в глаза.

Ученик придворного живописца не настолько разбирался в деревьях, чтобы уметь определять название любого из них. Он знал те деревья, которые известны всем – к примеру, дуб, яблоня, лавр, поэтому самым верным решением в данном случае было нарвать листьев со всех ближних ветвей, предоставив Дракуле возможность по этим листьям самому догадаться, которое из растений может тут цвести белыми цветами и сладко пахнуть.

Флорентиец сорвал всё, что считал наиболее подходящим, запихнул добытое за пазуху и даже попробовал насобирать в кулак белых лепестков, которые, казалось, таяли в руках, подобно хлопьям снега.

Наконец, искатель полез обратно. Выбравшись из кустов и отдышавшись, он уже собирался идти в гостиницу, как вдруг что-то в воротах крепости, находившихся всего шагах в тридцати, привлекло его внимание. Сквозь опущенную деревянную решётку просматривалась часть двора, посреди которого стояла Соломонова башня, и вот Джулиано увидел, что по двору кто-то ходит, а точнее прогуливается. Это был Дракула.

День клонился к вечеру, а ученик придворного живописца в прежние времена никогда не приближался к башне так поздно и, наверное, поэтому не видел, как узника выводят во двор.

Дракула, за которым справа и слева молча следовали два латника, шёл очень медленно. Он то и дело поднимал голову, глядя в небо, уже начавшее лиловеть, и, казалось, наслаждался каждым шагом. Наверное, это положение, когда небо находится не в окне, а наверху и заменяет каменные своды, для заключённого было очень ценно.

Меж тем один из четырёх латников, охранявших северные ворота, заметил, что Джулиано наблюдает за прогулкой. Наблюдателю сделали знак идти прочь, и Джулиано повиновался, тем более что было куда торопиться – к красавице Утте. Юноша ещё накануне условился с ней, чтобы сегодня опять провести полночи в погребе, поэтому следовало явиться в гостиницу не слишком поздно, чтобы не дать повода для упрёка: «Где ты шлялся?»

На следующее утро ученик придворного живописца выглядел таким счастливым, что это заметил и Дракула, когда Джулиано вместе с учителем явился в башню.

– Почему ты сегодня так весел? – спросил заключённый, подходя поближе и приглядываясь, а юный флорентиец хотел было рассказать, но тут вспомнил давнишнюю беседу о голодном нищем, с которым лучше не говорить о пище.

– О! Для веселья есть причины, – улыбнулся юноша, – но Вашей Светлости о них лучше не знать.

– Почему? – спросил Дракула, но в следующую секунду всё понял и заметно сник.

Джулиано решил, что сейчас самое время рассказать хорошую новость:

– Ваша Светлость, – тихо произнёс он, – я вчера искал то цветущее дерево. К сожалению, оно уже отцвело, но кое-что позволяет мне предположить, что это всё же дерево, а не куст, и что оно цветёт белыми цветами.

– Белыми? – узник явно заинтересовался

– Да, – сказал флорентиец, – там везде валялись на земле белые лепестки, но я не знаю, откуда они. Там всё так густо растёт, столько деревьев рядом друг с другом.

Юноша полез в кошелёк и выложил оттуда на стол свою вчерашнюю добычу – в том числе горсть белых лепестков, но за ночь они потеряли всю свежесть и слиплись. Выглядело это неприятно, зато теперь от белого комка исходил терпкий сладковатый запах, пусть и с прелым душком.

– А ещё я набрал разных листьев, – продолжал рассказывать флорентиец, расправляя на столе то, что сорвал вчера.

За прошедшую ночь все листья тоже успели потерять вид – увянуть и смяться, но Дракула, остановившийся возле стола, внимательно их перебирал.

– Что-то из этого наверняка относится к нужному нам дереву, – заметил ученик придворного живописца.

– Это вот ольха, – задумчиво произнёс узник, расправляя один лист, почти круглый с ребристыми краями. – Или липа. Всё завяло, поэтому теперь я не уверен. Но эти деревья не цветут белыми цветами. У черёмухи совсем другие листья.

– Не такие? – спросил флорентиец, расправляя ещё один листик, ничем не примечательный.

– Я даже не знаю, что это за растение, – признался узник.

Об остальных листьях он тоже не смог сказать ничего определённого.

– А может, там вовсе не черёмуха? – рассуждал Дракула. – Однако и не сирень.

– Наверное, нужно найти кого-нибудь, кто разбирается в деревьях, – предложил ученик придворного живописца. – Вернее, я найду такого человека и спрошу.

– Где ты его найдёшь? – спросил заключённый.

Джулиано задумался, но с ходу ответа не придумал:

– Не знаю, но я найду. Или ещё раз схожу к воротам и принесу Вашей Светлости ещё листьев. Вдруг среди них обнаружатся листья черёмухи?

– Не надо, – узник посмотрел на старика-живописца, корпевшего над картиной, которую многие уже посчитали бы законченной. – И человека тоже искать не надо.

– Ваша Светлость, но ведь я могу попытаться. Мы найдём дерево.

– Значит, я слишком поздно обратился к тебе, – вздохнул Дракула. – Я сам виноват. Надо было раньше. Опять не повезло. Странно, но последние лет двенадцать ни одному моему делу не сопутствует удача. Ни с турками воевать, ни воронов ловить, ни дерево найти не могу. Мало что из задуманного удаётся, а то, что удаётся, не стоит усилий, которые были потрачены. Оставь эти поиски дерева. Столько хлопот. Ты всё равно не успеешь завершить всё до того, как уедешь.

– Я могу попытаться, Ваша Светлость, – в очередной раз повторил юный флорентиец.

– Не надо.

– Но почему, Ваша Светлость?!

– Не надо, – повторил узник и быстрым шагом пошёл в сторону окна, смотревшего на гору.

– Почему, Ваша Светлость?!

– Я слишком долго пытался бросать вызов судьбе. Пусть теперь её течение несёт меня, куда хочет, а я больше ничего не желаю.

XI

Договорившись обо всём со Штефаном, Влад поспешил из Молдавии в Фэгэраш, где должен был найти и Луминицу с маленьким Владом, и своё войско, и бояр-жупанов. Двигаясь скорой рысью по горным дорогам, Влад не раз спрашивал себя, всех ли своих бояр найдёт в Фэгэраше: «Возможно, кое-кто из них решит воспользоваться отсутствием господина и уехать, чтобы поступить на службу к моему брату Раду». Однако никто не уехал, и эта преданность трогала сердце.

В Фэгэраше Влада также ждали новые известия от Матьяша, изложенные в очередном письме. Оказалось, что, постояв некоторое время в Сегеде и уверившись, что на Белград турки не нападут, Его Величество двинулся в Трансильванию.

Конечно, король двигался очень медленно! Влад успел съездить в Молдавию и вернуться, а венгерский монарх ещё только вступил в трансильванские пределы и приближался к городу под названием Арад. Именно в этом городе король назначил «своему верному вассалу» встречу, на которую Влад решил всё-таки отправиться, чтобы лишний раз удостовериться в том, что король воевать не намерен. Сопровождали «преданного вассала» в поездке всё те же люди – Войко и полсотни избранных людей для охраны.

«Что скажет мне Матьяш? – гадал Влад, двигаясь по широкой наезженной дороге, справа от которой высились лесистые горы, а слева текли мутные воды реки Марош. – Мой венценосный кузен ведь не может не понимать, что очень сильно задержался с обещанной помощью. Увижу ли я его войска хотя бы в Араде?»

До Арада оставался еще по меньшей мере день пути, когда путешественники вдруг увидели перед собой обширный воинский лагерь. Справа от дороги высилась лысая гора, на верхушке которой стоял чей-то замок, а у подножия выстроились боевые повозки – наверное, несколько сотен – с пушками. Слева от дороги, на поле возле реки, пасся большой табун разномастных лошадей, очевидно, предназначенных для того, чтобы эти повозки таскать. И то, и другое охранялось вооружёнными людьми, а само войско, судя по всему, расположилось чуть дальше по дороге, рядом с селением, которое белело прямо за горой. На околице стояло множество походных палаток из серого холста. Дымы костерков поднимались к небу подобно дымам из домовых труб.

«Матьяш только прибыл в Арад, а войска уже ушли дальше? Неужели решили поспешить?» – Влад ещё не успел удивиться, как тут же получил возможность всё разузнать. Дорогу перегородила большая толпа воинов, вооружённых кто чем, – копьями, мечами, палицами, цепами и даже шипастыми дубинами. Почти ни на ком не было доспехов, но все люди имели решительный и даже наглый вид. Не иначе увидели движущийся к ним конный отряд и решили проверить.

– Вы кто такие и куда едете? – спросил один из воинов на ломаном венгерском языке.

– Я – вассал короля Матьяша и сейчас как раз спешу к Его Величеству, поэтому меня не следует задерживать, – так же по-венгерски ответил Влад, тут же задав встречный вопрос: – А вы что здесь делаете?

Ответ оказался неожиданным:

– Мы тут живём.

– Живёте? – удивился Влад и уже успел подумать, что ослышался.

– Да, – ответил воин, – король Матьяш дал нашему вожаку эту землю, и мы поселились здесь по праву.

– А где сейчас ваш вожак?

– Здесь, при войске. Где же ему ещё быть, – насмешливо ощерился воин, а остальные загоготали. Они начали переговариваться, и их речь очень напоминала славянский язык, на котором в Румынии составлялись государевы указы и совершались богослужения.

– А как зовут вашего вожака? – спросил Влад уже по-славянски.

Воин, который только что щерился, вдруг переменился в лице и удивлённо уставился на своего собеседника. Несомненно, вопрос оказался понят.

– Нашего вожака зовут Ян Искра, – сказал воин, перейдя с венгерского языка на свой родной. – А откуда господин знает нашу речь? Тут ведь никто её не знает.

– Откуда я знаю вашу речь, я расскажу вашему вожаку. Проводите меня к нему, – повелел Влад.

Про Яна Искру он знал много, потому что до недавнего времени следил за его судьбой, – как же не следить за жизнью одного из вечных врагов семьи Гуньяди, причём очень необычного.

Искра был ярым последователем гуситского учения, которое католики называли страшной ересью и ядом, ведь по убеждениям гуситов всякий человек мог вести диалог с Богом напрямую, без помощи церкви.

– Священники хотят за наш счёт обогатиться и потому твердят, что без них мы не сможем говорить с Богом, – полагали гуситы.

Конечно, за такую речь каждому грозила смерть на костре, и потому вольнодумцы, не желая быть сожжёнными, начали ополчаться и так создали несколько армий, которые раз за разом успешно били рыцарей, вдохновляемых Римом на борьбу с ними. Правда, между гуситами не было полного согласия, и порой случалось, что их армии воевали не с католиками-крестоносцами, а друг с другом. Однако Искра уже давно не воевал со своими единоверцами. Он ушёл из Богемии, родины гуситского движения, на север Венгрии, где его войско много лет бродило от города к городу и воевало только с местной знатью или с венгерскими королевскими военачальниками, в том числе с Яношем Гуньяди.

Янош выступал в поход против Искры не раз, не два и не три, но никак не мог победить, тем более что к Искре присоединились также местные «смутьяны» – словацкие крестьяне, жившие на севере Венгрии. Они говорили с богемцами почти на одном языке, поэтому «гуситский яд» проникал в словацкие головы очень легко, и венгры ничего не могли с этим поделать.

Даже тогда, когда Яношу казалось, что он одолел Искру и заставил покинуть венгерские пределы, гуситский вождь лишь посмеялся – сам ушёл, но не взял с собой своё войско, а оно в отсутствие твёрдой руки так распоясалось, что вся Северная Венгрия задымилась.

Через полтора года делегация местного дворянства слёзно молила изгнанника:

– Вернись и восстанови мир!

– Отчего же вы сами не хотите усмирить еретиков и разбойников? – спросил тот.

– Мы это сделать не в силах!

– Тогда попросите Яноша Гуньяди.

– Он тоже ничего сделать не может!

Искра снова возглавил армию, но с теми, кто чересчур разгулялся и не захотел вернуться под его начало, вождь особо не церемонился. Северная Венгрия снова оказалась во власти этого «еретика», а теперь из слов воинов, встреченных Владом на дороге, следовало, что Искра обменял Северную Венгрию на некие владения в Трансильвании и на спокойную жизнь.

«Очевидно, никто не смог его победить. Искру победила лишь собственная старость. Разменивать седьмой десяток – это не шутка, поэтому гуситский вождь, конечно, жаждет отдыха или хотя бы ясного будущего, чем и воспользовался Матьяш», – так рассуждал Влад, услышав про Искру от воина на дороге, но догадываться, что за армия расположилась здесь, начал ещё раньше. Подсказку давал не только язык, так похожий на славянскую речь, но и боевые повозки, которыми всегда славились гуситы.

Между тем воин, с помощью которого Влад хотел попасть к Искре, попросил:

– Ты хоть назовись, господин, а то я не могу вести к нашему вожаку незнамо кого.

Пришлось назвать имя, но для гуситов это всё было пустым звуком. Они не знали Влада так хорошо, как он их, однако продолжали оставаться ему весьма интересными.

Подъезжая к лагерю за горой, Влад отметил, что для воинов, находящихся на отдыхе, гуситы вели себя на удивление тихо – не было слышно ни сквернословия, ни пьяных песен. Значит, правдивы оказались сведения о том, что гуситы всерьёз желали уподобиться людям, которым посчастливилось застать дни земной жизни Христа и слушать Его проповеди. Собираясь вокруг Спасителя, никто не ругался, не пил, не играл в азартные игры, не пел, не плясал, не приставал к женщинам. Вот и гуситы почитали очень тяжким грехом делать всё это, пока находятся в своём лагере.

Правда, со временем правила насчёт песен, плясок и женщин стали мягче, ведь многие гуситы жили в лагере вместе со своими жёнами и детьми. Из-за неугомонных крестоносцев и из-за внутренних распрей между самими гуситами многие люди в лагере Искры стали изгнанниками и скитальцами, вечно находящимися в походе… Возможно, поэтому служба у Матьяша стала для гуситов желанна, – теперь, когда Его Величество дал Искре землю в Трансильвании, войско «еретиков» снова смогло бы жить осёдло.

– Мы тут с начала лета, – рассказывал воин-гусит. – Землю уже размежевали, а скоро будем делить деньги, чтоб начать домы строить. Король ведь дал нам сорок тысяч золотых. Если делить хорошо, то должно хватить на всех.

«Сорок тысяч, – подумал Влад, – где-то я уже слышал это число. Кажется, папа римский дал Матьяшу на войну с турками именно такую сумму». Конечно, для войны этого не хватило бы. В Венгрии один только пеший солдат требовал жалованья по меньшей мере полтора золотых в месяц – дешевле никого не наймёшь. Всадник требовал три. А вот на то, чтобы купить мир с Искрой, сорока тысяч оказалось достаточно. «Неужто это те самые сорок тысяч? – мысленно усмехнулся Влад. – Вот тебе и добрый католик Матьяш. Папа дал ему денег на войну с нехристями, а Матьяш отдал эти деньги еретику. Но если я прав, и деньги, предназначенные для войны, потрачены на другое – значит, Матьяш воевать всё-таки не намерен, что бы мне ни обещал. Однако строить дома это тоже хорошее дело».

Самому Искре строить себе жилище не требовалось – он со своими самыми близкими соратниками поселился в замке на вершине горы, которая при ближайшем рассмотрении казалась похожей на двугорбого турецкого верблюда. С одного горба на другой тянулся деревянный мост на высоких каменных опорах, и вёл он прямо в ворота крепости.

Несмотря на то что у Влада был местный провожатый, на подступе к мосту пришлось опять останавливаться и называть своё имя. Отдать оружие гость отказался. Отказался это сделать и Войко, вызвавшийся тоже идти в гости, поэтому им обоим пришлось дождаться, пока весть об их прибытии дойдёт до Искры и тот вынесет решение – готов ли принять вооружённых или нет.

Наконец, из замка явился человек и сказал, что гостей можно пропустить, как есть, однако этого человека нельзя было назвать слугой Искры. У гуситского вождя не могло быть слуг, потому что среди гуситов не было господ. Однако, даже не имея слуг и оставаясь холостым, Искра оказался окружен заботой. Жены его соратников взяли за правило вести хозяйство сообща – готовили не только для мужей, но и для неженатых, обстирывали всех заодно и обживали очередное пристанище Искры, как умели.

В замковом дворе висело бельё, кудахтали куры, и здесь же играла целая ватага ребятишек, которые при виде новоприбывших не разбежались, а, наоборот, обступили их и начали рассматривать. Влад и Войко, ведомые всё тем же посланцем Искры, спешились и вошли в замковые покои, затем поднялись по какой-то тёмной каменной лестнице и вот оказались в небольшом зале. В глаза ударил яркий дневной свет.

По длинной стене тянулся ряд больших окон. За окнами в лёгкой туманной дымке виднелась река Марош и табун на её берегу. Посреди залы стоял длинный стол, за которым сидело множество людей весьма внушительного вида – и старых, и не очень. Очевидно, все собрались на совет, потому что на столе лежали какие-то бумаги и карта.

Искра, восседавший во главе стола спиной к камину, оказался широкоплечим седобородым человеком в простом кафтане.

– Добро пожаловать, – сказал гуситский вождь, глядя на вошедшего Влада. – Значит, ты и есть тот Владислав, о котором мне рассказывал Матьяш. Король сказал, что мы вместе с тобой пойдём в поход против турок.

– Да, как видно, я тот самый, – ответил гость по-славянски, а Войко, стоявший у него за плечом, торжественно произнёс тоже на славянском языке:

– К вам прибыл воевода Иоанн Влад, милостью Божьей господин всей Угровлахийской земли, а также герцог земель загорских – Амлаша и Фэгэраша.

– Откуда ты так хорошо знаешь наш язык, господин Влад? – спросил Искра.

– Это язык не только ваш, – ответил Влад. – В моей стране на этом языке совершается богослужение.

– А что у вас за вера, если ваши священники так служат? – спросил гуситский вождь.

– У нас вера христианская, но латиняне называют нас еретиками.

– А! Так, значит, мы с тобой оба еретики, но только каждый на свой лад, – засмеялся Искра, сделав знак своим товарищам, чтоб подвинулись и освободили два места на скамьях за столом справа и слева. – Садить, брат, – произнёс гусит, – и человек твой пусть садится. Разделите с нами трапезу.

Занятное это зрелище – трапеза гуситов! Пусть у них принято делить всё поровну, но жена, когда разносит еду, всегда старается угодить именно своему мужу – поставить лучшее блюдо поближе, а если накладывает что-либо или наливает, то опять же муж оказывается в более выгодном положении, чем остальные едоки. Когда между супругами ссора, это сразу бросается в глаза. А вот Искре никто не выказывал ни излишнего внимания, ни пренебрежения – все относились с одинаковым почтением, как к главе большого семейства.

Возможно, из-за престарелого Искры главным блюдом на этом обеде являлся суп, такой густой, что больше напоминал кашу. Эта каша на свином бульоне, с перловкой, овощами и кореньями, разваренными до мягкого состояния, беззубому вождю подходила лучше всего. Мясо там тоже встречалось, но мелко нарубленное. Искра, пусть седой и беззубый, сохранял ещё силу мышц и поэтому нуждался в сытной пище, а для зубастых на стол в добавление к супу подавались овощи в сыром виде и колбаса.

Когда хлёбово разлили по мискам и всё прочее оказалось на столе, Искра сказал:

– Помолимся, братья.

Все принялись читать вслух «Отче наш», и молитва Владу звучала знакомо и понятно, потому что гуситы произносили её не на латыни, а на своём родном языке, так похожем на славянский.

– Хлеб наш насущный дай нам днесь и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим… – слышалось гостям.

После молитвы разговор пошёл о войне. Гуситы никогда не воевали с султаном, хотя четверть века назад король Жигмонд хотел взять их в войско и вместе биться против турок. Жигмонд успел лишь договориться с Искрой, что богемец соберёт гуситов под своим началом, а дальше дело остановилось, потому что король умер. Теперь же престарелый Искра вернулся к тому, с чего всё начиналось, и стремился разузнать о повадках нового для себя противника как можно больше.

– Я слышал, турецкая конница очень быстрая.

– Да, она проворнее крестоносцев, – улыбнулся Влад.

– Про крестоносцев я знаю больше тебя, – строго заметил Искра. – Лучше говори о том, что знаешь ты.

Гость придал лицу серьёзность и пояснил:

– Почти никто из турецких конников не носит тяжелых лат, поэтому эти воины в бою юркие.

– Да, плохо для нас, – Искра покачал головой.

– У этого достоинства есть и оборотная сторона, – возразил Влад. – Лёгкой турецкой коннице трудно опрокинуть и смять врага, поэтому при нападении она не проявляет упорства. Если видит, что враги стоят крепко, тут же отступает. – Помолчав, он добавил: – Всегда есть большой соблазн начать преследовать её, но этого делать ни в коем случае нельзя. Турки специально побуждают врага нарушить боевой порядок, а затем их конница, только что убегавшая, разворачивается и снова нападает.

– Что ж, ясно. А турецкая пехота?

Остальные гуситы, находившиеся за столом, не пытались встревать, пока говорит старший, а просто слушали.

– Турецкая пехота почти вся состоит из людей плохо обученных, – продолжал румынский гость, – но есть янычары. Эти обучены хорошо. Они всегда находятся возле султана и защищают его в бою. С ними лучше не иметь дел. Многие христианские военачальники думают, что турецкое войско подобно стаду – убей пастуха, и оно рассеется. Именно поэтому кажется разумным нападать на янычар, чтобы пробиться к султану. Но этого делать не следует. Лучше не побуждать янычаров к битве, а нападать на другую пехоту.

– Разве они так сильны?

– Да. Однако султан очень боится потерять янычар, потому что на обучение новых уйдёт много времени. Он позволяет им вступить в бой лишь в самом конце. Только при взятии городов янычары – первые, кто лезет на стены, а в чистом поле всё иначе. Если есть выбор, турецкий правитель всегда предпочтёт позорно сбежать, но сохранить свою лучшую пехоту. Так почему бы не позволить ему сделать это!

Искра засмеялся:

– Сперва надо выступить в поход.

Влад спросил:

– Надеюсь, Матьяш понимает, что всякого рода промедления оттягивают наше торжество?

– Королю не пристало торопиться.

«Значит, Матьяш если и дойдёт до Румынии, то лишь к глубокой осени, когда это будет уже никому не нужно, – подумал Влад. – Значит, я прав, что выбрал Штефана. Конечно, хотелось бы объединиться с таким человеком, как Искра, но что толку могло быть от Искры и его боевого задора, если король, которого Искра обязался во всём слушаться, не желал воевать!»

* * *

В работе над портретом наступил перелом. Покончив с изображением одежды, мастер отступил на пять шагов, и вдруг старческое лицо озарилось, дрожащая рука схватилась за кисть. Снова приблизившись к картине, он подрисовал немного там, немного здесь, что-то исправил, что-то добавил, снова окинул взглядом своё произведение, вздохнул и тяжело опустился на каменную скамеечку возле окна, как будто проделал очень долгий путь.

Джулиано понял, что теперь ничто не мешает укладывать вещи и ехать обратно в венгерскую столицу. Главное сделано, незначительные детали можно дорисовать после. Другое дело, что учитель даже после наступления переломного момента предпочёл выждать несколько дней, дабы ещё раз приглядеться к модели, а то вдруг что-то упущено.

С портрета теперь смотрел не злодей, а человек, который сожалеет о прошлом. Теперь стало понятно, что взгляд героя картины направлен не просто в сторону от зрителя, а именно в прошлое, куда-то очень далеко, и что Дракула на портрете так погружён в воспоминания, будто переживает давние события снова и снова. Всё угадывалось по напряжению в лице, и это напряжённое выражение – теперь юный флорентиец, наконец, догадался – учитель стремился достоверно передать в течение полутора месяцев.

Во Флоренции старик привык рисовать людей спокойных, задумчивых, которые довольны жизнью и решили, будто подводя итог, заказать собственный портрет или портрет кого-нибудь из близких, таких же довольных. Другое дело – узник. Узника нельзя было изобразить так. Он отнюдь не казался доволен, потому что стремился в прошлое, чтобы изменить, исправить, но мог свободно переноситься куда-то лишь в мечтах. Действительность приковывала его к месту, ведь он находился в тюрьме.

Это душевное стремление, ограниченное физической несвободой, тоже очень трудно оказалось передать, ведь обычно в живописи человеческий порыв передавался через пластику тела, через наклонённый корпус, а Дракуле на картине следовало сидеть абсолютно прямо. Он и сидел, а стремление живописец передал при помощи контрастного света. Передняя часть фигуры на портрете была хорошо освещена, а спина почти терялась где-то в тени. От этого казалось, что изображённый человек словно разрывается надвое.

Да, высокая контрастность света была, несомненно, удачной находкой. Это ещё и придавало всей картине некое особое настроение, ведь в природе контрастный свет обычно появляется, когда происходит что-то, из-за чего сердце бьётся чаще, – пожар, гроза с молниями. Да и закат солнца, во время которого мы видим тот же контрастный свет, не оставляет нас равнодушными.

Правда, были в этой картине и явные огрехи. «Вот незадача, – вдруг подумал Джулиано. – Учитель забыл нарисовать, где запахивается придуманный им красный кафтан. Есть вертикальный ряд пуговиц, подле которых должна проходить вертикальная линия, но её нет. Получается, что пуговицы просто нашиты спереди. А как же носить эту одежду? Неужели, она зашнуровывается сзади? Так нельзя. Сказать учителю? Надо бы… Нет, лучше не сейчас, а то мы никогда не покинем Вышеград».

В придуманной накидке из медвежьего меха тоже оказалось не всё хорошо. Выглядела она очень естественно благодаря тщательно прорисованным ворсинкам. «Но где же пряжка, соединяющая края накидки у горла? – думал ученик. – Пряжки нет. Накидка чудом держится на плечах. Сказать учителю? Нет – а то работе не будет конца».

Юный флорентиец заметил огрех и в изображении головного убора, который по сравнению с первоначальным замыслом ещё больше усложнился. Помимо девяти рядов жемчужин, учитель нарисовал спереди на шапке большую звезду с рубином в центре, а это украшение дополнил петелькой с ещё несколькими крупными жемчужинами и султаном из белых перьев… Так вот перья на портрете торчали вертикально вверх, что противоречило законам перспективы, ведь такое изображение означало, что в жизни этот султан скособочен.

Наверное, учитель просто не обратил внимания на мелкие ошибки, потому что думал о другом. Он рисовал необычную одежду, которая привлечёт внимание зрителя. Привлечь внимание к герою на портрете – вот цель! Для того и нужны были девять рядов жемчужин, и рубин, и вычурные золотые пуговицы, и всё остальное. Однако головной убор, как ни посмотри, казался чересчур богатым. «Кого мы рисуем? – удивлялся Джулиано. – Царя Креза – легендарного богача? О! Такая роскошь и впрямь привлечёт внимание! Но достанется ли хоть немного этого внимания самому герою портрета или только одежде?»

Наверное, излишества в украшениях шапки объяснялись тем, что учитель рисовал человека, лишённого власти, а ведь бывший государь – тоже государь и потому заслуживал носить на голове некое подобие короны. Вот она и появилась в виде богатого головного убора. Большой рубин вполне можно было сопоставить с теми, которые красовались в короне Его Величества Матьяша, но вот пять огромных жемчужин, расположенных над рубином… Такого крупного жемчуга не отыскалось бы ни в короне Матьяша, ни в его сокровищнице. Может, в этой выдуманной роскоши содержался некий намёк? Намёк на превосходство Дракулы над Матьяшем? Недаром же Дракула перещеголял венгерского короля!

* * *

Когда Влад добрался до Арада, то обнаружил, что венгерское войско, которое стоит лагерем возле города, совсем малочисленное. При желании Матьяш мог собрать раза в два больше, но имел ли он такое желание? Зато королевский походный шатёр, изукрашенный гербами и цветной бахромой, был огромен, ведь в королевском шатре обычно собирались на совет все военачальники, и здесь же следовало проводить пиры по случаю очередной победы, а значит, размеры полотняного укрытия рассчитывались соответственно.

Посреди большого пустого пространства, устланного коврами и чем-то похожего на тронный зал, сидел Матьяш в резном кресле. Рядом с королём, на маленьком резном столике, виднелось серебряное блюдо, полное слив. Эти плоды невольно напоминали о том, что уже сентябрь. Пока Его Величество шёл на помощь своему вассалу, закончилось лето, и успели созреть сливы нового урожая.

Матьяш, не торопясь, брал сливу с блюда, разламывал и вынимал косточку. Половинки ягоды, одна за другой, отправлялись в рот изящным движением, а косточка – в чашку.

Королю уже исполнилось девятнадцать лет. Его манеры изменились – он стал вести себя как благовоспитанный человек, но если обычно такие перемены вызывают уважение, то у Влада они вызывали раздражение. Прежний Матьяш, который пихал в рот две сливы одновременно, тем самым не скрывая, как он их любит, казался приятнее, чем нынешний, который ел медленно, будто нехотя. Сейчас, глядя на Его Величество, посторонний человек вряд ли догадался бы, что сливы – любимая королевская пища.

Влад вошёл в шатёр быстрым шагом, порывисто поклонился и произнёс без тени радости в голосе:

– Приветствую тебя, кузен. Я рад, что ты, наконец, прибыл в Трансильванию.

– Я тоже рад быть здесь и рад видеть тебя, кузен, – очень ровным тоном произнёс монарх. – Однако я вижу, тебя что-то беспокоит.

– Я не понимаю, чего ты ждёшь, кузен, – ответил Влад. – Ты до сих пор не вступил в войну, и в то же время до меня доходят слухи, что жители Брашова и Надьшебена уже готовы признать моего брата Раду новым государем моей земли. А ведь жители Брашова и Надьшебена – твои подданные, которые ничего не могут делать без твоего позволения. Вот я и думаю, кузен… уж не намереваешься ли ты признать моего брата государем?

– Значит, кузен, ты обеспокоен всерьёз, – кивнул король. – Если так, то этим объясняется твоя дерзость. Я прощаю тебя за неё.

– Моя дерзость объясняется тем, что я вижу, – резко ответил Влад. Он и сам понимал, что так разговаривать с Его Величеством не следует, но уже не мог сдерживаться. – Я вижу близ Арада совсем маленькое войско. Неужели это все люди, которых ты сумел собрать, кузен?

– Будут ещё, – спокойно ответил Матьяш. – Остальные пока не дошли.

– И когда же они дойдут? Ближе к зиме? – язвительно спросил Влад.

– Не кажется ли тебе, кузен, – задумчиво спросил король, – что нам ещё рано идти в твои земли? Я полагаю, разумнее подождать, пока турки покинут их сами, а твоего брата Раду мы легко победим, и ты снова получишь свой трон. Таким образом мы выиграем войну и сохраним жизни нашим воинам.

– Кузен, не знаю как твои воины, а мои предпочтут умереть, но не допустить того, что сейчас делается в моей земле. Турки грабят и жгут святые обители, разоряют церкви. А когда уйдут, сколько народу угонят с собой! Не слишком ли высокой получится цена за сохранение армии?

– Кузен, – возразил Матьяш, – я понимаю, тяжело наблюдать всё это, но тебе следует понять, что если мы сейчас ринемся в бой, то можем проиграть. А проиграв, мы никак не помешаем совершиться всему тому, о чём ты говорил.

– Я вижу, ты очень боишься проиграть, кузен, – Влад понял, что приехал напрасно.

– Зато я вижу, что ты потерял всякий страх, и это погубит тебя! – король не выдержал и повысил голос. – Турок больше, чем нас. Ты должен это признать!

– Что ж. Тогда я пойду воевать без тебя.

– А если я приказываю тебе прекратить войну и остаться в Трансильвании?

– По какому праву?

– По праву твоего сюзерена. Ты мой вассал и должен меня слушаться.

– Однако сюзерен обязан защищать своего вассала, а ты этого не делаешь, кузен. Если сюзерен не исполняет обязательств, то вассал вправе взять назад свою клятву верности. Ведь так?

– Своим приказом я как раз стремлюсь оградить тебя от опасности, кузен, – возразил король. – Твоё безрассудство ведёт тебя прямо к смерти.

Влад ничего не ответил, поклонился и, повернувшись спиной к Его Величеству, направился к выходу из шатра.

XII

Джулиано знал своего учителя более десяти лет и за это время так хорошо успел выучить его привычки, что старик, казалось, уже ничем не мог удивить ученика. И всё же иногда господин живописец преподносил сюрпризы. На исходе второй декады мая, солнечным утром, когда флорентийцы, как обычно, направлялись в Соломонову башню, Джулиано вдруг услышал, что сегодняшний день работы над картиной последний и что завтра в башню уже незачем идти. Видя недоуменный взгляд юноши, престарелый живописец взмахнул рукой, произнёс «финито!» и тихо засмеялся от удовольствия.

Разумеется, ученик спросил, почему учитель не сказал об этом раньше, ведь окончание работы – важное событие, о котором надо известить господина коменданта и хозяев гостиницы, да и поиски попутного корабля, чтобы уплыть, тоже требуют некоторого времени. Однако старика не занимали такие дела. Он непринуждённо ответил, что сегодня утром проснулся и понял, что портрет закончен, а хлопоты по поводу отъезда не имеют прямого отношения к живописи.

В покоях узника, когда Джулиано, как всегда, поставил у окна треногу, поместив на неё картину, старик не стал браться за кисть. Оглядев произведение ещё раз, живописец повторил, что оно закончено, и попросил перевести эти слова для Дракулы, а затем спросить, что тот думает о своём портрете.

Заключённый, который в ходе работы заглядывал живописцу через плечо лишь пару раз, поднялся с кресла, подошёл к картине и долго её рассматривал, наклоняя голову то вправо, то влево, а затем тяжело вздохнул.

– Вашей Светлости не нравится? – обеспокоенно спросил юный флорентиец.

– Дело не в портрете, – ответил узник. – Уж не знаю, зачем твой учитель нарисовал мне такие одежды и сделал меня завсегдатаем цирюльни, но остальное схвачено верно. Всё так, как есть. Наверное, для портрета это хорошо.

Учитель внимательно следил за непонятным ему разговором, но пока не встревал.

– Но всё-таки в чём же дело, Ваша Светлость?

– Дело не в портрете, – повторил Дракула. – Портрет лишь отражение моей жизни. Разве я могу пенять за это на портрет?

– И всё же Ваша Светлость хотели бы что-то изменить? – не отставал Джулиано. – Я могу перевести учителю эти пожелания. Не знаю, выполнит ли он их, ведь Ваша Светлость ещё давно изволили заметить, что мой учитель – человек упрямый, но перевести я могу.

Флорентиец, конечно, понимал, что если узник что-нибудь скажет, а учитель вдруг возьмётся исправлять, то сегодняшний день работы над картиной станет отнюдь не последним, но теперь юноше хотелось отсрочить свой отъезд из Вышеграда.

– Вашей Светлости угодно что-нибудь изменить? – повторил ученик придворного живописца.

– Ты будто спрашиваешь про мою жизнь, – усмехнулся узник. – Много чего я хотел бы изменить.

– Речь всего лишь о портрете.

Дракула помолчал немного и в задумчивости произнёс:

– Вот посмотрит некий человек на это изображение… и что обо мне скажет?

– Я полагаю, этот человек не сможет составить своё мнение, потому что будет находиться во власти предубеждений, – ответил Джулиано. – О Вашей Светлости ведь уже сейчас много чего рассказывают. А если у человека такая слава, как у Вашей Светлости, то само изображение мало значит.

– По-твоему, никто не заметит противоречие между худобой лица и богатством одеяния? – спросил узник. – Все решат, что худоба – следствие болезни, которая в свою очередь является следствием многочисленных пороков и пагубных пристрастий.

– Наверное, так и решат, – кивнул юный флорентиец.

– А если добавить мне румянца на щеках, убрать тени под глазами и прочее? Если придать мне вид человека, довольного жизнью?

– Думаю, что бы мы ни изобразили, это будет истолковано не в пользу Вашей Светлости, – произнёс Джулиано.

– Вот ты и ответил на свой вопрос, – усмехнулся узник. – Ни к чему что-то менять, ведь предубеждений не победить живописью. И пусть я недоволен, но это недовольство относится не к портрету.

– А что же мне сказать учителю?

– Скажи, что картина мне нравится.

Джулиано перевёл, а старик поклонился, польщённый.

Флорентийцы начали, не торопясь, собираться. Дракула выразил надежду, что и Матьяшу картина понравится, и вот когда всё было уже почти собрано, а портрет тщательно обернут куском льна, юному флорентийцу пришла в голову одна занятная мысль.

– А знаете, Ваша Светлость, – сказал он, – мне кажется, что люди, глядя на этот портрет, будут вспоминать не только рассказы о небывалых зверствах, но и ещё кое-что…

– И что же? – с подозрением спросил Дракула.

– О! Есть одна история, которая выставляет Вашу Светлость в достаточно выгодном свете и которая всем очень нравится, – пояснил юноша, всем видом показывая, что не собирается напоследок расстраивать собеседника. – Это история о женщине, влюблённой в Вашу Светлость. Вот почему я думаю, что, глядя на портрет, многие будут спрашивать себя, можно ли любить человека, изображённого на нём.

– Очередная занятная выдумка? – заулыбался Дракула и даже забыл, что сам запретил флорентийцу вести разговоры о «недоступных лакомствах». – А что у меня за роль в той истории с женщиной? Был ли я влюблён?

– Не знаю, – Джулиано тоже заулыбался. – Говорят только, что женщина была влюблена. А тут как раз Ваша Светлость начали воевать с турками, а затем ушли со своей армией в Трансильванию. И эта женщина сопровождала Вашу Светлость.

Дракула переменился в лице:

– И что же стало с той женщиной? – спросил он, но Джулиано сразу не заметил произошедшей перемены, потому что, укладывая рисовальные принадлежности в деревянный ящик, отвернулся от собеседника.

– О! Она бросилась в реку с высокой крепостной башни, – весело ответил юноша, думая, что история о женщине всё ещё кажется узнику забавной.

– Бросилась в реку? Но почему? – спросил Дракула.

Теперь и голос узника изменился, поэтому Джулиано обернулся. Его Светлость выглядел странно – так, как если бы обращался к кому-то, кого в башне не было. Что-то подсказывало флорентийцу, что Дракула сейчас видит перед собой некую тень, женскую тень, и обращается к ней: «Почему ты это сделала?»

– Говорят, – пробормотал Джулиано, – что та женщина не могла вынести расставания с Вашей Светлостью, а ведь Ваша Светлость уехали и не вернулись, потому что оказались арестованы.

– Нет, она не могла вот так умереть, – решительно произнёс Дракула.

– Ваша Светлость как-то странно говорит, – заметил ученик придворного живописца. – Неужели та история почти правдива?

– Нет… Я надеюсь, что нет…

* * *

Разговор с Матьяшем в Араде уже не мог ничего изменить – Влад понимал это ещё до отъезда к королю и потому, сам отправляясь в Арад, велел своей армии идти в сторону Молдавии и как можно скорее соединиться с войском Штефана, уже выступившего из Сучавы. Покинуть Фэгэраш вместе с армией следовало и семьям бояр, и семье Влада.

Узнику Соломоновой башни очень хорошо помнилась та ночь накануне всеобщего отъезда. Утром Владу, Войко и избранной полусотне воинов предстояло держать путь на запад, а остальным – на восток.

Луминица, казалось, совсем не грустила от предстоящей разлуки. Или грустила, но не подавала виду? С тех пор как началась война, любимая очень переменилась – вела себя спокойно, перестала спорить, не высказывала ни единого упрёка. А ведь могла бы пожаловаться – дескать, невнимателен, столько времени уделяешь войску, а про свою Луминицу и про сына совсем забыл. Нет, Влад ни разу не слышал, чтобы она сказала так даже в шутку. Вот и сейчас, в преддверии разлуки, выглядела довольной и счастливой.

Влад, сидя на краю кровати и уже сняв сапоги, наблюдал, как Луминица готовилась ко сну – притворила окно, а затем взяла железный колпачок-гасильник и принялась тушить свет. Она по очереди накрывала колпачком каждый огонёк свечи, оставлявший после себя лишь витую струйку дыма, и напевала что-то очень необычное:

– Добро есть живете зело… земля иже…

Влад прислушался, а пение продолжалось:

– Люди мыслете наш он покой рцы слово твердо…

Выходило, что Луминица рассказывала нараспев славянскую азбуку – все буквы по порядку:

– Ты чего это? – спросил Влад

– Что? – не поняла Луминица.

– Только что пела.

Любимая улыбнулась, рассказала:

– Маленького Влада учили грамоте, а я слушала. Он запомнил, и я вместе с ним.

– А что ещё он успел усвоить, пока я был в Молдавии?

– Уже все буквы пишет. Вот ложку долго не признавал, а гусиное перо легко в руку легло. Он даже меня учит буквы рисовать.

– А тебе зачем?

– А затем, чтобы ты получал от меня письма, которые я напишу сама. Если пишет чужой человек с моих слов, разве я могу надиктовать ему всё-всё, что хочу сказать тебе? Ведь есть такие слова, которые не скажешь при свидетелях. А я хочу, чтобы эти слова тоже были в письме.

– Ты моя умница. Иди сюда, – Влад протянул правую руку в приглашающем жесте.

«Умница» взяла эту руку, повинуясь ей, подошла ближе и присела к Владу на колени, но почти сразу, вспомнив о чём-то, вскочила:

– Я сначала пойду посмотрю, как там маленький Влад.

– До сих пор проверяешь, не спит ли на полу?

– Да. Я тоже думала, что он давно оставил эту привычку, а вчера опять мне пришлось его перекладывать. Прихожу, смотрю – подушку с одеялом в дальний угол перетащил и спит. А ведь тяжело стало на руки поднимать – не такой уж маленький.

– Тогда ты сейчас загляни к нему, а если увидишь, что на полу лежит, сама ничего не делай. Вернись, скажи мне. Я его перенесу.

Луминица вышла, а через минуту вернулась, с улыбкой развела руками – мол, так и есть, снова на полу лежит. Пришлось Владу снова надевать сапоги… Сын, когда почувствовал, что его берут на руки, в полусне называл отца по-турецки «баба». За три последних года мальчик почти забыл турецкую речь, говорил по-румынски, и лишь иногда с уст слетали турецкие слова. «Ничего, и это выветрится, – подумал Влад. – Посмотрим, что будет года через два». Кто же мог знать, что посмотреть, как растёт сын, уже не суждено, и что та ночь, проведённая с семьёй, была последней.

Когда Влад оказался схвачен, его будто отрезали от всех людей, которых он любил, а также от тех, которым мог довериться и хоть на словах передать послание близким – сказать, чтоб ждали, не забывали.

Возвращаясь из Арада, Влад думал, что новая встреча скоро состоится, а случилось совсем иначе. Теперь, сидя взаперти, узник Соломоновой башни запоздало вспоминал слова из Писания. Почему не пришли на ум эти слова тогда, в тот злополучный день?

«Сохрани меня, Господи, от руки грешников и от неправедных людей спаси, потому что решили они обратить меня вспять на том пути, по которому я иду. Гордые расставили для меня тайные сети, и я запутался в сплетённых узах ногой своею, ведь рядом на дороге положили приманку… Господи, сила спасения моего, ты простёр сень Свою над моей головою в день битвы. Не предай меня, Господи, в руки грешнику против желания моего. Не оставь, когда против меня замышляют, чтобы злоумышленникам не возвыситься». Это были слова сто тридцать девятого псалма…

Из Арада Влад ехал строго на восток, к молдавской границе и часто сворачивал с большой дороги, чтобы срезать путь. К тому же так можно было избежать больших городов. В Надьшебене уже подумывали о том, чтобы признать брата Влада, Раду, новым румынским государем, поэтому показываться в этом городе не следовало. Не следовало показываться и в Брашове, да и в покинутый всеми Фэгэраш, располагавшийся аккурат на дороге в Брашов, возвращаться не хотелось. Влад решил обогнуть эти земли.

– Когда наше войско и войско Штефана соединятся, они пойдут мимо Брашова по дороге на юго-запад, то есть к Куртя де Арджеш, – сказал Влад своим людям. – А мы, чтобы встретиться с войсками, выберемся на ту самую дорогу в самом её конце и повернём на северо-восток, то есть будем двигаться не вслед за ними, а как раз навстречу.

Вот почему, ещё не доезжая Фэгэраша, отряд свернул в горы, на уже знакомый путь, по которому румынское войско шло месяц назад из Куртя де Арджеш – мимо сторожевой крепости Поенарь. Гарнизон в Поенарь, ещё остававшийся верным Владу, сообщил, что дальше по дороге хозяйничают турки. Вот почему было решено попросить помощи у местных пастухов, чтобы они провели отряд на восток по горным тропам.

– Там, где пройдут овцы, вполне пройдут и наши лошади, – сказал Влад, – пусть даже часть пути нам придётся одолеть пешком и вести лошадей в поводу. Выберемся на большую дорогу и поедем на северо-восток, как и хотели.

Пастухи охотно согласились помочь и через два дня вывели отряд Влада к большой долине, на северном краю которой высилась Королевская Гора, и мимо этой горы, на север шла та самая дорога, соединявшая Брашов с Куртя де Арджеш.

Именно на север навстречу своему войску и отправился Влад, однако всё никак не мог избавиться от чувства, что рядом враг. Возможно, дело было как раз в Королевской Горе, которая возвышалась справа. Названа оба была отнюдь не в честь короля Матьяша, но напоминала о венграх.

Казалось, сама земля прогибается под тяжестью этого поросшего елями исполина так же, как прогибается под рукой мягкая подушка. Зелёные холмы вокруг него напоминали складки ткани, и невольно приходила мысль: «А что если сейчас этот исполин чуть-чуть двинется, пусть даже самую малость. Он и сам не заметит, как раздавит, сомнёт всех».

А ведь сейчас виден был только южный край этой горы, которая на самом деле являлась даже не горой, а огромным кряжем. Влад знал, что если следовать по дороге дальше на север, то покажется ещё более высокая часть – огромная серая скала, которая вздымается на такую высоту, на которой даже деревья не растут.

Когда Влад и остальные ехали мимо этого исполина, впереди на дороге показался конный отряд. Войко раньше всех заметил еле различимые фигурки, что маячили вдали.

– Смотри, господин!

– Непохоже на наших, – заметил кто-то из воинов.

На незнакомых конниках были кирасы, блестевшие на солнце и потому видные издалека. Румынские воины такого доспеха не носили.

– Да, на наших непохоже, – согласился Влад, – но это и не турки, поэтому съезжать с дороги не будем. Неужели нам теперь надо пугаться всех встречных, разворачивать коней и удирать?

Он по-прежнему чувствовал, что рядом враг, но не хотел доверять этому чувству, полагая, что точно так же мучается напрасными страхами, как уже было три года назад, когда удалось увезти маленького Влада из Турции и по пути домой всё время казалось, что по пятам спешит погоня.

– Нужна ли нам эта случайная встреча, если мы не знаем, кто там? – покачав головой, проговорил Войко.

– Нужна, – возразил Влад. – Возможно, мы узнаем занятные новости, – а, проехав ещё немного, он обернулся к Войко и произнёс: – Я был прав. Мы наверняка узнаем новости. Это едет Ян Искра со своими людьми. Значит, у гуситов есть конница, а не только повозки. Сейчас спросим, что он здесь делает.

Отряд Искры сильно превышал румын числом – сотни две против полусотни, но Влад не боялся, потому что старый гусит был открытым и честным человеком. Разве таких следует бояться?

– Куда путь держишь, брат? – спросил Искра, когда его конь, гнедой, с белой звездой во лбу, остановился на расстоянии вытянутой руки перед вороным конём Влада.

Гусит, вопреки преклонным годам, оставался хорошим наездником, что сразу было видно по тому, как он заставлял своего четвероногого подчиняться. Гнедой под седлом у Искры казался не очень-то резвым, вероятнее всего, плод от случайного союза породистого жеребца и крестьянской пахотной кобылы – бегать этот полукровка не любил и, наверное, предпочёл бы, не торопясь, тащить телегу, но благодаря умению седока проявлял всю резвость, которую мог.

«Жаль, что не случилось воевать вместе с Искрой за общее дело», – подумал Влад, а вслух произнёс:

– Я держу путь в сторону Брашова. Хочу соединиться со своим войском, которое идёт оттуда, а затем отправлюсь воевать против турок. Так и передай Матьяшу, если его увидишь.

– Ты сам скажешь ему это, – ответил гусит, – а заодно объяснишь, почему ты заключил союз с правителем Молдавии, который является врагом Его Величества. По пути к королю у тебя будет достаточно времени, чтобы придумать подходящие слова оправдания. Возможно, Матьяш простит тебя.

– Нет, мне недосуг снова ехать к Матьяшу, – небрежно ответил Влад. – И оправдываться я не стану. Если Матьяш знает о моём союзе, то должен догадываться и о причинах. А теперь мне надо торопиться. Моё войско ждёт меня. И молдавский правитель со своими воинами ждёт.

– И Матьяш тоже ждёт, – ответил Искра, – а я должен сопроводить тебя к нему.

Войко за спиной Влада шумно вздохнул, будто говоря: «Надо было свернуть с дороги, пока не стало поздно».

– Неужто я взят под стражу? – настороженно спросил Влад у Искры.

– Пока нет. Я даже не стану забирать у тебя оружие, если ты дашь слово, что не воспользуешься им против нас.

– А может, отпустишь меня, брат? Прошу тебя.

– Нет, не могу, – ответил Искра.

– Почему? Скажешь, что ты меня не видел.

– Я не только не могу, но и не хочу тебя отпускать, брат, – ответил Искра.

– Почему?

– Потому что затеял глупость.

– Ты, видно, тоже не хочешь воевать с турками, поэтому так говоришь, – усмехнулся Влад, на что услышал гневное:

– Чтобы судить, сперва доживи до седин, до которых случилось дожить мне! Сколько я видел таких, как ты, дураков! Я хотел уберечь их от ранней смерти, а теперь вижу, как ты торопишься умереть молодым. Ты зря взял к себе в союзники молдавского правителя и пренебрегаешь Матьяшем. Молдаван мало, а турок много. Вот если бы с тобой шли Матьяшевы люди…

– Зато молдаване воевать хотят!

– Вам, молодым, всё только бы воевать, проливая кровь свою и чужую, – продолжал Искра, – но что толку в пролитой крови, если битва окажется проиграна. Вы, молодые, не видите будущего, а я, старик, вижу. Как бы я хотел передать своё зрение другим, чересчур прытким, которые не видят! Ведь когда я замирился с Матьяшем и оставил ему земли на севере королевства, которые прежде занимал, не всё моё войско захотело уйти со мной в Трансильванию. Были и такие, кто плевал мне вслед и кричал, что я, дескать, предал гуситское дело. А ведь я всего лишь хотел, чтобы война окончилась тогда, когда я и мои люди ещё можем назвать себя победителями. Те, кто не пошли со мной, сейчас мертвы. Матьяш со своей армией истребил их. Тем крикунам не достались ни те земли на севере, ни те, что я получил в Трансильвании, потому что мёртвым принадлежит лишь та земля, которую занимает их могила. Неужели, мой прыткий брат, ты хочешь умереть?

– Я не умру. Я одержу победу.

– Все вы так говорите, – оборвал его Искра, – Мой тебе совет – когда приедем в Матьяшу, веди себя с королём любезно. Ты избежишь многих бед.

Совет пропал даром. Теперь-то узник Соломоновой башни понимал, что старик Искра говорил правильно. И седобородый митрополит в своё время правильно увещевал: «Смирись. Не разжигай в себе обиду на короля. Утихомирь свои страсти», – но Влад, когда оказался вынужден возвращаться к Его Величеству вместе с Искрой, уже не мог совладать с собой. Весь гнев и вся досада на Матьяша, который обещал пойти воевать и всеми способами увиливал от исполнения обещания, вырвались наружу.

– Разве я невольный человек? – спрашивал Влад, стоя перед Матьяшем, который теперь гостил в замке у Искры, а королевская армия расположилась возле той же горы, что и гуситские повозки.

Король сидел во главе стола – в кресле с высокой спинкой, на котором прежде сидел Искра. На столе стояло вездесущее блюдо со сливами, а рядом лежали бумаги.

– Матьяш, если ты не делаешь то, что должен делать сюзерен, – не защищаешь меня, то я отказываюсь от своей вассальной клятвы. Забери пожалованные тобой земли Амлаш и Фэгэраш, – говорил Влад, – а задерживать меня ты не вправе.

– Я удивлён, – отвечал король. – Ты так торопишься уйти с моей службы, кузен. Ты с лёгкостью возвращаешь земли, которых несколько лет назад упорно добивался. Отчего вдруг?

– Всё верно, я тороплюсь. Я боюсь опоздать на войну.

– Тебе не дороги Амлаш и Фэгэраш?

– Дороги, но моя отчина мне дороже.

Король или прикидывался, или на самом деле недоумевал:

– И всё же я не понимаю.

– Кузен, чего ты от меня хочешь? – спросил Влад.

– Чтобы ты одумался.

– А если не одумаюсь? Ведь это моё право. Разве я не могу уйти с твоей службы, если ты нарушишь обязательства как сюзерен?

– Я не нарушал их, – твёрдо произнёс Матьяш. – Я ведь шёл к тебе на помощь со своим войском. Поэтому ты, если откажешься от своей клятвы, подлежишь наказанию.

– Ты утверждаешь, что виноват я? – удивился Влад.

– Ты объединился с моим врагом Штефаном. Ты предал меня.

– Я не предавал тебя. А со Штефаном я объединился, чтобы бить турок, которых не хочешь бить ты, кузен, – в который раз отвечал Влад. – Если же ты боишься, что турок победит кто-то другой, а не ты, выступай в поход! Мы со Штефаном будем только рады.

– Ты насмехаешься надо мной?! Ты заключил союз с моим врагом, а теперь делаешь вид, что в этом нет ничего преступного, – Матьяш протянул руку и взял со стола некий лист. – А помнишь письмо, которое ты прислал зимой? Общее количество убитых турок, указанное с точностью, которую никак нельзя проверить.

Очевидно, король не поленился извлечь письмо из архива, чтобы теперь потрясать этой бумагой:

– Теперь я понял, что это издёвка. Этим письмом ты хотел сказать: «Лишь тот, кто участвовал в походе, знает, правдив ли отчёт. А тот, кто не участвовал, вынужден верить всему на слово». Ведь так?

Влад молчал. Да, Раду Фарма боялся не зря. Устами старого письмоводителя Господь предупреждал ещё тогда: «Зачем дерзить? Дерзость рано или поздно принесёт горькие плоды».

– Ты всё время дерзишь мне, кузен, – король покинул кресло и теперь прохаживался около стола. – Я объяснял это твоим дурным воспитанием. А ты, видно, решил испытать моё терпение? Теперь ты знаешь его пределы, потому что я больше терпеть не намерен.

– Если я так неприятен тебе, кузен, не удерживай меня.

– Я не могу отпустить тебя.

– Скорее уж не хочешь.

Поведение Матьяша становилось всё более странным. Казалось, он упорно не желает слушать, поэтому задаёт одни и те же вопросы:

– Назови мне истинную причину твоего недовольства.

– Кузен, я называл её не раз.

– Значит, мне остаётся лишь поверить тому, что о тебе доносят.

– О моих делах в Молдавии?

– Нет, я говорю о другом. О твоих делах с султаном.

– О моей войне с султаном?

– Нет, – Его Величество выждал немного, чтобы следующая фраза прозвучала выразительнее, – о твоих переговорах с ним. Мне донесли, что ты просишь султана о мире.

Влад рассмеялся:

– О мире с султаном? Вот это новость! Кузен, ты всерьёз? А для чего же я тогда объединился со Штефаном? Тот, кто доносит тебе о моих мнимых переговорах с султаном, бессовестно лжёт.

Матьяш сделал знак, и люди Яна Искры придвинулись к Владу плотнее:

– Совет города Брашова не раз предупреждал меня, что союз с тобой не приведёт ни к чему хорошему…

– А! Ну, конечно! Уважаемые брашовяне! Значит, без них не обошлось и в этот раз! – воскликнул Влад. – Кузен, ты так не хочешь, чтобы я объединился со Штефаном, что готов поверить в глупые наветы?

Вместо ответа Матьяш сделал ещё один знак. Влада схватили под локти. Вырываться казалось бесполезно – всё равно не сбежишь. На поясе болтались пустые ножны, потому что меч пришлось отдать ещё перед входом в замок. Верных людей рядом тоже не было, потому что, отправляясь вместе с Искрой к королю, Влад отпустил и Войко, и охрану, сказав, чтоб отправлялись лучше к войску, и те послушались, понимая, что помочь своему господину уже ничем не могут.

И всё же у Влада оставалась возможность ударить напоследок – но только не рукой, а словесно, и он не удержался, обронил язвительное словцо:

– Хорошо ты это придумал, Матьяш, с моим мнимым предательством. Твой отец моему отцу отрубил голову. Значит, тебе меня предать смерти сам Бог велел!

– Сами видите, он полон ненависти и судит обо мне по своим меркам, – проговорил король, – но я вовсе не собираюсь его казнить.

Судебного разбирательства не было. Влада отвезли в венгерскую столицу, где держали некоторое время как почётного пленника, в то время как Матьяш рассказывал всем о том, как оказался предан своим вассалом.

В столице Влад узнал о себе много нового. Он никогда не думал, что считается таким отъявленным злодеем, который за своё шестилетнее правление переказнил аж сорок тысяч человек. Слушая все эти небылицы, пленник вспоминал слова из псалма: «Спаси меня, Господи, от человека лукавого и от всех неправедных избавь меня, потому что они замыслили недоброе в сердце, весь день готовились, изострили языки свои, как мечи к битве, и стали те языки, как у змей. Яд аспидов под устами у них». Самому же Владу говорить не давали.

Затем его отправили в Вышеград и посадили в Соломонову башню, где Влада радовало только одно – что не пришлось воевать со своим братом Раду: «Мой отец говорил, что братья должны жить в мире друг с другом, и я не нарушил этот наказ».

* * *

Утта стояла на пристани и махала рукой отплывающему кораблику. Дочка трактирщика знала, что молодой флорентиец уже никогда не вернётся, и всё же она улыбалась. А что же ей следовало делать? Плакать? Так уж устроены эти постояльцы – приезжают, а затем уезжают – и ничего тут не поделаешь.

Джулиано, стоя на корме кораблика, тоже махал и тоже улыбался. «Может, когда-нибудь всё-таки вернусь, – думал юноша. – Хотя вряд ли тут по мне особенно станут скучать. Утта найдёт себе какого-нибудь другого воздыхателя, который будет у неё на побегушках. А может, она замуж выйдет. Зачем я ей?»

Однако ученик придворного живописца не мог пожаловаться на то, что плохо провёл последнюю неделю. Он был весьма благодарен Утте за всё и потому не уходил с кормы, пока пристань и стоявшая там красавица совсем не скрылись из виду.

К тому же на пристани стоял ещё кое-кто. Это был дурачок Андраш, который, размахивая рукой, аж подпрыгивал от усердия и был очень забавен, а Утта не видела Андраша и думала, что прощальная улыбка Джулиано предназначена только ей.

XIII

По возвращении в столицу придворный живописец ещё долго не хотел сдавать Его Величеству заказанный портрет. Сначала вдруг взялся подправлять блики на жемчужинах и на пуговицах, а затем собственноручно варил лак, покрывал этим лаком картину, сушил.

То, что касалось лака, старик обычно поручал ученику, а теперь вдруг сам. «Зачем?» – недоумевал Джулиано и принялся сетовать, что деньги уже кончились, поэтому, чтобы не умереть с голоду, придётся опять влезать в долги. Учитель лишь отмахивался, и вот тут стало понятно, что старик просто не хочет расставаться с картиной, которую считает последней своей серьёзной работой. На новую у него уже могло не хватить сил. Вернее, хватило бы только на то, чтобы начать, но не на то, чтобы закончить.

Пока старик тянул время, наступило лето, а после оказалось, что Его Величество очень занят некими важными делами, и на приём во дворец было не попасть. Затем началась война в Силезии, которая длилась всю осень, поэтому флорентийцы смогли представить Его Величеству оконченный портрет лишь в начале зимы, когда король вернулся в столицу.

Джулиано полагал, что долгое ожидание в итоге обернётся выгодой, ведь всегда лучше сдавать работу, когда настроение у заказчика приподнятое, а король наверняка ликовал. Как ещё должен чувствовать себя человек, который находился на волосок от поражения, но одержал блистательную победу!

В октябре Матьяш с частью войск оказался запертым в крепости Вроцлав. Осаждавшие – король Казимир с сыном – имели очень серьёзный численный перевес, но так и не догадались об этом. Они могли догадаться, будь у них больше времени, однако другая часть войск Матьяша подошла к врагам с тыла и тем самым перекрыла дороги, по которым армию неприятеля снабжали провизией.

Почувствовав пустоту в желудках, осаждающие отступили, а венгерский король, видя, что почти все польские войска сейчас в Силезии, отправил несколько своих отрядов в сторону Кракова. Так венгры едва не дошли до польской столицы, а у Матьяша появился повод гордиться собой! Именно в таком настроении он, должно быть, и согласился принять флорентийцев.

Джулиано полагал, что взглянуть на портрет король позовёт всех придворных, но предположение не оправдалось. Живописцев препроводили в небольшую комнату, служившую для учёных занятий Его Величества, и сказали, что Матьяш придёт через четверть часа. Этого времени с лихвой хватило, чтобы поставить картину на подставку и повернуть к свету так, чтобы смотрелась наиболее выгодно.

Ученик придворного живописца даже успел оглядеть окружающую обстановку и прежде всего – большой стол, заваленный бумагами, поверх которых валялись старые изгрызенные перья, а одна кипа листов, совсем высокая и вот-вот готовая рассыпаться, была придавлена серым камнем, имевшим вкрапленья серебра. Возле кипы поблескивала большая линза. Наверное, король использовал её, чтобы рассматривать книжные рисунки. Возможно даже, рисунки находились в фолианте, лежавшем здесь же, на столе, и заложенном закладкой ближе к концу. «Да, – подумал юный флорентиец, – прав оказался некий остряк, который утверждал, что Матьяш, в отличие от многих монархов, не только собирает книги, но и читает».

Меж тем старый живописец переминался с ноги на ногу – он бы с удовольствием куда-нибудь присел, но в королевское кресло за столом сесть не мог, а другое кресло оказалось занято – там лежала «мантия учёного», чёрная накидка для тех, кто не хочет пачкать одежду чернилами. Очевидно, мантию положил на кресло сам король, поэтому перекладывать её не следовало, а других свободных мест для сидения в комнате не осталось.

На каменных скамеечках, устроенных под окном, тоже громоздились бумаги. Можно было даже заметить, что наверху одной из стопок лежит астрономический календарь, что лишний раз свидетельствовало об учёности Его Величества, но всех этих свидетельств и так хватало, а вот мест, куда можно присесть…

Джулиано даже заглянул за тёмно-красный занавес, закрывавший одну из стен, чтобы посмотреть, не обнаружится ли там табурет, но за завесой находились полки, где наряду с географическими картами, скатанными в трубки, и хитрыми измерительными приборами, не поддающимися описанию, стояли толстенные тома в кожаных обложках, подобные книге, что лежала на столе.

«Наверняка в этой комнате есть фолианты, доставшиеся королю в наследство от заговорщиков», – вдруг подумал Джулиано, знавший, что у Матьяша появилось много ценных книг после того, как был раскрыт заговор двух высокопоставленных церковных деятелей, один из которых, Витез, когда-то являлся воспитателем короля, а другой, племянник Витеза, успел прославиться как поэт.

Заговорщиков было не жалко – сами виноваты! Они помыкали Его Величеством лет пятнадцать, заставляли воевать с турками, а когда король возмужал и дал понять советчикам, что теперь будет решать сам, Витез с племянником начали побуждать венгерских вельмож к тому, чтобы сместить Матьяша и посадить на трон кого-нибудь другого.

Джулиано невольно вспомнил слова Дракулы о том, что Матьяш не любит крови и потому избегает рубить головы. Наверное, поэтому Витеза не казнили, а поместили под домашний арест до конца жизни, но старый интриган вскоре умер сам, как и племянник, который, сбежав из страны, по дороге очень сильно простудился и умер.

С того времени, как был раскрыт заговор, прошло больше двух лет. Дело давнее, но оба заговорщика частенько напоминали о себе своим наследством, потому что были большими любителями и собирателями книг, в итоге доставшихся Матьяшу. Король даже начал строительство зала, примыкающего к дворцовой часовне, чтобы было куда поместить свою разросшуюся библиотеку, а пока что она хранилась по разным комнатам. В том числе и на этих полках.

Здесь же, на нижней полке, хранилась и мраморная статуя, изображающая младенца, который душит двух змей. Джулиано помнил её красовавшейся на постаменте в дворцовом саду, а причиной того, что статую убрали, наверное, стала трещина в основании фигуры. Юный флорентиец где-то слышал, что трещины расширяются, если в них попадёт вода и замерзнет. Холодные зимы – настоящий бич для произведений искусства подобного рода, а Его Величество очень дорожил статуей, привезённой ещё покойным Яношем Гуньяди из римского похода.

В Риме очень многие жители промышляли тем, что перерывали землю в древних развалинах, затем продавая свои находки заезжим господам, желающим приобрести некую вещь на память о посещении Вечного города, – мраморные руки, головы, торсы, ажурные части колонн, черепки глиняной посуды с картинками. Если же попадалось что-то целое или почти целое, оно стоило дорого. Однако старший Гуньяди не поскупился и поступил правильно. Статуя маленького Геракла – без сомнения, это был он – заслуживала всяческих похвал…

Наконец, томительное ожидание закончилось. За дверью послышался звук приближающихся шагов, флорентийцы подобрались, приготовились кланяться, что и сделали, как только в отворившуюся дверь вошёл Его Величество, а тот, не обращая внимания на живописца с учеником, сразу же направился к портрету.

– Что ж, – сказал Матьяш, так и эдак оглядывая картину, – мой кузен изменился не слишком сильно. Или вы намеренно польстили ему?

Джулиано перевёл учителю вопрос заказчика, а затем перевёл ответные слова, как всегда не удержавшись от того, чтобы внести некоторые добавления от себя:

– Живопись есть живопись, Ваше Величество. Человек, даже когда смотрится в зеркало, может видеть разный образ – всё зависит от сиюминутного настроения. Что уж говорить о портретах! Портрет отражает настроение художника. И всё же мой учитель старается не льстить. Если он видит горбатую спину, то не станет рисовать прямую, как бы ни сочувствовал горбуну.

– Так, значит, я вижу почти полное отражение действительности, если не считать вычурного одеяния, которое вы пририсовали?

– Ваше Величество очень удачно выразили в трёх словах то, о чём мой учитель говорил так долго, – молодой флорентиец поклонился.

– Хорошо, – пробормотал король, но что именно хорошо, не уточнил.

– А ведь Ваше Величество так и не сказали, для чего предназначен портрет, – вкрадчиво проговорил ученик придворного живописца, заглядывая монарху через плечо, и тут же осёкся, потому что Матьяш повернулся и приподнял правую бровь, что выражало недоумение с оттенком неудовольствия.

Джулиано понял свою оплошность. До сих пор он лишь переводил слова учителя, а не сам говорил с королём. И тут вдруг забылся! И не просто забылся, а стал нагло требовать, чтобы Его Величество отчитывался в своих действиях и рассказывал, зачем нужен портрет.

Чтобы хоть как-то поправить положение, юный флорентиец добавил:

– Простите, Ваше Величество. Конечно, сейчас уже поздно говорить об этом. Просто мой учитель очень скромен и сам не стал бы спрашивать о дальнейшей судьбе портрета, хотя живо интересуется судьбой своего произведения, как и всякий мастер. Мы никоим образом не вмешиваемся в дела Вашего Величества, но были бы рады получить самые общие сведения. Будет ли портрет вывешен во дворце? Если да, то что будет висеть по соседству? А что станет говорить владелец картины, представляя её гостям? «Смотрите, вот портрет отъявленного злодея!» – наверное, что-то в этом роде?

Лоб короля разгладился, а на лице появилась лёгкая улыбка:

– Вовсе нет. Человек, изображенный здесь, не внушает оторопь. Это очень хорошо. Я доволен. Конечно, в галерее рядом с портретами моих родственников ему не место, но я заказал картину вовсе не затем, чтобы положить начало галерее чудовищ, хоть и слышал, подобные галереи сейчас входят в моду…

Джулиано частично перевёл учителю королевские слова – ту часть, в которой содержались похвалы, – после чего живописец низко поклонился, а ученик продолжал беседовать с королём:

– Значит, Ваше Величество не собирается никого пугать этим портретом?

– Нет, у меня совсем другая цель. Однако я не вполне уверен… – казалось, Матьяш готов разоткровенничаться.

– В чём же Ваше Величество сомневается?

– Я вижу на картине человека гордого, но готового покориться. Насколько я прав?

– Вы совершенно правы, Ваше Величество.

– Это мнение твоего учителя или твоё?

Господин придворный живописец, видя, что король вопросительно на него смотрит, забеспокоился, но Джулиано, стоявший за спиной монарха сделал знак, что всё хорошо.

– Значит, это мнение твоё, – усмехнулся Матьяш, снова повернувшись к юному флорентийцу.

– Ваше Величество, моему учителю не приходилось беседовать с узником, а мне приходилось, так что могу заверить… – юноша не успел договорить.

– Мой кузен уже оставил привычку ловить воронов, как делает это многие годы? – перебил Матьяш.

– Ммм… – замялся Джулиано. – Мы видели, как узник оставляет на окне своей темницы пищу – прикармливает ворона, которого завёт Матьяшем…

– Зовёт ворона Матьяшем? – король засмеялся. – Ах, даже так?! А вы спросили узника, для чего он хочет поймать этого ворона?

– Да, Ваше Величество, мы спросили, – кивнул юноша, – и узник признался нам, что хочет держать птицу в своей комнате. Дескать, птица тоже должна сидеть в заключении, то есть разделить с узником то наказание, которое он несёт.

– Неужели мой кузен неисправим? – Матьяш снова в задумчивости уставился на портрет.

– Если мне будет позволено сказать… – робко произнёс юный флорентиец, склоняясь в поклоне за спиной у короля.

– Я вижу, ты много времени провёл, беседуя я моим кузеном, – заметил король, по-прежнему глядя на портрет.

– Да, Ваше Величество, – ученик придворного живописца снова начал говорить вкрадчиво, – и мне кажется, что неприязнь к Вашему Величеству со стороны узника подогревается исключительно тем обстоятельством, что он до сих пор в заточении. Если бы Ваше Величество решились на помилование, эта неприязнь тут же сменилась бы благодарностью.

– В самом деле? – спросил Матьяш, не отрываясь от картины и, очевидно, доверяя ей гораздо больше, чем словам Джулиано. – А почему ты думаешь, что мой кузен окажется благодарен? В прежние времена он был человеком очень неблагодарным, не ценил то, что ему давали, и злился на меня, потому что я не действовал по его указке. Признаюсь, я потому и не велел пресечь его забаву с птицами, надеясь, мой кузен добровольно оставит воронов в покое, и это означало бы, что злость его поугасла, но увы.

– Ваше Величество, конечно, правы, – кивнул юный флорентиец, хотя король не мог видеть кивка, потому что стоял спиной. – Однако благодарность узник всё же проявляет. Я помню, как он сказал, что благодарен Вашему Величеству, потому что тюрьма спасла его от смерти на поле брани.

– Так и сказал?

– Да, Ваше Величество, однако узником владеют противоречивые чувства, потому что в другой раз он сказал, что лучше сразу лишиться головы, чем медленно умирать в тюрьме. Поэтому, если помилование случится, то это будет равносильно спасению от смерти. Получится, что Ваше Величество спасли узника уже дважды. Даже самые неблагодарные люди всегда благодарны за такое.

– Ты так горячо просишь за моего кузена, – заметил король и наконец обернулся. – А ты готов ручаться за него?

Молодой флорентиец подумал немного: «Если столько всего наговорил, отступать поздно»:

– Да, Ваше Величество.

Король снова засмеялся:

– А знаешь, зачем мне портрет? Я намереваюсь показать его одной даме… Послушаем, что скажет она.

* * *

По лестницам раздался топот, взвизгнул засов, заскрежетал ключ в замочной скважине, и дверь с лёгким скрипом отворилась. Сперва в комнату вошёл комендант, за ним двое незнакомцев. Прямые спины этих двоих, удобная одежда без модных вычур, а также мечи – всё подсказывало, что в Соломонову башню пожаловали воины, хоть и без доспехов. Один из посетителей, наверное, был старшим не только по возрасту, но и по должности. Не случайно другой старался вперёд не соваться, а наоборот, держался на шаг позади.

«Зачастили ко мне гости. Что ни весна, то новые», – подумал Влад, сидя на каменной скамье рядом с окном, смотревшим в сторону горы. Посетители лишь ненадолго привлекли внимание узника, а затем он снова устремил взгляд на зелёные кроны дубов, покрывавших все горные склоны, и на голубое почти безоблачное небо.

– Добрый день, Ваша Светлость, – сказал комендант, даже не надеясь на ответное приветствие. – Эти господа прибыли по поручению короля.

Каждое дуновение ветра, тёплого и приятного, приносило с собой сладковатый запах. Невидимое дерево, расположенное где-то рядом, опять цвело. Воображение Влада неясно рисовало ветви, сплошь облепленные белыми цветами, и даже птиц, щебечущих среди многоцветья.

Старший из двух незнакомцев, нисколько не смутившись тем обстоятельством, что узник смотрит в другую сторону и полон безразличия, проговорил:

– Господин Дракула, именем Его Величества я явился, чтобы сопроводить вас к месту нового пребывания, в город Пешт, и содержать там под стражей вплоть до особого приказа.

Услышав за спиной «к месту нового пребывания» и «Пешт», Влад снова обернулся и теперь взглянул на королевского посланца испытующе. Заключённый не знал, что и думать.

Посланец в свою очередь посмотрел на помощника, у которого под мышкой оказался свёрток из дорогой бархатной материи бордового цвета. Что за свёрток – сразу не поймёшь.

– Господин Дракула, перед тем как ехать, вам надобно переодеться, – сказал второй незнакомец.

«Так, значит, это кафтан! – подумал Влад. – Хороший знак. Может, и ехать предполагается не в оковах?» И всё же мало удовольствия доставляет расставание с привычной вещью, пусть изношенной, и переодевание в то, что сшито на кого-то другого. Новый кафтан будто подсмеивается над тобой. Иногда упрекает, что руки длинноваты, иногда – что рост маловат. И над прежним одеянием обнова подсмеивается: «Посмотри на это тряпьё!»

Застегнув пуговицы доверху, Влад почувствовал, что плечи не на месте, и сразу вспомнил об осанке: «Сколько же времени я ходил согнувшись? Сколько времени являл собой жалкое зрелище человека сломленного? А! Всё равно теперь! Но с нынешнего дня надобно последить за собой».

Перевод в Пешт, как и нежданная обнова, мог считаться хорошим знаком. Ведь этот город находился совсем недалеко с венгерской столицы – на соседнем берегу Дуная. Невольно рождался вопрос – зачем королю держать заключённого кузена так близко от себя? Скорее всего, Матьяш намеревался побеседовать с узником, но из-за занятости не мог определить точный день и время встречи. В этом случае разумнее всего казалось держать узника рядом со столицей и в подходящий момент быстро доставить во дворец.

– Который сейчас год? – спросил Влад, поправляя рукава нового кафтана.

– От Рождества Христова тысяча четыреста семьдесят пятый, – ответил старший королевский посланец.

– А месяц май?

– Май.

«Двенадцать с половиной лет в заточении, считай, тринадцать», – подумал узник. Покидая башню, он, к своему удивлению, обнаружил, что как будто разучился спускаться по лестницам. Раньше, когда его выводили на прогулку во двор, Влад спускался и даже вниз не смотрел, а теперь перед каждым шагом раздумывал, той ли ногой ступает. Неужели от волнения?

Солнце во дворе показалось необыкновенно ярким. Щурясь, Влад с трудом разглядел, что во дворе находится дюжина вооруженных всадников. Сейчас они спешились, столпившись у колодца. Ведра не было, но, кто половчей, использовал флягу на ремешке и так добывал воду – прохладную и потому вкусную. Менее ловкие пытались отбирать её у добытчиков, и даже затеялась шуточная потасовка:

– Дай, дай глотнуть. Ну, ты чего!

Лошади нашли себе корм, объедая одуванчики, цветущие у подножия крепостной стены. Телеги во дворе не оказалось. «Ещё один хороший знак, – решил Влад. – Раз повезут не в телеге, значит, уж точно цепей не наденут».

Северные ворота, решётка на которых до сей поры всегда оставалась опущенной, теперь выглядели как-то непривычно, ничем не закрытые. За ними виднелся кусочек дороги, по которой и предполагалось следовать к «месту нового пребывания». Вот подводят коня:

– Садитесь, господин Дракула.

Почувствовав даже призрачную свободу, Влад вдруг удивил всех неожиданным требованием:

– Погодите. Сперва мне надо кое-кого навестить. Да пустите, не сбегу.

Комендант вместе с посланцами короля наблюдали, как их подопечный взобрался наверх крепостной стены, принялся озираться, а затем, чему-то очень обрадовавшись, поспешно спустился обратно во двор. Все присутствующие воспринимали это как загадку, которую можно разгадывать ради потехи. Узник сказал «навестить». Но кого навестить? Видя, что Влад выходит через ворота на дорогу, комендант дал знак латникам не вмешиваться, и предложил королевским посланцам идти следом:

– Дождёмся разгадки. Это может оказаться забавно.

Так они и наблюдали за узником, который, оказавшись за воротами, зачем-то полез в гору. Он продирался сквозь кусты и, преодолев некоторое расстояние, остановился под кроной цветущего дерева. Дерево росло возле стены на самой окраине дубравы, покрывавшей горный склон. Заросли кустов позволяли видеть голову узника и даже разглядеть, что тот улыбается, но происходящее, конечно же, оставалось для наблюдателей непонятным.

«Так вот как ты выглядишь, – Влад еле удержался, чтобы не произнести этого вслух. – Всё-таки черёмуха. Если б ты знала, до чего мне жаль, что встреча наша продлится недолго. Если б мог, я сидел бы целыми днями, прислонившись спиной к этому стволу, шершавому, с растрескавшейся корой. Я вижу, эти трещины глубоки, и одна твоя ветвь наверху уже засохла. Ты стареешь, как и я. Пора стареть, ты порядочно выросла – вдвое выше человека. И крона широко раскинулась. Должно быть, тебе не о чем жалеть. Ты преуспела в жизни. Сколько раз ты цвела и радовала глаз прохожего! Сколько дала плодов! А в округе наверняка растут твои дети. Ты преуспела в жизни. Но вот преуспею ли я? Успею ли наверстать упущенное, если Матьяш меня всё-таки освободит?»

Ветер утих, поэтому черёмуха стояла неподвижно. Не только ветви, но и кисточки с цветами теперь почти не качались, и лишь время от времени на траву падало несколько лепестков, которые Влад пробовал хватать налету. Лепестки падали медленно. Каждый в отдельности поймать было легко, но все сразу – трудно.

«Что ты хочешь мне сказать, черёмуха? – мысленно вопрошал Влад. – Что за оставшиеся мне годы я уже не успею схватить налету всё, что упустил? Да, я потерял время – тринадцать лет. Твоей корой и твоей засохшей ветвью ты показываешь, что тринадцать лет – это целая жизнь. Разумом я понимаю твою правоту, но не верю. Мне почему-то кажется, что прошло совсем мало времени и что люди, которых я оставил в Трансильвании, продолжают ждать меня где-то поблизости от тех мест, и что война, которую я вёл, была не так давно. Мне почему-то кажется, что если умеючи взяться, то можно всё наверстать. А вдруг мои предчувствия верны? Люди и деревья всё-таки разнятся меж собой. Дерево не может дать плодов прежде срока, но дела человеческие могут принести плод очень быстро».

Черёмуха уронила ещё несколько лепестков. Влад изловчился и поймал сразу три, но остальные упали на траву.

«Если останусь тут ещё немного, научусь ловить ещё больше за раз, – мысленно произнёс он, – но я слишком долго ждал, пока смогу увидеть тебя. Слишком долго! И поэтому сейчас мне не следует терять время, надо ехать. Дай ещё раз взгляну на прощанье, запомню…»

– А что он сейчас делает, господин комендант? – меж тем громко спрашивал королевский посланец, наблюдая сцену возле дерева.

С дороги, наверное, было видно, что Влад зачем-то машет рукой, но вот летящие лепестки, которые он стремился поймать, уже никто из наблюдателей не видел.

– Если он полезет в чащу, извольте дать распоряжение своим людям. Пусть вернут этого беглеца, – продолжал громко говорить королевский посланец, обращаясь к коменданту.

– Нет, – отвечал комендант, – это ваши люди должны заставить его спуститься. Ведь он теперь скорее на вашем попечении, чем на моём.

– Нет, мои люди в заросли не полезут.

– А что если попробовать иначе?

– Как?

– Просто позовите его. Вдруг он спустится сам?

– Господин Дракула, нам пора ехать! – крикнул королевский посланец.

То ли в ответ на зов, то ли по своему собственному желанию узник начал спускаться.

* * *

– Ваше Величество… – стоя в дверях, ведущих на широкий балкон, настолько широкий, что хватило бы места для ярмарочного представления, Влад низко и с почтением поклонился Матьяшу.

С балкона открывался превосходный вид на реку и на город. Хорошее место, чтобы сидеть и неспешно беседовать или слушать придворного флейтиста, который находился здесь же и тихо наигрывал некую спокойную мелодию. На столе, стоявшем посреди балкона, виднелись сушеные фрукты, среди которых, конечно же, были сливы, а рядом поблёскивали золотом два винных кубка… два! И кресел рядом со столом было два. Разве не случалось ссоры и никто никого в крепость не сажал? Прямо-таки встреча закадычных друзей.

– Кузен, приблизься, дай я посмотрю на тебя, – Матьяш, сидевший в одном из кресел, поднялся и развёл руками, словно в удивлении. – Ты постарел, кузен.

– Да, я постарел, много лет прошло. А вот Ваше Величество возмужали.

– Ваше Величество? – переспросил король. – Ты больше не зовёшь меня кузеном?

– Подобает ли?

– Да брось, – Матьяш внимательно посмотрел в лицо узнику, который, не в пример прежним временам, избегал встречаться взглядом с Его Величеством.

– Оставьте нас все, – приказал король.

Стража удалилась, слуги и флейтист – тоже.

– Зови меня кузеном, и давай забудем прошлые недоразумения. Видишь? – Матьяш улыбнулся. – Я рискнул остаться в твоём присутствии без охраны, хоть и знаю, как лихо ты, сидя в крепости, выдирал перья одному ворону. А второго ворона, которого ты назвал моим именем, тебе поймать удалось?

Влад настороженно замер от этих слов, но быстро понял, что король не придаёт аллегориям слишком большого значения:

– Нет, я так и не поймал его.

– А даже если бы и поймал, это ничего бы не изменило, – продолжал улыбаться Матьяш. – Мы бы сейчас стояли и беседовали с тобой точно так же, без присутствия стражи.

– Доверие Вашего Величества ко мне безгранично.

– Доверие твоего кузена! – поправил король.

– Кузена.

– Так-то лучше. Присядь, кузен, – Матьяш указал на второе кресло, но если сам монарх расселся вальяжно, закинув ногу на ногу, то Влад сел, наклонившись вперёд и сцепив руки.

Его Величество позвонил в колокольчик. Вернулся один из слуг, который стал разливать по кубкам вино, а король меж тем, глядя на собеседника, заметил:

– Всё-таки седых волос на твоей голове больше, чем мне думалось.

– Мне самому досадно из-за этой седины.

– Как тебе понравился дом в Пеште? – непринуждённо спросил Матьяш.

– Место моего нового пребывания? – отозвался Влад. – Хороший дом, просторный, только стража не даёт забыть, что я узник… И женской прислуги нет.

Уловив особую интонацию последнего замечания, Его Величество покачал головой:

– Кузен-кузен.

По дороге из Вышеграда Влад, хоть и пытаясь сдерживаться, шарил окрест себя жадным взглядом. Двенадцать с половиной лет видеть женщин разве что во сне, и вдруг вот они – однако не так близко, что можно рукой дотянуться.

– Служанки… – брезгливо проговорил король. – К чему размениваться на недостойных?

– Мои вкусы не отличаются изысканностью, кузен. Мне нравятся, которые попроще.

– Однако ты, как истинный государь, всегда искал выгодного союза. Поэтому и не торопился жениться…

Влад вопросительно посмотрел на собеседника.

– Знаешь поговорку? – продолжал Матьяш. – Кто одаривает не медля, тот щедр вдвойне. Вот и я не стану терять времени на намёки и скажу прямо. У меня есть прекрасная новость. От такого союза ты не откажешься. Ты ведь не прочь взять в жены особу почти что королевских кровей? Она племянница моей матери, а мне приходится двоюродной сестрой. Ну, как? А? Достаточно знатная невеста для тебя? Признайся, что о таком выгодном браке ты не мог и мечтать.

– Ты прав, кузен.

– Вот и хорошо. И пусть эта свадьба станет подтверждением нашего примирения.

Влад улыбнулся и пожал плечами:

– Согласен. А невеста-то знает, что за жениха ты ей нашёл?

– Знает. И она тоже согласна.

Узник удивился этим ответом:

– Несмотря на все слухи?

– Моя кузина не склонна верить слухам.

– А я-то думал, после того, как некий Бехайм сочинил свою поэму, обо мне такая слава…

– Да, поэма заставляет содрогнуться, – кивнул король, отпивая из кубка, – хотя некоторые знатоки уверяют, что содрогание вызывает вовсе не сам рассказ, а плохие рифмы и нескладные строки.

– Плохие рифмы и нескладные строки?

– Да.

– А зачем же ты позволил этому Бехайму кичиться поэмой?

– Так он служил не при моём дворе, а у императора Фридриха. Я не могу указывать Фридриху, кого из поэтов одаривать милостями, а кого гнать взашей. И даже просить не могу, ведь мы с Фридрихом не слишком дружны.

– Тогда конечно.

– Поверь, кузен, – Его Величество, до сих пор сохранявший вальяжную позу, убрал ногу с ноги и наклонился вперёд, – эта поэма досаждает мне так же, как и тебе. Будь моя воля, я бы запретил её к изданию. Мы с тобой слишком тесно связаны, поэтому если кто-то порочит тебя, это бросает тень и на меня. Если Бехайм пишет о твоих бесчинствах, совершенных в Трансильвании, это означает, что трансильванским немцам плохо живётся под моей властью, ведь я не препятствовал тебе воевать там. Вот почему Фридрих пригрел у себя этого стихоплёта.

– Кузен, я слишком долго сидел взаперти и плохо разбираюсь в нынешней политике.

– Ах! Не прибедняйся! – воскликнул Матьяш. – Тебе должно быть прекрасно известно, почему Фридрих хочет досадить мне. Ведь моя вражда с императором началась гораздо раньше, чем ты оказался не у дел.

– Неужели Фридрих по-прежнему стремится оторвать от твоих земель кусок побольше?

– Именно так, кузен! Несмотря на все наши с Фридрихом договоры. Поэтому он не упускает случая упрекнуть меня в том, что я плохой монарх, не способный обеспечить мир и покой в собственных владеньях. На первый взгляд в поэме не найти дурных отзывов обо мне. В ней даже есть немного лести, но такая патока, замешанная с желчью, мне даром не нужна… Кстати, я слышал, в прошлом году этот Бехайм умер при загадочных обстоятельствах. Возможно, даже был убит.

– Ну, наверное, кому-то очень не понравились его стихи, – предположил Влад.

«А всё-таки жизнь продолжается! – ликовал внутренний голос. – Возможно, ты вопреки невзгодам переживёшь всех своих врагов. Стихоплёта, который порочил твоё имя, уже пережил!»

– Что тебя сейчас заботит, кузен? – спросил король, видя, что собеседник сидит с отсутствующим взглядом.

– Меня? Наше примирение, кузен. А скажи-ка, моя невеста не страшна лицом?

– Ха! В кого ей быть страшной? Она очень мила, – ответил Его Величество.

– Сколько ей лет?

– Почти моя ровесница. Уже побывала замужем и не так давно овдовела. Тебе в самый раз.

– У неё есть дети?

– Нет, – ответил король, понимая, что в данных обстоятельствах этот факт говорит не в пользу невесты.

«Уж не султан ли научил Матьяша, как сделать меня верным слугой? – размышлял Влад. – Султан ведь в своё время тоже дал мне женщину». Вспомнив о той турчанке, он вспомнил о сыне, маленьком Владе. Затем вспомнил о Луминице, да и о верных соратниках – Войко и остальных. Что стало с теми, кого пришлось покинуть в Трансильвании двенадцать с половиной лет назад? Многое в прошлом оставалось неизвестным.

Влад очень хотел спросить об этом Матьяша, но вопросы следовало задавать осторожно, а то кузен мог заподозрить, что перед ним не государь, а обычный человек, которого куда больше заботит судьба родных, близких и друзей, а не политика. Такой союзник Его Величеству был бы не нужен, поэтому Влад начал издалека:

– Кузен, ты ведь выпускаешь меня из крепости, чтобы я занял своё прежнее место? Чем тебе не угодил тот государь, что сидит сейчас на троне в моей земле?

– По правде говоря, там сейчас не поймёшь, кто сидит, – Его Величество явно обрадовался, что собеседник стремится говорить о деле. – Одни признают твоего брата Раду, а другие – некоего Лайоту. Я же не желаю признавать ни того, ни другого, потому что оба они ездят на поклон к султану. Твой друг Штефан Молдавский вначале так надеялся на Лайоту, помог ему завоевать престол и не слушал меня. Я предупреждал Штефана, что не следует помогать Лайоте, человеку слабому, а значит – переменчивому. Я знал, мы не обретём в его лице надёжного союзника против турок. Так оно и случилось.

– Я вижу, вы со Штефаном помирились, – заметил Влад.

– Да, теперь мы заодно, – кивнул Матьяш. – Ты слышал о победе близ Васлуя? Тебе никто про неё не говорил? Не далее как в начале года наше со Штефаном войско разбило огромную армию турок!

– Так ты сам бился при Васлуе?

– Нет, – с лёгкой досадой проговорил король, – но я послал туда своих людей, и они очень помогли Штефану. Знаешь, многие монархи безрассудно лезут в любую схватку, опасаясь упустить свою славу. Я не таков. Я знаю, что слава моя от меня не уйдёт, потому что она основывается на умении выбирать слуг и давать им поручения соответственно талантам.

– В чем, по-твоему, заключается мой талант? – спросил Влад.

– В ссорах с турками ты преуспел, как никто! – заулыбался Матьяш. – Султан не примет тебя под своё покровительство, даже если ты сам станешь просить об этом. Именно такой человек нужен мне сейчас – человек, который не отправится на поклон к султану.

– Кузен, твои нужды мне понятны, – сказал Влад, взяв, наконец, свой кубок со стола, – но разве я такой человек? Двенадцать с половиной лет назад ты подозревал меня в намерении покориться туркам. Ты говорил, что, несмотря на тяжкие оскорбления, которые я нанёс султану, я стремился к миру с нехристями. Я ведь вроде бы вёл с султаном переговоры… Разве не за это я сидел в темнице?

«Помалкивал бы лучше. Ведь ты всё ещё под арестом», – советовал разум, но Влад, как обычно, не смог сдержаться. Даже долгое заточение не изменило язвительную натуру, однако король не разгневался. Или он ожидал подобного вопроса?

– Как я теперь полагаю, это обвинение было ложное, – ответил Матьяш. – Брашовяне ввели меня в заблуждение, – однако этот разговор был монарху всё же не очень приятен, и Его Величество поспешил заговорить о другом: – Знаешь, кузен, меня очень удивляет, что ты спрашиваешь о своих землях, как будто у тебя не осталось больше ничего. А как же твой сын, к примеру?

– О его судьбе что-нибудь известно? – встрепенулся Влад.

– Кузен-кузен, за кого ты меня принимаешь! Конечно, известно. Причём мне известно лучше, чем кому бы то ни было. Ведь я позаботился о твоём отпрыске, о его воспитании, даже устроил на временную должность здесь, при дворе, пусть не болтается без дела.

– Когда я могу увидеть моего сына?

– Тебя проводят, – махнул рукой король и добавил. – Ты уж не обижайся, кузен, но стража будет сопровождать тебя повсюду вплоть до того дня, когда состоится обговоренная нами свадьба. Женишься на моей кузине, и тогда наш с тобой договор окончательно вступит в силу, а пока мои люди присмотрят за тобой. Знаешь, воздух свободы имеет свойство пьянить, а во хмелю даже умный человек порой совершает глупые поступки.

…Все эти годы в отцовской памяти жил немного робкий, но любознательный мальчик шести лет, который хорошо говорил по-румынски, но начинал сыпать турецкими словами, если рассуждал о чём-то для себя новом и непривычном. Конечно же, этот «турчонок» давно исчез. Вместо него перед родителем должен был предстать незнакомый юноша. Нынешней весной юноше исполнилось девятнадцать. Воспитывали его чужие люди. Наверное, к нему и обращаться следовало только по-венгерски? Другой язык он бы вряд ли понял.

Пока Влад размышлял так, его ввели в большую немного сумрачную комнату, всю занятую столами, на которых стопками лежали книги – сотни и сотни. Особый зал близ часовни только достраивался, поэтому королевская библиотека временно хранилась по другим местам, в том числе здесь.

Библиотекарям было не до отдыха. За последние несколько лет у короля заметно прибавилось фолиантов, и всем им требовался уход, поэтому служители с утра до вечера смахивали пыль, чинили переплёты, переплетали некоторые книги заново или выполняли другую необходимую работу.

В комнате, куда вошёл Влад, некий престарелый хранитель, перелистав очередной том, как раз вкладывал в середину между страницами небольшой отрезок тоненькой полупрозрачной кожицы с золотистой чешуёй. Змеиные шкурки – лучшее средство от книжных червей. На столе стоял поднос со множеством таких шкурок. Ещё много десятков книг нужно было осмотреть и вложить «закладку».

Чуть поодаль проводилась ревизия. Ревизор, склонившись над исписанными листками, что-то помечал на них грифельком. Двое помощников по очереди подносили ему фолианты и, вслух зачитав название, несли по разным углам. Один из помощников был совсем юным, младше всех в этой комнате. Казалось бы, в таком возрасте не очень интересно день-деньской посвящать библиотечным делам, но нет – юноша выглядел довольным. Он увлечённо занимался ревизией книг и каждому новому названию радовался, словно открытию новой страны.

– Так… это что у нас? – бормотал ревизор.

– Пиетро Паоло Верджерио! – провозгласил молодой хранитель. – Де ингениус морибус ак либералибус студиис.

– Неси к философам.

Хранитель отправился к указанному месту, но положил свою ношу не в одну из стопок, а на край стола – наверное, чтобы после окончания работы изучить книгу повнимательнее.

«Неужели это и есть плоть от плоти моей? Скромность, почтительность, исполнительность. Откуда они взялись?» – подумал Влад, а сопровождавший его королевский слуга подошёл к юноше и что-то сказал.

Наблюдая издалека, отец подмечал: «Сын не удивлён, но озадачен. Наверное, его предупредили заранее, но не сильно заранее. Радости особой не заметно, неприязни тоже».

Встреча предстояла короткая, потому что король, отпуская Влада к сыну, особо отметил это:

– Вы ещё успеете наговориться вдоволь. Когда женишься, я отпущу твоего сына, чтобы он мог переехать в твой дом.

Что можно успеть сказать за полчаса или около того, стоя почти на виду у всех, близ окна, и к тому же зная, что разговор хорошо слышен?

– Ну что ж… Вот мы и встретились, сынок.

– Да, отец.

– Ты, наверное, сердит на меня? Ведь из-за моей глупости ты вынужден был все эти годы заботиться о себе сам?

– Нет, отец. Мне никогда не приходило в голову сердиться. И обо мне было кому позаботиться. Я не могу ни на что жаловаться.

– Хорошо, если так. А тебе не было стыдно за меня? Ведь ты же слышал россказни про Дракулу? Ты верил им?

– Сначала я не знал, верить или нет, – простодушно ответил юноша. – Я надеялся когда-нибудь спросить у тебя. А затем мне попалось сочинение римского оратора Квинтилиана, который учил, что лучше потерять друга, чем острое словцо. И тогда я понял, что на свете есть мало историй, поражающих воображение, которым в самом деле можно верить.

– Ты говоришь про сочинение римского оратора? Выходит, ты знаешь латынь?

– Да, отец, и, как говорили мои учителя, я знаю её весьма неплохо.

– А кто тебя обучал?

– Сначала меня поручили заботам Яноша Витеза, который когда-то был наставником для самого короля Матьяша. Мне говорили, что я счастливец и что благодаря Витезу стану таким же учёным, как Его Величество.

– Решили сделать из тебя подобие Матьяша? Понятно… – проговорил Влад, но замолчал, чтобы не смущать сына, а тот продолжал:

– В то время Витез занимал должность епископа Надьварадского, но через два года оставил её, потому что стал архиепископом Эстергомским. Витез не взял меня с собой в Эстергом, а передал своему преемнику – тому, кто стал новым епископом Надьварадским. Я сначала огорчился. Мне тогда было всего восемь лет, и я думал, что меня бросили, но теперь я думаю, что Бог устроил всё к лучшему, ведь Витез оказался заговорщиком, и если б я продолжал воспитываться у Витеза, то неизвестно, как повернулась бы моя судьба. А так гроза прошла стороной.

– Ты помнишь что-нибудь из раннего детства?

Сын задумался:

– Тебя помню. Я бы тебя узнал, даже если б меня не предупреждали, что ты сейчас ко мне подойдёшь.

– А женщину, которая тебя воспитывала, ты помнишь? Ты не называл её матерью, но всё равно любил.

– Ммм… я помню её очень смутно.

– Ну а наш с тобой родной язык?

– Почти не помню.

Беседа велась по-венгерски, поэтому даже Владу его собственная румынская речь показалась немного чужой:

– Ну э дракул аша дэ нэгру кум сэ спунэ, – произнёс он. В переводе на венгерский язык это означало – дьявол не так чёрен, как о нём рассказывают.

Младший Влад улыбнулся:

– Ты имеешь в виду себя, отец?

Сын остался во дворце, а отец всё так же, под конвоем, отправился обратно в Пешт и ещё долго раздумывал о том, чего же опасался король: «Зачем ему требовалось так стеречь жениха своей кузины и даже к алтарю вести с сопровождающими?»

XIV

В Пеште почти всё время приходилось сидеть взаперти. Позволялось ходить только на соседнюю улицу в православный храм, построенный сербами, бежавшими от турок и обосновавшимися здесь. Присутствуя на церковной службе и вслушиваясь в знакомые слова, произносимые священником на славянском языке, Влад чувствовал себя почти на родине, в Румынии.

Бывало, и после службы он продолжал стоять в храме перед иконостасом, не замечая времени, но рано или поздно отворялась дверь и раздавалась венгерская фраза, такая чуждая здесь:

– Господин Дракула, пора.

Давнишний знакомый, отец Михаил, в прежние времена ездивший из Пешта в Вышеград, по-прежнему оставался духовником Влада, но рассказывать по-прежнему было нечего.

– Отче, я всё ещё взаперти, поэтому грешу мало.

– А в мыслях?

– Ты о плотском желании, отче?

– Держи мысли в узде и не впадай во грех даже мысленно. Думай лучше о своей скорой свадьбе.

Опять появились у Влада уже давно забытые подозрения, что отец Михаил говорит с чьей-то подсказки – подсказки Матьяша, ведь королю было бы крайне выгодно, чтобы кузен думал только о невесте и ни о ком другом. Наверное, для той же цели Матьяш удалил из дома, где содержал жениха, всю женскую прислугу – пусть жених думает не о сторонних женщинах, а лишь о той, с которой скоро сыграет свадьбу.

Расчёт оказался верным. Иногда Влад чувствовал себя так, будто влюблён, а ведь он ещё ни разу не видел свою наречённую. Правда, иногда туман мечтаний рассеивался, наступало отрезвление, и тогда Влад думал не о женитьбе как таковой, а о последствиях женитьбы. «Давным-давно, – говорил он себе, – в далёкой стране, лежащей между высокими горами, широкой рекой и великим морем, жил-поживал славный государь, и было у него три сына. Страна эта – Румыния, государь – мой отец, но сказка у нас с самого начала не задалась, ведь сказки рассказывают о младшем сыне, а я – средний. Но если начало ещё можно принять, то концовку слушатели уж точно не одобрят».

Сказка всегда заканчивается свадьбой. Вот и средний сын после многих мытарств наконец-то, с большим запозданием, женится. На ком положено жениться государеву сыну? Конечно, на прекрасной золотоволосой девушке, которую зовут Иляна Косынзяна. Живёт она в волшебном царстве, в своём дворце, и богатств у неё видимо-невидимо. Многие румынские сказки говорят о ней. Только вот незадача – в нынешнем повествовании невесту зовут не Иляна, а Илона, кудри её не золотого цвета, дворец находится не в волшебном царстве, и она к тому же католичка! Это последнее обстоятельство пришлось бы совсем не по вкусу православным румынам. Даже будь невеста хоть злой феей, они и то возмутились бы меньше!

Если сын православного государя женится на католичке, то неизбежно пойдут недобрые слухи. Раз жена католичка, то неужели главный герой сказки, ради возвращения себе свободы и трона, сделался католиком, а?

«Ой, сколько же объяснений придётся давать, когда вернусь в Румынию», – думал Влад. Он и сам был удивлён, когда ему рассказали, что благодаря унии, заключённой во Флоренции между католической и православной церковью лет тридцать назад, стало возможно то, о чём раньше никто и помыслить не мог – так называемые «смешанные браки». Правда, не все православные страны признавали унию, и Румыния до сей поры не признавала, но Влада убедили в том, что смешанный брак это сейчас лучший выход, чтобы ни одна из сторон не чувствовала себя ущемлённой. Влад не стал бы переходить в католичество, а невесте перейти в православие не позволили бы родственники, да она и сама не хотела.

Венчание должно было пройти по латинскому обряду. Детей, рождённых в этом браке, следовало «делить» между церквями: сыновей воспитывать в вере отца, а дочерей – в вере матери.

Влад сперва настаивал, чтобы и дочери воспитывались в православной вере, но затем уступил, когда узнал, что семья, из которой происходила невеста, ему хорошо знакома. По правде сказать, он не ожидал, что тестем его станет тот самый Ошват Силадьи. Тот самый, с которым они вместе били турок в Болгарии.

Пятнадцать лет прошло с тех пор, но если раньше Ошват считал Влада другом, то теперь смотрел на будущего зятя косо. Влад же стремился восстановить дружбу, вернуть расположение Ошвата уступками и примирительными разговорами.

– Что это ты, Ошват? Неужели до сих пор в обиде на меня за то, что я много лет назад отказался идти с тобой ловить Махмуда-пашу? Мне самому жаль, что мы его не поймали и что твоего брата казнили, но ведь ты знаешь, что я не мог пойти с тобой. Мне нужно было позаботиться о своих людях.

– Ты всегда делаешь то, что выгодно тебе, – ворчал Ошват, который, постарев, ещё сильнее напоминал своего старшего брата Михая, но только по виду, а не по речам.

– Да брось, – улыбнулся Влад.

– В прошлый раз ты воспользовался моими воинами для своих целей, а теперь ты поступаешь так же в отношении моей дочери.

– Матьяш сам предложил мне её в жёны. Разве я могу отказаться? Да и твою дочь никто не принуждает.

– Матьяш наплёл ей невесть чего. Сказал, что она обязана тебе помочь, просто по-христиански, а она согласилась, потому что всегда была добрая душа. Будь моя воля, я бы никогда не отдал мою Илону тебе. Даже если то, что говорят про твои дела, враньё, ты слишком стар.

Из-за этих слов Влада одолевали сомнения: «Не кажусь ли я дураком?» Принято считать, что жениться после сорока – плохо. Уж сколько пословиц говорят о старых мужьях – и не перечесть. Румыны обычно говорили, что в двадцать лет мужчину женят родители, в тридцать он женится сам, а в сорок лет его женит бес. «Помнишь ту пословицу? – спрашивал себя Влад. – А теперь ты сам под конец пятого десятка ввязался в такое дело. И придётся объяснять каждому встречному, что дело здесь в политике, а не в бесе».

Знакомство с невестой случилось незадолго до свадьбы. Илона сильно робела. Стоило Владу взглянуть на неё, тут же утыкалась в вышивание. После свадьбы она осмелела, и робость на поверку оказалась скромностью, а ещё проявились терпение и доброта. Правда, недавний узник отчего-то не слишком радовался добросердечной жене. К мужу она относилась, словно к безнадёжно испорченному ребёнку, – не сердилась, напрямую не перечила, а только уговаривала. Например, уговорила посещать купальни, находившиеся недалеко от города, – дескать, туда ходит вся придворная знать, и там можно завести полезные знакомства, да и вода целебная, помогает от боли в суставах и ещё от чего-то.

Приходилось покоряться, потому что супруга давала дельные советы, а если просила о чём-то, то ради общего блага: «Это человек важный. Давай пригласим его к обеду». И всё же было досадно, что супруга порой знает больше тебя и водит, как поводырь слепого. Иногда Влад намеренно переставал следовать советам, но Илона не отступала, уговаривала и уговаривала.

Лучше бы жена оказалась вздорная – вздорной жене можно без всяких церемоний указать её место. А попробуй повоюй со снисходительной, которая старается не замечать раздражённый тон мужа и мысленно повторяет: «Господи, прости неразумца».

Снисходительность к чужим недостаткам – одна из главных христианских добродетелей, и эта добродетель обезоруживает, крепко придавливает к земле – не продохнуть. Временами хотелось бежать, бежать куда-нибудь, где добродетелью и не пахнет.

В венгерской столице, расположенной по другую сторону Дуная, наверняка было много домов, где гостей принимают, а имени не спрашивают. Не случайно Его Величество предупреждал: «Смотри, кузен, веди себя пристойно. Помни, ты породнился с королём, и я не желаю слышать жалоб на тебя ни от кого». Лучше всяких предупреждений сдерживало отсутствие денег. Жениться на богатой ещё не значит самому стать богатым – не разгуляешься.

«Да, супруга властвует над тобой, но и ты можешь властвовать над ней, если завладеешь её мыслями», – говорил себе Влад. Первые две недели после свадьбы ему казалось, что он сумел, несмотря на свои годы, приятно удивить молодую женщину, волею судьбы оказавшуюся рядом. Однако со временем стало понятно – мысли, предметом которых он пробовал стать, уже заняты чем-то или кем-то другим.

Временами, забыв про вышивание, жена подолгу сидела молча и смотрела в одну точку. Могло показаться, что взгляд направлен в окно, но нет.

– Куда ведут дороги, по которым ты только что путешествовала? – спрашивал Влад.

Мечтательница отмалчивалась либо отвечала что-то невразумительное.

Что касается младшего Влада, то, как только дом в Пеште перестал служить местом временного пребывания под стражей, сын поселился у отца. Правда, юноша не стремился навёрстывать упущенное время, проведённое без родителя, а болтался по городу. Винить в этом следовало старого знакомца – Джулиано.

В один из дней молодой флорентиец неожиданно появился на пороге. Пришёл без приглашения, но аккурат к обеду:

– До меня дошли слухи, что господин Дракула обрёл свободу и тут же в некотором смысле её потерял, добровольно попав в самый приятный плен из всех существующих на свете. Как только я узнал, то поспешил сюда – поздравить и с освобождением, и с пленением…

Узнав, что за гость пожаловал, Илона, конечно, пригласила его остаться, а тот во время трапезы тонко льстил «хозяйке жилища» и мимоходом заметил, что его учитель охотно нарисовал бы её портрет.

Ухищрения гостя оказались напрасны, и тогда, поняв, что заказ получить не удастся, флорентиец решил закрепить выгодное знакомство иным способом – узнав про интерес младшего Влада к библиотечному делу, заговорил о типографии Андрея Хесса:

– Она находится почти рядом с моим домом и выходит окнами на площадь Девы Марии, где рыбный рынок. Неужели молодой господин там не был? Удивительно! Этот немец, Хесс, вот уже два года как наладил своё дело. Многие ходят туда посмотреть на производство печатных книг и говорят, что это просто чудо. Я понимаю почему. Ведь на всё королевство типография единственная!

Конечно же, младшему Владу тоже захотелось посмотреть. Джулиано любезно вызвался проводить, раз уж по дороге, а заодно предложил показать другие интересные места в городе.

– Я могу показать молодому господину всё, что ни есть интересного во всей округе!

Илона, несмотря на свои добродетельные правила жизни, вдруг отчего-то решила, что пасынку сейчас нужен такой провожатый:

– Молодым людям, наверное, скучно гулять по городу, если кошелёк пуст? – спросила она и без дальнейших промедлений дала денег.

Да, дала денег, причём много, а затем полушутя предупредила, чтобы младший Влад не спускал всё в один день.

– Госпожа, не беспокойтесь! Я знаю много способов получить самое лучшее за разумную цену и с удовольствием поделюсь этим знанием! – воскликнул Джулиано, на глаз оценив тяжесть кошелька, а Владу оставалось лишь с завистью смотрел вслед уходящим гулякам.

Конечно, юношам нужны деньги. А если ты тоже в глубине души продолжаешь ощущать себя юным? Что толку, когда никто вокруг, даже твоя супруга, не разделяет твоего убеждения.

* * *

В июле Матьяш серьёзно заговорил о том, чтобы помочь Владу вернуть румынский трон. Сидя всё на том же балконе, с которого открывался панорамный вид на город, король высказывал свои соображения:

– Знаешь, кузен, это дело весьма тонкого свойства. Ты успел основательно рассориться и с брашовянами, и с жителями Надьшебена, а ведь они мои подданные. Я в сложном положении, потому что намерен помогать человеку, причинившему им столько зла. Сам посуди, чем для них станет подобная новость. Вот почему я желаю, чтобы ты помирился со всеми, с кем успел рассориться.

– Кузен! Не ты ли сам говорил, что брашовяне оболгали меня!

– Нет, я говорил, что брашовяне ввели меня в заблуждение, но, возможно, они и сами пребывали в заблуждении.

– Кузен…

– Помирись с ними. Ведь это разумно – да и христианский закон велит нам прощать обиды. Сделай это, – настаивал король, – и тогда я разрешу тебе пользоваться доходами с золотого рудника в Оффенбанье, который находится под управлением городского совета Надьшебена. Ты всё жаловался, что у тебя нет своих средств. Так вот они появятся. Этого будет достаточно, чтобы содержать небольшое войско. Я сделаю тебя капитаном в моей армии. Видишь? Примирение тебе выгодно. Или ты хочешь, чтобы Брашов и Надьшебен тайно продолжали поддерживать Лайоту?

Скрепя сердце Влад поехал мириться. Дело оказалось очень простым. Король устроил всё заранее. Оставалось только следовать процедуре.

В городах, когда-то понесших большой ущерб от «изверга и разорителя», приём поначалу оказывали сдержанный, без цветов и флагов. Гость шёл в здание городского совета и там, словно обвиняемый на суде, должен был, сидя перед собранием местных старшин, выслушивать претензии. Свидетелями со стороны ответчика выступали люди из свиты князя, совсем небольшой, состоявшей из королевских чиновников. Там же присутствовал младший Влад. Все они, что бы ни услышали, сохраняли полнейшую невозмутимость.

В первые минуты обвиняемый пытался вникать в смысл речей, но очень быстро терял суть и лишь кивал. «Хоть бы поскорее закончить, – думал он, – выйти из душного помещения на воздух». Хорошо, что присутствие посторонних заставляло обвинителей не слишком увлекаться гневными тирадами, а то перечисление обвинений могло растянуться до вечера.

Когда в собрании, наконец, устанавливалась тишина, а ноги старшин переставали топать, «изверг и разоритель» вставал и говорил:

– Братья и друзья, ваши обвинения во многом справедливы. Однако я прошу вас поступить по-христиански и простить мне то, что было совершено много лет назад. Я желаю загладить вину и обещаю, восстановив свои законные права на престол, дать купцам этого города торговые привилегии, дабы со временем вы могли возместить убытки, что потерпели от меня.

За примирительными речами следовало подписание договора о намерениях, а затем стороны клялись на Евангелии. Влад клялся за себя, а избранные люди из городского совета клялись за себя и за своих подчинённых.

С этой минуты горожане становились дружелюбными, начинали улыбаться и даже похлопывали Влада по плечу. Всё собрание выбиралось на улицу, проходило шагов двести, сворачивало за угол, а вот там уже гостей встречали цветочные гирлянды, флаги. Из толпы, из окон, с балконов раздавались ликующие возгласы. Прямо на улице начиналось праздничное застолье. Влада вместе с сыном и Матьяшевых людей усаживали на почётных местах – среди старшин. Играла весёлая музыка. Народ пил, ел и плясал. Младший Влад присоединялся к танцам. Отец тоже, может, сплясал бы, но по рангу было не положено.

Уже к началу августа со всеми этими делами оказалось покончено. «Прощённый злодей» с сыном и другими спутниками отправился обратно, в венгерскую столицу, и остановился на ночлег в небольшом селении. Точного названия Влад не запомнил. Главное, там нашёлся постоялый двор.

Пока ужинали, окончательно стемнело. На первом этаже в зале для трапез догорал очаг. Люди, ещё недавно занятые игрой в кости, застольными песнями и разговорами, разошлись кто куда или мирно дремали по углам. Жена трактирщика собирала посуду.

– Ты славянскую грамоту учить забросил? – спрашивал отец у сына по-румынски.

– Нет, не забросил, – отвечал младший Влад. – Когда вернёмся, я снова возьмусь.

– Ну, смотри, а то скоро некогда будет учить. С ходу придётся схватывать.

Вдруг в дверном проёме возник вооруженный незнакомец. Затем ещё один, и ещё, и ещё. «Гостей в такое время не ждут. Может, Лайота прислал их?» – подумал Влад и, перекинув ногу через лавку, вылез из-за стола, потому что опасность лучше встречать стоя. Охрана королевских чиновников – немногочисленная, но бдительная – схватилась за мечи. Незнакомцы меж тем приближались, быстрым решительным шагом преодолевая лабиринт меж столов. И вдруг оказалось, что это вовсе не незнакомцы:

– Господин, я так рад! Так рад! – воскликнул Войко и, презрев всякие церемонии, полез обниматься.

Господин поначалу опешил, но почему бы и не обнять друга и соратника, которого не видел почти тринадцать лет. Приехали также трое других соратников, которые когда-то заседали у Влада в боярском совете. Они вели себя сдержаннее, чем Войко, наверное, не надеялись на дружеское приветствие, и потому тот, к кому они приехали, сам обнял их. Пусть не считают себя ниже по достоинству.

Охрана королевских чиновников, да и все остальные, ещё не вполне поняли, что случилось.

– Узнаёшь? – обратился Влад к сыну всё так же по-румынски, указывая на Войко.

Сын с сожалением помотал головой.

– А ты, друг, узнаёшь? – теперь Влад обратился к Войко и указывал на отпрыска.

– Неужто это наш маленький турчонок? Вырос-то как!

– Да, – ответил отец. – Я сам удивился, когда впервые увидел его у короля во дворце.

Теперь сын оглядел приезжих ещё раз, но совсем по-другому. Возможно, что-то вспомнил.

– Господа, – произнёс Влад по-венгерски, обращаясь к королевским чиновникам, – как видите, беспокоиться не надо. Приехали те, кто тринадцать лет назад состоял у меня на службе. Надеюсь, вы не сочтёте невежливым, если я стану говорить с ними на том языке, который вам непонятен?

Чиновники, судя по виду, не доверяли приезжим и считали, что кузен Его Величества поступает опрометчиво, так близко подпуская к себе слуг, которых давно не видел. Но ведь об этом не скажешь прямо.

– Желает ли господин Дракула, чтобы охрана осталась при нём, или наши люди могут идти спать? – спросил один из Матьяшевых людей.

– Пускай спят, – ответил Влад.

– С нами приехали наши люди, – добавил Войко по-венгерски, – так что если и впрямь кто-то заявится, дадим отпор.

Королевских чиновников это не убедило, а наоборот, ещё больше насторожило, но они подумали, что, если кузен Его Величества настолько доверяет чужакам, наверное, на то есть причины. Венгры почли за лучшее удалиться, а бывшие бояре-жупаны, повинуясь приглашающему жесту своего господина, расселись за опустевшим столом.

Влада почему-то очень тронуло то обстоятельство, что расселись все именно так, как сидели когда-то на княжеских пирах – в том же порядке. Сын посчитал себя лишним в этой компании и развалился на соседней лавке, вслушиваясь. Он с трудом вспоминал румынскую речь и сейчас, наверное, не хотел показывать это. Отец, когда говорил с вновь обретённым отпрыском по-румынски, старался произносить помедленнее. А тут все зачастили:

– Господин, мы слышали, ты снова в милости у Матьяша.

– Это правда, – ответил Влад.

– И что те давние обвинения сняты с тебя…

– Это тоже правда.

– А ещё мы слышали всякие бредни… Якобы ты сделался католиком и посещал мессу каждое воскресенье…

– Это неправда.

– А как ты ухитрился жениться на родственнице короля? Неужто Матьяш разрешил ей принять нашу веру? – спросил Войко.

– Она католичка. Я – не католик. Я держусь православной веры, как прежде.

– Кто же вас венчал?

– Католический епископ.

– А как это возможно? – удивлялись бывшие бояре.

– Говорят, – коротко объяснил Влад, – что уния, которую православные греки когда-то заключили с католиками, даёт такую возможность.

– А разве румынское духовенство признаёт эту унию?

– Нет, не признаёт.

– А как же тогда? Неужто ты заставишь нашего нового митрополита признать эту унию, чтоб сделать свою женитьбу законной?

– Сперва надо государем сделаться, – нехотя ответил Влад, – а после буду думать, советоваться.

Помолчав немного, он добавил:

– Я ведь понимаю, чем это грозит. Если во всеуслышание объявить, что румыны признали унию, в мою землю тут же набегут католические священники и давай проповедовать, и тогда простой народ точно решит, что я втайне ото всех сделался католиком, на мессы хожу и желаю всю Румынскую Страну склонить к католичеству… Это только говорится, что, Матьяш сделал мне большое одолжение, отдав за меня свою родственницу. А на самом деле ещё неизвестно, кому выгоднее моя женитьба – мне или католической церкви.

Господин внимательно оглядел остальных своих слуг:

– Ну, а теперь расскажите вы. Что делали без меня всё это время, и отчего вас так мало?

– Век человеческий короток, – отвечал Войко, – и его ещё больше укорачивают разные напасти. Все твои жупаны, кто остался, собрались здесь. Не хватает разве что двоих.

– А они где?

– Они сейчас в большой чести у Лайоты.

– А ты, Войко, я слышал, состоял на службе у моего брата?

– Да, – кивнул тот. – Когда стало понятно, что ты, господин, вернёшься нескоро, я присягнул Раду, но через два года оказался в стороне от больших дел.

– Наверное, подговаривал моего брата порвать с турками? – улыбнулся Влад.

– Не подговаривал, а убеждал, но не убедил. Теперь же я снова хочу служить тебе.

– И мы тоже, господин, – вторили остальные.

– Войко, – удивился Влад, – но ведь ты же присягал. Как ты станешь служить одновременно двум господам?

– Теперь у меня остался единственный господин, потому что брат твой умер недавно, – Войко вздохнул. – Прости, что я принёс эту скорбную весть.

И почему скорбные вести всегда застают врасплох? Влад молчал где-то с минуту, не зная, что сказать. Наконец вымолвил:

– Умер? Отчего?

– Ты, наверно, знаешь, что твой брат и Лайота одинаково пользовались благоволением султана. Но твой брат был этим очень недоволен и поехал к Мехмеду с дарами, желая перетянуть благоволение целиком на себя. Поехать-то поехал, а обратно не вернулся. Наверное, он прогневал султана, потому что бей Никопола и бей Видина получили письмо. Там говорилось, что Раду скончался, а Лайота теперь единственный законный правитель.

– Чем же Раду так прогневал султана?

– Наверное, просил войско, – предположил Войко, – а султан с тех пор, как его люди потерпели тяжкое поражение в Молдавии, близ Васлуя, очень раздражителен, когда ему говорят, что надобен новый поход.

Узнав о смерти брата, князь Влад резко поменял планы. С помощью младшего Влада – вот где пригодились его познания в латыни – были составлены два письма.

Одно предназначалось совету города Надьшебена. В этом письме недавний враг и разоритель просил разрешить ему построить в городе дом. Если уж выбирать из двух городов – Надьшебена и Брашова – то лучше было выбрать тот, где люди чище сердцем. В Надьшебене хоть и называли Влада разорителем, но никто по крайней мере не сочинял на него лживых доносов.

Второе письмо предназначалось королю. Отправитель говорил, что выполнил все условия, примирившись с трансильванскими немцами, и теперь вправе рассчитывать на обещанные деньги, причём эти деньги нужны скоро. Он также сообщал, что набирает себе людей в отряд и поэтому ближайшие недели проведёт в разъездах.

Королевские чиновники и сын отправились восвояси, увозя с собой письмо к Матьяшу, а Влад, стоя во дворе корчмы и смотря им вслед, не мог сдержать счастливой улыбки, потому что чувствовал себя свободным от всяческих долгов и обязательств. В случае с братом освободила от долгов сама судьба, а в случае с королём пришлось немного схитрить, но оно того стоило.

«Теперь ближайший месяц или полтора делай, что заблагорассудится, – сказал себе Влад. – И жупаны будут подспорьем».

Он обернулся к Войко:

– Слушай, я всё хотел тебя спросить… Где она?

– Кто?

– Тогда, в Трансильвании, я оставил вместе с сыном женщину. Сына ты видел. А где женщина?

– Уж не серчай, господин, ведь когда тебя взяли под стражу, мы не знали, что делать. Приехали к нашему войску, как ты велел, и рассказали, что случилось. А там уже находился Штефан. Он, когда услышал, что ты схвачен, сразу велел своим людям поворачивать домой и сказал, дескать, воевать с Матьяшем уговора не было. А тут ещё приехали люди от Матьяша и сказали, что король велит твоему войску мирно разойтись по домам, а если не разойдёмся, то с нами поступят, как с мятежниками. Войско постояло, побурлило дня два и решило идти по домам.

– А где же Луминица? – не выдержал Влад.

– Вот я к этому и веду, господин, – вздохнул Войко. – Я хочу, чтоб ты понял, как всё было. Люди Матьяша ведь никуда не делись, они стояли и смотрели, подчинится ли твоё войско королевскому повелению, а когда стало ясно, что все подчинились, люди Матьяша сказали мне и другим жупанам, что король желает позаботиться о твоей семье. Они указывали на Луминицу и спрашивали: «Это жена вашего государя?» Мы ответили правду: «Нет». Они спрашивали: «Это мать его сына?» Мы ответили: «Нет». Тогда королевские слуги забрали только маленького Влада, а Луминица осталась, но жить на моём попечении или на попечении кого-то из твоих бывших слуг она не захотела и попросила найти ей пристанище. Мы и нашли для неё такое, которое посчитали самым лучшим.

* * *

В этом скиту никогда не обреталось больше пятнадцати насельниц. Прятался он в крохотной долине среди гор, покрытых лесом. По склонам разрослись буковые чащи. Мягкие очертания крон, окутанные туманной дымкой, словно призывали к спокойствию и сдержанности.

Скит был выстроен из дерева, за многие лета и зимы потемневшего, местами даже позеленевшего. Верх колокольни, крыша самого храма и других построек – всё поросло мхом, и потому, глядя с высоты, обитель не сразу удавалось заметить. Лишь ограда, образуя четырёхугольник, необычную фигуру для природы, указывала – вот человеческое жильё.

Туда вела всего одна дорога, плохо наезженная, местами заваленная опавшими ветвями и сучьями. Наверное, в период снегопадов по ней и вовсе было не пробраться.

Ворота, тяжёлые, крепкие, оказались наглухо заперты. На стук сначала ответила сторожевая собака. Затем в правой створке открылось окошко и сестра-привратница, по лицу которой никак нельзя было понять, сколько ей лет, тридцать или все пятьдесят, спросила:

– Вам чего? Заблудились, что ли?

Она явно встревожилась, увидев, что за воротами не один человек, а несколько десятков конных.

– Мы приехали куда надо и по делу, – ответил Влад.

– Что за дело? – глаза монахини пытливо оглядывали незнакомца.

– Давнее.

– Что ещё за давнее дело?

– Мы вам оставляли кое-что на хранение. Теперь желаем забрать назад.

– На хранение? Ещё чего придумал!

– Настоятельница ваша про то знает.

Привратница помолчала немного и ответила:

– Погоди, – окошко закрылось, а через некоторое время, довольно продолжительное, отворилось вновь. – Матушка-настоятельница ничего не ведает о твоём деле, хотя она здесь двадцать два года пребывает.

Влад положил руку на край окошка, чтобы оно снова не закрылось. Рука в кожаной перчатке не боится оказаться защемленной.

– Куда лезешь! – закричала монахиня.

– Ты, видно, плохо изложила настоятельнице суть нашего дела.

– Что сказал, то я и передала.

– Наверное, мне следовало назвать своё имя. Ты ведь не знаешь, кто я?

– Руку-то убери!

– Я Влад, сын Влада, прозванного Дракул.

Женщина, потеряв терпение, уже принялась стучать кулаками по пальцам незваного гостя, но, услышав слово «дракул», то есть одно из наименований дьявола, отпрыгнула назад, будто обожглась.

Судя по голосам, доносившимся с внутренней стороны ворот, там собралось множество любопытных. Раз никто больше не мешал, Влад заглянул через отвоёванное окошко во двор. Насельницы, поняв, что на них смотрят, с охами и ахами бросились врассыпную.

Явилась суровая старуха с клюкой и, шествуя по двору, в сердцах говорила сестре-привратнице:

– Я знала, что добром это не кончится. Знала!

Гость, попытавшись развить свой успех, просунул руку в окошко уже до плеча. К сожалению, ворота делались толковым мастером, поэтому никак не удавалось дотянуться до засова. Насельницы, спрятавшись кто за угол хлева, кто за колодец, кто за поленицу, боялись даже подойти к воротам, не то что стукнуть чем-нибудь наглеца.

Лишь суровая старуха старалась не бояться:

– Тебе чего надо, гость незваный?!

– Может, пустишь? Сколько можно перед воротами держать?

– Ты не забывай, куда приехал! Греховодникам вроде тебя сюда хода нет!

Клюка – не сухие кулачки привратницы. Пришлось убрать руку, пока не попало.

– А я на постой и не напрашиваюсь, – ответил Влад. – Только заберу своё.

– Нет здесь ничего твоего!

– Как же нет? Если ты действительно в этом скиту давно пребываешь, то должна помнить, кого тринадцать лет назад привезли сюда мои люди, – возразил Влад.

– Помню! – настоятельница проговорила с вызовом. – Уж так просили принять, так просили… Мы приняли. Она несколько лет у нас жила, затем мы постриг совершили. У неё имя теперь другое, и жизнь другая, от тебя далёкая.

– Мне до этого дела нет. Отдавайте назад, что взяли.

– Назад? Ишь, прыткий! – возмутилась привратница. В присутствии «матушки» она вела себя куда смелее. – Имей почтение к святому месту! Да как ты дерзнул даже помыслить о таком? Да как твой язык не побрезговал произносить эту нечестивую речь? Совсем нет у тебя стыда и страха Божьего, иначе твои ноги сами унесли бы тебя отсюда!

– Меня Дракулом зовут не просто так, – перебил её князь Влад. – Если моё прозвище одно из имён дьявола, то как же мне ещё себя вести. Зато вы ведёте себя неподобающе – кричите и злословите. Если будете проявлять строптивость и давать волю гневу, то через меня накажет вас Господь. Ой, накажет… Вот что я вам посоветую. Явите образец христианской кротости и смирения, тогда спасётесь.

– И, правда, матушка, – привратница понизила голос, – ещё подпалят нас с четырёх сторон, а если не подпалят, так ворота порушены окажутся.

– Добром прошу. Впустите гостя, – продолжал Влад. Он-то понимал, его спутники не станут ничего рушить и поджигать даже по приказу. К счастью, страх делал своё дело – старуха-настоятельница подумала и торжественно провозгласила:

– Тебя одного пустим, а прислужники снаружи подождут. Ничего им не сделается.

Гость вошёл. Монахини и послушницы не хотели с ним говорить, лишь указывали рукой направление и сразу торопливо осеняли себя крестом.

Та, из-за кого в скиту начался переполох, ничего не знала. Она только что закончила стирку и теперь развешивала одежду сестёр на заднем дворе. Некоторые вскрики долетели и туда, но жарким летом, если развешиваешь мокрую одежду, нельзя отвлекаться, а то вещи, что лежат сверху в корзине, начнут сохнуть. После вынешь, развернёшь, а их как будто корова жевала. Чёрные рубахи, чёрные юбки, чёрные безрукавки и платки покачивались на верёвке. Осталось две корзины белья. Стирать и развешивать помогала ещё одна монахиня. Она вызвалась посмотреть, что за шум около ворот, но обратно так и не вернулась. Вместо неё пришёл некто другой.

– Слава Богу, – прошептала старостова дочь. – Уж не надеялась живым увидеть.

Рубашка, только что взятая из корзины, упала под ноги в траву.

Лицо Луминицы озарилось радостью, но стоило гостю подойти и попытаться обнять, как радость исчезла. Любимая вывернулась из объятий, попятилась.

– Чего? Сердишься на меня? – спросил Влад.

– Ты будто не видишь, кто я, – произнесла Луминица.

– А кто?

– Монахиня.

– Была монахиня. А сейчас я забираю тебя отсюда.

Старостова дочь ничего не ответила, лишь низко опустила голову и осталась стоять на прежнем месте.

– Да что ты как дикая, в самом деле! – воскликнул Влад. – Неужели я стал так страшен?

– Нет, не стал, – последовал тихий ответ.

– А что ты косишься? – продолжал спрашивать гость. – Да, годы и тюрьма не красят.

– Ты почти не переменился.

– Так в чём же дело?!

– Если увезёшь меня, то против моей воли, – всё так же тихо произнесла Луминица.

– Почему?

– Разве не видишь, что я хочу грехи замолить?! – теперь и старостова дочь возвысила голос: – Знаешь, сколько я в послушницах ходила, тебя ждала, а теперь мне назад дороги нет.

Она говорила как-то не совсем уверенно, поэтому Влад снова попытался приблизиться, обнять:

– Да брось. Совсем умом тронулась от монашеской жизни – говоришь, как старуха. Ты что, завтра умирать собралась? Успеешь ещё вернуться и грехи замолить.

– Я не поеду! – продолжала твердить Луминица, отступая к дальнему концу двора.

– Да почему?!

– Потому что если стану уезжать и возвращаться, когда вздумается, Господь не примет моего покаяния! – в голосе у старостовой дочери ясно послышались слёзы.

– А ты, значит, раскаиваешься во всём? – шутливо спросил Влад, думая этим приободрить её. – Жалеешь, что меня повстречала?

Опять молчание, но через некоторое время ответ всё же прозвучал, уверенно и спокойно, уже без слёз:

– Мы с тобой во грехе жили.

– Так вот в чём дело! Тогда… – Влад хотел было возразить что-нибудь, но вдруг понял, что ничего толкового сказать не сможет. Вот ведь незадача – заявившись в скит, он совсем позабыл про Илону.

Да, венчание проводилось не по православному обряду, однако обряд есть обряд. Конечно, жену-католичку можно было навсегда оставить жить в Венгерском королевстве, в Румынию с собой не брать, но это не делало Влада по-прежнему неженатым. Сейчас, если б не Илона, он сделал бы Луминицу своей супругой. Ну и пускай что не будет детей. Младший Влад вырос, он – наследник. А о других сыновьях поздно думать – всё равно воспитать не успеешь.

Однако никакого венчания Влад предложить Луминице не мог, и всё же он хотел попробовать уговорить её. Она сейчас смотрела на него во все глаза, ждала новых слов и, казалось, не замечала, что начала плакать. Владу всегда становилось немного не по себе от её слёз, а теперь сделалось вдвойне не по себе из-за того, как Луминица сейчас была одета – чёрный платок, чёрная рубаха, чёрная юбка. «Не должна она это носить, не должна, – говорил он себе. – И опять чёрной работой занимается. Стирает, в огороде гряды пропалывает. А ведь достойна лучшей доли».

– Послушай, что скажу, – Влад, наконец, подобрал подходящие слова. – Думаешь, если уйдёшь, то обратно в этот скит тебя не примут? Примут. Дашь им богатые дары, и всё забудется. Гляди, ещё настоятельницей станешь, вашей старухи место займёшь.

– Не шути так.

– А я не шучу.

– Нет, я не поеду, – произнесла Луминица, покачала головой и вдруг спросила: – Женился уже?

Влад не смог бы ей солгать, даже если б хотел.

– Женился. Пришлось. Иначе не видать бы мне свободы, не смог бы к тебе вернуться.

– Наша с тобой общая жизнь – дело прошлое, – вздохнула старостова дочь. – Моя судьба – здесь оставаться, а ты…

– Луминица, а как же я без тебя? А маленький Влад? Он, конечно, не маленький уже. Вырос. Неужели не хочется тебе на него посмотреть? А кто же ему будет невесту искать, если не ты?

– Он не мой сын, а твой. Невесту пусть сваха ищет, а моё дело – молиться. Я до сих пор не знала, как за тебя молиться – за живого или за мёртвого. Теперь знаю. И за Влада тоже молиться буду.

– Не поедешь, значит, со мной?

– По доброй воле – нет.

– Не хочешь?

– Не могу.

– Ну, как знаешь, – гость вдруг рассердился. – Оставайся, тогда. Но смотри, как бы не пожалеть.

Луминица села на землю и закрыла лицо руками.

– Последний раз спрашиваю – может, передумала?

Молчание в ответ.

Неудачливый искуситель вышел со двора, не оглядываясь. Лишь перед самыми воротами чуть повернулся, желая рассмотреть процессию, движущуюся от храма. Одна из монахинь, та, что впереди, стучит деревянным молотком в особую доску-било, которую несёт на плече. Настоятельница держит в правой руке небольшой крест, а в левой руке раскачивается кадило. Следующая монахиня несёт ковчежец, судя по всему, с частицей святых мощей. Остальные участницы шествия поют – ясно, отгоняют силы зла подальше от своей обители.

Покидая это негостеприимное место, так и хотелось сделать что-то, но вот что? Эх! Надо было ухватить строптивицу за волоса стриженые и увезти из скита насильно. Один раз Влад уже увозил Луминицу против её воли – много лет назад выкупил дочь у отца и увёз. И ничего ведь, не пыталась сбежать обратно. Вот и теперь, может, смирится и будет счастлива. Нет, в этот раз всё иначе. Тогда, много лет назад, Луминица не знала, что детей у неё никогда не появится, а теперь знает. Знает она и о том, что жизнь переменчива и что человек, которого любишь, может вдруг взять и пропасть на много лет или даже навсегда.

С некоторым запозданием пришла к Владу догадка: «А что если Луминица боится не грехов, которые отмолить не сможет, а того, что тебя убьют через год или через два? Выйдет она из своей обители, только-только успеет привыкнуть к хорошей жизни, и вот надо опять отвыкать. В тот раз, когда Луминица вступала на путь монашества, хоть надежду имела, что не насовсем это. Затем попривыкла, успокоилась. А если сейчас снова уйдёт в мир, то сможет ли повторить свой подвиг? Как видно, чувствует она, что не сможет. И счастья не обретёт, и душу потеряет».

Тогда понял Влад, что ему тоже, как и Луминице, нет обратной дороги и что жизнь его никогда не станет прежней. Мерзко и тоскливо сделалось на сердце. Он всё надеялся догнать, быстро прожить эти упущенные тринадцать лет, но теперь ясно осознал – не догонит.

Что упущено, то упущено. Да и сам ты уже не тот. Человек, который много времени провёл взаперти, везде и со всеми чувствует себя чужестранцем, говорит по-иному или вовсе невпопад, мыслит совсем иначе. Уже не привлекает он людей, а вызывает жалость. К чему эта жалость?! На жалости далеко не уедешь!

Видно, не суждено совершить ещё что-то достойное, если в почтенном возрасте приходится заново отстраивать здание своей власти, разрушенное почти до основания, – налаживать старые связи, набирать войско. Пока что нет власти, лишь горстка верных людей. Что успеешь за то малое время, тебе оставшееся? Не думай, что в запасе ещё тринадцать лет. Долго живут лишь великие государи, а ты не таков. Замахнулся высоко, а затем промахнулся. Чего уж притворяться! Остаётся признать – окончилась история Влада. Дожить бы как-нибудь.

Вместо эпилога

Зима выдалась тёплая. Снег, мокрый и рыхлый, лежал тонким слоем на полях и крышах домов. В королевском лагере снега не было – одна сплошная грязь, и её каждый день сызнова месили тысячи ног. Казалось, от сырости нет спасения. Влад мучился от ломоты в суставах, особенно поутру, но знал – если встанешь через силу, разомнёшься, то становится вроде бы ничего.

Откинешь полог шатра, выберешься наружу – там встретит всё тот же пронизывающий ветер, идущий с реки, которая постоянно и неторопливо перемешивала свои воды. Выйдешь на околицу лагеря – на другом берегу всё так же будет виднеться лес в туманной дымке, а на этом берегу – бесконечные белые равнины и злосчастная турецкая крепость, не поддававшаяся венгерским войскам уже месяц. Ладно бы ещё каменная крепость, а то построена не пойми из чего. Башни деревянные, между ними вал, утыканный дрекольями, на валу высокий плетень.

«Целый месяц осаждать плетень! – думал Влад. – И я участвую в этом позоре! Не-ет. Спросит кто – я скажу, всё делалось без меня. А может, Матьяш нарочно тянет время? Зачем идти воевать ещё куда-то, терять людей в битвах и даже рисковать собственной жизнью, если можно отдохнуть под крепостью, затем взять её за день-два, а после с полным правом отчитаться перед папой римским – я многие недели провёл в походе и одержал победу».

Под турецким плетнём собрался весь цвет венгерской знати. Каждый вечер все собирались на совет в королевский шатёр, и Владу тоже следовало идти, ведь он теперь являлся одним из королевских военачальников-капитанов и пусть не располагал таким количеством людей, как другие, но зато считался в этом походе наиболее опытным.

В тот далёкий уже день, когда совет собрался впервые, Матьяш, глядя в карту, развёрнутую на столе, спросил у Влада:

– Кузен, я помню, в своё время ты взял немало подобных крепостей. Мы с удовольствием выслушаем твои соображения по поводу этой.

Королевскому «кузену» очень хотелось спросить, всерьёз ли король просит подсказки, как взять плетень, однако пришлось сдержаться. Очевидно, вопрос от Его Величества следовало принять за свидетельство благоволения. А может, это была проверка, насколько «кузен» стал гибок и покладист.

«Думаешь, не удержусь и скажу всё, как есть? Не в этот раз», – подумал Влад, а вслух произнёс:

– Кузен, ты знаешь, я бы сжёг крепость, чтобы не тратить время, а затем, если нужно, воздвигнул бы новую, такую же. Но если ты можешь позволить себе задержаться здесь и хочешь сохранить стены целыми, обложи неприятеля и начинай переговоры о сдаче.

Вне всякого сомнения, именно таких слов и ждал король, который всячески оттягивал взятие крепости, потому что после этого должен был идти воевать в Боснию, на которую опять напали турки. Его Величество идти не хотел и оттягивал дело под предлогом того, что не может оставлять у себя в тылу неприятельские укрепления. Вокруг этих укреплений, расположенных на реке Сава, недалеко от Белграда, сейчас стояло венгерское войско.

На последующих советах многие королевские капитаны не раз просили:

– Ваше Величество, давайте сожжём это осиное гнездо и двинемся в Боснию!

Однако Матьяш был непреклонен:

– Нет, мы не станем ничего предавать огню. Крепость, расположенная в таком хорошем месте, пригодится нам самим.

– Но, Ваше Величество, у нас нет времени на длительную осаду.

– Мы принудим неприятеля к сдаче за несколько дней.

Эти «несколько дней» тянулись и тянулись, с середины января. Каждый раз, когда в королевском шатре собирался совет, кто-нибудь восклицал:

– Надо было сжечь!

– Возможно, – отвечал король, – но не можем же мы теперь пойти таким простым путём, когда столько времени уже потрачено. Ничего, неприятель измотан, и в ближайшее время всё закончится. А что ты думаешь, кузен? – обращался он к Владу.

– Я согласен с Вашим Величеством, – отвечал тот. – Всё имеет предел, даже упрямство турок.

Чтобы целый месяц штурмовать плетень, требуется соблюдать определённый распорядок. Ежедневно с утра, но не слишком рано, общее построение, дежурные речи, по воскресеньям и праздникам молебен, затем непродолжительный штурм, затем отступление, общее построение, перекличка, обед, а после обеда начинается неспешная подготовка к завтрашнему штурму, означающая, что всю вторую половину дня люди бездельничают. Ночных атак избегали. Военные советы непременно заканчивались весёлой пирушкой. В общем, венгры убивали время, как могли.

В середине дня многочисленным капитанам было совсем нечем заняться. Напиваться до того, как начнётся пирушка в королевском шатре, считалось непочтительным по отношению к Его Величеству, поэтому военачальникам приходилось искать себе другие развлечения. Кто-то играл в кости, кто-то проводил время с женщинами, а Влад играл с сыном в шашки или же читал письма, которые приходили от жены.

Письма начали приходить почти сразу, как началась эта шутовская война, – странные, непривычно тёплые для женщины, которая весь медовый месяц вела себя так, будто супружество для неё тяжкий долг. Теперь же она начинала каждое письмо словами «дорогой мой муж» и сообщала, сколько дней прошло со дня последней встречи. «Илона и вправду ведёт счёт дням?» – недоумевал Влад, а супруга давала всё больше поводов для удивления. К примеру, вспоминала некие забавные или просто примечательные случаи из домашней жизни, спрашивала: «А помнишь?»

Влад ни за что сам не вспомнил бы такие мелочи. «Мы прожили вместе совсем мало времени, – думал он, – если сложить все дни, то получится месяца три, а остальное время я был в разъездах. Неужели за эти два месяца набралось столько событий, что хватит на целую летопись?» И всё же ему нравилось разбирать женин почерк и читать те глупости, которые она пишет, ведь, по сути, это были те самые письма, которые когда-то обещала слать Луминица, если Влад вновь отправится на войну. Луминице не случилось исполнить обещание, и вот венгерская супруга как будто заменила её.

«Тебе грех жаловаться на жизнь! – меж тем говорили новые приятели Влада. – Ты что, недоволен, что выгодно женился? Да многие, породнившись с королём и заполучив такое приданое, до конца дней посчитали бы себя удачливыми!»

Влад не считал себя удачливым, но иногда начинал думать: «Может, со стороны видней?»

Content

Светлана Лыжина
Валашский дракон

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Вместо эпилога