Михаил Серяков

Богини славянского мира

Моим маме и бабушке – Серяковой Нине Алексеевне и Тихомировой Полине Федоровне – с любовью и вечной признательностью посвящается

Вступление

Огромную роль в жизни каждого народа играет язык, на котором говорят составляющие его люди. Однако язык является не только средством общения, он одновременно отражает картину мира создавшего его народа, являясь средством, благодаря которому мир образов давно прошедших веков продолжает свою жизнь и в современности. Обратив внимание на свой родной язык, мы увидим, что в нем такие понятия, как мать, любовь, забота, нежность, мудрость, судьба и, наконец, сама жизнь, – это слова женского рода. Но точно также к женскому роду относятся и слова болезнь, злоба, ненависть, жестокость и смерть. Почему подобные противоположные и подчас взаимоисключающие понятия наш народ в древности соотнес с женским началом? Взятый сам по себе язык не способен дать ответ на этот вопрос. Ключ к нему находится в мире мифологических образов, которые, в свою очередь, восходят к идущим из глубин тысячелетий изначальным архетипам.

Как показал в своих работах К.Г. Юнг, душа каждого человека состоит из двух половин – мужской и женской. Определенным их эквивалентом в коллективном сознании являются образы богов и богинь, в которых в той или иной степени отражается душа народа. В этой книге речь пойдет о женской половине народной души. Кем же были богини, которым поклонялись наши далекие предки? Чрезвычайно трудно ответить на этот вопрос, однако найти этот ответ необходимо – ведь именно в этих далеких и полузабытых туманных образах находятся корни многих загадок различных ипостасей вечного женского начала. По причинам, которые будут изложены ниже, изучение языческих богинь оказывается даже более трудным и сложным делом, чем изучение языческих богов. Тем важнее собрать и соотнести друг с другом те осколки древних знаний, оставшихся нам от наших далеких предков, искавших некогда ответы на животрепещущие вопросы бытия.

Глава 1

От берегинь до Перуна и от Перуна до наших дней, или что мы знаем о древних богинях

Рассмотрим сначала те источники, которые донесли до нашего времени хоть какие-то сведения о богинях славянского язычества. Рассказывая о языческой реформе князя Владимира в 980 г. древнерусский летописец отметил: «И нача кнжити Володимеръ въ Києвѣ єдинъ. и постави кумиръı на холму. внѣ двора теремнаго. Перуна древѧна. а главу єго сребрену. а оусъ златъ. и Хърса Дажьба́. и Стриба́. и Симарьгла. и Мокошь [и] жрѧху имъ наричюще я б[ог] ъı»1. Следует сказать, что это единственное упоминание какой-либо богини в «Повести временных лет». Кем была Мокошь, с какими сферами жизни человека она была связана – на этих, как и на многих других вопросах монах-летописец попросту не останавливается. Тем не менее можно сказать, что ей еще повезло: автор «Повести временных лет» хоть упомянул ее имя, спас его, таким образом, от забвения. Другим богиням, которым поклонялись в Древней Руси, повезло еще меньше, и мы не знаем даже их имен. Достаточно показательно, что Мокошь упомянута в самом конце перечня богов, установленного Владимиром, который возглавлял бог войны и громовержец Перун. Однако не менее показательным является и тот факт, что, хоть данный пантеон и отражал в первую очередь представления самого великого князя и руководимой им дружины, тем не менее Мокошь все-таки была включена в перечень богов всего Древнерусского государства. Данное обстоятельство говорит нам о том, что культ этой богини был достаточно распространен на Руси и даже сам князь не мог не считаться с этим обстоятельством. Поучения против язычества неоднократно упоминают Мокошь, подтверждая вывод о распространенности ее культа, однако и они лишь осуждают поклонение этой богине, а вовсе не стремятся сколько-нибудь подробно описать ее образ.

Несмотря на этот, более чем существенный недостаток, одно древнерусское поучение против язычества отмечает, что было время, когда славянские богини занимали гораздо более высокое положение нежели то, которое было отмечено отечественным летописцем в конце Х в. Автор «Слова св. Григория о том, како первое погани суще языци кланялись идоломъ» попробовал дать следующую периодизацию славянского язычества: «И ти начаша требы класти роду и рожаницам преже Пероуна, бога ихъ. А преже того клали требы оупирем и берегыням. По святемъ же крещеньи Пероуна отринуша, а по Христа бога нашего яшася. Но и ноне по оукраинамъ молятся ему проклятому богу Пероуноу и Хърсоу и Мокоши и виламъ то творят отаи; сего же не могуть ся лишити…»2 Итак, согласно этому древнерусскому тексту, самым первым объектом поклонения наших далеких предков были упыри и берегини, затем Род с рожаницами и только впоследствии на первое место в их пантеоне выдвинулся громовержец Перун. Конечно, полностью доверять этому поучению, в отличие от Б.А. Рыбакова, в этом вопросе мы вряд ли можем. Сохранившиеся списки данного «Слова» датируются XIV–XV вв., само же это произведение, по мнению Н. Гальковского, было написано в XIII–XIV вв., а по мнению Б.А. Рыбакова – в начале XII в. Достаточно сомнительно, чтобы спустя несколько веков после активного искоренения отечественного язычества христианский автор во всех деталях знал его предшествовавшее развитие на протяжении целого ряда тысячелетий. Сопоставление с известными науке фактами также показывает ошибочность и неточность подобной периодизации, если понимать ее буквально. Тем не менее показательно, что, наряду с упырями, древнейшими объектами почитания наших далеких предков древнерусский книжник считал именно женские божества в лице берегинь. Вполне возможно, что это является отголоском некогда принадлежавшего богиням гораздо более высокого положения, нежели то, которое было зафиксировано летописью в 980 г.

Само название берегинь может быть связано как с понятием берега как граничащей с водой частью суши, так и с глаголом беречь. Авторы «Этимологического словаря славянских языков» считают его производным от слова берег и истолковывают как «береговая фея, русалка».3 Если понимать этих божеств в первом значении, то мы можем констатировать их существование уже во время индоевропейской общности. В одном хеттском тексте говорится, что когда человеку станет тяжко, пусть он придет к Богу Реки, «и к богиням Судьбы Берега реки, и к Богиням-Защитницам, которые создали человека»4. Б.А. Рыбаков отнес возникновение связи между понятием беpега и глаголом обеpегать к эпохе мезолита и неолита, когда человек впеpвые yчился плавать по pекам и озеpам, обpазовавшимся после таяния ледника. Косвенно подтверждает древность их культа то, что представление о могущественной женщине-хранительнице в народном сознании сохранялось у славян на протяжении весьма длительного времени. Памятник XVI в. «Поучение духовным детям» также упоминает это божество, правда, уже в несколько искаженном виде и в единственном числе: «Уклоняйся перед Богом невидимых: людей, молящихся Роду и рожаницам, Перуну, и Аполлону, и Мокоши, и Перегине, и ко всяким богам мерзким требам не приближайся»5. Как видно из текста, Берегиня-Перегиня упомянута здесь непосредственно вместе с Мокошью, уже знакомой нам по перечню кумиров, установленных Владимиром.

Рис. 1. Каргопольская вышивка с русалками-берегинями

Исследователи отмечали, что на Русском Севере еще в ХХ в. вырезанных на досках сирен-русалок в народе называли берегинями^6, что свидетельствует как об исключительно устойчивой памяти о данном классе божеств, упоминавшихся в древнерусских поучениях против язычества, так и об их связях с водной стихией. Весьма вероятно, что их образ сохранился и в другом виде народного искусства (рис. 1) данного региона: «На одном из подзоров с. Ошевенское Каргопольского у. в сложном многофигурном узоре по бокам – в верхней части вышивки помещены два судна, сопровождаемые русалками. Тонкие линии соединяют русалок с кораблями, подчеркивая связь между ними. В центре узора – здание, в котором две человеческие фигуры в танцующих позах.

Вышивка с этим сюжетом, но более древнего извода изображает здание (напоминающее храм), где женская фигура дана в строгой трактовке. Внизу, в подузоре, представлен фриз из всадников, вверху – суда с русалками. (…) Жители Севера, промышлявшие в море, – заключает Г.С. Маслова, – занятые судостроением, сохранили образ русалки-берегини в вышивке»7. Отметим, что женская фигура в здании, напоминающем храм, является отголоском изображения богини в храме, на что указывает и две сопровождающие ее в храме меньшие фигурки. Если это так, то данная вышивка возможно указывает на связь русалок с какой-то богиней славянского язычества. После крещения в некоторых случаях функция спасения на водах могла возлагаться и на богородицу: «Леньковская икона близ Новгород-Северска слывет «спасительницей утопающих», так как она явилась когда-то близ водоворота на р. Десне. Подходя к водовороту, видавшему много крушений, молятся и выходят на берег, а на барже остается только рулевой»8. Впрочем, и спустя почти тысячу лет после насильственной христианизации русские искали помощи не только от персонажей новой религии, но и от каменных статуй.

Поскольку первоначально эти богини защищали и берегли людей, лучше понять двигавшее людьми чувство нам поможет не молитва перед образами, а описание одного народного ритуала, зафиксированного на юге Руси еще в ХIХ в. Во время засухи крестьяне шли к каменной бабе, клали ей на плечо ломоть хлеба или рассыпали перед ней хлебные зерна, затем кланялись ей в ноги и просили: «помилуй нас, бабо-бабусенька! Будем кланяться еще ниже, только помози нам и сохрани от беды»9. В отличие от севера Руси, на юге крестьяне не называли каменных баб берегинями, однако можно предположить, что те эмоции, которые они к ним питали, и те блага, которые они просили у них, были в своей основе теми же самыми, которые побуждали и наших далеких предков поклоняться могущественным берегиням.

Данный пример красноречиво показывает, что, несмотря на все старания, православному духовенству почти за тысячу лет так и не удалось внушить отдельной части своей паствы даже самых элементарных христианских представлений, хотя бы о недопустимости обращения с молитвами к каменным «болванам» по их терминологии. Единственное, в чем в данном случае оно смогло преуспеть, так это в том, что эти люди забыли имена своих родных богов и обращались к объектам своего поклонения как к безымянной «бабо-бабусеньке». В тех случаях, когда духовенству хотя бы формально удавалось заставить людей обращаться с молитвами к персонажам своей религии, ситуация с точки зрения христианства иной раз получалась не намного лучше открытого идолопоклонства. Из текстов поучений мы видели, что кроме Мокоши, в древнерусском язычестве существовали целые классы сверхъестественных женских персонажей, обобщенно называвшихся берегинями, рожаницами и т. п. В ряде случаев, когда христианство навязывало людям поклонение библейским персонажам, на них подчас совершенно автоматически переносились прежние языческие представления, в том числе и о множественности богинь. Этому невольно способствовал и пропагандируемый духовенством культ чудотворных икон, посвященных одному персонажу, но почитавшихся в разных городах. В результате достаточно обычными были просьбы к священникам отслужить молебен, например, «трем божьим матушкам: скорбящей, казанской и боголюбовской». Более чем показательна в этом отношении «бабья молитва» женщин дер. Ерденево Касимовского уезда, записанная уже в 1923 г., с которой они обращались к богородице: «Матушка присвятая богородица гырацкая (городская – Касимовская), Пятцкая (с. Пет), Лымавская (с. Лом), Тамбовская, Казанская, Рязанская, Перьинская (с. Перво), Шоснинская (с. Шостье), Битьинская (с. Бетино) съединитесь, сыбиритись, утишитя все скорби и болезни»10. То обстоятельство, что из множественности богородиц естественным образом следовало и множественность рожденных ими богов, – идея, в принципе противоречащая самому христианскому единобожию, – совершенно не волновало набожных ерденеевских крестьянок, озабоченных тем, чтобы заручиться покровительством как можно большего числа небесных заступниц.

Помимо свидетельств древнерусской письменности и этнографических данных более позднего периода еще одним важным источником как по истории славянского язычества являются сообщения иностранных авторов. Однако и они страдают весьма существенным недостатком: описывая внешние формы богослужения или изображения идолов подчас гораздо подробнее, чем отечественные источники, иноземные наблюдатели зачастую совершенно не касаются внутренней сути наблюдаемых ими явлений. Вот, например, описание мусульманского путешественника ибн-Фадлана, лично видевшего в 922 г. обряды приплывавших на Волгу русских купцов: «И как только их корабли прибывают к этой пристани, тотчас выходит каждый из них [неся] с собою хлеб, мясо, лук, молоко и набиз (хмельной напиток. – М.С.), чтобы подойти к длинному воткнутому [в землю] бревну, у которого [имеется] лицо, похожее на лицо человека, а вокруг него маленькие изображения, а позади этих изображений длинные бревна, воткнутые в землю. Итак, он подходит к большому изображению и поклоняется ему, потом говорит ему: «О мой господь, я приехал из отдаленной страны, и со мной девушек столько-то и столько-то голов и соболей столько-то и столько-то шкур», – пока не назовет всего, что прибыло с ним из его товаров, – «и я пришел к тебе с этим даром», – потом [он] оставляет то, что имел с собой, перед [этим] бревном, – «итак, я желаю, чтобы ты пожаловал мне купца, имеющего многочисленные динары и дирхемы, чтобы он покупал у меня в соответствии с тем, что я пожелаю, и не прекословил бы мне ни в чем, что я говорю». Потом он уходит.

Итак, если продажа для него будет трудна и пребывание его затянется, то он снова придет со вторым и третьим подарками, и, если [для него] будет затруднительно добиться того, чего он хочет, он понесет к каждому из маленьких изображений подарок, попросит их о ходатайстве и скажет: «Эти – жены нашего господа, дочери его и сыновья его». Итак, он не перестает обращаться с просьбой то к одному изображению, то к другому, просить их, искать у них заступничества и униженно кланяться перед ними»11.

Из этого текста следует, что наши далекие предки в первую очередь обращались с просьбой об удачной торговле к соответствующему богу, которого можно соотнести с упоминающимся в летописи «скотьим богом» Волосом, бывшим в Древней Руси богом богатства. Если первое обращение не действовало, то просили помощи у жен, дочерей и сыновей этого бога, изображения которых точно также находилось в торговой фактории русов. Предположение о том, что богини, к которым обращался с молитвой купец, были женами именно Волоса, подтверждается тем, что в древнерусской астрономии зафиксировано название Волосыни – образованное от имени Волоса женское имя, причем именно во множественном числе, указывающее на многоженство древнерусского «скотьего бога». Афансаий Никитин в своем знаменитом «Хожении за три моря» так описывал положение созвездий на небе: «волосыни да кола въ зорю вошли, а лось головою стоитъ на востокъ»12. В форме власежелиц это же созвездие упоминается и в других древних памятниках письменности. Например, при переводе стиха Иова 9.9 русские переводчики Библии не стали буквально воспроизводить древнееврейские названия звезд, а воспользовались отечественной терминологией: «Творяи власожелца и проходню»13. Упоминает это славянское название и живший в Болгарии Х в. экзарх Иоанн, который в своем «Шестодневе» отмечал: «Бг имена полагаетъ свѣтиломь, яко же се денница или прѣходница, власежелище, кроужилия»14. Отголосок этого представления сохранился и в современном народном названии созвездия Плеяд, которые на западной Брянщине называются Волосажары, а как Волосожары во Владимирской, Воронежской и Курской областях^15. Следует отметить, что отечественная народная астрономия особенно подчеркивает женский характер Плеяд (рус. Бабы, укр. Баби, польск. Baby), и данное обстоятельство носит общеславянский характер^16. Хорваты видели в созвездии Плеяд семь вил, которые при начале света ходили по земле, пели и водили хороводы, а потом покинули нашу землю и водворились на звездах Плеяд, где каждую ночь водят коло^17.

Следующим источником, способным предоставить нам сведения о славянских богинях, является археология. За последние два столетия найден целый ряд изображений славянских божеств, в том числе и женских. Наиболее древней находкой, связываемой со славянами, является четырехгранный идол у с. Иванковцы на левом берегу Днестра, датируемый II–VII вв. Как считает В.И. Довженок, на южной его грани была изображена какая-то богиня. Данная традиция была продолжена Збручским идолом, который изображал уже не просто несколько богов и богинь, а Первобога, олицетворяющего собой всю вселенную. По вертикали Збручский идол разделен на три уровня, символизирующие небо, землю и подземный мир. Для рассматриваемой нами темы важно то, что на двух верхних, небесных гранях этого идола были изображены две богини. Кроме того, в ряде случаев исследователями были найдены и отдельные идолы богинь, которые подробнее будут рассмотрены ниже. Наконец, последней по времени находкой является Тиуновское святилище, обнаруженное в 1985 г. в 3,5 км северо-восточнее д. Тиуновской Тарногского района Вологодской области. Поскольку данный памятник известен гораздо меньше, чем Збручский идол, следует хотя бы вкратце описать его. Святилище представляет собой два крупных камня, на поверхности одного были изображены мужские и женские персонажи. Кроме того, на камень нанесены отдельные надписи, чем он отличается от связанных с языческими божествами других археологических находок. По особенностям начертания букв специалисты датируют надписи XIV–XVI вв. Открывший этот объект и осуществивший его первичную интерпретацию И.Ф. Никитинский однозначно определяет его как языческое святилище, созданное местным населением в связи с переходом от «малого климатического оптимума» к «малому ледниковому периоду», начавшемуся на рубеже XIII–XIV вв. На ухудшение климатических условий жители отреагировали как астрономическими наблюдениями, необходимыми для корректирования сроков хозяйственных работ (на камне имееются три борозды, выполняющие роль визиров для наблюдения за созвездиями), так и магическими действиями по нагреву остывающей Вселенной (сам камень нагревался ритуальными кострами). Если это так, то логично предположить, что изображенные на нем персонажи были божествами, так или иначе связанными с этой вселенной. На связь камня с идеей земного плодородия дополнительно указывают изображенные на нем деревья и колос. Естественно возникает вопрос: кем было создано данное святилище – русскими или финно-угорскими? По моему мнению, Тиуновское святилище представляет собой памятник именно русского язычества, притом, несмотря на достаточно позднее время его создания, отразивший весьма архаический пласт представлений. Если определять, каким именно народом оно было создано, то в первую очередь следует отметить, что надписи на камне были сделаны на древнерусском языке – уже это однозначно указывает на то, что они были сделаны русским либо русифицированным финно-угорским населением. Во-вторых, само название ближайшего к святилищу населенного пункта – деревни Тиуново – образовано от др. – русск. тиунъ «управляющий, казначей князя» (Русская Правда), которое также могло иметь значение «должностное лицо на волоке» (смоленская грамота 1229 г.)18. Очевидно, что название данного населенного пункта, давшее название и самому святилищу, было связано с древнерусской колонизацией данного региона. Поскольку последний раз слово тиунъ встречается в письменных памятниках под 1488 г.19, это название деревни должно было возникнуть достаточно рано. В-третьих, явная связь святилища с земледелием, изображение на нем корабля и лестниц также указывает на хозяйственный уклад скорее русского, а не финно-угорского населения. В-четвертых, сами изображения на камне находят свое объяснение именно в славянском язычестве. Весь комплекс изображений Тиуновского святилища заслуживает отдельного исследования, однако из-за недостатка места здесь мы будем вынуждены ограничиться тезисным изложением интерпретации мужских изображений. Самым крупным изображением на камне является молниеподобная фигура в пышном солнцеобразном головном уборе, держащая в правой руке молот. В пантеоне Владимира аналогов ей нет, однако она полностью соотносится с реконструированным автором этих строк образом Сваруны – архаичного божества, соединяющего признаки громовержща Перуна и бога-кузнеца Сварога, отца бога солнца Дажьбога^20. Следует добавить, что со Сварогом наши предки также связывали изготовление первого плуга, что также полностью соответствует земледельческой ориентации святилища. Вторая фигура стоит на олене, держа в правой руке лук и колчан со стрелами. Над фигурой изображена звезда с идущими от нее вниз лучами. Лук указывает на то, что перед нами фигура охотника, которую мы можем соотнести с древнейшим образом прародителя человечества – Небесного охотника, которого наши предки на самой заре своей истории видели в созвездии Ориона. Как было показано в специально посвященном ему исследовании^21, данный образ является не только индоевропейским, но и общечеловеческим в прямом смысле этого слова. Белорусам он был известен под именем Боя, называли ли его так создатели Тиуновского святилища, нам неизвестно. То обстоятельство, что фигура охотника стоит на олене, следует соотнести со скифскими оленными камнями, в верхней части которых изображалось три линии, символизировавшие созвездие Ориона, а в средней части олени. Дополнительным подтверждением правильности подобной интерпретации является то, что один из трех визиров Тиуновского святилища был ориентирован именно на созвездие Ориона. Третья мужская фигура на камне, поврежденная в наибольшей степени, изображает вооруженного мечом всадника, возможно попавшего в ловушку, и сопровождающегося подписью, в которой первые три буквы достаточно уверенно читаются как «орь», а оставшиеся две предположительно как «ям». И.Ф. Никитинский первоначально попробовал объяснить надпись из западнофинского орья – «раб, пленник, несвободный человек», трактуя ее в смысле «Смерть пленникам! Смерть врагам!». Однако в древнерусском языке слово орь значит «лошадь», и, следовательно, надпись могла обозначать просто «всадник». В свой работе 2007 г. И.Ф. Никитинский сам отказался от финно-угорской этимологии данного слова в пользу славянской, трактуя его как «разоритель»22. Однако из-за максимальных повреждений третья фигура оказывается наиболее трудна для интерепретации. Таким образом, оценивая все эти данные в совокупности, мы вправе рассматривать Тиуновское святилище как памятник древнерусского язычества и использовать изображенные на нем персонажи для изучения образов славянских божеств.

При подобной разрозненности и скудости имеющихся у нас источников по богиням Древней Руси для лучшего уяснения их образов естественно обратиться к мифологии родственных народов, в первую очередь других славянских народов. Однако христианство и там сделало свое дело, постаравшись тотально уничтожить ненавистное ему язычество. В результате этого у южных славян не сохранилось даже ни одного имени языческой богини. В этом отношении несколько лучше обстоит дело у западных славян. Немецкие миссионеры и хронисты зафиксировали названия уничтожаемых ими божеств и некоторые аспекты их культа, однако это было описание извне, лишь внешней стороны языческой религии, которое дает мало материала для уяснения ее внутренней сущности. Описание веры своих предков оставили нам чешские и польские авторы, однако все они делались уже с христианских позиций, для которых язычество было опасным зловредным суеверием. Кроме того, зачастую эти авторы, стремясь блеснуть своей эрудицией, называли славянских божеств именами богов античной мифологии либо сравнивали их с ними, вольно или невольно подгоняя образы славянского язычества под образы религии Древней Греции и Рима. Все это также затрудняет их понимание. Так, например, Козьма Пражский, хроника которого была написана в XII в. и является наиболее ранним и достоверным источником по верованиями древних чехов, именует славянских богов Юпитером, Марсом, Беллоной, зятем Цереры, и мы лишь с большей или меньшей вероятностью можем определить, кого же именно из богов своих предков он имел в виду. Положение как будто облегчается тем, что древнечешская рукопись начала XIII в. Mater verborum (Мать слов) приводит соответствие отечественных и античных божеств и, в частности, сообщает о славянских богинях следующее: «Девана, дочь Летницы и Перуна – Диана, дочь Латоны и Юпитера. Лада – Венера, богиня любви, Цитерия. Летница – Латона. Морана – Геката, тройная [трехликая], или ночное светило, Прозерпина. Перун – Юпитер. Порвата – Прозерпина. Прия – Афродита по-гречески, Венера по-латыни. (…) Жива – Церера. Лето – Жива»23. Однако дело осложняется тем, что относительно подлинности всех частей данного источника имеются определеные сомнения. Первый отечественный исследователь этого памятника И.И. Срезневский полагал, что лишь четвертую часть содержащихся в Mater verborum глосс можно считать действительно древними, а остальные три четверти следует рассматривать как новые подделки. Даже если оставить в стороне вопрос о подлинности конкретных глосс, стремление подыскать славянским богам античные аналоги могло сыграть с автором этого словаря злую шутку. Так, например, Святовита Mater verborum отождествляет с римским Марсом, надо думать на том основании, что у идола Святовита был меч. Однако из сообщений немецких средневековых авторов известно, что Святовит почитался на Рюгене как «бог богов» и, следовательно, должен был быть отождествлен с верховным божеством античной мифологии Юпитером, а не с занимавшим более низкое положение в небесной иерархии богом войны. Все это заставляет относиться к известиям Mater verborum с определенной осторожностью и использовать их лишь тогда, когда они подкрепляются свидетельствами других независимых источников.

Что касается польского язычества, то первым автором, упомянувшим о верованиях своего народа, был историк XV в. Ян Длугош: «Венеру именовали Дзидзилеля (Dzydzielelya); почитая ее богиней брака, просили у нее даровать обилие потомства и многочисленность сыновей и дочерей. (…) Изваянию же Дианы, которая, по языческому суеверию, считалась женщиной и девой, замужние женщины и девушки приносили жертвы. Цереру почитали крестьяне и земледельцы, принося в жертву пшеничные зерна. Имели также среди богов Порядок (Temperies), которого на своем языке называли Погода, как бы подателем хорошей погоды; а также бога жизни, которого звали Живе (Zywye). И поскольку держава лехитов была основана в краю обширных лесов и рощ, в них, как передавали древние, обитала и встречалась Диана; Церера же считалась Матерью и богиней плодов, в достатке которых нуждался край. Диана на их языке звалась Дзевана (Dzewana), а Церера – Маржана (Marzyana). Для них в самых лучших и изобильных местах справлялись почтительные обряды, были установлены торжества с жертвоприношениями, на которые сходились мужчины и женщины с детьми. Приносили своим богам жертвы и угощения из скота, нередко же из людей, схваченных в битве, те, кто верил, что беспорядочное множество отеческих богов можно умилостивить возлияниями.

В их же честь праздники в определенное время года были учреждены, на которые много людей обоего пола сходилось в установленные дни из сел и деревень в города, дабы бесстыдными зрелищами такого рода, сладострастными жестами, рукоплесканиями и нарушением приличий некими любовными песнями, хлопаньем и выходками – таким многократным почитанием призвать упомянутых богов и богинь»24. Память о прежних богинях в Польше сохранялась и в XV в., и историк констатировал: «После того, как свершилось это уничтожение и утопление ложных богов и богинь, в некоторых польских селах и в наши дни его изображают и возобновляют, нося на длинном шесте изображения Дзеваны и Маржаны, бросая их в болото и утапливая в день Радостного воскресенья, дабы влияние этого древнейшего обычая среди поляков не исчезло»25. Хоть Ян Длугош писал и о мужеских божествах своих предков, показательно, что, по его свидетельству, поляки продолжали делать изображения лишь двух богинь.

Интересно отметить, что польская традиция также сохранила воспоминание о былом господстве богини, хоть и в достаточно позднем сочинении. «Истинная повесть об основании монастыря на Лысой горе», написанная в XVI в., так излагает это предание: «Лысая гора названа от замка Лысец, который на ней был, названный так потому, что он издалека белел. В том замке одна госпожа перед тем жила. Превознесшись от гордости, что победила Александра Великого под той горой, велела она почитать себя как богиню Диану. Но вместо этого за такое кощунство кару Божью получила: тот замок гром разрушил, а ту госпожу со всеми служанками поразил. Так что еще до нынешнего дня лежат на том месте большие глыбы камня. На том же месте был храм трех идолов, которых звали Lada, Boda, Leli (Лада, Бода, Леля). К ним простые люди сходились в первый день мая, молитвы им творить и жертвы приносить. Тогда Дубравка <…> велела построить монастырь и посвятить <… > святой Троице»26. С учетом того, что Лысые горы в славянском мире традиционно считались местом сбора ведьм, то, очевидно, эта повесть имеет под собой основу в виде местных преданий о могущественной ведьме или богине. Как отмечал Б.А. Рыбаков, археологические раскопки показали, что в языческие вpемена весь венец этой Лысой гоpы близ Келец в Польше был обнесен мощным каменным валом длиной 1500 м, внyтpеннее пpостpанство котоpого пpедставляло огpомное святилище под откpытым небом, вмещавшее тысячи человек. Исследователь данного комплекса Ю. Гонсовский датиpовал его эпохой гальштата, а в качестве культового места святилище продолжало функционировать и в IX–X вв. Таким образом, археологические данные подтверждают свидетельство позднего источника о существовании языческого святилища на Лысой горе в Польше. С другой стороны, предание об окаменевших женщинах, ослушившихся божьей воли, присутствует и в русском фольклоре. Один отечественный сборник XVII в. объяснял происхождение каменных баб наказанием женщин, справлявших языческие обряды: «Было от города Смоленска за 30 верст по Черниговской дороге, случилось быть на великом поле безстудному беснованию. Множество дев и жен стеклися на бесовское сборище, нелепое и скверное, в ночь, когда родилось Пресветлое Солнце – великий Иоанн Креститель»27. Бог послал к ним св. Георгия, велевшего прекратить это сборище, однако они его не послушались. Тогда святой проклял собравшихся, и они окаменели. Итак, мы видим, что автор этой повести связывал возникновение каменных баб с женщинами, собравшимися на игрище в ночь на Ивана Купалу.

Весьма показательно, что героиня «Истинной повести» побеждает сначала некого мужского персонажа, замененного Александром Македонским (в одном древнерусском поучении против язычества происхождение языческих богов объяснялось как результат обожествления правителей древности), претендует на божественный статус, однако впоследствии гибнет от удара грома. Поскольку гром находился в ведении Перуна, то гибель от него «Дианы» символически описывает патриархальную революцию, в результате которой верховенство в пантеоне переходит от богини к богу-громовержцу. Как видим, польская «Истинная повесть» другим способом излагает ту же самую идею, что и древнерусское «Слово св. Григория» о том, что до начала поклонения Перуну как верховному богу славяне почитали каких-то женских божеств.

При этом следует отметить, что культ Перуна у наших далеких предков отмечается иностранным автором весьма рано, почти вскоре после того, как славяне вступают в соприкосновение с Византийской империей. Уже византийский писатель VI в. Прокопий Кесарийский сообщает о почитании нашими предками бога-«творца молний», т. е. Перуна. Это свидетельство столь интересно, что его следует привести целиком: «Они считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всеми, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. Судьбы они не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу, и когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью или на войне попавшим в опасное положение, то они дают обещание, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу; избегнув смерти, они приносят в жертву то, что обещали, и думают, что спасение ими куплено ценою этой жертвы. Они почитают реки, и нимф, и всякие другие божества, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят и гадания»28. Как видим, уже в момент своего выхода на арену мировой истории славяне считали верховным богом Перуна, что, однако, не исключало почитание и других божеств, в том числе и нимф, под которыми, по всей видимости, следует понимать русалок. Однако патриархальная революция у славян была связана не только с образом Перуна. Целый ряд легенд и преданий показывает, что с грандиозным переворотом как в общественной, так и в религиозной жизни был также связан и бог-кузнец Сварог. В посвященном ему исследовании было показано, что установление патриархата у наших далеких предков следует датировать временем возникновения кузнечного дела и начала распада индоевропейской общности, т. е. примерно III тысячелетием до н. э.

Возвращаясь к польской «Истинной повести об основании монастыря на Лысой горе», следует отметить, что в XV–XVIII вв. как в западнославянских странах, так и в Германии и на Руси появляется ряд сочинений, сообщающих о славянских богах и богинях гораздо более подробную информацию, чем средневековые источники. Отношение к этим относительно поздним сочинениям в науке более чем неоднозначное. С одной стороны, понятно стремление ряда исследователей воспользоваться ими, чтобы расширить более чем скудные сведения первоисточников. С другой стороны, все эти сочинения отстоят от начала христианизации соответствующих стран примерно на пять или более столетий, что естественно порождает сомнения в подлинности изложенных в них сведений. Теоретически, как мы видели на примере Тиуновского святилища, языческие верования могли достаточно большое время сохраняться в отдельных местах, обычно на окраинах, однако, как правило, эти авторы не сообщают источник своих сведений о язычестве. В результате очень часто мы не знаем, действительно ли эти авторы почерпнули свои сведения из живой народной традиции либо все это является личным вымыслом того или иного автора, не имеющим никакой научной ценности. Мне представляется, что, в силу этих причин, к сочинениям XV–XVIII вв. следует подходить дифференцированно и использовать только те сведения, которые подтверждаются другими достоверными источниками. По этой причине в данной книге не будут рассматриваться Лада и Леля: польские источники впервые упоминают о них с XV в., а отечественные – с XVII в. Единственным исключением из этого правила является древнечешская Mater verborum, отождествляющая Ладу с Венерой, однако, как уже отмечалось выше, достоверность этой рукописи также находится под вопросом.

Завершая этот краткий обзор наших основных сведений о славянских богинях, следует признать, что как отечественные, так и иностранные источники весьма скупы на описание исконных верований наших предков, обычно отмечая имена божеств и внешние проявления их культа. Ни один из них не дает сколько-нибудь полной информации о том или ином божестве и не излагает связанных с ним мифов. Более подробными оказываются сочинения XV–XVIII вв., но к ним, по отмеченным только что причинам, следует подходить со значительной степенью осторожности. Археологические находки и описания иностранных авторов позволяют нам увидеть, в каком образе представляли наши предки своих богинь, но все они, за исключением Тиуновского святилища, лишены подписей, и мы лишь с большей или меньшей вероятностью можем соотнести их с конкретным божеством. Что касается внешнего облика богинь, то здесь мы располагаем еще одним дополнительным источником, которого мы лишены при изучении внешнего облика богов. Речь идет об архаических сюжетах русской народной вышивки. Поскольку вышивкой занимались женщины, в своем творчестве они, естественно, старались отобразить в первую очередь женские божества. В.А. Городцов, одним из первых обративший внимание на значимость данного источника для изчения русского язычества, писал по этому поводу: «Такие памятники сохранились почти исключительно в женском рукоделии, именно, в женских вышивках, где, как известно, каждая строчка, каждый крестик имеет строго канонизированный характер и передается от учительницы к ученице в возможно большей точности и совершенстве. Эта точность и совершенство поддерживаются еще и тем, что лучшие из творений, по свидетельству Н.П. Шабельской, выполнялись для свадебных обрядовых подарков, именно, они вышивались невестами для женихов и их родни, чтобы те судили, умеют ли невесты шить, или, как мы увидим ниже, твердо ли они знают религиозные символы, которые население, как священный завет, несет и хранит, из глубочайшей дохристианской древности. О важном значении обрядового шитья говорит и одна свадебная песня, имеющая инструктивный характер. Эта песня, записанная гр. П. Шереметевым в 1901 г. в Белозерском крае, гласит:

Учи сына в писаря,

в писаря

Учи дочку шелком шить,

шелком шить.

Отсюда видно, что шитью молодых девиц и знанию грамоты юношей придавалось одинаковое значение, и это мы поймем, когда убедимся, что в шитье девиц выражалось такое же важное для населения знание священных символов той старой, а поэтому дорогой веры, которою жил народ тысячи лет. Как весталки, чистые девы Рима, хранили неугасаемый огонь, символ обоготворенного небесного огня – солнца, так юные девы Русского Севера обязывались и обязываются нести и несут символы своего первобытного народного русского культа от древнейших времен и до наших дней. Они забыли имена своих символов, так как произносить эти имена уже более тысячи лет строго воспрещалось. Да и зачем им имена – звуковые символы, когда заменяющие их зрительные символы так ясны, так понятны и так полно говорят душе остановившегося в культурном росте поселянина, скрывавшегося в дремучих лесах и непроходимых болотах»29. Этнографические материалы свидетельствуют, что еще в середине XIX в. в некоторых русских местностях во время крещенских смотрин невест был известен обряд «чтения» узоров. Во время него старуха показывала собравшимся вышитые невестой подолы рубах и объясняла значение каждого узора^30. Однако и русская вышивка передает лишь внешний облик богинь, а не их имена или связанные с ними мифы.

Чтобы проникнуть в суть этих таинственных образов, мы будем привлекать как данные народного фольклора, в котором женские мифологические персонажи подчас сохранились в «сниженном» образе, так и тесно переплетающиеся с ним материалы так называемого «народного православия», поскольку в народном сознании зачастую происходил перенос тех или иных черт и функций прежних божеств на персонажи новой религии. Для того чтобы лучше уяснить себе картину, нам необходимо использовать мифологические представления родственных нам народов – в первую очередь славян, а также и других индоевропейских народов. В том случае, когда речь пойдет об истоках возникновения архаических образов богинь, представляется оправданным привлечение данных и неиндоевропейских народов. Комплексно используя все эти разнообразные источники, мы сможем составить более или менее целостное представление о славянских богинях. В зависимости от степени сохранности дошедшего до нас материала в отдельных случаях можно будет увидеть относительно подробный портрет того или иного божества, а в другом случае удастся различить лишь общие контуры. Однако в своей совокупности собранный и проанализированный материал поможет хотя бы в общей форме представить себе тот мир богинь, которым поклонялись наши далекие предки, и который на протяжении тысячи лет стремилось вытравить из народной памяти христианство.

Однако объективности ради следует отметить, что не одно только христианство виновато в том, что первоначальный облик славянских богинь во многом остается для нас загадкой. Речь идет о патриархальной революции, о которой уже говорилось выше. В древнерусском и польском источниках мы видели упоминания о том, что в древности славяне поклонялись женским божествам и только потом верховенство в пантеоне перешло к громовержцу Перуну. Вся история развития религиозных представлений человечества показывает, что не только люди, но и божества свое главенствующее положение без борьбы не уступают. Исключением не был и переход от матриархата к патриархату. Чтобы освободить место для нового верховного бога, прежнее божество следовало или демонизировать, или существенно снизить его значимость, сохранив за ним место в пантеоне. Красноречивым примером этого является уже описанная языческая реформа Владимира, когда единственное женское божество при перечислении богов упоминается на самом последнем месте. Не менее показательно и описание одного из славянских языческих храмов, сделанного известным мусульманским автором Масуди. Этот писатель, умерший в 965 г. и прозванный за свою ученость «Геродотом Востока», сообщает о нем следующее: «Еще одно здание имели они на горе, окруженное морским рукавом; оно было построено из красного коралла и зеленого смаргада. В его середине находился большой купол, под которым находился идол, коего члены сделаны из драгоценных камней четырех родов: зеленого хризолита, красного яхонта, желтого сердолика и белого хрусталя; голова же его из червонного золота. Насупротив его находится другой идол в образе девицы, которая приносит ему жертвы и ладон»31. Можно предположить, что данный храм находился где-то на побережье Балтийского моря и был затем разрушен христианами. Как звали бога, которому был посвящен данный храм, мы не знаем, однако описание его внешнего вида отдаленно напоминает нам описание идола Перуна, поставленного Владимиром в Киеве: «голова его серебряная, а ус золотой». С учетом того, что до вокняжения в Киеве в 980 г. Владимир какое-то время скрывался в Варяжском Поморье, нет ничего удивительного в том, что при создании своего капища в столице Древней Руси он либо кто-то из его окружения при создании изображения верховного божества мог взять за образец составленный из различных драгоценных частей идол славянского бога, описанного Масуди. Данному божеству принадлежало главенствующее положение в храме, однако в нем имелся и идол женского божества, которое явно занимало подчиненное положение по отношению к нему.

Тем не менее самые ранние свидетельства о древних богинях у нас восходят к эпохе Средневековья, т. е. ко времени, когда патриархальные представления господствовали у славян уже на протяжении нескольких тысячелетий. Все это делает еще более трудной задачу реконструкции первоначального облика женских божеств, образ которых претерпел двойную деформацию – сначала в ходе патриархальной революции, а затем после принятия христианства. Следует, правда, отметить принципиальную разницу между обоими этими кардинальными изменениями религиозных представлений наших далеких предков: если в ходе патриархальной революции была сделана попытка ограничить негативные качества богинь и снизить их значение по сравнение с победившими мужскими божествами, то христианство стремилось полностью их уничтожить. И то обстоятельство, что, несмотря на эти глобальные изменения, память о былом величии славянских богинь пусть в сильно искаженном и разрозненном виде сохранилась практически до наших дней, наглядно показывает то огромное значение, которое некогда придавали им поклонявшиеся наши предки.

Глава 2

Великая Богиня-Мать

Чтобы хотя бы отдаленно представить себе образ первоначальной богини, которой в глубокой древности поклонялись наши предки, обратимся к грузинскому «Житию Георгия Святогорского». В нем при описании событий 1056 г. мимоходом упоминаются верования живших около Афона славян: «[В с. Ливиздия (Ливадия?) на Афоне] жили болгары, именуемые славянами. (…) В том владении (…) с давних времен и до наших дней стоял один идол, мраморный, изображавший женщину. Эти неразумные люди служили ей и говорили: «Солнце и дождь, и всякое благо дается нам от нее, которая имеет власть даровать жизнь и смерть кому пожелает. (…) Помолись нашей богине, чтобы она помогла тебе перед царем»32. Понятно, что мраморное изображение женщины было, скорее всего, древнегреческой статуей, на которую славяне перенесли представления о своей Великой богине. Согласно представлениям болгар, в ее власти находилась жизнь и смерть, а также социальные отношения, она управляет небесной влагой и, следовательно, земной растительностью, а также солнцем, что однозначно свидетельствует о космических функциях данной богини.

Отголоски подобных представлений встречаются и в некоторых других местах славянского мира. Средневековый немецкий хронист Гельмольд при перечислении главных божеств отдельных западнославянских племен упоминает «Живу, богиню полабов»33. Верховная богиня этого западнославянского племени, как это следует из ее названия, выступала как олицетворение жизни как таковой. Поскольку обожествление абстрактных понятий было явно не самым ранним этапом развития религиозных представлений, Живу мы не можем напрямую отождествить с изначальной богиней каменного века наших далеких предков, хоть, безусловно, она и дает определенное представление о приписываемых ей функциях. «Каталог магии Рудольфа» отмечает, что еще в XIII в. в Силезии «в ночь рождения Христа оставляют стол (накрытым) для властительницы неба, называемой здесь «Почтенной госпожой» («Pania holda»), чтобы она им (во всем) помогала»34. Следы этого величественного образа встречаются нам и в русской вышивке: «Всюду особое, вполне привилегированное положение женщины и сопровождающие ее символы неба и светил, моление пред нею великих и малых людей или человекообразных существ ясно указывает на то, что пред нами не простая женщина, а богиня, царица неба и земли. А это объясняет, почему для нее возводятся жертвенники, храмы с поставленными в них, очевидно, с ее же изображениями, с ее же кумирами. Не трудно также решить вопрос о значении постоянно сопутствующего и часто замещающего богиню древа: это, очевидно, есть древо жизни, и если богиня так тесно связана с ним, то, значит, в народном представлении, она сама есть начало жизни, мать всего сущего. Ей, как таковой, принадлежат все стихии: воздух, вода и земля»35.

Мы видим, что, несмотря на патриархальную революцию, в отдельных частях славянского мира все-таки сохранилась памать о великой и всемогущей богине. Впрочем, внимательный исследователь русской вышивки В.А. Городцов отметил и отразившуюся в ней тенденцию к снижению значимости этого персонажа: «Итак, пред нами открывается замечательный по своему стройному и величественному содержанию культ «царицы небесной», имя которой забыто русскими, так как, по-видимому, целиком перенесено на христианскую «Царицу Небесную». Эта великая русская языческая богиня, однако, не представляется наивысшим автократным существом: иначе она молитвенно не возносила бы своих дланей кверху. Очевидно, в русском народном сознании, над великою матерью всего сущего возвышалось такое необъятное божество, изобразить которое отказывалось народное творчество, выражая лишь иногда его светлую природу сияющим диском солнца, возвышающимся над головою великой богини»36.

Культ Великой богини был известен и у других индоевропейских народов. Наиболее развернутое описание этого образа встречается нам в романе древнеримского писателя Апулея. Главный герой романа, «зная, что высокое владычество верховной богини простирается на все человеческие дела и даже может руководить провиденьем», обратился к ней со следующей молитвой: «Владычица небес, – будь ты Церера, первородная матерь злаков, что, на радостях от обретенья дочери, упразднив звериное питание древними желудями, установив более мягкую пищу, теперь Элевсинскую землю охраняешь, – будь ты Венера небесная, что рождением Амура первобытную вражду полов примирила и, навеки произведя продолжение рода человеческого, в священном Пафосе, морем омываемом, пребываешь, – будь сестрою Феба, что на благодетельную помощь приходишь во время родов и стольких народов взрастившая в преславном Эфесском святилище чтишься, – будь Прозерпина, лаем страшная, что триликим образом своим набег привидений смиряешь и, властвуя над подземной обителью, по различным рощам бродишь, различные поклоненья принимая, слабым светом освещающая наши стены и влажными лучами питающая веселые посевы и во время отсутствия солнца распределяющая нам заемный свой свет, – как бы ты ни именовалась, каким бы обрядом, под каким бы ликом ни надлежало чтить тебя, – в последних невзгодах ныне приди ко мне на помощь, судьбу шатающуюся поддержи, прекратив жестокие беды…» Великая богиня вняла его молитве и предстала пред ним в следующем облике: «Прежде всего, густые длинные волосы, незаметно на пряди разбросанные, свободно и мягко рассыпались за божественной шеей: макушку стягивали всевозможные пестрые цветы, причем как раз посередине лба круглая пластинка излучала свет, словно зеркало или само отражение луны. Слева и справа круг завершали поднявшиеся аспиды, положенные поверх хлебных колосьев. Тело ее облекал многоцветный виссон, то белизной сверкающий, то оранжевым, как цвет шафрана, то пылающий, как алая роза. Но что больше всего поразило мне зрение, так это чернейший еще плащ, отливавший темным блеском. Обвившись вокруг тела и переходя на спине с правого бедра на левое плечо, как римские тоги, он свешивался густыми складками, по краям обшитыми бахромою.

По краям в виде фона вытканы были блистающие звезды, а посреди них полная луна излучала пламенное сияние. Там же, где ниспадало широкими волнами дивное это покрывало, отдельные венки были вышиты всевозможных цветов и плодов. И атрибуты были у нее один с другим несхожие. В правой руке держала она медный систр, выгнутая наподобие подпруги основа которого пересекалась посередине небольшими палочками, и они при тройном встряхиваньи издавали пронзительный звук. На левой же руке повешена была золотая лодочка, на ручках которой с лицевой стороны змей подымал голову с непомерно вздутой шеей. Блаженные ноги обуты в сандалии, сделанные из победных пальмовых листьев. В таком-то виде, в таком убранстве, дыша ароматами Аравии Счастливой, удостоила она меня следующих слов:

– Вот предстаю я тебе, Луций, твоими тронутая мольбами, родительница вещей природных, госпожа всех элементов, превечное довременное порождение, верховная среди божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь, мановению которой подвластны свод лазурный неба, моря целительное дуновенье, оплаканное безмолвие преисподней. Единая сущность моя под многообразными видами, различными обрядами, под разными именами чтится Вселенной. Там фригийские перворожденные зовут меня Пессинунтской матерью богов, тут аттические прирожденные насельцы – Минервой Кекропической, здесь приморские кипряне – Пафийской Венерой, критские стрелки – Дианой Диктиннской, троязычные сицилийцы – Стигийской Прозерпиной, элевсинцы – Церерой, древней богиней, одни – Юноной, другие – Беллоной, те – Гекатой, эти – Рамнусией, но эфиопы, которых первые лучи восходящего солнца раньше других озаряют, арии и египтяне, богатые древним учением и чтущие меня соответствующими мне церемониями, зовут меня настоящим моим именем – владычицей Исидой. Предстаю я, твоим бедам сострадая, предстаю я, милостивая и скоропомощная». Она обещала Луцию спасение, но предупредила: «Но запомни накрепко и сохрани в своем сердце, что весь остаток твоей жизни, вплоть до последнего вздоха, ты посвятишь мне. Справедливость требует, чтобы тому, чьим благодеянием возвращен человеческий образ, принадлежала и вся человеческая жизнь. Ты будешь жить счастливо под моим покровительством, ты будешь жить прославляем, и когда, совершив свой жизненный путь, сойдешь ты в ад, то и там, в этом подземном полукружии, ты увидишь меня просветляющей мрак Ахеронта, царствующей над Стигийскими пустынями и, сам обитая в полях Елисейских, часто воздавать мне будешь поклонение. Если же примерным послушанием, исполнением обрядов, упорным воздержанием ты угодишь нашей божественности, знай, что в моей власти продлить твою жизнь дольше положенного срока»37. Это достаточно подробное описание рисует нам впечатляющую картину Великой богини, почитаемой всеми народами под разными именами, повелительницу стихий и мать природы, которая одновременно является владычицей небес и загробного царства. При этом она богиня плодородия, природного и человеческого, покровительница родов, от ее воли зависит не только срок жизни человека, но и посмертная участь ее души. Она – единый образ всех богов и богинь, и всем миром правит именно ее промысел. Великая богиня благожелательна и милосердна, но при этом требует поклонения за свои благодеяния. Весьма интересны и ее атрибуты: цветы и хлебные колосья, змеи и музыкальный инструмент, луна и черный плащ со звездами.

Может возникнуть подозрение, что ученый римский автор сам выдумал этот величественный образ или использовал при его создании религиозные представления неиндоевропейских народов, тем более что своим истинным именем Великая богиня называет имя египетской богини Изиды. Религиозный синкретизм действительно имел место во времена Римской империи, однако средневековая молитва к богине земли из английского травника ХII в., автор которого вряд ли был знаком с таинствами Изиды, рисует нам весьма похожий образ всемогущей богини: «Земля, священная богиня, мать Природы, твоей волею взрастает все и каждый день заново восходит солнце, которое ты дала людям; Заступница неба и моря, всех богов и прочих сил, твоей властью вся природа затихает и погружается в сон… И вновь, когда ты благоволишь, ты посылаешь веселый день и нежишь все живое всеобъемлющей божественностью; и когда душа покидает человека, то к тебе она возвращается. Тебя справедливо называют Великой Матерью Богов. Победно твое священное имя. В тебе источник силы народов и богов, без тебя ничто не родится и не совершенствуется, ты могущественная, Царица Богов. Богиня, возношу к тебе мою любовь и зову тебя по имени. Откликнись на мою просьбу, чтобы я вознес к тебе благодарственную молитву, ибо верую в тебя…

Заступись за меня, ибо ищу я защиту в твоей власти и твоем могуществе. Молю тебя, которую родила Земля, всеобщая матерь, ставшая всем нам источником здоровья и награжденная царским величием, сотвори добро людям. (…) Подари нам доброе зелье волею всех сил…»38 Более чем на полторы тысячи лет ранее примерно эти же мысли были изложены на другом краю Европы, в Греции. Гомеровский гимн к богине земли Гее, матери всех, гласил:

Петь начинаю о Гее-всематери, прочноустойной,

Древней, всему, что живёт, пропитанье обильно дающей.

Ходит ли что по священной земле или плавает в море,

Носится ль в воздухе – всё лишь твоими щедротами живо.

Ты плодовитость, царица, даёшь и даёшь плодородье;

Можешь ты жизнь даровать человеку и можешь обратно

Взять её, если захочешь. Блажен между смертных, кого ты

Благоволеньем почтишь: в изобилии всё он имеет.

Тяжкие гнутся колосья на ниве, на пастбище тучном

Бродит бессчётное стадо, и дом его полон.

Сами ж они изобильный красивыми женами город

Правят по добрым законам. Богатство и счастие с ними^39.

Данный гимн вновь подчеркивает, что именно от Великой богини, матери всех и носительнице плодовитости и плодородья, зависит не только благополучие, но сама жизнь и смерть человека. Почитание Геи в Древней Греции было столь велико, что именно с Хаоса и Матери-Земли начинает Гесиод происхождение богов:

Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом

Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный,

Сумрачный Тартар, в земных залегающий недрах глубоких,

И, между вечными всеми богами прекраснейший, – Эрос.

(…)

Гея же прежде всего родила себе равное ширью

Звездное Небо, Урана, чтоб точно покрыл ее всюду

И чтобы прочным жилищем служил для богов

всеблаженных;

Нимф, обитающих в чащах нагорных лесов многотонных;

Также еще родила, ни к кому не всходивши на ложе,

Шумное море бесплодное, Понт. А потом, разделивши

Ложе с Ураном, на свет Океан породила глубокий,

Коя и Крия, еще – Гипериона и Напета,

Фею и Рею, Фемиду великую и Мнемосину,

Златовенчанную Фебу и милую видом Тефию.

После их всех родился, меж детей наиболе ужасный,

Крон хитроумный. Отца многомощного он ненавидел.

Также Киклопов с душою надменною Гея родила, —

Счетом троих…40

Очевидно, что первородство Геи, породившей сначала бога неба Урана, а с ним и второе поколение богов, является отголоском матриархальной идеологии. Аналогичную картину мы видим и в Индии, где богиня Адити (буквально бесконечность) является матерью целого класса богов (РВ, VIII, 47)41, названными в ее честь Адитьями. Тот же самый принцип был положен в основу родословной кельтских богов: «Мифы называют два имени, которые, впрочем, принадлежат одной и той же богине: Ану или Ана, «Матерь ирландских богов», о которой Кормак-Глоссатор говорит, что «она хорошо кормит богов». Ану, богине процветания, обязан своим плодородием Мунстер, где ее почитали. И по ее имени были названы «два соска Ану» (два холмика-близнеца) в этой провинции. Другим именем этой великой ирландской богини было Дана (уэльский эквивалент Дон). От имени Дана образовано название Туата Де Дананн или «Племена Богини Дана». Как известно, ирландцы так называли свои дохристианские божества, так и мифическое население Ирландии, предшествовавшее годейлам»42. Как известно, при реформе иранской религии Заратуштра стремился сделать Ахура-Мазду не просто верховным, но единственным божеством своих соплеменников. Однако отголоски прежних верований сохранились в священной книге зороастрийцев «Авесте», где в гимне, посвященном богине Ардви Суре Анахите, говорится, что ей молился сам Ахура-Мазда:

Молился Ардви-Суре

Творец Ахура-Мазда

На Арианам-Вайджа

У Датии благой^43.

Все эти примеры показывают, что некогда в пантеоне индоевропейцев верховное положение занимала именно богиня, отголоски культа которой сохранялись у этих народов уже в исторический период. Поскольку наиболее ранние памятники мифологии различных индоевропейских народов убедительно показывают, что к моменту распада данной языковой общности главной фигурой в пантеонах различных племен был уже бог-мужчина, господство матриархальных представлений следует отнести ко времени индоевропейской общности, если еще не к более раннему периоду. Хоть во многих случаях Великая богиня отождествляется с Землей, есть основания полагать, что это была не первоначальная ее ипостась – образ Матери-Земли становится значимым для мифологического сознания человека с началом земледелия или, как минимум, с начала систематического собирания съедобных злаков. Между тем отмечено, что первоначально наиболее значимым способом добычи пропитания для древнего человека была охота на диких животных. Исследовавшая религиозные представления древнего населения Европы, которое она не считала индоевропейским, М. Гимбутас пришла к следующему выводу: «Сердцевиной древнеевропейской символики является циклическое повторение таинства рождения, смерти и нового возвращения к жизни не только человека, но всего живого. Ее символы и образы концентрируются вокруг партеногенетической (самозарождающейся) Богини, единственного источника жизни. Ее могущество – в бьющих ключах и колодцах, в свете луны и солнца, в земле, во всех животных и растениях. Она – дарительница жизни и смерти, богиня возрождения и земного плодородия, рождающаяся и умирающая вместе с растительностью»44.

Когда же возникло у людей поклонение богине? Археологические данные указывают, что занятие женским божеством главенствующего положения в религиозном сознании древнего человека произошло еще в эпоху палеолита. Одним из наглядных показателей этого являются находки статуэток богини-Матери, так называемых «Венер» палеолита, при практически полном отсутствии соответствующих мужских божеств. Как отмечают исследователи, эти «Венеры» находятся в Европе на обширных просторах от Дона до Рейна, объединяющихся в виллендорфо-костенковское культурное единство. Время создания наиболее ранних этих памятников религии и культуры охотников на мамонтов в центре Европы датируются 28–27 тысячами лет назад^45. Как отмечал В. Семенов, эти тучные богини воплощали иррационально-витальные силы природы. Как правило, у этих палеолитических «Венер» гипертофированно выделены ягодицы и груди, что указывает на их способность преумножать жизнь.

М. Гимбутас в свое время отметила: «Судя по несметному количеству изображений, доставшихся нам от доисторической Евразии, источником древнейших религиозных переживаний было великое таинство женской животворящей силы созидания. Великая богиня-Мать, из священного мрака утробы которой исходят все творения, была метафорой самой Природы, вселенского источника жизни и смерти, постоянно обновляющегося в непрерывной смене жизни, смерти и возрождения. (…) Древнейшие из вырезанных на скалах символов, как и изделия из рога и кости, являются прямым следствием глубочайшей веры в Богиню-дарительницу жизни, источник всего сущего»46. Эта богиня олицетворяла собой все формы и проявления постоянно обновляющегося жизненного цикла. Исследовательница выделила три основные категории изображения богини: 1) богиня, олицетворяющая производительные силы природы, в ее ипостаси жизнедарительницы и покровительницы размножения; 2) богиня, олицетворяющая разрушительные силы природы, или богиня смерти; 3) богиня возрождения и регенерации, которой подчинены жизненные циклы всего природного мира. Поскольку смерть и возрождение неразрывно соединены как части естественного природного цикла то Богини смерти и возрождения нередко выступают как единое божество, что подчеркивает синхронность и взаимозависимость циклических функций^47. Анализируя символику мегалитических погребений, М. Гимбутас пришла к следующему выводу: «Вселенная и есть тело Богини, внутри которого происходят смерть и возрождение»48.

Другие исследователи отмечали, что у этих палеолитических «Венер» почти никогда не изображались лицо и глаза. К этой особенности настолько привыкли исследователи первобытного искусства, что когда во Франции в Брассемпуи была найдена женская голова с изображенными глазами и носом, то она вызвала даже сомнения в своей подлинности – настолько резко эта находка контрастировала с безликими «Венерами» палеолита. Эту особенность ученые объясняют тем, что взгляда богини боялись, она, наподобие более поздней Медузы Горгоны греческой мифологии, внушала людям страх и ужас. Если эти наблюдения верны, то палеолитические «Венеры» соединяли казалось бы несоединимое, являясь одновременно и источником жизни, и источником смерти. При этом, если судить по памятникам древнего искусства, данное представление было весьма широко распространено: изображения женских фигур, как отметил В. Семенов, создавались по единому канону от Пиренеев до Русской равнины.

Объективности ради следует отметить, что у мужчин-исследователей встречается и другая трактовка изначального образа Великой богини: «Образ почитаемой богини глобален. И повсюду он носит сходные черты: она мать-родительница и в то же время злая, жестокая, кровожадная. Надо полагать, что когда женщины на дионисийских празднествах, доводя себя до исступления, разрывали на части животных и впивались зубами в их еще бившиеся в конвульсиях члены, они подражали образу свирепой богини. Пережитки представлений о неолитической богине сказались на образе Горгоны/медузы, на таких персонажах древнеегипетской мифологии, как дочь Ра, истребляющая человечество, или чудовище Амамат, пожирающая души грешников. Чтобы угодить богине, ей приносили человеческие жертвы, в ее честь убивали детей, совершали самоубийства, самоистязания, избивали друг друга. (…) По-видимому, богиня считалась не целеустремленно злой, а просто не различающей добра и зла, подобно животному или слепой стихии природы. (…) Образ такой богини не мог возникнуть на основе обожествления материнских предков. Это божество представляло собой персонификацию недоброй и вздорной мистической силы, от которой зависит судьба и жизнь людей»49. Как и кукушка, Великая богиня не проявляла любви к тем, кому она дала жизнь.

Еще одним показателем произошедшей матриархальной революции стало изучение распределение мужских и женских символов на стенах пещер. На основании анализа 63 гротов А. Леруа-Гуран установил, что «женские знаки расположены главным образом в сакрализованных местах святилища (центральная стена зала, альков), тогда как мужские тяготеют к «проходным» частям пещеры»50. Но из этого наблюдения следует вывод, что главенство в религиозной жизни в эпоху пещерного искусства принадлежало именно женщинам. Этот вывод подкрепляется и открытиями на верхнепалеолитической стоянке охотников на мамонтов в Мезине на территории современной Украины. Найденный там набор музыкальных инструментов был открыт в жилище, в котором помимо них были обнаружены такие специфические женские инструменты, как игла, шилья, украшения и браслеты, недвусмысленно свидетельствующие нам о том, что именно женщины исполняли экстатические музыкальные мистерии. Исполнялись они, по всей видимости, именно в честь богини. Связь именно женских мифологических персонажей с музыкой, песнями и танцами является чрезвычайно устойчивой и встречается на протяжении многих тысячелетий у различных народов. Выше уже отмечалось, что Великая богиня в описании Апулея держала в руке музыкальный инструмент, а в античной Греции даже существовала поговорка «Где только не танцевала Артемида!». Анализируя женские образы славянской низшей мифологии, такие как русалок у восточных славян, самодив у болгар, вил у сербов и богинок у западных славян, исследовательницы приходят к следующему выводу: «К наиболее характерным свойствам всех четырех демонов относится их любовь к музыке, пению, танцам. Более общими, свойственными всем персонажам нечистой силы являются способности к оборотничеству, к прорицанию, к знахарству и колдовству»51. Восточнославянские предания также отмечают, что на игрищах ведьмы поют волшебные песни, доступные только им и никому более^52. В сказке «Ночные пляски» рассказывается, что у одного короля «было двенадцать дочерей, одна другой лучше. Каждую ночь уходили эти царевны, а куда – неведомо; только что ни сутки – изнашивали по новой паре башмаков». В конечном итоге выяснилось, что каждую ночь царевны ходили на танцы в «подземное царство к заклятому царю»53. Как видим, этот жанр фольклора отмечает тесную связь женщин не просто с танцами, но с танцами с хтоническим сверхъестественным персонажем.

Верхнепалеолитическая мезинская стоянка интересна не только тем, что на ней найдено одно из древнейших свидетельств музыкальных женских культов, но также и тем, что между ней и культурой ставших впоследствии жить на данной земле славян прослеживается определенная связь. Касаясь проблемы происхождения орнамента северорусской вышивки в целом, С.В. Жарникова отмечает ее чрезвычайно древние истоки: «Во-первых, на территории Восточной Европы, и, в частности Русского Севера, орнаментальная традиция, истоки которой ведут в верхнепалеолитические костенковскую и мезинскую культуры, развивалась непрерывно на протяжении тысячелетий, трансформируясь и видоизменяясь, но сохранив в восточнославянской традиции древнейшие архетипы, сложившиеся еще более двадцати тысячелетий тому назад»54. К их числу исследовательница относит в первую очередь крест и ромбо-менандровый узор, свойственные так же вышивке ряда других индоевропейских народов: «Многие орнаменты, являющиеся составными элементами сложных геометрических композиций северорусского бранного ткачества, вышивки и кружева, с одной стороны, и среднеазиатских, иранских и североиндийских орнаментальных комплексов – с другой, имеют свои истоки в орнаментике таких верхнепалеолитических культур Восточной Европы как костенковская (ряды косых крестов) и мезинская (ромбо-менандровый узор)»55.

Из числа других находок, сделанных на данной стоянке, следует упомянуть два браслета из бивня мамонта. Первый состоял из пяти прилегающих друг к другу пластин, украшенных насечками по 14 линий, что соответствует половине лунного месяца. В совокупности на всех пяти пластинах было записано удвоенное число суток в 10 месяцах или число дней и ночей в 10 месяцах, а именно 10 лунных месяцев и длится женская беременность. Будь это единичный случай, можно было бы допустить случайное совпадение, однако на втором браслете, совершенно другому по орнаменту, мы так же видим 564 линии, соответствующие удвоенному числу дней в 10 лунных месяцах^56. Данный календарь свидетельствует об астрономических наблюдениях, которые вели обитатели этой стоянки, а также о том, что они связывали циклы ночного светила с циклом женской беременности.

Более полное представление о культе Великой богини дают нам археологические находки из Чатал-Хююка, древнейшего из известного на сегодняшний день города в Старом Свете, расположенном на территории современной Турции и существовавшего в период 6500–5700 гг. до н. э. Здесь мы уже видим развитый культ Великой богини-Матери, включавший в себя в том числе и охотничьи функции: «Представление богини вместе с дикими животными указывает на ее древнюю роль созидательницы ритуальных игр в охотничьих социумах и покровительницы охотников»57. Действительно, богиня-Мать изображалась там в сопровождении леопардов, что, по мнению исследователей, подчеркивает агрессивный, дикий и зловещий ее аспект. В другом случае рельефы повествуют нам о рождении ею барана или быка, являясь, таким образом, предтечей греческого мифа о рождении Минотавра. Как показали исследования археологов, богиня-Мать была связана в Чатал-Хююке также с домашними животными, земледелием (ее статуэтки находили, в том числе и в зернохранилищах), ткачеством, а так же со смертью. На последнее со всей очевидностью указывают многочисленные человеческие черепа, найденные в фундаменте ее алтаря. «Рассматриваемые святилища с очевидностью свидетельствуют о сложной, но в целом непонятной ранней стадии земледельческой религии, центральной фигурой которой является богиня-прародительница, повелевающая стихийными силами и животными, частично унаследовавшая свои функции от палеолитических «Венер», которые также являлись воплощением концентрации витальных энергий и мрачноватым намеком на потусторонние силы»58. Весьма похожую картину мы наблюдаем и в Европе. Древнейшим из известных земледельческих неолитических поселений здесь на сегодняшний день является Неа Никомедия в Северной Греции, возникшее в VI тысячелетии до н. э. По оценкам археологов, все поселение состояло из 15 домов и жило в нем около ста человек. В центре его было большое сооружение, в котором было найдено пять женских фигурок^59, что говорит о существовании у обитателей этого поселения культа женского божества, которое Т.В. Блаватская характеризовала как покровительницу плодородия полей и стад.

Однако очевидно, что великая богиня-Мать стала почитаться покровительницей охотников не в условиях городской цивилизации, а много раньше, когда предки создателей Чатал-Хююка занимались охотой и вели полукочевой образ жизни.

Следы представлений о богине-хозяйке животных встречаются и в славянской традиции. Один охотничий заговор рисует следующую картину: «На том на святом акиан-Море стоит свят злат престол. На том на святом на злате престоле сидит сама Мати Пречистая Богородица, Мати Божия, Государыня многомилостивая; в руках Она держит золотую пряленку и золотое веретенцо, и прядет она нити белаго и краснаго, и чернаго шолку шемаханского – на белых зверей, на белых зайцев, на красных лисиц, на черных, бурнастых…»60 Очень показательно, что в данном случае высший женский персонаж христианской религии связывается не с плодородием или здоровьем, как это имеет место в подобных заговорах, а именно с охотой. Это обстоятельство указывает не только на весьма древнее происхождение заговора, но и на роль первоначально фигурировавшей в ней богини как хозяйки зверей, черты которой многие тысячелетия спустя перешли на богородицу. Вместе с тем веретено в ее руках – атрибут более поздней эпохи и, судя по всему, лишь впоследствии был включен в текст заговора. Более архаичную картину мы видим в украинском предании: «Между малорусами ходит такой рассказ: жили-были три брата, занимались рыболовством и звериной охотою; и на лове, и на охоте братья не знали неудачи: закинут ли сети – а они ужь полнехоньки рыбою, возьмутся ли за ружья – зайцы сами бегут на выстрелы. Дело в том, что мать у них была ведьма. Раз братья решились ее испытать; взяли тенета и ружья, пошли за зайцами, а матери сказали, что идут ловить рыбу. Что же? Раскинули тенета – и вместо зайцев полезли в них окуни, караси да щуки!»61 Понятно, что ружья в данном случае – это тоже позднейшее напластование, однако образ колдуньи, своими чарами обеспечивающей охотникам постоянную богатую добычу, в своей основе является более архаичной деталью, нежели прядущая богородица.

В сказке о Кощее Бессмертном вторая сестра так характеризует свою старшую сестру, к которой отправляет Ивана-царевича, ищущего свою любимую: «Впереди по дороге живет моя бо́льшая сестра, может, она знает; есть у ней на то ответчики: первые ответчики – зверь лесной, другие ответчики – птица воздушная, третьи ответчики – рыба и гад водяной; что ни есть на белом свете – все ей покоряется». «На другой день встала старуха ране́нько, умылась беле́нько, вышла с Иваном-царевичем на крылечко и скричала богатырским голосом, сосвистала молодецким посвистом. Крикнула по морю: «Рыбы и гад водяной! Идите сюда». Тотчас сине море всколыхалося, собирается рыба и большая и малая, собирается всякий гад, к берегу идет – воду укрывает. Спрашивает старуха: «Где живет Ненаглядная Красота, трех мамок дочка, трех бабок внучка, девяти братьев сестра?» Отвечают все рыбы и гады в один голос: «Видом не видали, слыхом не слыхали!» Крикнула старуха по земле: «Собирайся, зверь лесной!» Зверь бежит, землю укрывает, в один голос отвечает: «Видом не видали, слыхом не слыхали!» Крикнула старуха по поднебесью: «Собирайся, птица воздушная!» Птица летит, денной свет укрывает, в один голос отвечает: «Видом не видали, слыхом не слыхали!» – «Больше некого спрашивать!» – говорит старуха, взяла Ивана-царевича за руку и повела в избу…»62

Богиня-владычица зверей могла даровать людям изобилие, однако была у этой хозяйки животных и смертельно опасная для людей ипостась. В русской легенде о возникновении озера Светлояр рассказывается следующее: «Больше всего боялись люди далекого прошлого богиню леса и лесных зверей Девку-Турку. Где конь ее огромный ударял копытом, там проваливалась земля, оставалась яма. В наших заволжских лесах, в глухих местах жило в селении гордое, непокорное племя, которое забыло про Девку-Турку. И та, разгневавшись, напустила на жителей селения своего коня. Конь бил землю копытом, все провалилось и заполнилось подземной водой. Так и возникло на месте, где жило это племя, Светлояр»63. То, что в данном предании речь именно о богине, а не об отзвуках войн с турками, говорит как прямое указание, что все это случилось в далеком прошлом и характеристика Девки-Турки как богини, так и ее пол – в турецком войске амазонок не было. Понятно, что упоминание ее коня появилось в легенде позднее и в начальном варианте богиня, скорее всего, непосредственно уничтожила не захотевших покоряться ей людей. Что касается ее необычного имени, то оно семантически связано с русским названием дикого быка – тура: «С названием тура нераздельны понятия о быстром движении и стремительном напоре: туровый, туркий – скорый, поспешный, турить – ехать или бежать скоро, гнать кого-нибудь…»64 Кроме того, ее имя перекликается с турицами русских былин и допускает предположение о том, что первоначально турицей могла мыслиться и сама хозяйка животных.

У других индоевропейских народов даже имеются образы богинь-охотниц, которыми были Артемида в Греции и Диана в Риме. Весьма показательно, что определенной аналогией русского предания о Девке-Турке является греческий миф о том, как «Аполлона сестра, Артемида, зверей господыня» («Илиада», XXI, 470) во гневе наслала страшного вепря на город Каледон, а когда он был убит, возбудила вражду между участниками охоты, ставшую причиной кровопролитной войны:

Брань была меж куретов и бранолюбивых этолян

Вкруг Калидона града, и яростно билися рати:

Мужи этольцы стояли за град Калидон, им любезный,

Мужи куреты пылали обитель их боем разрушить.

Горе такое на них Артемида богиня воздвигла,

В гневе своем, что Иней с плодоносного сада начатков

Ей не принес; а бессмертных других насладил гекатомбой;

Жертвы лишь ей не принес, громовержца великого дщери:

Он не радел, иль забыл, но душой согрешил безрассудно.

Гневное божие чадо, стрельбой веселящаясь Феба

Вепря подвигла на них, белоклыкого лютого зверя.

Страшный он вред наносил, на Инея сады набегая:

Купы высоких дерев опрокинул одно на другое,

Вместе с кореньями, вместе с блистательным

яблоков цветом.

Зверя убил наконец Инеид Мелеагр нестрашимый,

Вызвав кругом из градов звероловцев с сердитыми псами

Многих: его одолеть не успели бы с малою силой —

Этаков был! на костер печальный многих послал он.

Феба о нем воспалила жестокую, шумную распрю,

Бой о клыкастой главе и об коже щетинистой вепря

Между сынами куретов и гордых сердцами этолян^65.

Как видим, в этом мифе богиня уже не лично уничтожает прогневавших ее людей, а насылает на них свирепого зверя, что является дальнейшим переосмыслением первоначального сюжета, когда зооморфная ипостась уже отделяется от облика богини. Интересно отметить, что золотое веретено так же было одним из атрибутов Артемиды, что роднит ее облик с образом богородицы из приведенного выше русского охотничьего заговора.

Однако этим значение древнегреческой владычицы зверей и богини-охотницы не исчерпывается. Античные мифы сообщают, что от ее руки погиб охотник Орион, отождествлявшийся греками с одноименным созвездием: «Артемида же убила Ориона на острове Делосе. (…) Орион же, как говорят некоторые, …был застрелен Артемидой из лука, когда пытался совершить насилие над Опидой, одной из дев, прибывших от гиперборейцев»66. В специальном исследовании мною было показано, что образ Небесного охотника, отождествлявшегося с созвездием Ориона, является одним из древнейших мифологических образов, и представление о нем как о прародителе человеческого рода предшествовало представлению о Великой богине-Матери^67. Уже по чисто физиологическим различиям между полами охота с древнейших времен была мужским занятием, в силу чего миф об убийстве Небесного охотника Артемидой, узурпировавшей его основную функцию и ставшей богиней-охотницей, отражает произошедшую в глубокой древности матриархальную революцию. Подобные же мифы о гибели охотника от женского персонажа отмечены у целого ряда народов, в том числе и восточных славян, и один из них будет приведен ниже. Отголосок этой же матриархальной революции встречается нам и в польской «Истинной повести об основании монастыря на Лысой горе», согласно которой какая-то «госпожа», победив «Александра Великого», так возгордилась, что «велела она почитать себя как богиню Диану», античную богиню-охотницу. У лужичан, еще одного западнославянского племени, сохранились воспоминания о богине Дзивице, которая описывалась ими как красивая молодая охотница с луком и собаками, появляющаяся в полдень или лунной ночью^68. Судя по всему, именно о ней в конце ХVII в. писал немецкий автор А. Френцель, отмечая наличие в пантеоне лужицких сербов особой богини диких лесов Дзиевонии: «De Dzievvauna seu Dzievonia, Dea ferarum Silvestrium, Silvarumque»69. Таким образом, вопреки широко распространенному мнению, образ богини-матери не является древнейшим мифологическим образом человечества – ей предшествовал образ Небесного охотника-прародителя, память об убийстве которого той или иной богиней сохранилась у целого ряда как индоевропейских, так и неиндоевропейских народов. Произошедший переворот в общественном сознании был осмыслен как миф о гибели Ориона и о переходе его функций охотника к богине. Насколько мы можем судить по археологическим данным, матриархальная революция произошла очень давно, примерно 30 тысяч лет тому назад, хотя, как будет показано в следующей главе, имеется одиночное свидетельство в пользу ее гораздо более ранней даты.

Заканчивая эту главу, следует отметить еще один важный момент, который мы отмечаем в эпоху матриархата. Речь идет о возникновении у человечества образа божества. Хоть созвездие Ориона и было уже обожествлено в двух древнейших религиях, от которых остались письменные свидетельства, а именно в египетской и шумерской, у нас нет достаточных доказательств, чтобы утверждать, что Небесный охотник почитался в качестве бога еще до начала расселения человечества по земному шару. Хоть, в принципе, он и мог уже быть обожествлен, однако надежные доказательства существования образа бога у людей в ту далекую эпоху отсуствуют. По поводу более поздних «Венер» палеолита мнения ученых разделились, часть исследователей видят в них богинь, некоторые так не считают. Однако в отношении находок из Чатал-Хююка или упомянутых выше богинь-прародительниц индоевропейских народов, подобных расхождений нет, и специалисты единодушно говорят о них как о богинях. Следовательно, определенно говорить о существовании образа божества мы можем применительно к эпохе матриархата. Это был колоссальный сдвиг в общественном сознании, хоть, как было показано в исследовании о Небесном охотнике, именно его образ заложил исходный архетип божества как такового. Тем не менее именно с эпохи матриархата в сознании человечества прочно устанавливается образ могущественного сверхъестественного существа, от которого зависит судьба человека и которому поэтому следует поклоняться. «В Богине воплощена бескрайняя мощь природы и диктуемые ею законы растительной, животной и человеческой жизни»70.

Если же рассматривать этот вопрос с психологической стороны, то первообраз богини относится к «тем архаическим осадками, которые от века хранят в себе следы мощных неизгладимых впечатлений о сущности женщины – женщины как матери и женщины как желанной девы. Эти впечатления потому были могучи, что как в младенце, так и в зрелом муже они разряжали силы, непосредственно заслуживающие атрибута божественности, то есть чего-то непреодолимого, безусловно принуждающего»71. Несмотря на то что в ходе матриархальной революции был низвергнут изначальный образ Небесного прародителя человечества, на первом этапе новые религиозные представления несли определенные позитивные изменения, поскольку, по мнению К.Г. Юнга, поклонение женщине «значительно укрепило мужскую душу как психологический фактор; ибо поклонение женщине имело в виду поклонение душе»72.

Глава 3

Супруги Великой богини: бык

Выше уже говорилось, что на найденных в Чатал-Хююке рельефах Великая богиня-Мать изображена рожающей барана или быка, что предполагает миф о ее браке с соответствующим животным. Напомним, что в соответствующем греческом мифе царица рождает получеловека-полубыка Минотавра в результате союза со священным быком. Рассматривая раннеземледельческую религию неиндоевропейских племен с точки зрения ее хозяйственной составляющей, Э.О. Берзин так характеризовал положенную в ее основную схему: «Космос в представлении древних земледельцев делился на три зоны. В центре мироздания (между небом и землей; эта схема хорошо видна на росписях сосудов) находилась Великая богиня-Мать. Верхняя зона – небо – принадлежала Быку-Солнцу, от которого зависело ежегодное наступление весны. Хозяином нижней зоны – рек, озер и подземного мира, источника подземных вод – был Змей. Нормальный производственный цикл в земледелии, по представлениям наших далеких предков, мог осуществляться только при взаимодействии этих трех персонажей. Великая богиня попеременно вступала в священный брак то с Быком-Солнцем, то со Змеей-Водой, и в результате этого на свет появлялись люди, животные и растения. (…) В культовой практике древних земледельцев в качестве супруги Быка или Змея выступала жрица или просто красивая девушка, выбранная общиной»73. Как показывает археология, представления о сочетании женщины с животным возникли чрезвычайно рано. Уже на гравировке на роге оленя из французского грота Ложери-Басс, относящегося к эпохе палеолита, мы видим сцену соития женщины с копытным животным, по всей видимости, с оленем^74. К эпохе каменного века восходит зарождение композиции женщины и животных, присутствующей и в русской вышивке. Под скальным навесом Англь-сюр-Англен изображены три безголовые женские фигуры в окружении горных козлов, бизонов и лошадей. Еще более интересны изображения в гроте Ла-Магдален. На его стенах изображены две лежащие женские фигуры, напротив которых изображены конь и бизон. Высказывалось предположение, что «один из аспектов этого комплекса – мифология отношений «богини», женщины и определенных групп копытных и рогатых травоядных через сезонные и календарные обряды»75.

Как показывает сравнительная мифология, подобные представления были достаточно широко распространены по Средиземноморью: «В Кноссе были ритуальные танцы, изображавшие брак Зевса и Геры не только в виде быка и коровы, но также и в виде Солнца и Луны. Там же заключали кносскую царицу в деревянную корову для символизации ее брака с быком-Солнцем. Подобный обычай известен в Египте, где такую деревянную корову выносили на свет солнца. В Микенах были найдены серебряные головы коров с золотыми рогами и золотой розеткой между рогами, символизирующими Солнце и его лучи»76. Данные представления сохранялись в этом регионе достаточно долго. У Гомера супруга Зевса Гера обычно называется «волоокая», что указывает на ее отождествления с коровой. На зооморфную форму, некогда присущую и ее супругу, указывает миф о похищении Зевсом Европы в облике быка. Почитание этого животного было так велико, что фригийцы, когда кто-либо убивал пашущего быка, наказывали его смертью^77. В румынском Парце на поселении культуры винча, датируемой 5300–5400 гг. до н. э., в святилище была найдена сдвоенная статуя богини с двумя головами, рядом с которой лежала бычья голова с фрагментами черепа^78.

В связи с этим возникает вопрос: насколько подобные представления, зафиксированные у различных народов Средиземноморья, были свойственные индоевропейцам в целом и славянам, в частности? Хоть греки и принадлежали к этой языковой семье, однако на их мифологию вполне могли повлиять воззрения других народов, живших в данном регионе. Однако в мифах наиболее удаленных от Средиземноморья индоевропейских народов мы также видим следы представления Великой богини-Матери в облике коровы. Индийская мать богов Адити характеризуется в гимнах как дойная корова (РВ I, 153, 3), а о самих богах небесных, земных и водных говорится, что они рождены коровой (РВ VI, 50, 11). Говоря о происхождении вселенной, бог огня Агни отмечает: «Это (все) дала надоить корова при рождении» (РВ, X, 61, 19). Со вселенной отождествлялась богиня речи Вач, которая в гимнах также называется «дойной коровой» (РВ VIII, 100, 11). Впоследствии в Индии в образе коровы изображалась Земля, а волшебная корова Сурабхи являлась носителем изобилия. Атхарваведа, другой сборник индийских священных гимнов, утверждает: «Корова это – все: боги, люди, асуры, предки людей, риши (великие мудрецы. – М.С.)» (X, 10). Эта корова, олицетворяющая собой весь мир, называется «Пришни», буквально «пестрая» (АВ II, 1). С другой стороны, та же Атхарваведа олицетворением вселенной называет быка (IX, 4; IX, 7). Соответственно различные боги неоднократно именуются в Ригведе быками. Когда Земля, разоренная беззакониями тирана Вены, после его смерти приняла вид коровы и попробовала убежать от нового царя Притхи, последний догнал ее и, сделав теленком Ману Вайвасвату, принялся доить землю, которая отдала ему свои плоды^79. С другой стороны, корову-прародительницу Аудумлу знает и скандинавская мифология. Эта корова произошла из инея, скопившегося в первозданной мировой бездне, и своим молоком выкормила Имира, из расчлененного тела которого возникла вселенная. Из соленых камней, которые лизала Аудумла, возник и предок богов Бури, ставший дедом Одину.

Все эти примеры показывают, что представление о богине как о корове возникли у индоевропейцев еще в период их общности. С этим животным тесно связывалось понятия богатства и изобилия. Показательно, что в санскрите, у Гомера и в латыне слово «вымя» коровы означает одновременно и такие понятия, как «изобилие, плодородие»80. По всей видимости, появление у индоевропейцев данного представления следует датировать эпохой возникновения скотоводства, в то время как представление о браке богини с быком может восходить к более раннему периоду каменного века. Древность подобных представлений, равно как их распространенность в разных частях индоевропейского мира, позволяет предположить их отголоски и в славянской традиции.

Дикий бык у славян назывался туром и данное слово присутствует не только в большинстве индоевропейских языков (греч. ταυρος «вол, бык», лат. taurus «вол, бык», оск. ταυρομ, умбр. turuf, лит. tauras «тур», алб. tarok, галл. tarvos, ср. – ирл. tarb «бык»), но и родственно общесемитскому tawr-, что говорит о большой древности возникновения данного названия^81. Поскольку контакты предков индоевропейцев и семитов имели место в период ностартической общности, представления этих народов о данном могучем диком животном возникли как минимум в ту далекую эпоху. Многие тысячелетия спустя образ тура сохранился в восточнославянском фольклоре в связи с небесной сферой. Русская загадка о громе и молнии указывает на связь этих грозных явлений природы с интересующим нас животным: «тур ходит по горам, турица то по долам; тур свистнет, турица то мигнет»; про гром образно говорили: «ревнул вол за сто сол; за сто речек»82. Известны про гром и аналогичные белорусские загадки: «за триста верст вол реве», «крикнув вол на сто гор, на сто речак», «ревнув вол на сто гор, на тысячу городов»83. Как видим, представления о диком туре впоследствии переносились и на домашнего вола, сохранившего включенность в ту же систему ассоциаций. По всей видимости, грозный рев дикого быка соотносился нашими далекими предками с грохотом грома.

Огромная сила и неустрашимость, присущие этому животному, его ассоциация с небесной сферой вполне могли способствовать превращению тура в мифологический персонаж. В предыдущей главе уже приводилось народное предание о богине леса и лесных зверей Девке-Турке. В русских былинах фигурируют как вещая златорогая турица, предрекающая взятие Киева татарами, так и оборачивающийся в тура волхв Афромей. В свете этого явный интерес представляет сообщение украинского автора XVII в. Иннокентия Гизеля. При описании распространенных в его время святочных обрядов в честь Коляды он отмечает следующую интересную подробность: «…к сему на тех же самых законопротивных сборищах и некоего Тура-сатану и прочие богомерзкие скареды премышляюще вспоминают». Веком позже «Словарь русских суеверий» в статье «Тур» дает более подробную информацию об этом загадочном персонаже: «Славяне признавали сего идола богом сладострастия, который на всех веселых пиршествах и игрищах имел не последнее место. В честь сего бога особый праздник установлен был, который и ныне отправляется и называется семик, в котором при многом обжорстве и питье часто бабами забывается благопристойность». В статье «Семик» повторялась та же информация со следующим добавлением: «Сей день и следующие по нем еще три, древние славяне праздновали… богу Туру,… а при том вмешивались тут и всякие любовные действия в честь и жертву богу Туру»84.

Все эти свидетельства достаточно поздние, что заставляет относиться к ним с определенной осторожностью. Ни отечественные, ни иностранные средневековые источники не отмечают у славян какого-либо бога Тура. Однако на следы почитания этого животного указывает целый ряд данных. Под 1146 г. летопись упоминает Турову божницу около Киева^85. Кроме того, по преданию, на горе над Галицким озером в Костромской губернии некогда существовало капище Турово. То, что в древности там действительно существовало какое-то святилище, косвенно подвтерждается тем, что в 1836 г. в селе Туровском, близ Галича, был найден небольшой идол, вылитый из красной меди^86. Этнографы отмечали, что еще в ХIХ в. крестьяне на новый год ходили около Днестра с быком, припевая: «Ой Туре! Туре! небоже – Ой обернися тай поклонися»87. Данный пример показывает не только устойчивость культа тура, но и то, что впоследствии отдельные его элементы переносились на быка. О распространенности данного культа свидетельствует и личное имя Тур, упоминаемое летописью при описании событий, сопутствующих самому началу древнерусского государства. Описывая войну Владимира с Рогволдом, «Повесть временных лет» рассказывает о происхождении последнего, одновременно говоря и о происхождении названия города Турова: «бѣ бо Рогъволодъ перешєлъ изъ заморья. имѧшє волость свою Полотьскѣ. а Туръ Туровѣ. ѿ него же и Туровци прозвашасѧ»88. То, что один из предводителей пришедших из-за моря варягов носит чисто славянское имя Тур, отражающее культ данного животного, в очередной раз свидетельствует о славянском происхождении самих варягов. Весьма показательно, что в окрестностях Турова вплоть до XIX в. сохранился девичий головной убор с большими «турьими» рогами из соломы и ткани^89. То, что в честь варяга Тура был назван город Туров, говорит о существовании культа тура и у западных славян, что подтверждается и археологическими данными. Раскопки западнославянского святилища в Гросс-Радене показали, что над входом в него висел череп зубра – символ силы и благополучия^90. Традиция, впервые письменно зафиксированная летописью для эпохи призвания варягов, оказалась весьма устойчивой. Спустя несколько веков после этого призвания «Слово о полку Игореве» именует брата Игоря «Буй тур Всеволод», подчеркивая его силу и мощь в бою. В сниженном виде она отразилась и в украинских поговорках ХIХ в. применительно уже к простым людям: «Баба, як тур», «У него натура, як у тура» «Сидит, як тур у горах»91.

Дополнительно свидетельствует в пользу реального существования культа тура и то обстоятельство, что он упоминается не только в сочинениях светских авторов, которые действительно могли придумать те или иные образы, но и в церковных источниках, направленных на искоренение народных обычаев. Так, «Дубенский сборник правил и поучений» XVI в. требовал от священнослужителей: «А о турех и о лодыгах и о коледницех и про безаконные бои вы попове уимаите детей своих»92. В Львовском номоканоне XVII в. пояснялось, что «туры» – это языческие игрища.

О том, что посвященные туру игрища восходят к эпохе славянского единства, говорит тот факт, что посвященные этому животному языческие игрища были зафиксированы не только у восточных славян, но и у других славянских народов. «В старину у сербов совершался обряд, тождественный по значению с нашим ряженьем (хождением окрутников). Наряжались трое: чороjе, вила и турица. Чороjе (?) одевался в косматую одежду, украшенную лосьими и другими звериными хвостами, на лицо накладывал маску («образину»), а в руках держал зеленую ветвь или пучок цветов. Вила являлась в белом женском платье, опоясанная красною перевязью, на голове имела белое покрывало и венок из цветов… Тому, кто представлял турицу, приделывалась на длинной косматой шее конская голова с большими зубами, которая могла раскрывать рот и хлопать челюстями; ноги у турицы были косматые и внизу походили на птичьи. Вместе с этими ряжеными шел человек с бубном и ударял в него. Впервые они совершали обход на Сретенье, и потом – на всякий праздник до великого поста…»93 Еще А.Н. Афанасьев связал этот обычай с древним поклонением Туру, отметив, что из-за смешения старинных представлений турице вместо головы быка или коровы давали голову лошади. Показательно, что турица участвует в этом старинном обряде вместе с вилой – женском мифологическим персонажем. Об использовании масок на подобных праздниках говорит и одно отечественное поучение против язычества: «На тых же своих законопротивных соборищах и некоего Тура-сатану… воспоминают и иныи лица своя и всю красоту человеческую, по образу и по подобию сотворенную, некими харями или страшилами (масками) закрывают»94.

В Словакии, Польше и Галиции Турицы праздновали в начале мая или на Зеленой неделе. Хоть память о том, какому мифологическому существу посвящался данный праздник, сохранилась у всех трех частей славянства, единства в его календарной приуроченности уже не было. На Украине, по свидетельству Гизеля, Тура-сатану вспоминали на святки (с 25 декабря по 6 января) и в этот же период на Руси в ХIХ в. проходила игра в быка, речь о которой пойдет ниже. С другой стороны, «Словарь русских суеверий» связывал Тура с семиком. Как будет показано ниже, данный праздник, по мнению ряда исследователей, восходил к эпохе матриархата, в силу чего почитание на нем священного животного, связанного с Великой Богиней, представляется довольно естественным. Западные славяне праздновали Турицы в начале мая или на Зеленой неделе, а сербы – от Сретенья до Великого поста. По всей видимости, единство в календарной приуроченности праздника в честь Тура у славян было нарушено влиянием христианского календаря.

С образом дикого тура генетически связаны образы домашнего быка и коровы. С индоевропейских времен корова символизировала собой плодородие и изобилие в космическом масштабе. Интересно отметить, что первоначальным общеиндоевропейским термином, обозначающим быка и корову без различия мужского и женского рода было kou-: др. – инд. gauh «бык, корова», авест. gaus «бык, корова», др.-в. – нем. chuo (нем. Kuh), др. – англ. cu (англ. cow) «корова», ст. – слав. govezdi «крупный рогатый скот», др. – русск. говядо «бык». С другой стороны, в названии коровы, как свидетельствует сравнительная этимология, подчеркивалась ее рогатость: и.-е. k(h) e/or-u– «рогатый», хет. karauar «рог», греч. κεραοζ, алб. ka «вол», прус. curwis «бык», польск. диал. karv «старый ленивый вол»95.

Выше мы уже видели, что как тур, так и бык соотносились в народных загадках с громом и молнией. Во Владимирской губернии тучи перед грозой назывались быками или бычками^96. Во многих районах Вологодской области до сих пор грозовое облако либо первую тучу перламутрового цвета, являющуюся предвестником сильной грозы, называют «бык», «бычок» («Бычок постепенно небо закрывает»), а про сумрачное небо говорят, что оно «бычится» («Ноне весь день небо бычится»)97. Русская загадка показывает, что корова могла соотноситься и с солнцем: «Бурая корова через прясло глядит». С другой стороны, известно болгарское поверье, что луна во время затмения превращается в корову, которую тотчас начинают доить ведьмы и приготовлять из ее молока целебное масло^98. На связь коровы не только с женским началом, но и с небесными светилами в Древней Руси указывает то, что в славянском погребении женщины со стоянки Нефедьево, датируемом XII в., были найдены бусы с пятью металлическими привесками, на трех из которых были изображены головы коров, а на двух других – лунница и шестилучевая звезда.

О связи коровы с небесной сферой говорит и дошедшее до современности название насекомого, известного на Руси как «божья коровка». В других индоевропейских языках оно носит либо аналогичное название (болг. божа кравица (кравичка), польск. boza krówka, литов. diçvo karvýtë, румынcк. vaca domnului – «корова (-ка) бога»), либо названия, указывающее на ее принадлежность божеству (серб. – хорв. божjа овчица, нем. Herrgottschaffchen – «овечка бога», франц. bête à bon Dieu – «животное бога», indragopa – «та, чей пастух Индра») или связь с женским персонажем (латыш. mârite, лит. diçvo marýtе – «божья Марьюшка», нем. Marienkäfer – «жук Марии», англ. lady-bird – «птица богоматери», lady-bug – «жук богоматери»). В качестве причастного небу и божеству существа, божья коровка передаёт ему просьбы людей и, как следует из отечественного детского фольклора, приносит людям еду: «Божья коровка! Улети на небо, принеси нам хлеба, чёрного и белого, только не горелого…»99.

С другой стороны, русские заговоры при доении сравнивают корову с землей или горой: «…Как с места на место земля не шевелится, так бы и любимая скотинка (чернушка, пеструшка и пр.) с места не шевелилась… Стой горой, дой рекой, озеро сметаны, река молока…» В Архангельской губ. был известен следующий заговор на отпирание молока у коровы:

Стоит коровушка горою,

Бежит молочко рекою,

По пенью и по коренью,

И по светлому по каменью.

Так бы бежало у (имя коровы) молоцко.

С этим представлением можно соотнести сербское предание о держащих землю четырех быках: черном (на западе), сивом, половом (на юге), белом (на севере) и красном (на востоке). Они стоят в желтой воде, которую они пьют, но когда быки от старости ослабеют, то у них подкосятся ноги, земля треснет и будет Всемирный потоп^100. В этом же регионе было зафиксировано еще в 1940 г. представление о связи мифического быка с водами: «В Подриме, в с. Црна Враня, существовало поверье, что из большого источника выходил когда-то огромный бык и нападал на сельских волов. Один человек надел своему волу на рога железные наконечники, и вот этот вол забодал быка. Тогда источник пересох и был безводным десять лет. Село уже хотело выселяться. Принесли в жертву «курбан» (жертвенное животное), и вода снова появилась»101. Таким образом, мы видим, что бык в славянской традиции мог соотноситься не только с верхней, но и с нижней сферой бытия. Наконец, загадки показывают, что рассвет или день мог ассоциироваться у восточных славян с быком или волом: «белый вол всех людей поднял»; «лысый вил усих людей звив» (День); «белый бык в окно тык»; «сирий бык у вокно ник» (Утренний рассвет)102.

Одновременная соотнесенность коровы в славянской традиции с солнцем, луной и землей, а быка – с небом, подземным миром и днем, наводит на мысль, что в древности корова могла олицетворять собой всю вселенную в целом. В пользу этого предположения говорит и символика обрядового кушанья – коровая, название которого было образовано от названия коровы. Именно коровай объединяет в своей символике как дневные, так и ночные небесные светила: «Во многих местах М. и Б. России коровай знаменует собой все небесное семейство: солнце – мужа, луну – жену и звезды – их детей. В углубление, сделанное в коровае, вделывают приготовленные из теста изображения солнца и луны»103. Интересно отметить, что связанный с короваем обрядовый фольклор соотносит его с раем. А.А. Потебня, анализируя народное творчество, отмечает: «Коровай прямо называется раем, т. е. небом:

Ой же раю ж то мой, раю,

Пшеничный короваю!104

Обращался к этому образу и Н.Ф. Сумцов: «Объяснением коровайного рая могут служить те песни малорусския, где говорит коровай:

Ой бувал же я та на чистесеньким полю,

Ой видал же я месяц над зорою.

Так как коровай бывает на небе, вблизи месяца, и потом оказывается в печи, то естественно признать за ним способность самостоятельного движения»105.

Рис. 2. Каргопольская вышивка с изображением рогатого идола (рогатой богини?)

Как и в случае с туром, материалы из разных концов славянского мира указывают на былое обожествление быка. В Черногории вол был одним из главных участников праздника «Божич» (Рождества). Вечером накануне этого праздника, когда «члены семьи окончат ужин и развеселятся, кто-нибудь из старших домашних незаметно уходит к скотине, берет вола… покрывает всего различной одеждой, а голову убирает платками и какими-нибудь цветными лоскутами и в таком наряде вводит его в дом. Старшие крикнут: «Божич (т. е. сын бога. – М.С.) идет!» Дети всполошатся и с напряжением ждут появления Божича, а увидав всем им знакомого быка, простодушно кричат: «Каков то Божич? То есть наш Мацоня (имя быка)!»106 После этого подводили вола к огнищу, надевали ему на один рог хлеб и гадали по поведению животного. В русских заговорах про коров говорится как «милой боженой скотинушке», а болгары в XIX в. запряженных волов называли не иначе, как «ангелами»107. Кроме того, мусульманский автор Гардизи о славянах-язычниках писал следующее: «Они поклоняются быкам»108. О значительной древности почитания быка в восточноевропейском регионе говорит и то, что на поселении трипольской культуры у реки Рось была обнаружена глиняная модель храма, украшенного бычьими рогами.

Интересно отметить, что в русской вышивке в ряде случаев центральный женский персонаж изображается в рогатом головном уборе, что расценивается специалистами как архаическая черта. При этом рогатость присуща только женским персонажам либо столбообразной фигуре, являющейся схематизированным изображением идола богини (рис. 2)109. Таким образом, благодаря материалам вышивки, можно утверждать, что некоторые богини у славян также представлялись с рогами или в рогатом головном уборе. На основании этого можно предположить, что в гораздо более ранний период богиня могла также представляться в зооморфном облике, в котором она и сочеталась с богом-быком или туром. Это предположение наиболее естественно объясняет весьма устойчивую связь с образом коровы некоторых женских мифологических персонажей. Южнославянским самодивам и вилам сказания постоянно приписывают коровьи или ослиные копыта^110. Как на Руси, и в Германии долгое время считалось, что у ведьм есть коровий хвост^111. Об укорененности последнего представления красноречиво свидетельствует следующий случай: «Недавно (пишет корреспондент наш из Орла), в начале 1899 г., чуть было не убили одну женщину (по имени Татьяна), которую все считают за ведьму. Татьяна поругалась с другой женщиной и пригрозила ей, что испортит ее. И вот что произошло потом из-за уличной бабьей перебранки: когда на крики сошлись мужики и обратились к Татьяне со строгим запросом, она им обещала превратить всех в собак. Один из мужиков подошел к ней с кулаком и сказал: «Ты вот ведьма, а заговори мой кулак так, чтобы он тебя не ударил». И ударил ее по затылку. Татьяна упала, на нее, как по сигналу, напали остальные мужики и начали бить. Решено было осмотреть бабу, найти у ней хвост и оторвать. Баба кричала благим матом и защищалась настолько отчаянно, что у многих оказались исцарапаны лица, у других покусаны были руки. Хвоста, однако, не нашли»112.

Прямого свидетельства о существовании мифа о браке с быком Великой богини в славянской традиции не сохранилось, однако на основании этого вряд ли стоит делать прямолинейный вывод о том, что его никогда не было – стараниями православного духовенства до нас не дошло ни одного языческого мифа.

Рис. 3. Древнерусские подвески с изображением головы быка

О существовании подобной мифологемы мы можем предположить на основании ряда косвенных данных. Во-первых, во владимирских курганах и во Влазовичах (Власовичах) близ Суража были найдены средневековые круглые подвески с большой головой быка в центре и семью женскими фигурками по бокам (рис. 3). Б.А. Рыбаков, привлекая обширный этнографический материал, связал эти подвески из земли радимичей с какими-то особыми игрищами в честь быка или тура. Показательно, что на лбу быка на древнерусской подвески был изображен двойной треугольник углом вниз – знак, связываемый исследователями с символикой женского начала. Интересно отметить, что на четырех поселениях культуры винча на Балканах были найдены покрытые слоем глины бычьи черепа с раскрашенными в синий цвет носами и нарисованным на лбу красным треугольником^113.

Во-вторых, на Руси в ХIХ в. на Святки (с 25 декабря по 6 января) проводилась игра в быка, которая имела подчеркнуто эротический характер: «Игра в быка. Парень, наряженный быком, держит в руках под покрывалом большой глиняный горшок с приделанными к нему настоящими рогами быка. Интерес игры состоит в том, чтобы бодать девок и притом бодать так, чтобы было не только больно, но и стыдно. Как водится, девки подымают крик и визг, после чего быка убивают: один из парней бьет поленом по горшку, горшок разлетается, бык падает и его уносят»114. Специально исследовавший образ тура Р.С. Липец отмечал глубокую древность возникновения подобных игр: «Но ряжение в шкуру быка, маска в виде бычьей головы, надеваемая ряженым, особый снаряд, имитировавший рев быка, эротические песни, исполнявшиеся при этом, – все это показывает глубокую архаику, тождественную охотничьим образам продуцирующей магии, и доказывает, что и в доземледельческой древности эти обряды могли быть связаны с культом плодородия, воплощенном в диком быке-туре, его силе производителя»115. В связи с этим данный исследователь обращает внимание на то, что находки костей тура на территории Украины и Молдавии датируются преимущественно III тысячелетием до н. э., когда это животное было достаточно распространено. Следует вспомнить, что и «Словарь русских суеверий» определяет Тура как бога сладострастия, указывая, что в связываемый с ним семик, «часто бабами забывается благопристойность», производя «всякие любовные действия в честь и жертву богу Туру». Наконец, показательным является и окончание описанной русской игры символическим убийством быка. Данная подробность перекликается с отмеченным еще Прокопием Кесарийским фактом, что именно бык был жертвенным животным Перуна. Это обстоятельство можно объяснить не только первоначальной связью с быком громовержца, но и тем, что, низвергнув прежних супругов Великой богини, новый верховный бог сделал их своей излюбленной жертвой, вновь и вновь демонстрируя над ними свой триумф. Следы жертвоприношения быка мы видим и в описании западнославянского идола Сварожича-Радигоста: «Ободритский идол в Мекленбурге, называвшийся Радигостем, держал на груди щит, на щите была (изображена?) черная буйволья голова, в руке был у него молот, на голове птица»116. Впоследствии бычья голова и грифон составили главную часть герба Мекленбурга.

В-третьих, следы древнего мифа о браке Великой богини с быком прослеживаются и в отголосках представлений о людях, как детях быка. Болгарский крестьянин еще в XIX в., обращаясь к запряженному волу, называл его «отцом», т. е. признавал в волах «своих наибольших благодетелей и священных для него животных, коих уважал как отца»117. Если эпитет брата Игоря «Буй тур Всеволод» в «Слове о полку Игореве» еще можно объяснить распространенностью культа тура, символизировавшего собой силу и мощь – качества, важнейшие для воина и потому относящиеся к древнерусскому князю, то прозвища Буря-богатырь Иван коровий сын или Иван Быкович уже не оставляют сомнений в том, что эти сказочные герои первоначально рассматривались как дети быка. Однако даже посвященные им сказки стараются завуалировать факт подобного брака введением мотива рождения главного героя вместе со своими братьями от употребления в пищу чудесной щуки: «Король приказал эту щуку вымыть, вычистить, изжарить и подать королеве. Повара щуку чистили да мыли, помои за окошко лили: пришла корова, ополощины выпила. Как скоро повара щуку изжарили, прибежала девка-чернавка, положила ее на блюдо, понесла к королеве, да дорогой оторвала крылышко и попробовала. Все три понесли в один день, в один час: корова, девка-чернавка и королева.

Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Чрез несколько времени приходит со скотного двора скотница, докладывает королю, что корова родила человека. Король весьма удивился; не успел он принять эти речи, как бегут сказать ему, что девка-чернавка родила мальчика точь-в-точь как коровий сын; а вслед за тем приходят докладывать, что и королева родила сына точь-в-точь как коровий – голос в голос и волос в волос». Когда братья вырастают, то неоднократное метание жребия указывает на превосходство Бури-богатыря Ивана коровьего сына над Иваном-царевичем и Иваном девкиным сыном. После победы над многоглавыми змеями, бабой-ягой и ее дочерьми сказка завершается женитьбой Ивана-царевича на царевне, причем как в добывании невесты, так и в выбивании из нее вредоносного начала, побуждающего ее к убийству жениха, главную роль играет опять-таки Иван коровьий сын^118. Наиболее близкую ему аналогию представляет Траэтаона-Феридун иранской традиции. Он является потомком первого иранского правителя Йимы. Отца его зовут Атбин, однако более поздняя пехлевийская генеалогия именует его Пуртур или Пургав, причем имя отца Феридуна составлено из двух слов: пур – «сын» и гав – «бык, корова»119. Пургава убивает узурпатор Заххак, захватывающий власть в Иране. Более поздняя традиция описывает его как арабского царевича, однако сам его образ восходит к авестийскому трехглавому дракону Ажи-Дахаку. Даже когда Заххак описывался в человеческом образе, связь с образом змея у него сохранялась: благодаря дьяволу из плеч царевича выросли две змеи, которые надо было ежедневно кормить человеческим мозгом. После убийства мужа мать с маленьким Феридуном спасается бегством, и во время изгнания младенца кормит чудесная корова Бермайе. Преследуя их, Заххак убивает и чудесную корову. В память о своей любимой кормилице выросший Феридун велит изобразить на навершии своей палицы голову коровы. На эту особенность указывает и вещий сон Заххака, которому однажды приснились три брата-бойца, причем у младшего

Сверкающий пояс, в руке булава,

Коровья на той булаве голова^120.

Как видим, генетическая связь Феридуна с быком или коровой постоянно подчеркивается иранской традицией: отец героя «сын быка» или «сын коровы»; кормилицей Феридуна является чудесная корова, голову которой он впоследствии изображает на своей палице. Роднит иранский эпос с русской сказкой как мотив змееборчества, так и наличие у главного героя двух братьев, не испытывающих к нему особой благодарности.

В отечественной традиции потомками коровы некогда считались не только сказочные герои, но и обычные люди. Инициал «М» в Псалтири XIV в. изображен в виде двух рыбаков, тянущих сеть и бранящихся между собой: «Потяни, корвин сын! – Сам еси таков!»121 В славянской литературе корова обозначала сварливых женщин: «Крикъ коровеи болши есть бычьего, еже противно есть прочимъ скотамъ и звѣрямъ. Подобны имъ женщины бранчивыя, но яко коровѣ бодливой, пилуютъ и претираютъ роги, тако и женамъ надобно»122. Однако на то, что некогда с этим животным соотносилась не просто сварливая, а вообще любая женщина, указывает весьма распространенный на Руси женский головной убор, называемый «кичка рогатая», уподобляющий свою хозяйку корове. «Рогатую кичку носили молодые замужние женщины, меняя ее в старости на безрогую. Отсюда можно заключить, что рога были связаны с производительным периодом в жизни женщин. По народным представлениям, они содействовали плодородию и благополучию семьи. Простоволосая женщина вызывала гнев домового (покровителя дома, семьи), падеж скота, неурожай хлеба и болезни людей. (…) Значение коровы как символа плодородия выявляется на белорусском фольклорном материале. Примечательно выпекание «рогатого коровая» на белорусской свадьбе»123. Обычно рога на кичке достигали 20 см в высоту и более, однако в Калужской губернии еще в конце XIX в. девушки по праздникам надевали головной убор с огромными рогами. Показательно, что подобная традиция встречала явное осуждение со стороны духовенства и священники не пускали таких «рогатых» женщин в церковь и не допускали к причастию. В связи с этим следует вспомнить и наблюдение Н.А. Криничной: «Поскольку головной убор был неким средоточием тотемистической сущности индивида, ему, судя по мифам и преданиям, придавалось важное значение при исполнении обряда инициации… Можно предполагать, что головной убор маркируется как знак приобщения индивида к тотемному предку (тотему)»124. Благодаря восходящему к глубокой древности отождествлению с этими животными, становятся понятными причины того, что в разговорной речи до сих пор девушку могут называть телкой, а в Вологодской губернии невеста еще сравнительно недавно в свадебной обрядности называлась «телушкой», а жених – «быком».

В завершение следует отметить, что в целом ряде традиций бык ассоциируется и с загробным миром. Уже при раскопках в Чатал-Хююке под лепными изображениями бычьих голов были обнаружены человеческие черепа^125. Порфирий писал, что «души тех, кто преданы земле, принадлежат быку», а в Средней Азии в древности существовал обычай хоронить умершего, завернув его тело в бычью шкуру. В Индии приносили в дар брахманам черную корову, чтобы обеспечить переход своей души через реку смерти Вайтарани. Считалось, что душа умершего ухватится за хвост пожертвованной коровы и легко преодолеет преграду. Аналогичные представления Э. Тэйлор отметил и у европейцев: «В числе верований Северной Европы упоминается, что человек, отдавший корову бедному, найдет корову на том свете, чтобы перебраться на ней через мост смерти, а обычай вести корову в погребальной процессии, говорят, удержался до настоящего времени»126. На севере Руси генетически родственные верования бытовали до начала XX в. Так, во время похорон родственники покойного дарили корову нищему, говоря при этом, что это «коровка покойника»127. Захоронения с бычьими черепами известны еще с эпоху неолита^128. Как показывает загадка «чорна корова людей коле, а била воскрешае» (т. е. ночь усыпляет человека, а день пробуждает)129, коровы у восточных славян могли также ассоциироваться со смертью и воскрешением. В отечественной традиции встречаются и другие отголоски этого представления. В поучении, приписываемом Иоанну Златоусту, с этими животными отождествляются священники в загробном мире: «Луг наречется рай,… а волове – кротции епископи и попове, иже ходять по церковному учению и инех добро учаще»130. Впоследствии на Украине отвозили покойника на кладбище на белых волах^131. На возможную связь коровы с загробным миром указывают и древнерусские привески из Нефедьево, на которых головы коров соседствуют с изображением луны и звезды.

Все эти факты в своей совокупности показывают существование культа сначала диких тура и туриц, а затем и домашних быка и коровы у наших далеких предков. Зародившийся еще в период охотничьего хозяйства, он еще более развился с возникновением скотоводства и, в конечном итоге, дошел до ХIХ в., когда был зафиксирован этнографами. С течением времени он привел к представлениям о божественности быка и олицетворении вселенной в виде коровы, которые также весьма долго сохранялись в различных местах славянского мира. Время возникновения этих представлений можно датировать с большей точностью. Как считают исследователи, предком современных домашних быков и коров был дикий бык, в частности, его вымерший в дикой природе подвид тур. Его одомашнивание произошло примерно 8500 или, по мнению других специалистов, около 10 500 лет назад вслед за приручением коз, овец и свиней. Что касается территории первоначальной доместикации, то называют треугольник Алтай – Индия – Иран, либо север Месопотамии на территории современных Турции и Ирака. Подчеркнуто эротический характер праздников, посвященных туру или быку, рогатый головной убор, уподобляющий женщину корове, представление о происхождении от них сказочных героев или восприятие вола в качестве отца – все это, вместе взятое, делает весьма правдоподобным предположение о существовании некогда у наших далеких предков мифа о браке Великой богини с быком наподобие тех мифов, которые фиксируются у раннеземледельческих культур и присутствуют в греческой традиции.

Глава 4

Супруги Великой богини: змей

Вторым супругом Великой богини в неолитическую эпоху был змей. Как показывает не только индоевропейская, но и мировая традиция, женские божества были очень тесно связаны со змеями. В греческой мифологии самая первая богиня, Земля-Гея рождает «ужасного змея-дракона» Тифона, чуть было не победившего Зевса, а впоследствии родила дракона Ладона, деву-змею Эхидну и дракона Пифона. Внучкой Геи была знаменитая Медуза Горгона, покрытая чешуей и со змеями вместо волос. Как показал А. Фротингем, Медуза Горгона представляла собой гротескный образ почитавшейся богини более ранней эпохи, чем знакомая нам древнегреческая мифология. Со змеями в волосах или в руке изображалась и ночная богиня Геката. Связь богинь с этим пресмыкающимся была настолько прочна, что присутствует даже у богинь олимпийского пантеона. В орфическом гимне (ХХХII, 11) Афина Паллада просто называется змеей, в ее храме на афинском акрополе содержалась священная змея, а Софокл характеризовал эту богиню как «живущей со змеей». Змей как оружие использует супруга самого Зевса Гера, посылая их задушить новорожденного Геракла в колыбели. Использует их как средство наказания и Артемида: «Во время свадьбы Адмет принес жертвы всем богам, но забыл об Артемиде. Это и было причиной того, что, когда Адмет открыл двери свадебного покоя, он нашел его наполненным клубками свернувшихся змей»132. Подобная связь богинь со змеями не было одной лишь греческой спецификой, а фиксируется у очень многих народов. «Так, в Подури (Северо-Восточная Румыния) в сосуде приблизительно 4800–4600 гг. до н. э. была найдена 21 статуэтка, – по всей вероятности, приготовленные для того, чтобы быть поставленными на алтарь. У них нет рук, змеевидные головы, а бедра опоясаны змеями: по всей видимости, это – Богиня-змея и ее служительницы. Лишь у одной из статуэток рука поднята к лицу, что может означать обладание властью. Остальные 20 статуэток отличаются друг от друга размерами – среди них есть крупные, средние и мелкие, что, вероятно, отражает возраст женщин или их положение внутри совета. Эта закономерность характерна для всего неолита медного века и минойского бронзового века: не исключено, что в землях, подчиненных той или иной богине, действительно существовали постоянные советы или конклавы жриц»133. Критские статуэтки традиционно изображают богинь или жриц со змеями, а в более позднюю эпоху в Греции тесно были связаны со змеями и вакханки, служительницы бога Диониса. Еврипид так описывает охваченных «священным безумием» женщин:

И, легкий сон сгоняя с вежд, вскочили

Вакханки на ноги – все чудо как скромны.

Старухи, жены молодые и девицы…

Сначала кудри распускают по плечам,

А у кого небрида распустилась,

Те подвязать спешат и пестрой лани

Опять покров змеею подпоясать.

И змеи им при этом лижут щеки^134.

Обратившись к другим народам, мы увидим, что змееногой была и верховная богиня скифского пантеона, почитавшаяся как прародительница этого народа. Со змеями изображается и индийская тантрическая богиня.

О том, что подобные представления существовали и в славянском язычестве, говорит уже этимологическое родство слов змея и земля, показывающее, что это пресмыкающееся было связано с Матерью Сырой Землей. Слово зме́я является общеславянским: укр. змiя́, змiй, др. – русск. змии, род. п. змия, болг. змия́, змей, сербохорв. змѝjа, зма̑j, род. зма̏jа, словен. zmíja, zmȃj, род. п. zmaja, чеш. zmijе «гадюка; змея, ехидна», слвц. zmijа наряду с чеш. zmek «дракон», польск. żmija, żmij «змей, змея», в. – луж., н. – луж. zmijа). Лингвисты считают, что оно образовано от слова земля́ и табуистически обозначало «земной, ползающий по земле», сопоставляя его по принципу образования с алб. dhemjë, dhemizë «гусеница» при dheh «земля»135. Отразились эти представления и в вышивке: «Змеевидный орнамент… – змеиный узор встречается в сольвычегодской вышивке головных уборов. Иногда антропоморфная фигура – элемент композиции с лебедями или без них – сливалась со змеевидным орнаментом. В олонецкой вышивке ноги женской фигуры как бы переходят в змеевидные отростки. Известные параллели мотиву змеи имеются и в других видах творчества. Полосатые куршинские поневы (Рязанская губ.) назывались поньками шо жмеями. Мотив змеи хорошо выражен на одной из грязовецких прялок»136. С этим следует сопоставить и русское народное поверье о том, что тому, кто во время Рождества увидит веретена, тому летом грозит частая встреча со змеями^137.

В русской сказке «Орон-верный», разыскивая своих плененных братьев, Иван-царевич вступает в схватку с Бабой-ягой: «Яга-баба видит, что его хитростью не взять, схватила из кошеля две змеи; побежала на Ивана-царевича. Змеи шипят, огнем палят. Иван-царевич взял меч-кладенец, один раз махнул – змеям головы снял. Схватил бабу-ягу, давай правду пытать. Тут она и покаялась. Он ей голову снес»138. Эта сказка возвращает нас к эпохе ожесточенных схваток, приведших к свержению матриархата, и, помимо прочего, свидетельствует о том, что и славянские жрицы обладали ручными змеями наподобие древнегреческих вакханок. Само слово яга А.Н. Афанасьев сближал с санскр. aha – «змей». Кроме того, словацкая сказка прямо говорит, что сыновья ежи-бабы были лютыми змеями^139. К эпохе свержения матриархата относится и болгарская легенда, согласно которой в старое время одна злая баба взяла старую пелену и накрыла месяц, который тогда ходил совсем низко над землей. Месяц поднялся высоко в небо и проклял старуху, которая превратилась в змею, от которой произошли все теперь существующие земные змеи. Много людей она пожрала и истребила бы весь свет, если бы ее не убил св. Георгий^140. В русских поговорках змея неоднократно ассоциируется с женским началом, особенно когда требуется подчеркнуть его отрицательные качества: «Сваха лукавая, змея семиглавая!»; «Лучше жить со змеею, чем со злою женою»; «Злая жена та же змея»; «Из дому жена, из лесу змея выживают».

Теснейшая связь этого пресмыкающегося как с Великой богиней, так и со служительницами ее культа привела к тому, что змеей в славянском фольклоре оборачиваются и наделенные сверхъестественной силой женщины. В русской сказке «О лягушке и богатыре» Василиса Премудрая оборачивается не только лягушкой, но и змеей: «Иван-богатырь вышел из того места и подошел тихонько к Василисе Премудрой и ухватил ее за голову, что видя, она начала оборачиваться лягушкою, жабою, а потом и змеею»141. На югославском побережье считали, что ведьмы «летают по небу, чтобы нагнать вредоносные градовые тучи на виноградники тех, кому они хотят отомстить», в Далмации верили, что ведьма может превратиться в орла и предводительствовать градоносными облаками, а в Восточной Сербии было записано следующее представление: «Когда идет град, народ верит, что змеи в облике орлов ведут тучи»142. Поскольку в различных местах бывшей Югославии считалось, что в орлов могут превращаться как ведьмы, так и змеи, это указывает и на тесную связь между собой колдуний и пресмыкающихся.

В германской саге о Тидреке Бернском, сохранившей отзвуки фольклора балтийских славян, рассказывается, что после смерти правителя волотов-велетов Вильтина его земли подчинил себе Гертнит, властитель Руси. «Его жена была Остация, дочь Руны, конунга восточного царства. Ее мачеха была так искусна в чарах, что заколдовала ее в детстве и передала ей свое колдовство, так что она стала столь же вещей, как была прежде нее ее мачеха». И это умение жены колдовать пригодилось правителю Руси тогда, когда на подвластные ему западнославянские земли нападает коалиция из трех германских конунгов. Для отражения смертельной угрозы правитель волотов и русов мобилизует все свои силы: «Затем собралось к конунгу Гертниду большое войско. А его супруга Остация вышла и возбудила своих духов, так мы называем то, что она пошла колдовать… Так много совершила она своим чарами и колдовством, что наворожила к себе разных зверей, львов и медведей, и больших летучих драконов. Она укротила их всех до того, что они ее слушались, и она могла направить их против своих врагов. Так говорится в немецких песнях, что ее войско походило на самого дьявола, а сама она стала на подобие летучего дракона»143. Превращение жены правителя в дракона вновь показывает нам теснейшую связь колдуний и жриц с этим постоянным спутником Великой богини-Матери.

Однако подобные представления, зафиксированные не только у индоевропейцев, но и у многих других народов земного шара, свидетельствуют о том, что змея в эпоху матриархата воспринималась не как враждебное, а как благодетельное человеку начало, чем и была обусловлена ее связь с верховной богиней. Анализируя изображения женщин в трипольской раннеземледельческой культуре, для которой убедительно констатируется господство матриархальных представлений, Б.А. Рыбаков отмечает: «На раннетрипольских статуэтках такая же пара змей изображалась в области живота, где змеи выступали охранительницами чрева, вынашивающего плод.

Ответ получен: трипольские змеи – носительницы добра, хранители всего самого ценного»144. Однако от этого представления оставался всего лишь один шаг до возникновения мифа о браке женщины, первоначально Великой богини, со змеей. И этот шаг был сделан. В греческой мифологии существовал миф о том, что Зевс, приняв вид змея, вступил в брак с Герой. Весьма показательно, что вместе с тем Зевс в облике быка похищает Европу, что показывает переход на громовержца архаических представлений о прежних супругах Великой богини. В другом мифе глава богов, обернувшись драконом, овладевает своей дочерью Персефоной. Исследователи обоснованно считают, что глава патриархального пантеона Зевс лишь узурпировал место старого мужа Матери-Земли, для чего и понадобилось вводить мотив его оборачивания драконом. У славян отголоском этих представлений можно считать сказку «Муж-уж», неоднократно записанную этнографами в Полесье. В ней рассказывается, что девушка пошла купаться, а когда вернулась, то увидела, что на ее одежде сидит уж. Змей соглашается отдать ей одежду только при условии, что она станет его женой. Она соглашается и выходит замуж за ужа, у них рождаются дети, но в конце концов братья девушки убивают ужа, после чего она с горя превращается в кукушку и криком «Ку-пин!» зовет своего умершего мужа. В этом контексте стоит вспомнить утверждение русской поговорки «Жена да муж – змея да уж», подчеркивающее единство супругов, то, что они одной породы. В явном виде сюжет брака со змеем выступает и в былине о Волхе Всеславьевиче, в результате которого на свет появляется могущественный князь-оборотень:

По саду, саду по зеленому,

Ходила-гуляла молода княжна

Марфа Всеславьевна,

Она с камени скочила на лютого на змея —

Обвивается лютый змей

Около чебота зелен сафьян,

Около чулочика шелкова,

Хоботом бьет по белу стегну.

А в та поры княгиня понос понесла,

А понос понесла и дитя родила.

А и на небе просветя светел месяц,

А и в Киеве родился могуч богатырь,

Как бы молоды Волх Всеславьевич…145

Более чем показательно, что в данном сюжете инициатива союза исходит от самой княжны. Следующим этапом развития этих представлений являются многочисленные мифы о похищении женщин змеем или драконом, от которого их, в конечном итоге, спасает герой-змееборец. Все эти мифы сложились уже в эпоху патриархата, а в более раннее время господство матриархальной идеологии змей являлся законным мужем девушки. При кардинальной смене духовных приоритетов прежний муж оказывается злодеем-похитителем, которого побеждает новый герой, отнимающий у него жену.

Змеи обитали у воды, а эта стихия традиционно ассоциировалась с миром мертвых. Этих пресмыкающихся человек традиционно изображал волнистой линией, точно так же, как он изображал воду. В результате этого у целого ряда народов возникло представление, что умершие предки принимают форму змей. Это поверье было широко распространено на Африканском континенте, а у индоевропейских народов зафиксировано у литовцев, греков и римлян, которые изображали своих ларов одновременно и в человеческом, и в змеином облике. К ним примыкает и осетинское поверье, согласно которому мясо змеи обновляет стареющие души умерших. Аналогичные верования встречаются и у части восточных славян: «Белорус не только представляет себе домового в образе змеи, но даже и по происхождению считает его едва ли не змеей»146. В пограничной с Белоруссией Смоленской губернии считалось, что в каждом доме есть домовая змея и без такой змеи дом существовать не может. В белорусских поверьях ХIХ в. домовой в облике змея-цмока носит своему хозяину деньги, делает его нивы плодородными, коров дойными и наблюдает за порядком в доме. С другой стороны, археологические раскопки в Новгороде показывают, что головы драконов в этом городе достаточно часто украшают собой ручки ковшей, кровли домов и ритуальные жезлы. Касаясь причин помещения этого символа на сосуды для воды, В.М. Василенко отмечает: «Мы не знаем точно значения змия-дракона, но можем догадываться о том, что оно было положительным, иначе не стали бы держать его в своем доме новгородцы, не стали бы украшать его изображениями предметы своего быта – ковши, сосуды для воды, браги и меда. <…> Изображение змиев-драконов не сразу ушло из быта новгородцев, где они, конечно, были не только украшением, но и своеобразным оберегом: охраняли от зла, способствовали благополучию»147. Гораздо позднее в Поморье считалось, что если змея «со двора – быть беде, а во двор – к радости»148. Все это указывает на то, что в эпоху матриархата змей являлся подателем благосостояния земледельцам и скотоводам. Анализируя мифологические представления о змее балканских славян, Н.Н. Велецкая отмечает: «Из сложных представлений о нем для нас важно выделить такие качества: связь с миром предков, с космическим «тем светом»; сверхъестественные способности, особенно такие, как становиться и человеком, и змеем, внешние атрибуты того и другого… Основная функция змея – мифического предка, согласно славяно-балканской фольклорной традиции, состоит в защите покровительствуемой им общины от стихийных бедствий, охране посевов и ниспослании на них благодетельной влаги, а также в поддержании здорового, крепкого, чистого духом потомства. Распространенный у разных славянских народов мотив особой благосклонности змея к красивым женщинам, явление им в образе красавца, возникающего из пламени в очаге, у южных славян приобрел наиболее яркое проявление в эпическом мотиве происхождении самых могущественных юнаков от змея – любовника земной женщины»149. Уже с моральной оценкой данные представления встречаются в верованиях русских старообрядцев, согласно которым после смерти нечестивых людей их души переселяются в «скотов, гадов и прочее», а из них переходят вновь в души новорожденных младенцев. В совокупности все эти данные позволяют говорить, что и у славян некогда были представления о змеях, как воплощении душ умерших предков.

Однако змеи обладали гораздо большим сокровищем, чем просто материальное благосостояние. Помимо функций супруга Матери-Земли и хранителя ее чрева змей в мифологии многих народов обладал целым рядом других черт, в первую очередь мудростью и бессмертием. О связи змеи с бессмертием в отечественной традиции наглядно свидетельствует былина о Михайло Потыке, где именно «змея подземельная» приносит герою живую воду. Когда же в подземелье, где была похоронена жена богатыря, появляется пожирающая трупы умерших змея, Михайло Потык побеждает ее с помощью кузнечных клещей – атрибута бога-кузнеца Сварога:

Как скоро тут Михайло сын Иванович

Захватил змею ю во клещи-то,

Хватил он тут-то прутья железные,

А почал бить поганую ю в одноконечную.

Как молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей-ко ты змеи, не кровавь меня,

А принесу я ти живу воду да в три году»150.

В конце концов богатырь заставляет змею принести живую воду за три часа и оживляет умершую супругу. Этот эпизод объясняет, почему в одном из вариантов сказки о Василисе-золотой косе живая вода называется змеиной^151. В Полесье был записан рассказ о змеях, обладателях секрета бессмертия людей и животных, прилетавших в ту местность на Ивана Купалу: «Була во тут яворыня и туды злеталися змеи на етого самого на купалного Ивана и говорили етыи змеи што каже у Корме (название села) есть такэ зилле што коб его хто знав, тоб николи худоба б не дохла, жыла б усю жизнь, не дохла. И у Стодоличах була така криница и був таки поплау, его нихто не орау, сичас уже его нема, зорали, то понад стодолицкой криницы такэе зелле, штоб николи люди не умирали. Коб его хто знау да урвау»152. Подобные представления о змеях как хранителях бессмертия чрезвычайно архаичны и восходят к эпохе матриархата, когда эти пресмыкающиеся считались не противниками людей, а их покровителями. Осознающий смертность своего физического тела человек не мог не отметить превосходство змей над собой в этом отношении. В совокупности все это привело к тому, что змеи стали восприниматься как владеющие тайнами жизни и смерти могущественные существа, заручиться благосклонностью которых было весьма полезно как в этом, так особенно в загробном мире.

Логическим развитием этих представлений стало отдание умершего под покровительство змея как обладателя бессмертия и обожествленного предка в загробном мире. В этом отношении явный интерес представляют захоронения уже срубной культуры, носители которой погребали своих соплеменников в эмбриональном положении в чреве Матери-Земли. Так, в кургане близ хут. Дурновского в бассейне р. Хопра найдено погребение этой культуры со скорченном костяком и и сопровождавшими его тремя костяками змей: «Позвонки одной змеи были расположены легким зигзагом в ногах погребенного, за плиткой краски, позвонки другой лежали клубком на уровне груди и третьей – резкими зигзагами у спины, головой к куску краски». При раскопке кургов «Три брата» у Элисты в кургане № 9 найдены «скелеты двух больших змей», в другом кургане той же группы бронзовая булавка с изображением змей^153. Эти данные о несомненно охранительной роли змей в погребальном ритуале срубной культуры представляют несомненный интерес для нашего исследования не только потому, что эта археологическая культура располагалась на юге нашей страны, но еще и потому, что она принадлежала родственным славянам ираноязычным скифам^154. О том, что подобные представления о змее-защитнике умерших некогда существовали и у восточных славян, свидетельствует записанная в ХIХ в. быличка «Деньги в гробу», дополненная уже новыми религиозными напластованиями: «Сибирский богач Твердышов, говорят старожилы, зашил собственноручно в подушку все свои бумажки и просил своего приказчика положить эту подушку в гроб ему, под голову, После смерти Твердышова родственники умершего засадили приказчика в острог, за скрытие денег. К приказчику во сне явился Святитель Николай Чудотворец и посоветовал ему объявить родственникам Твердышова, что деньги покойным зашиты в мертвую подушку и лежат с ним в гробу. С разрешения губернатора, в присутствии начальства и кладбищенского священника, могила Твердышова была разрыта, открыта гробовая доска, но деньги взять было нельзя, потому что вокруг головы мертвеца обвилась страшная змея и бросалась на всех, кто только близко подходил. Говорят, что священник будто бы проклял Твердышова, и он провалился в бездонную пропасть»155. В силу этого внезапное появление подземной земли в былине о Михайле Потыке получает не только мифологическое, но даже археологическое объяснение.

Впоследствии, после победы патриархата, прежний защитник и покровитель в загробном мире стал восприниматься как ужасная угроза. Именно для того, чтобы ее избегнуть и был введен ритуал трупосожжения, как это следует из описания ибн-Фадланом древнерусского похоронного ритуала в начале Х в. и его объяснение самим русом: «Подле меня стоял человек из Русов, и я слышал, как он разговаривал с толмачом, бывшим при нем. Я его спросил, о чем он вел с ним речь, и он ответил, что Рус сказал ему: «Вы Арабы глупый народ, ибо вы берете милейшего и почтеннейшего для вас из людей и бросаете его в землю, где его съедают пресмыкающиеся и черви; мы же сжигаем его в огне, в одно мгновение, и он в тот же час входит в рай»156. В этом бесценном для нас отрывке иноземным наблюдателем была зафиксирована главная цель обряда трупосожжения – с помощью огня как можно быстрее и надежней отправить душу умершего в рай Сварога. Огонь, по всей видимости, охранял душу покойного от злых сил, способных навредить ей по пути в небесный сад. О том, что, представляли из себя эти злые силы, нам показывает уже упоминавшаяся былина о Михайло Потыке. Как показал академик Б.А. Рыбаков, эта былина была составлена в период борьбы между язычеством и христианством, выражая точку зрения последнего. Главный герой ее женится на Марье Лебедь Белой, которая главным условием своего замужества ставит захоронение безо всякого трупосожжения живого супруга рядом с мертвым. Богатырь согласился на такое изменение языческого обряда. Первой умерла Марья, и верный своему слову Михайло Потык велит своим товарищам-богатырям закопать его в землю вместе с мертвой женой. Оставшись без традиционного трупосожжения, мертвое тело (а возможно и душа) в земле подвергается серьезной опасности:

Как там была земля подземельная,

Ходила там змея по подземелью.

Приходит ко той колоде белодубовой;

Как раз она, змея, тут да дернула,

А обручи на колоде тут лопнули;

Другой-то раз еще она и дернула,

А ряд-то она тесу тут сдернула

А со тыи колоды белодубовой^157.

И это не единственное свидетельство подобного рода. Автор «Чешской хроники» так описывает действия трех дочерей Крока после смерти отца: «Они то молили милостивого Мерота, чтобы тот осветил ему путь в загробный мир, то призывали Радамоша, чтобы тот рассудил его по делам жизни, справедливость его и скромность и избавил от предания тассану (дракону. – М.С.) на пожирание»158.

В одном из сербских похоронных причитаний о покойнике говорится, «что он уходит туда, где померкло солнце и царствует черная зима; там будет он вечно зимовать и лютая змея выпьет его очи»159. Таким образом, мы видим, что представления о змее подземного царства носили общеславянский характер и явно сложились в глубокой древности.

Однако до того, как змей стал считаться отрицательным персонажом, он воспринимался как бог. Данные индоевропейского языкознания свидетельствуют о почитании этого пресмыкающегося в эпоху единства этих народов: др. – инд. ahi «змея», но гот. weihs «святой», греч. αγιοζ «святой»; греч. ιεροζ «святой», но др. – инд. hira «змея»; лат. colubra «змея», но лат. colere «почитать, поклоняться», др.-в. – нем. uoba «сакральное действие»; чеш. had «змея», русск. гад «змея», но хет. handas «святой»; ирл. aer «змея», но нем. ver-ahren «почитать»; др.-в. – нем. slango «змея», но латыш. lugt «молить(ся)». Лингвистика указывает даже на обожествление змеи: англ. snake «змея», но тох. Б nakte «бог»; русск. гад «змея», чеш. had «змея», но англ. god «бог»; греч. σαυροζ «ящерица, змея», но др. – инд. sura– «бог»160. Как показывает лингвистика, название змеи относится уже к ностратическому праязыку, хоть эта исходная праформа и не сохранилась в индоевропейских языках^161.

Однако археологические данные указывают на гораздо более раннюю эпоху возникновения поклонения змею, по сравнению с данными сравнительного языкознания. Так, в соседней с Белоруссией Литве культ змей, как отмечают археологи, имеет весьма глубокие корни: «В Литве найден камень с изображением змей. Несомненно, он отражает характерный для Прибалтики культ змеи. Известны очень ранние свидетельства этого культа вроде мезолитической костяной фигуры змеи из Тырвалы…»162 Весьма показательно имя литовской богини смерти – Гильтине, образованное от глагола gilti – «жалить». При этом она является сестрой богини Лаймы, определяющей судьбу человека. Тем не менее мезолитическая фигурка – это далеко не самый ранний пример поклонения змею. Так, профессор Шейла Коулсон из Университета Осло установила, что первые религиозные ритуалы возникли около 70 тысяч лет назад в Африке. При изучении священного места африканского племени сан, живущего в Ботсване, а именно холмов Тсодило, называемого ими «Горами Богов» и «Скалой, Которая Шепчет», была открыта пещера с вырезанным прямо в скале гигантским питоном. Скульптура имеет 6 метров в длину и 2 метра в высоту. При раскопках под каменным питоном исследовательница обнаружила более 13 тысяч находок, в том числе инструментов для резьбы по камню, наконечников копий и предметов ритуального назначения. Части артефактов было свыше 70 тысяч лет, что указывает на время возникновения культа змеи у древних людей. Следует отметить, что для племени сан питон до сих пор один из наиболее значимых животных в их мифологии и, что особенно важно в свете нашего исследования, сами они верят, что все люди произошли от питонов^163. Если предложенная Шейлой Коулсон датировка находок подтвердится, то это будет означать, что уже 70 тысяч лет назад у далеких предков племени сан существовали религиозные представления, заключавшиеся в поклонении питону, в котором это древнее племя видело своего перовопредка. Соответственно, подтверждение этой датировки удревнит и время матриархальной революции.

Как показывают на этот раз точно датированные археологические находки, истоки представлений о связи змеи с властью также достаточно древны: «Доисторические скульптурные изображения увенчанной короной Богини-змеи встречаются на Крите, в Эгейском регионе и на Балканах начиная с VII или с VI тыс. до н. э. Ее корона иногда выглядит настоящим змеиным гнездом»164.

Следы религиозного поклонения змею, этой важной черты матриархальной религии, присутствуют и в славянской традиции. Память о той далекой эпохе сохранилась в белорусском фольклоре, где прямо говорится о религиозном поклонении цмоку-змею, связанному с человеческими жертвоприношениями:

Як издавна то да такiе люди были, што не веровали.

Да поверовали проклятому цмоку,

давали й оброку у день по человеку.

Як отьев жа цмок да три городы, да три царствы…165

Это описание оказывается достаточно стабильным и повторяется из одного духовного стиха в другой:

Колись люди няверны были, няверны были, ня верували Господу Богу, да поверували проклятому цмоку,

И давали што день оброку по чаловеку^166.

Весьма показательно, что это свидетельство о поклонении змею сохранилось в той же самой традиции, которая сохранила до нашего времени память об охотнике-прародителе Бое. Сохранение обоих этих фактов в памяти белорусского народа красноречиво показывает, что здесь мы имеем дело с двумя различными периодами развития религиозно-мифологических представлений наших далеких предков.

О поклонении царю змей как самому Господу богу говорится в записанном в Полесье уже в 80-х гг. прошлого века заговоре от укуса змеи: «На Сиянской горе, на Хрэсциянская зямле стаяла яблынька. На той ябланьце зазюлино гняздо. У том гнезде сам цар Саматуз. Прашу я цябе як самаго Господа бога. Смуги свайи сунимай, опухи апускай, рабе божеей (имя рек) маей худобинце (имя рек) цела (-тело) ачышчай, кроу и палехку (-облегчение) давай. Як неа будзеш сваи смуги сунимаць, опух апускаць, цела ачышчаць, будзем твае жалы залатыми клешчами вырываць, малатами разбиваць, по коллю растыкаць и па ростанех раскидаць. Пакы сонце зайдзе, ис табе дух выйдзе»167. Как отмечал Л.А. Зарубин, у словаков на Коляду дети ходили со сделанной из деревянных дощечек змеею, на голове которой была позолоченная корона, что также является пережитком культа этого животного.

Отголоски поклонения змею встречаются и в некоторых русских заговорах, причем оно происходит в момент их произнесения, т. е. почти в наше время: «В том поле есть окиан-море, в том море есть латырь камень, на том камне стоит столб, от земли до неба огненный, под тем столбом лежит змея жгучая, опалюча. Я той змее поклонюсь и покорюсь: «Ой, еси ты, змея! Не жги. Не пали меня, полетай под восточную сторону, в высок терем, в новы п(о) кой, пухову перину, шелкову подушку к девице N, разожги и распали у той девицы белое тело, ретивое сердце…»168 В другом заговоре мужчина так обращается к огненному змею: «И послужи ты мне, нехристиянину, от мира отреченнику, и к себе возьми в приреченники, и твою волю буду творить, по средам и пятницам поганым ходить, а в родительские дни блуд творити»169. Показательно, что оба приведенных здесь заговора относятся к категории любовных, т. е. сферы, изначально находившейся в ведении женских божеств.

Естественно возникает вопрос: как соотносились между собой оба супруга Великой богини? В предыдущей главе мы видели примеры их антагонизма между собой: в иранской традиции змей убивает быка и корову, а потом происходящий от них герой убивает змея. Последний мотив присутствует и в русских сказках. Однако в славянской традиции есть примеры, когда взаимоотношения обоих супругов носят неантагонистический характер. Согласно славянским поверьям, «Землю держит на своих рогах буйвол или бык; она покоится на змее, лежащей на спине вола, который стоит на гигантской рыбе, и вся эта пирамида держится на огромной черепахе…»170 Последнее представление хоть и осложнено заимствованными представлениями о держащей Землю черепахе, однако в своей основе включает одновременно образы обоих животных – древних супругов Великой богини-Матери, объединенные усилия которых направлены на поддержание Земли, которая, как будет показано ниже, также мыслилась женским божеством.

Подобный вариант развития представлений о взаимоотношениях обоих супругов Великой богини логически вел к их объединению. Результатом совмещения образов этих животных стало новое фантастическое существо – рогатая змея. Данный образ также уходит своими корнями в весьма отдаленное прошлое: «Рогатая или увенчанная полумесяцем змея появляется на пещерных рисунках эпохи палеолита; начиная со времени неолита, ее рельефные изображения можно видеть на сосудах»171. Так, например, рогатая змея была изображена на сосуде начале V тыс. до н. э., найденном около г. Битола в Южной Югославии. Об исключительной древности происхождения этого образа говорит и тот факт, что он присутствует у разнообразных народов на всех обитаемых континентах, включая Америку и Австралию^172. Интересно отметить, что на примере рогатой змеи отечественная традиция показывает осознавания нашими далекими предками двойственности змеиной природы, ее способности быть одновременно носителем добра и зла, жизни и смерти. Все эти взгляды великолепно отразилось в следующем поверье: «На Украине думают, что царь-уж или царь-змей отличается от простых гадюк своею громадностью и сверх того имеет на голове золотые, светящиеся рожки. При встрече с ним в лесу должно положить на дороге красный пояс или платок; увидя красный цвет, он сбрасывает свои золотые рожки, и кто сумеет захватить их – тот будет и здоров, и счастлив, и богат… Рассказывают еще, что у царя-змея два золотых рога, овладевши которыми должно закопать их под двумя еще нераспустившимися дубами; один дуб засохнет, а другой покроется зеленью; рог, зарытый под первым деревом, – несчастливый, мертвящий, а зарытый под другим – счастливый, оживляющий»173. Следы совмещения черт быка и змеи мы видим и в некоторых вариантах русской былины о Соловье Разбойнике:

Засвистал Соловей по-соловьиному,

А в другой раз зашипел разбойник по-змеиному,

А в третьи зрявкает он по-звериному (вар. по-туриному)174.

Сочетание в этом свисте звуков двух прежних супругов Великой богини можно было бы считать случайным, тем более что встречается оно только в некоторых вариантах данного текста. Однако исследователи говорят о родстве этого былинного персонажа со змеем-рогатым Соколом белорусского эпоса, у которого эти черты присутствуют уже однозначно. Если в данном образе действительно совмещаются змеиные и туриные черты, то бой с ним Ильи Муромца, на которого перешел ряд черт Перуна, может являться «сниженным» вариантом схватки нового верховного бога-громовержца с бывшим супругом Великой богини. Понятно, что фигуры Соловья Разбойника и змея-рогатого Сокола постепенно складывались в эпосе путем совмещения разнородных мифологических и исторических черт, и на основании одной лишь характерной внешней черты их нельзя прямолинейно считать первоначальным супругом Великой богини, однако ниже мы увидим еще одну черту, связывающую этого былинного персонажа с эпохой матриархата.

Рис. 4. Костяное писало Х в. из Преслава, Болгария

Итак, мы видим, что поклонение змею, являющееся одной из составных черт матриархальной религии, имеет исключительно глубокие корни. Сам образ змея имел более чем многоплановый характер: это мог быть и супруг Великой богини или служащих ей жриц, и обожествленный предок, и хранитель секрета бессмертия, и покровитель умерших в загробном мире, облик змеи могла принимать и сама богиня либо ее жрица.

Глава 5

Небесные богини

Даже зафиксированная достаточно поздно славянская традиция хранит воспоминания о связи славянских богинь с той или иной частью небесной сферы. Согласно «Житию Георгия Святогорского» жившие около Афона славяне верили: «Солнце и дождь, и всякое благо дается нам» от Великой богини. Представление о связи языческой славянской богини с солнцем подтверждается и одной археологической находкой, сделанной в том же регионе. В Преславе на территории Болгарии было найдено костяное писало, датируемое Х в. (рис. 4). Его навершие венчают четыре человеческие головы, которые описавший памятник П.П. Георгиев идентифицирует с мужскими и женскими божествами, что явно роднит его композицию со Збручским идолом. Каждая из четырех граней писала покрыта солярными знаками (кружками с точками), расположенными различно. Так, например, на приведенной на рисунке грани таких знаков семь, что явно наводит на мысль о семидневной неделе. На другой грани подобных знаков так же семь, однако они расположены не вертикально, а сгруппированы по четыре и три знака. С одной стороны, семерка была числовым символом Вселенной и обозначала членение мироздания по горизонтали (четыре стороны света) и по вертикали (небесный, земной и подземный миры). Однако то обстоятельство, что три солярных знака изображены в виде треугольника, а не вертикальной линии, указывает, по мнению П.П. Георгиева, на женский пол божества, изображенного на данной грани писала. Если принять это предположение, то тогда четыре верхних знака символизируют собой горло, груди и пупок солярной богини. На двух остальных гранях солярные знаки располагаются строго вертикально, но их там уже не семь, а шесть. Между солярными знаками изображены растения, указывающие на роль небесного светила в произростании земных злаков. Четырехликость миниатюрного идола Преславского писала вполне понятна: еще в глубокой древности люди научились определять четыре ключевых положения солнца на небе в течение его годового движения – зимнее и летнее солнцестояния и весеннее и осеннее равноденствия. Поскольку на трех из четырех гранях писала был изображен мужской персонаж, по всей видимости Дажьбог, данная находка свидетельствует о превалировании у болгарских славян-язычников уже патриархальных представлений. Однако изображение на четвертой стороне писала женского божества показывает на сохранение у них отголосков и матриархальных представлений, соотносящих дневное светило с женским персонажем.

Если предположение П.П. Георгиева о том, что на одной из четырех граней этого писала изображен не бог, а богиня верно, то это обстоятельство указывает на то, что славяне воспринимали дневное светило как воплощение и мужского и женского начала. Поскольку четыре грани идола соответствуют четырем ключевым положениям солнца в течение годового цикла, можно высказать предположение, что мужское и женское начала чередовались в природе дневного светила в зависимости от того или иного времени года. В пользу этого говорит записанная в Болгарии же песня «Солнце и Добринка», описывающая похищение солнцем своей земной избранницы. Заканчивается эта песня примечательной констатацией двойной природы дневного светила:

С тех пор и по наши поры

Светят на небе два солнца:

Первое солнце – Солнце,

Другое солнце – Добринка,

Солнце сияет летом,

А Добринка – весною^175.

Как свидетельствует записанная на Украине сказка, в женском обличии некогда представляли себе дневное светило и восточные славяне: «Хто уявляе сонца, як обличчя панни, той каже, що воно ходить ногами чоловiка, якого проковтнуло. Казка. Жив на свiтi один чоловiк. Цей чоловiк харчувався тiльки тим, що пiймае рибку, чи застрелить зайця, а може й утку. Полюванням вiн займався через те, що нi з чого було жить; не мав на землi нiчогiсiнько, крiм рулиницi. Один раз пiшов вiн полювати на зайцiв; пiшов дак ще було темно. Ходив по зарослях, по болотах, а потiм вийшов на поле. Тiльки вийшов, зараз почала викочуватыся панна-сонце. Вперше вона грiла слабо, а як тiльки поднiматись, то рот ставов бiльшим i бiльшим i накiнець так розкрила, що не видно носа, нi очей, нi ушей. В цей мент чоловiк-охотник стояв коло самоi панни-сонця. I вона, розкриваючи свiй рот, торкнулася чоловiка, а щоб вiн не мешав, вона взяла да й заховала до своего величезного рота»176. Как видим, украинская сказка рисует нам еще доземледельческий уклад жизни, когда человек жил только охотой и рыболовством. Показательно, что, согласно этой сказке, охотился он ночью, еще до восхода солнца. Небесное светило, описываемое здесь в качестве госпожи-панны, как бы совершенно случайно, безо всякого мотива проглатывает охотника. Гибель последнего здесь вообще ничем не мотивирована и становится понятной лишь в том случае, если принять во внимание, что в славянской и целом ряде других индоевропейских традиций, созвездие Ориона представлялось в виде Небесного охотника. Смысл украинской сказки раскрывается лишь с учетом этого астрального подтекста: созвездие исчезает с небосвода с восходом солнца, дневное светило как бы проглатывает его. Вместе с тем данный текст является еще одним указанием на матриархальную революцию, сохранившимся в славянской традиции: охотник-Орион гибнет по вине сверхъестественного женского персонажа, на власть которого недвусмысленно указывает титул, которым величает ее сказка – «панна-сонце». Естественнно, что после убийства Небесного охотника, власть в пантеоне переходит к проглотившей его богине, соотносимой в данной сказке с дневным светилом. Более чем архаичным выглядит и способ расправы солнца с охотником, напоминающий нам греческий миф о Кроне, проглатывавшем своих детей. Представление о солнце как о женском персонаже присутствует и в русском фольклоре. В русской песне девица так говорит о себе:

Мне матушка – красна Солнушка,

А батюшка – светел Месяц…177

На севере Руси также «многие считают солнце за женщину»178.

В чешской сказке «Три золотых волоска Деде-Всеведа» сверхъестественный женский персонаж оказывается уже не солнцем, не его женой, а матерью дневного светила. Сказка начинается с того, что король, остановившийся на ночь в хижине углежога, случайно услышал, как три старушки-Судьбички определили только что родившемуся сыну углежога жениться на его дочери. Чтобы избежать столь неравного и позорного в его глазах брака, король тщетно пытается погубить сына углежога, а когда все его старания заканчиваются неудачей и бедняк все равно женится на его дочери, дает зятю невыполнимое задание: принести в качестве вена три золотых волоска Деде-Всеведа. Сын углежога отправляется в путь и в его конце вновь встречается с Судьбичкой, которая объясняет герою, что она мать солнца:

Старушка улыбнулась и промолвила:

– Дед-Всевед – сын мой, ясное Солнышко…179

О существовании подобного же представления и на Руси говорит поговорка «дожидайся солнцевой матери Божья Суда»180. «Солнцева мать упоминается во многих сказках, и везде о ней говорится как о вещей пряхе: она дает странствующим героям мудрые советы и на золотой прялке прядет золотую кудель»181. На солярные истоки судиц у южных славян указывает и время, когда их можно увидеть: «В некоторых хорутанских краях они же слывут под именем живиц – дев жизни, содиц=судиц – дев судьбы, кресниц, как дев, которых можно видеть всем во время креса – праздника купала (24 июня)»182.

Как солнце в русской загадке, так и луна в болгарском поверье, приведенном выше, соотносились с коровой, этим зооморфным образом богини. А.Н. Афанасьев отмечает, что, согласно поверью люнебургских славян, пряха сидит на месяце, вертит там колесо и прядет тонкие белоснежные нити, которые в самом конце лета падают на землю легкой паутиной, а саму пряху можно увидеть во время новолуния.

Еще одним достаточно распространенным женским персонажем отечественного фольклора применительно к небесной сфере является Заря-Заряница. Само русское слово заря, ст. – слав. zarja, zorja восходят не только к и.-е. gherh-/ghreh-, а к ностр. gE/hr/a «утренняя заря»183. Касаясь ее происхождения, духовный стих о «Голубиной книги» отмечает:

Утрення заря, заря вецерняя

От очей Божьих, Христа царя небеснаго…184

Связь обеих зорь с очами божьими в данном памятнике выглядит довольно странной. Вряд ли создатели духовного стиха имели здесь в виду собственно зарю, то есть рассвет и закат при восходе и заходе солнца. Солнце у многих народов воспринималось как небесный глаз, но предшествующая ему заря с трудом могла быть соотнесена с этим органом человеческого тела из-за отсутствия у нее четких границ. Русские заговоры также отчетливо отличают зарю от собственно рассвета: «Встану я, раб Божий (имярек), благословясь, пойду я, перекрестясь, на восход красна солнышка, на закат светла месяца, на тихую зарю утреннюю и вечернюю. И портевщику, и колдовщику бы краснаго солнышка в руки не забирывать, светлаго месяца с неба не спихивать, чистых звезд с неба не сбирывать, а меня, раба Божия (имя рек), веки вечныя не испорчивать…»185 Как видим, утренняя и вечерняя заря не только отличаются от восхода солнца, но и соотносятся во второй части заговора от порчи с небесными звездами.

Рис. 5. Две Зари на миниатюре Хлудовской псалтыри, XIII в.

Все становится ясно, если мы примем во внимание, что по XIX в. включительно утренняя и вечерняя заря в русском языке означали не только рассвет и закат, но и планету Венеру: «Утренняя, вечерняя звезда, зорница, одна и та же планета Венера…»186 Вывод В.И. Даля на фольклорном материале подтверждает А.Н. Афанасьев: «зо(а)рница (зирныця, зараянка) – утренняя или вечерняя звезда, планета Венера»187. Венера – это ярчайшее после Солнца и Луны светило земного неба и единственный объект, который при определенных условиях может быть виден даже днем. Эта особенность не осталась незамеченной даже христианскими авторами Древней Руси: «Звѣзда свѣтлѣиши инѣх дньница прѣд зорями въсходяща»188. Действительно, Венера видна и после захода Солнца, и незадолго до его восхода, что и обусловило двойное ее название – вечерней и утренней звезды. В славянском переводе книги Иоанна Дамаскина говорится: «Венеру же оную овогда денницею, овогда вечерницею нарицают»189. Данное обстоятельство вполне объясняет применение к одному небесному объекту в русском духовном стихе двойного названия – утренней зари и зари вечерней. Как было показано мною в исследовании о «Голубиной книге», два женских персонажа верхнего яруса Збручского идола, соотносимого со сферой небесных богов, скорее всего, изображают не двух отдельных богинь, а планету Венеру в двух ее ипостасях.

В белорусском заговоре читаем: «Раньня зоря зараница, божжа помошница, утихаетца зоранька раньня, утихнися примовка и уроки…»190 В одном русском заговоре говорится: «встахомъ заутра и помолихся Господу Богу и дьнницѣ»191. Генетически родственный заговор, представляющий собой обломок древней языческой молитвы, был записан и в Белоруссии: «Помолимся, поклонимся святой зорочцы раньняй, святой зорочцы повдзенной, святой зорочцы вячерняй. Говору, говору уроки, суроки… Пресвятая Богородзица, стань на помочь»192. Параллелизм между святой зарей в начале заговора и Богородицей в конце его очевиден, а на некоторых иконах, как отмечал Ф.И. Буслаев, на голове матери Иисуса Христа изображены три звезды. Возможно, однако, что некогда наши предки молились одной деннице. Так, например, еще в конце ХIХ в. 73-летняя жительница г. Касимова Ксения Илларионовна Сурина перед смертью отказалась от причастия, заявив, что «таинства – вздор», «Христос – не бог, его вовсе не было, он не страдал и не спасался», а бог «есть зарница, утренняя звезда» и «молиться нужно в лесу, в кустарниках, на источниках». Следует добавить, что она, по свидетельству местного попа, не исповедовалась и не причащалась и в течение 30 лет числилась в церкви «не бывшею у исповеди по нерадению»193. Поклонение славян в древности заре подтверждает и составленный в Древней Руси перечень исповедальных вопросов, которые духовенство было обязано задавать своей пастве: «Или кланялись чемоу отъ твapi, солнцоу, или звѣздам, или мѣсяцу, или зари?»; «Или кланялась солнцу и мѣсяцу и звѣздам или зари?»194

Один заговор, отражающий персонификацию утренней и вечерней зари, гласит: «Стану я, рабица Божия, перекрестясь, пойду благословясь… под красно солнце, под светел месяц, под утреню зарю Марию, под вечерну Маремьяну, ко Киану морю…»195 Характер Венеры как утренней и вечерней звезды приводит к раздваиванию образа богородицы: «На море на окияне, на востром на Буяне, стоит храм Божий, святая церковь золоченая, озолоченая, священная, моленная, апостольская. В той же церкви стоит злат пристол, на злате пристоле сидят две матушки Божьи Богородицы: Тифиньская и Владимирьская»196. Миниатюра Хлудовской псалтыри XIII в. изображает обе Зари в виде двух женщин, причем утренняя держит в руках факел и какой-то круг (рис. 5). Л.А. Зарубин воспринимал этот круг в качестве кольца, сопоставляя эту миниатуюру с изображением богини на Збручском идоле, однако размер круга на миниатюре указывает скорее на более крупный предмет, который может быть гривной или венком. О том, что перед нами не заимствованная из Византии аллегорическая фигура, а образ языческой богини, свидетельствует как приводимые Л.А. Зарубиным похожие древнеиндийские изображения богини зари, так и изображение богини на дне чешского средневекового сосуда (рис. 6). В правой руке эта богиня держит какую-то траву или растение, а в левой – гривну, венец или венок. О том, что образ богини планеты Венеры восходит к эпохе даже не славянской общности, а времени контактов наших предков с индоиранскими племенами, красноречиво говорит и аналогичное изображение иранской богини, речь о котором пойдет ниже.

Рис. 6. Изображение богини на чешском средневековом сосуде. Фото автора

Поскольку только Денница могла сиять на небе вместе с Солнцем, славяне в своем фольклоре начали особо подчеркивать связь Венеры с дневным светилом. В русской песне эта связь осмысляется в категориях кровного родства:

Зоря-ль, моя Зоринька,

Зоря, солнцева сестрица!197

У южных славян ей дается название, которое самой своей формой подчеркивает ее связь с Дажьбогом-Солнцем: «В Каринтии утреннюю звезду называют дъжница – слово, тождественное с именем звезды денницы или утренницы и родственное с древним названием солнца Дажьбогом…»198

Интересно также отметить связь Зари с воинским делом. В заговоре ее просят защитить в бою: «вынь ты, девица, отеческий меч-кладенец, достань панцырь дедовский, шлем богатырский, отопри коня ворона; выйди ты в чистое поле, а во чистом поле стоит рать могучая, а в рати оружий нет сметы. Закрой ты, девица, меня своею фатой от силы вражьей, от пищали, от стрел, от борца, от кулачного бойца, от дерева русского и заморского… от кости, от железа, от уклада, от стали и меди». По свидетельству заговоров, Зоря держит в руках булатные ножички и иглу, которой очищает и зашивает кровавые раны; ее молят забить неприятельские ружья наглухо и избавить от смерти в бою»199.

В определенной степени характеристики разящей небесной силы соотносились и с Богоматерью. Как отмечал еще А.Н. Афанасьев, древнее поклонение языческой богине весенних гроз и земного плодородия было перенесено на Деву Марию. Сербы называли богородицу Огненной Марией и считали ее сестрой Ильи Громовитого, на которого у них перешли многие черты языческого громовержца Перуна. Согласно их песням при разделе вселенной св. Илья взял «грома небеснога, а Mapиja муньу и стриjелу», а на свадьбе Месяца ей достался живой огонь. Илья «громом биjе», а Мария «муньом пали». При этом сербы отмечали не только мощь, но и справедливость Огненной Марии: «Хвала Богу, хвала единому! Где влахи в воскресенье ниву жали, там над ними вились три облака: первое облако – громовник Илья, другое облако – Огненная Мария, третье облако – св. Пантелеймон. Провещает св. Пантелеймон: «ударь громом, громовник Илья, ударь огнем, Огненная Мария! А я пройду вихрем». Отвечает Огненная Мария: «не рази гром, громовник Илья! Не рази вихрем, св. Пантелеймон! А я огнем не ударю; ведь турки не веруют влахам (православным; вынуждают их жать в праздники), а (зрелая) пшеница не ждет будней»200. Поскольку Огненная Мария в данной песне вместе с двумя святыми является в образе облака, интересно отметить, что дождевые облака чехи называли бабами^201. В болгарской песне Огненная Мария, сестра святых Ильи и Георгия, получает от бога ключи от неба и земли, с помощью которых она наводит на землю девятилетнюю засуху^202. Связь Марии с громом и молнией известна и у других славянских народов. Праздник Сретения пресв. Богородицы (2 февраля) известен у поляков под названием дня N.Р. Maryi gromnicznej, у чехов под именем Hromnice, у лужичан – sveckovnica Maria, у хорватов – svecna Marije, у славенов – svetio Marine. Литовцы дали богородице эпитет Percunatele или Percunija – женская форма от имени Перкуна (Panna Maria Percunatele). Подобные представления были известны и на Руси: «Народная загадка так выражается о молнии: «Дева Мария (христианская подмена древней богини громовницы) по воду ходила, ключи обронила»…»203 В Виленской губ. в праздник, посвященный Богородице, прихожане брали в церквах зажженные свечи, которые они называли громницами и берегли потом целый год в надежде предохранить дома от ударов молнии. О дожде, идущем при солнечном сиянии, белорусы говорили: «царевна плачет»204. Также А.Н. Афанасьев констатировал, что в ряде случаев крестьяне смешивали между собой Марию Магдалину и богородицу из-за одинаковости их имен и поэтому не работали в поле 22 июля, в день Марии Магдалины, чтобы не убила за то гроза. Точно так же и по той же самой причине крестьяне остерегались работать и в Ильин день. Кроме того, Богородица связывалась не только с дождем и молнией, но и с радугой: «Чехи не позволяют указывать на радугу пальцем, ибо на ней, как на троне, восседает царица небесная Пресв. Мария»205.

Наконец, женские персонажи могли соотноситься у славян и с отдельными созвездиями. В первой главе уже отмечалось, что в Древней Руси созвездие Плеяд было известно под названием Волосыни, а название этого же созвездия Бабы носит общеславянский характер. Украинцы выделяли на небе созвездие, которое они называли «Дiвкi» или «Дiвчины з вiдрами». Его они описывали следующим образом: «По Дорози (Млечному Пути) саме в розсохах есть крыниця – чотыри зиркы, а вид нейи пишла Дiвка з вiдрами – три зирки»206. Как отмечал Д.О. Святский, розсоха – это разветвление Млечного Пути, где летом бросаются в глаза четыре звезды из созвездия Дельфина, неподалеку от которого видна яркая звезда α Орла («Дiвчина»), которая несет воду в ведрах (звезды β и γ того же созвездия).

Глава 6

Мать Сыра Земля

Этот персонаж народного фольклора хоть и не упоминается в средневековых письменных источниках, однако древность его бытования в устной традиции не вызывает особых сомнений. Народ ласково называл ее Мать Сыра Земля. «Праматерь всего живущего, земля пользовалась особым уважением…»207 – отмечал в своем исследовании Н.М. Гальковский. О том, каково было уважение к ней у наших предков, свидетельствуют собранные А.А. Коринфским следующие народные пословицы: «От земли взят, землей кормлюсь, в землю пойду!», «Добра мать до своих детей, а земля – до всех людей!», «Мать-Сыра-Земля всех кормит, всех поит, всех одевает, всех своим теплом пригревает!», «Поклонись матушке-землице, наградит тебя сторицей!», «Как не добёр кто, а все не добрей Матери-Сырой-Земли: всяк приючает землю до гробовой доски, а земля приютит и мертвого!», «Всякому человеку – и доброму, и худому – земля даст приют!», «Умру – похоронят, поверх земли не положат!», «Нужна рыбе вода, а птице вольная ширь поднебесная, а человеку – нет ничего нужнее, как Мать-Сыра-Земля, – умрёт, и то в нее уйдёт!», «Кому земля – мать родная, кому – родимая матушка, а кому и мачеха; да всё, как время придёт, и пасынка к сырой груди прижмет, не оттолкнет, не погубит – к себе возьмёт, на вечные веки приголубит!», «Корми – как земля кормит; учи – как земля учит; люби – как земля любит!». Кто не почитает земли-кормилицы, тому, по словам народа-пахаря, она не даст хлеба – не то, что досыта, а и впроголодь. Кто сыновним поклоном не поклонится Матери Сырой Земле, выходя впервые по весне в зачерневшиеся проталинами поля, – на гроб того она наляжет не пухом легким, а тяжелым камнем. Кто не захватит с собою в чужедальний путь горсть родной земли, тому никогда больше не увидеть родины. Земля и сама по себе почитается в народе целительным средством: ею, смоченной в слюне, знахари заживляют раны, останавливают кровь, а также прикладывают ее к больной голове. «Как здорова земля, – говорится при этом, – так бы и моя голова была здорова!»

Исследование русских духовных стихов привело Г. Федотова к следующему выводу: «Мир, божественный в космогонии… весь пронизан Святым Духом или «святыми духами», посланными Христом. В стихе о 12 пятницах поется, что в день Троицы

Пущал Господь Святый Дух по всей земле.

Это излияние Св. Духа не ограничено Церковью… Но вся земля приемлет Св. Духа, который, по драстическому выражению одного стиха, даже воплощается в ней:

Воплотив Свят Дух

Во сыру землю,

Во всю поселенную.

Живущий в природе святой дух ощущался народом в дыхании воздуха, ветре и благовониях земли»208. Понятно, что подобное народное восприятие изначальной святости природы вне зависимости от ее освящения представителями официального культа явно не соответствовало христианству, стремившемуся монополизировать святость в стенах своих церквей и монастырей. Н.М. Гальковский, приводя народное выражение «Земля – свята мати», отмечал, что, по всеобщему убеждению, земля настолько свята и чиста, что не держит в себе ничего нечистого и враждебного людям. Белорусы про нее любовно говорили: «Святая зямелька кормiць нас i усякаго зверя; носiць на своiх плячах, нiколi не наракаючи, не стогнучы, а як бог пашле смерць, то яна прыгорне i не гiдзiцца, колi нас чэрвi точаць»209.

На основании одних только русских духовных стихов еще можно было бы сомневаться, не возник ли образ святой земли под влиянием христианства, но сравнительная мифология свидетельствует, что представление о святости Земли возникло у индоевропейских народов задолго до возникновения новой религии. Следует отметить, что образ святой Земли встречается нам в иранской религии. Уже в «Гатах» упоминается богиня земли Зам, имя которой безусловно генетически родственно русскому слову земля, однако вскоре в той же «Авесте» она оказывается оттеснена на второй план Спента Армаити, которая в качестве духа-покровителя земли является супругой верховного бога Ахура Мазды. В авестийском языке слово спента означало «святой». В среднеиранский период она была известна как Спандармат и почиталась как олицетворение возделанной земли, религиозного благочестия и прародительница жизни. Описывалась Спандармат как красивая благочестивая женщина с мускусной розой в руке, а Заратуштра, согласно пехлевийскому сочинению «Бахман-Яшт», узрел ее в мистическом трансе, «покрытую растениями, и все их виды, и корень каждого в земле – Спандармат»210.

Как следует из самого ее устойчивого именования в русской народной традиции, Земля является в первую очередь Матерью. Чьей же Матерью считалась Земля? На этот вопрос нам помогает ответить записанная еще в ХIХ в. в Нижегородской губернии песня-заклинание, с которой перед сбором лекарственных трав крестьяне обращались к земле:

Гой, земля еси сырая,

Земля матерая,

Матерь нам еси родная!

Всех еси нас породила,

Вспоила, вскормила

И угодьем наделила;

Ради нас, своих детей,

Зелий еси народила,

И злак всякий напоила

Польгой беса отгоняти

И в болезнях помогати.

Повели с себя урвати

Разных надобьев, угодьев,

Ради польги на живот^211.

Как видим, согласно этому, уходящему в глубь веков представлению, Мать Сыра Земля оказывалась матерью не только для населяющих ее людей, но и для произрастающих на ней трав. Очевидно, персонификация ее в качестве богини произошла довольно рано. Приводившиеся выше археологические данные свидетельствуют о существовании женских божеств еще в эпоху палеолита. Как указал еще В.Л. Комарович, почитание земли у славян возникло очень давно, на еще доземледельческой стадии развития. На это указывает русский покаянный стих, произносимый при «обряде прощания с землею», где в числе провинностей упоминается и то, что кающаяся

«…рвала твою (земли) грудушку

Сохою острою, расплывчатой,

Что не катом тея я укатывала,

Не урядливым гребнем чесывала, —

Рвала грудушку боронушкой тяжелою,

Со железным зубьем да рживыем.

Прости, матушка, питомая!»212

Исследователь совершенно справедливо заметил, что это явный пережиток сакрального запрета на земледелия вообще. Но из этого следует, культ Земли появился у наших далеких предков еще в доземледельческий период, на стадии собирательства.

Независимо от него к аналогичному выводу об исключительной древности культа Матери-Земли пришла и М. Гимбутас: «Начиная с эпохи верхнего палеолита появляются изображения Богини, в которых символически воплощается ее плодовитость. Это натуралистически переданные женские фигуры с руками, покоящимися на округлившемся животе: по-видимому, беременность уподобляется плодородию засеянной земли и всех ее творений. (Превосходный тому пример – рельеф с изображением обнаженной женщины, обнаруженный у входа в пещеру в Лосселе на юге Франции.) Чрево Богини ассоциативно связано с пещерами и холмистой местностью. Для собирателей эпохи палеолита изобилие, источником которого являлось ее тело, и было урожайностью. Перед тем как стать матерью окультуренных зерновых, она считалась родительницей всех диких растений.

В начале эпохи неолита это (уже тогда очень древнее) божество превратилось в богиню земледелия, прародительницу и хранительницу всех плодов урожая, в особенности зерна и хлеба. Культ Матери-земли, которая беременна по весне и разрешается от бремени урожаем, когда ее отягощенные плодами лозы перерезают как пуповину, давая повод для осенних праздников, – этому культу много тысяч лет. Вера в то, что силы земли сконцентрированы в холмах, возвышенностях, скалах и деревьях; признательность и глубочайшее почтение к земле-кормилице питающей все живое; а также потребность посредством ритуалов принимать участие в священном круговороте природы – все это не утратило своей силы при переходе от доисторических к историческим временам. Начиная с эпохи неолита ей возводили жертвенники рядом с печами для выпечки хлеба; ей поклонялись везде, где мололи зерно, готовили тесто и выпекали хлеб»213.

На древность возникновения культа Матери-Земли указывают и дошедшие почти до нашего времени следы ее почитания. Так, например, у украинцев Черниговской губ. сохранилась традиция при наступлении весны варить кашу, закапывать горшок с ней в землю, сверху прибивая колом. В этом обычае исследователи не без основания видят жертвоприношение земле^214. Еще более архаический ритуал был зафиксирован у западных славян: «В чехах уцелел обычай, по которому при начале весенних посевов крестьяне отправляются ночью на поле вместе с голою девицею и черным котом и тащат за собою плуг; там приготовляют они глубокую яму, бросают в нее черного кота и зарывают его в землю. В прежние годы плуг вывозили на поле три голые женщины»215. Н.М. Гальковский привел другой интересный случай. У одного крестьянина постоянно дох скот, и ему под большим секретом посоветовали тайно от всех на восходе солнца выйти во двор и три раза без креста и шапки поклониться земле. Понятно, что с точки зрения ортодоксального православия это был большой грех, но скот с тех пор стал вестись. Однако поклонение ей изредка было не столь безобидным. Еще в 1863 г. Министерство юстиции зафиксировало случай, когда русский туруханский мещанин принес в жертву земле девушку.

Исключительно интересным является и один описанный А.Н. Афанасьевым ритуал: «Чтобы нечистая сила не поселилась в нивах и не выжила с пастбищ стад (т. е. не повредила бы тем и другим), хозяева в августе месяце выходят раннею зарею на поля с конопляным маслом и, обращаясь на восток, говорят: «мать-сыра земля! уйми ты всяку гадину нечистую от приворота и лихого дела»; затем выливают на землю часть принесенного масла. Обращаясь на запад, продолжают: «мать-сыра земля! поглоти ты нечистую силу в бездны кипучия, в смолу горючую»; на юг произносят: «мать-сыра земля! утоли ты все ветры полуденные с ненастью, уйми пески сыпучие со мятелью» и наконец на север: «мать-сыра земля! уйми ты ветры полуночные со тучами, содержи (сдержи) морозы со мятелями». За каждым обращением льют масло, а в заключение бросают и самую посудину, в которой оно было принесено»216. О его древности свидетельствуют индоевропейские параллели: так, литовцы после уборки хлеба выливают пиво на землю с мольбою: «Цветущая Земля! благослови дело рук наших». Отчасти это напоминает и приводившийся выше средневековый английский заговор, посвященный земле. Если в последнем Земля наделяется многими свойствами Великой богини, то и в молитве русских крестьян Мать Сыра Земля наделяется властью над нечистой силой, ветрами и морозами, т. е. явлениями, подвластность которых Земле не является очевидной.

Рис. 7. Рязанский идол. XII в.

Рис. 8. Богородичная капитель. Фото автора

Как уже отмечалось, деление горизонтального мира, видимой поверхности Земли, очень во многих культурах осуществлялось именно на четыре части. Четыре стороны света в своей совокупности символизировали Землю, мир людей. Соответственно и бог, который обнимал все эти четыре стороны, являлся повелителем этого мира. По свидетельству Саксона Грамматика, идол западнославянского бога богов Святовита на Рюгене был именно четырехглавым. Четырехликим был и рассмотренный выше восточнославянский Збручский идол, олицетворявший собой Первобога, тело которого составляло вселенную. В этом отношении чрезвычайно интересной является находка, сделанная еще в XIX в. в Рязани (рис. 7). Это была бронзовая литая полая статуэтка, представлявшая половину четырехликого идола. На сохранившейся части была изображена женщина. Бронзовый бюст крепился к столбу, неподалеку от него был обнаружен горшок с остатками пищи. Губы показаны тремя полосками, а три пробитых насквозь дырочки как бы показывали оскал зубов. Судя по особенностям обнаружения, идол находился в Рязани вплоть до середины XII в., пока святилище не было разрушено и на его месте не был воздвигнут Спасский собор^217. Если на статуэтке действительно было изображено женское божество, то можно предположить, что данный четырехликий идол изображал Мать Сыру Землю. В восточнославянской традиции сообщений о ее изображениях нет, однако в начале XVIII в. Прокош писал о почитании идола этой богини в Польше: «Земня, или Земля, богиня, которой приписывали изобилие хлебов и плодов с деревьев; поэтому возлагали перед ее изображением приношения из всех видов зерна во время жатвы и из древесных плодов, когда собирались фрукты»218.

Своеобразным продолжением этой традиции стала Богородичная капитель, найденная в Боголюбове, загородной резиденции Андрея Боголюбского. Она представляет собой четырехгранный камень из белого известняка высотой 104 см и шириной от 70 до 73 см. На каждой из сторон высечена женская голова, окруженная нимбом (рис. 8). Большинство исследователей полагает, что она является символическим изображением богоматери и в древности была водружена на столбе. Данная капитель является уникальной и не имеет прямых аналогов во всем древнерусском искусстве. Ни богородицу, ни какую-либо другую христианскую святую никогда на Руси не изображали подобным образом в виде четырехгранной капители. Наиболее близкими аналогами этого являются упомянутые выше четырехликие идолы славянского язычества. Все эти данные в совокупности говорят о чрезвычайно устойчивой традиции изображать свои божества смотрящими на все четыре стороны света, свойственной как восточным, так и западным славянам. Известный исследователь Г.К. Вагнер в свое время также подчеркивал, по сути дела, «двоеверный» характер Боголюбской капители: «Распространение в средневековом, в частности и в византийском, искусстве четырехликих капителей говорит о том, что этот некогда языческий мотив вошел в новое искусство уже как элемент художественный. Но это отнюдь не исключает сохранение в нем старой языческой подоплеки, особенно там, где молодое христианство сосуществовало с языческими верованиями. В Старой Рязани, например, четырехликие идолы дожили до XII в. Во Владимире новому культу Богородицы приходилось рядиться частично в языческие или полуязыческие одежды, чтобы быть понятым и действенным в языческой среде. (…) По-видимому, столпу поклонялись как полуязыческому памятнику…»219

Следует отметить, что народное понимание Богородицы и в последующие века было подчас весьма далеко от христианских догматов. Еще в ХIХ в. крестьяне порой воспринимали ее как «божеское лицо», а в некоторых семицких песнях присутствовал зачин «Благослови, Троица-Богородица…»220 Свадебная песня Великолукского уезда Псковской губернии содержала, в частности, и такой мотив:

Как за той быстрой реки

Три апостола:

Первый апостол-боженька

Сама мать-богородица,

Другой апостол-боженька

Воскресенье светлое,

Третий апостол-боженька

Кузьма и Демьян^221.

Как видим, апостолом-боженькой (два этих понятия, судя по всему, не различались) для русского крестьянина был не только заменивший бога-кузнеца Сварога «двоеверный» святой Кузьма-Демьян, но и Богородица вместе с Воскресеньем, заместившие языческих богинь. Однако даже эти примеры могут показаться образцом христианского благочестия по сравнению с тем народным восприятием Богородицы, который будет приведен ниже.

Все это не единственные примеры перенесения языческих представлений о Матери Сырой Земле на христианскую богоматерь. Показав, что ромб был древним языческим символом плодородия, А.К. Амброз отметил его проникновение и в новую религию: «В кажущемся противоречии с языческим символом ромба с крючками находится его появление в культовом христианском искусстве. (…) В конце ХIII – начале ХIV в. простой ромб с крючками появился даже на двух иконах богородицы, написанных в Ярославле. Ромбы помещены на марофории (покрывале богоматери) на лбу и плечах. Обычно на этих местах изображались крестики или лучистые звездочки… Ромб с крючками есть на чеканном окладе ХIV в. иконы Одигитрии из Благовещенского собора в Москве»222. Сближение языческого и христианского женских начал шло в народном сознании не только в скульптуре или иконографии, но и на уровне ритуалов: «Существует также обычай ставить в день Благовещенья образ пресв. Богородицы в кадку с зерном, оставленным для посева. Все это делается с тою целию, чтобы яровой хлеб дал богатый урожай. Мысль о благословенном плоде чрева Богоматери сливается в народных воззрениях с мыслию о весенних родах матери Земли. (…) Во Владимирской губ., когда начинает накрапывать дождь, обращаются к Богородице с таким причитанием: «Мать Божия! Подай дождя на наш ячмень, на барский хмель»…»223 С другой стороны, с Богородицей связывалось и завершение земледельческих работ: «В крестьянском быту день Успения Пресвятой Богородицы (15 августа) считается днем окончания жатвы, и в церковь, на литургию, мужички считают долгом принести колосьев нового хлеба, чтобы «Успенье-Матушка» благословила их труды и помогла благополучно управиться с молотьбой, оградив свезенный хлеб от пожаров и всякого несчастья»224.

На основании устного народного творчества Г. Федотов сделал важное наблюдение о тесной связи Матери Сырой Земли с нравственным началом в глазах нашего народа: «Можно сделать попытку определения особого нравственного закона Земли, который, войдя в круг христианских представлений, тем не менее сохранил следы древней натуралистической религии наших предков. В приведенных стихах об исповеди земле «молодец» кается в трех грехах:

Я бранил отца с родной матерью…

Уж я жил с кумой хрестовою…

Я убил в поле братика хрестового,

Порубил ишо челованьице хрестное.

Хотя лишь третий грех является непрощаемым, но все три объединяются общим признаком: это грехи против родства кровного или духовного. Земля, как начало материнское и родовое, естественно блюдет прежде всего закон родовой жизни. (…) Что грех против рода представляется самым тяжким в глазах народа, видно из следующего указания величайших грехов в «Голубиной книге»:

Трем грехам великое, тяжкое покаяние:

Кто блуд блудил с кумой крестовыя,

Кто во чреве семена затравливал,

Кто бранил отца с матерью…

Хоть и есть грехам тым покаяние,

Приложить труды надо великие»225.

Относительно второго тяжкого греха следует привести наблюдение А.П. Забияко: «Поскольку для праславянской культуры животворящая сила свята, всякое покушение на силу жизни, роста, на чадо– и плодородие – святотатство, т. е. умыкание силы, тяжкий грех. По этой причине колдун – святотавец, и существо его настолько пропитано грехом, что, по поверьям, после смерти святая земля не принимает его останки, выбрасывая их после погребения»226.

О том, что связь Земли с нравственным законом возникла в глазах народа задолго до записи духовных стихов в ХIХ в., свидетельствуют средневековые данные. Как известно стригольники, представители самой первой древнерусской ереси, каялись не духовному отцу, а земле. Это не упустили поставить им в вину представители официальной церкви: «Еще же и сию ересь прилагаете, стригольницы, – велите земли каятися человеку… А кто исповедуется земли – то исповедание не исповедание есть: земля бо бездушна тварь есть – не слышит и не умеет и не умеет отвечати и не въспретит съгрешающему»227. В этом более чем странном с христианской точки зрения обычае нашли отражения народные представления о Матери Сырой Земле как высшей нравственной инстанции и искупительнице греха. Несмотря на явный антихристианский характер этого обычая, отрицающий, помимо всего прочего, значимость православного духовенства в качестве необходимых посредников между людьми и богом, он получил достаточно широкое распространение в народе и нашел отражение в уже упоминавшихся русских духовных стихах.

К матери-земле идут каяться во грехах:

Уж как каялся молодец сырой земле:

Ты покай, покай, матушка сыра земля^228.

Следы этого языческого представления сохранились и у части старообрядцев. Так, например, на приглашение православных священников к исповеди усть-цилемские старообрядцы отвечали так: «Я приложу ухо к сырой земле, бог услышит меня и простит»229. Таким образом, мы видим, что, несмотря на все старания православного духовенства внушить своей пастве представление о Матери Сырой Земле как о «бездушной твари», достаточно значительная часть нашего народа на протяжении веков бережно хранила представление о ней как о Матери и высшей нравственной инстанции. Сама сущность подобных антихристианских воззрений красноречиво говорит об их возникновении еще в языческую эпоху.

На протяжении веков на Руси сохранялась традиция клясться землей как одним из самых высших начал. Автор поучения против русского язычества «Беседа Григория Богослова об испытании града» пишет: «А инъ градъ чьтетъ; овъ же дрьнъ въскроущь на главе покладая, присягоу творить. Овъ присягы костьми человечами творить»230. Согласно этому свидетельству, присягу на Руси совершали, либо положив на голову вырезанный кусок земли с травой, либо на человеческих костях. В актах ХVII в. упоминается следующая процедура определения границ земельных владений: «Пронька Михайловъ, положа земли на голову, ту спорную землю обошелъ, и межу им впредъ учинили, куда шелъ Пронька Михайловъ». Еще в ХIХ в. «…в Рязанской губ. один простолюдин, оспаривая принадлежность луга, вырезал дернину, положил ее на голову и, оградясь крестом, клялся перед свидетелями, что если право свое на покос он утверждает ложно, то пусть сама мать-родная земля прикроет его на веки. Конечно, тот же смысл грядущего наказания (= смерти), насылаемого богинею Землею за ложную клятву, соединялся с описанным обрядом хождения по меже. За его религиозный характер прямо говорит та замена, упоминаемая в юридических актах ХVI века и узаконенных потом в Уложении, следуя которой обход спорных полей совершался с иконою на голове, а не с землею и дерном. Преимущественно носили икону Богородицы, которая в христианскую эпоху сменила в народных верованиях древнюю богиню земного плодородия, и это технически называлось: «отводить землю по Пречистой»231.

В качестве Великой матери Земля заботилась о своих детях и даровала им (вероятно, в случае соблюдения ими хранимого ей нравственного закона родовой жизни) не только растения на пропитание и исцеление, но и силу для борьбы с врагами. Этот мотив встречается в белорусской сказке «Братья-богатыри»: «Ударил богатырь третий раз – ссек третью голову змея. Змей все слабел и слабел, а богатырю сама мать-земля силы прибавляла»232. Земля может покровительствовать не только отдельному богатырю, но и целому роду. Так, калики перехожие советуют Илье Муромцу:

Не бейся и с родом Микуловым —

Его любит матушка-сыра земля^233.

Еще одним примером смешения представлений о Матери Сырой Земле и матери бога христианской религии является смоленская легенда о Меркурии, в которой Богородица помогла этому воину спасти город от нашествия татар. Показательно, что богоматерь описывается с ярко выраженными солярными чертами: «Прииде святый на место идеже повеле святая Богородица, и ту победил много вой татарских… И бе виде жену превелику и пресветлу солнцеобразну с множеством вой небесных, и ужасошася, вскоре отбежа от нас. Шаташася безумнии в молве горкаго своего злаго неверия, яко провидели Госпожю Богородицу, паче солнца сиящу и помогающу своему угоднику…»234 Однако, как отметил Ф.И. Буслаев, в одном из вариантов легенды Меркурий бьется не с татарами, а с печенегами, а вместо Богородицы там фигурирует Мать Сыра Земля, что свидетельствует о более ранней, языческой основе смоленского предания. В этой легенде она в буквальном смысле выступает как мать людей и ходатай за них перед богом: «И восплакалась тогда земля, как чадолюбивая мать, видя ту беду, бывшую на всех странах христианских. (…) И видя все то, общая наша мать земля вопияла своим голосом и стонала: «О сыны русские! Как же мне оставить вас, о любимые мои дети, прогневавшие Господа своего, и моего Творца Христа Бога! Вижу вас отторгнутых от моей пазухи, и, судом божиим, в поганские руки немилостивно впадших и рабское иго имущих на своих плечах. И стала я бедная вдова: о ком же прежде буду я сетовать, о муже или о любимых чадах? Вдовство мое – запустение монастырям и святым церквам и многим городам. Не терпя лютой беды, возопию к Творцу общему Господу Богу…» Слышите ли, как земля, не терпя той беды, возопила гласом своим, моляся Творцу. Кольмо паче стократное молитвенное показалось на нас дивное заступление Госпожи Богородицы»235. Несмотря на налет христианской риторики, прежняя языческая основа Матери Сырой Земли проглядывает достаточно отчетливо, а сам ее образ в конце перекликается с образом Богородицы.

Даже когда нашим предкам было навязано христианство, образ Матери Сырой Земли был настолько силен, что, несмотря на все гонения новой религии, не только остался в народной памяти, но и получил дальнейшее развитие. В своих духовных стихах, объединяя старые языческие представления с христианскими, народ вывел свою троицу, правда, разительно отличную от троицы библейской: «В кругу небесных сил – Богородица, в кругу природного мира – земля, в родовой организации – мать являются, на разных ступенях космической божественной иерархии, носителями одного материнского начала. Их близость не означает еще их тождественности. Певец не доходит до отождествления Богородицы с матерью-землей и с кровной матерью человека. Но он недвусмысленно указывает на их сродство:

Первая мать – Пресвятая Богородица,

Вторая мать – сыра земля,

Третья мать – кая скорбь приняла.

Скорбь – т. е. муки рождения земной матери…»236

Подобное тройственное восприятие материнства устойчиво сохранялась в сознании народа. Представления о Земле как о матери на Руси был настолько устойчивы, что проникли даже в церковную практику: «Грех есть легше чреви на земли, опитемии 12 дней, поклон 60 на день» или «Аще отцу или матери лаял, или бил, или на земле лежал ниц, как на жене играл, 15 дни (епитимия)»237. В карпатских свадебном ритуале прощания с родителями жених становится «перед своей матерью как перед Богородицей»238. С другой стороны, сербы, обращаясь к Земле, называли ее Землю-Богомаjко^239. Аналогичное отождествление было зафиксировано и на Руси: «Так, в районе Переславля Залесского еще в начале ХХ в. существовал запрет бить колотушкой на пашне сухие комья земли и тем самым «бить саму Мать Пресвятую Богородицу»240. И эта тесная связь трех великих начал сохранялась в народном сознании на протяжении весьма длительного времени. Уже в относительно современных восточносибирских быличках на вопрос черта: «А что на свете три матери?» знающий парень дает следующий правильный ответ: «Мать-родительница, мать-сыра земля да мать пресвята богородица»241. Все это свидетельствует в пользу того, что в древности Мать Сыра Земля представлялась нашим далеким предкам как могущественное божество-носительница всеобщего материнского начала, проявляющегося самыми разнообразными способами в нашем мире.

С принятием христианства часть прежних представлений была перенесена на высший женский персонаж новой религии – Богородицу. Г. Федотов так охарактеризовал народное восприятие Богородицы: «В самом деле, Богородица не только Божья Мать, но и Мать вообще, общая наша мать («мать богов и людей»). (…) Иногда мы видим, что она действительно мыслится родительницей и творительницей мира:

Аще Пресвятая Богородица

Помощи своей не подаст,

Не может ничто на земле в живе родиться,

И ни скот, ни птица,

Ни человеком бысть.

В стихе о Василии прямо указывается… на Богородицу,

Которая нам сотворила

И небо, и землю, и солнце, и месяц,

И частые звезды»242.

Как видим, в народном сознании Богородица окончательно приобретает чисто языческие черты Великой богини-Матери, подательницы великой силы жизни и творительницы всей вселенной, что показывает, что под христианскими именами народ в данном случае во многом сохранил свои прежние языческие верования.

Не меньший интерес, чем сохранившиеся остатки культа Матери Сырой Земли, представляет и этимология ее имени. Само слово мать обозначает порождающее начало. Праславянское мати имеет соответствия во всех индоевропейских языках: лит. mote, англ. mother, др. – инд. mata, авест. matar, лат. mater — «мать, источник, начало». Лингвисты констатируют: «И.-е. название матери mater… имеет континуанты во всех ветвях и.-е. языков и отражено в них шире, чем любой другой термин родства»243. Как первоисточник, он находится в неразрывной связи с потомством, ср. русские поговорки: «какова матка, таковы и детки», «в матку и детки». Помимо обозначения степени родства, данное слово в русском языке имеет и переносные значения: «то, что является источником, давшим жизнь кому-нибудь или чему-нибудь, откуда черпают силу, энергию, жизненность», «место происхождения, корень». В ряде диалектов (вятском, казанском, костромском и т. д.) означает «что-либо важное, значительное, главное». В древнерусском языке помимо основного значения означало «начало, основание, источник, причину»244. Аналогичную ситуацию мы видим и в других славянских языках. Так, например, сербо-хорватское мати означает «мать; та, которая является источником жизненных благ, кормилица, родительница; основа чего-либо; основная часть растения, имеющего отростки»245. Кроме своего основного значения, ст. – слав. матица также означало «источник, лоза, главную ветвь (о винограде)», а в болгарском языке слово матка означало также и русло реки^246. Как видим, язык сохранил основные ассоциации, которые с глубокой древности связывались с образом богини-матери. Весьма показательно, что в ряде славянских языков слово мать оказывается связанным с растительностью, обозначая в русском языке «корень», а в сербо-хорватском «основную часть растения». Это обстоятельство вновь указывает на раннее возникновение образа Матери Сырой Земли. Очень древним является и обозначение земли, имевшей, по мнению В.Н. Даниленко, в эпоху индоевропейской общности и космологический подтекст: «Этот древнейший термин для обозначения земли не лишен оттенка космологического обобщения (ср. рус. земь в значении низ, лтш. zem – под, ср. чешск. poda – земля)…»247 Само же слово земля восходит даже не к и.-е. dhghem-, а к ностратической праформе^248. Данное слово свойственно всем славянским языкам (русск., укр., блр. земля́, др. – русск., ст. – слав. землѩ, болг. земя́, сербо-хорв. зѐмља, словен. zémlja, чеш. země, слвц. zem, польск. ziemia, в. – луж., н. – луж. Zemja) и имеет широкий круг индоевропейских параллелей: лит. žẽmė «земля», лтш. zеmе, др. – прусск. semme – то же, при лит. žẽmas «низкий», лтш. zems – то же, авест., др. – перс. zam – «земля», греч. χαμαί «на земле», χαμηλός «низкий», лат. humus, фриг. ζεμέλω «мать-земля», откуда греч. Σεμέλη; более отдаленные соответствия др. – инд. kṣam-, авест. zå, греч. χθών^249.

Еще больший интерес представляет второй элемент народного наименования Земли. В.А. Меркулова, отмечая, что в русском языке корень сыр– имеет два значения – «сырой, мокрый, влажный» и «свежий, зеленый, незасохший», – первая высказала следующее интересное предположение: «Может быть, в старых устойчивых словосочетаниях сыр-бор и мать сыра земля прилагательное сыр несет именно это значение? Сыр-бор в значении «зеленый бор, не засохший на корню», а земля сырая, т. е. «свежая, зеленая, цветущая», «не сухая, не бесплодная». Торжественная ритуальность обращения к матери-земле противоречит современному значению слова сырой в русском языке. Ср. еще фольклорное сырой дуб («Возле дуба, дуба сырова…»), как синоним выражения зеленый дуб. Все эти реликты, кажется, подтверждают мысль о том, что и в восточнославянских языках у слова сырой было значение «свежий, зеленый»250.

О существовании образа Матери Сырой Земли у наших далеких предков как минимум в эпоху индоевропейской общности говорит то обстоятельство, что похожая богиня с трехчастным наименованием и, что особенно важно, с рассматриваемым корнем на втором месте в ее имени, засвидетельствована у одного из народов данной языковой семьи. Это иранская богиня Ардви-Сура Анахита, имя которой означает буквально «влага сильная, чистая (незапятнанная)»251. Если разделить ее имя на три части, то ее средняя часть этимологически совпадает со средней же частью славянского имени Мать Сыра Земля. В иранской мифологии Ардвисура Анахита была богиней вод и плодородия и, в посвященном ей «Яште», характеризуется как широко разлившаяся, целебноносная, покровительствующая стадам, дому, имуществу, стране, выращивающая семена всех мужей, подготавливающая к родам лоно всех жен, наполняющая молоком женскую грудь и удовлетворяющая желания прославляющих и почитающих ее. Так, иранские богатыри и их противники молят ее о победе в бою и об обретении власти. Следы ее былого владычества отражаются в том, что к ней с молитвой обращается даже Ахура Мазда, верховный бог созданной Заратуштрой религии. Впоследствии часть ее имени в форме Нахид в фарси стало обозначать планету Венеру и ее персонификацию. Хоть Ардвисура Анахита является богиней вод, а не земли, однако трехчастное строение имен обеих богинь с общим средним элементом говорит о существовании этих образов уже в эпоху контактов наших далеких предков с иранцами. Как отметил В.В. Иванов, с иранской и славянской богинями можно сопоставить и трехчленный эпитет Юноны в римской мифологии – Juno Sespes Mater Regina^252, что также свидетельствует о значительной древности подобного наименования великих богинь.

Интересно отметить, что славяно-иранские параллели на этом не кончаются. Анахита описывается как богиня, одетая в бобровую шубу:

Бобровую накидку

Надела Ардви-Сура

Из шкур трехсот бобрих,

Четырежды родивших

(Когда они шерстистей,

Когда их гуще мех)…253

Однако бобры ни на территории современного Ирана, ни на территории Средней Азии, откуда далекие предки современных иранцев могли прийти на Иранское нагорье, не водятся. Кроме того, общеиндоевропейское слово b(h) ib(h) er/b(h) eb(h) er первоначально означало просто «коричневый», «блестящий». Живущее в воде животное оно стало означать только у ограниченного круга народов: авест. bawra-, bawri-, лит. bebrus/ bebras, прус. bebrus, русск. бобер, др.-в. – нем. bibar, др. англ. beofor. Весьма показательно, что в санскрите данный корень продолжал означать просто определенный цвет, а не бобра, что говорит о том, что название бобра появляется у иранцев относительно поздно, уже после распада индоиранской общности. Кроме того, в этом же ареале он оказывается связан с нижним миром: в «Авесте» бобер связан с богиней вод Анахитой, в славянских песнях «черные бобры» соотносятся с корнями мирового дерева, а в латышских народных песнях божественные близнецы пляшут в шкурах бобра и выдры. Отметившие все эти особенности Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. констатируют: «Эти особенности балтийской, славянской и авестийской традиций, не находящие параллелей в других индоевропейских традициях, подтверждают в культурно-историческом плане вторичность приобретения особой значимости этими видами животных…»254 Н.Л. Членова, рассматривая древние контакты иранских племен, выдвигает гипотезу, что данная характеристика богини появилась в Восточной Европе: «Бобровая шуба Ардви-Суры Анахиты в цитированном описании – реликт ее доахаменидской сущности, когда она была богиней-рекой, олицетворением Волги, и бобр был ее священным животным»255. В связи с тем, что Ардви-Сура Анахита была богиней любви, следует отметить, что бобер упоминается и восточнославянских свадебных песнях, что вряд ли является случайным. Высокая сексуальность бобра, равно как и образование им семьи наподобие людей вполне объясняет его эротическую символику в фольклоре. Однако анализ свадебных песен привел В.Н. Топоров к следующему выводу: «В целом семантика образа бобра противоречива и парадоксальна и поражает поверхностного исследователя неожиданностями. Бобр – завидный жених, но невесте на свадьбу почему-то нужна бобровая шуба, которую можно получить, только убив того же бобра. С бобром собираются вступить в брак и строить совместную жизнь, но о том, что случилось после свадебного обряда (да и состоялся ли он вообще?) почти ничего не говорится. При этом бобра, которого собираются сделать мужем, членом семьи, бьют, гонят, ловят, убивают»256. Подобные совпадения позволяют предположить значительную древность подобной символики, восходящей к периоду древнейшей эпохи славяно-иранских контактов. Славянская книжная традиция отмечает трудолюбие бобра («Бобръ трудолюбиво»), а также обитание его в двух стихиях: «Бобръ звѣрь вѣздѣ пребывает и в воде и на суше». Кроме того, в переносном смысле бобер обозначал человека, отвергающего от себя дьявола^257.

Хоть богинь с корнем сыр-/сур– в их имени в индоевропейской традиции больше нет, данный корень играл настолько важную роль в религиозных представлениях не только нашей языковой семьи, но даже встречался за ее пределами, что стоит отстановиться на нем несколько подробнее. Следует отметить, что он присутствует в имени Ахуры Мазды – верховного бога созданной Заратуштрой монотеистической религии. Поскольку в иранском языке буква с заменяется на х, это объясняет произошедшее в исторический период изменение рассматриваемого корня при том, что в древнеиндийском языке генетически родственный персонаж по-прежнему именуется асурой. Обращаясь к этимологии этого слова, мы видим, что авестийское прилагательное sura означает «сильный, мощный» и, как отмечает Э. Бенвенист, является силой полноты и разрастания. Родственными ему словами являются ведийский глагол su-, sva-, обозначающий «надуваться, увеличиваться», а также такие греческие слова, как κυεϖ «быть беременной, носить во чреве», κυροζ «сила, господство» и κυριοζ «господин».258 Отмеченная данным исследователем связь рассматриваемого корня, присутствующем в именах двух богнь, с древнегреческим понятием, обозначающим беременность, наводит на мысль, что первоначально данный корень относился именно к женскому персонажу. Поскольку другие значения этого корня указывают на силу, мощь и господство, логично предположить, что они возникли именно тогда, когда всеми перечисленными характеристиками обладал женский персонаж, т. е. во времена матриархата.

С другой стороны, в индийской мифологии целый класс богов носит собирательное имя асуры, что буквально означает «обладающие жизненной силой»259. К их числу относится целый ряд ведийских богов, однако в более позднее время под этим названием начинают пониматься противники богов, а за самими богами закрепляется наименование дева. Аналогичное деление божеств на две группы мы видим и в Иране, однако там религиозное развитие в этом отношении пошло по прямо противоположному пути, в результате чего дэвы стали восприниматься как демоны, а верховное божество зороастрийской религии стало именоваться Ахура Мазда. В скандинавской мифологии также присутствует класс божеств под названием асы (др. – исл. aesir, ед. число ass), которые если не этимологически, то, во всяком случае, типологически вполне соответствуют индоиранским асурам-ахурам. Кроме того, одна руническая надпись первой половины ХI в. фиксирует в Скандинавии личное имя Ассур^260.

Однако распространение данного корня не ограничивается индоевропейским миром и встречается нам применительно к божествам в ряде древних ближневосточных цивилизаций. Во-первых, это древнеегипетский Осирис, само имя которого было образовано от слова усер – «сильный». О том, что это не было случайным созвучием, говорят различные древнеегипетские тексты, прославляющие силу этого бога. Весьма показательно, что отождествляемый с созвездием Ориона Осирис в одной из своих ипостасей оказывается и богом растительности. В гимне Осирису, высеченному на стеле Амонеса в XV в. до н. э., прямо говорится:

Растут растения по воле его,

И родит ему поле пищу.

Покорно ему небо и звезды его,

И открыты ему врата великие.

Владыка восхвалений в небе южном

И прославлений в небе северном.

Незаходящие звезды пред лицом его,

И жилище его – неподвижные^261.

Еще в одном гимне, помещенном в египетскую «Книгу мертвых» и посвященном этому богу, так же говорится: «Благодаря тебе мир расцветает пышной зеленью…»262 В другом месте «Книги мертвых» покойник, уподобляясь живущему после своей смерти Осирису, говорит: «Я – Осирис… Я живу как зерно, я расту как зерно… Я – ячмень»263. О более чем тесной связи этого бога с растительностью говорят и археологические данные: «На эту же связь Осириса с зерном указывают и очень интересные предметы, находимые при раскопках: это – полотно, натянутое на раму с ножками, на котором лежит сделанное из дерева контурное изображение Осириса, заполняемое землей с посеянными зернами. Последние, быстро взойдя, давали зеленеющий силуэт Осириса»264. Земля с зерном в ритуальных целях закладывалась так же в деревянные саркофаги в виде мумии Осириса, в результате чего этот бог «прорастал».

Восприятию образа Осириса как идеального примера перехода от звездного культа к поклонению богини Земли на первый взгляд как будто препятствует то обстоятельство, что, как правило, у большинства народов Земля олицетворялась в образе женщины, а Осирис был мужчиной. Однако в данном случае следует иметь в виду то обстоятельство, что египтяне были одним из немногих народов, который обожествлял Землю в мужском обличии: богиней неба у них была Нут, а богом земли – Геб. Кроме того, другой гимн, посвященный Осирису как богу плодородной почвы, именует его «отцом и матерью человечества»265. Хоть древнеегипетский язык и не относится к индоевропейской языковой семье, а во время возникновения культа Осириса древние египтяне явно не имели никаких контактов с индоевропейцами, однако и у них корень ср оказался связанным с понятием силы.

Вторым подобным примером является ассирийский бог Ашшур, давший свое имя сначала названному в честь него городу, существовавшему уже в XX в. до н. э., а затем и всей стране. Начальные стадии его культа, равно как и этимология этого имени, до сих пор не ясны. Название города пробовали связать с семитским šurr – «пуп, центр», в смысле «пупа земли». Что же касается бога, то на древних ассирийских рельефах он изображался как божество-дерево, в позднюю эпоху – как священное дерево новогоднего ритуала, в связи с чем С. Смит осторожно предположил, что Ашшур был «умирающим и воскресающим» богом наподобие шумерского Таммуза или египетского Осириса. Вместе с тем нередко встречаются изображения Ашшура в виде охотника с луком в крылатом диске^266. Однако Таммуз и Осирис в соответствующих мифологиях считались олицетворениями созвездия Ориона. Сходство это усиливается как за счет того, что в более поздний период женой Ашшура считалась Иштар, бывшая женой Таммуза-Ориона у шумеров, так и за счет охотничьей ипостаси самого Ашшура. Весьма показательно, что и у ассирийцев бог-охотник, ставший затем богом войны и верховным богом, обладал чертами бога растительности, а его имя включало интересующий нас корень.

Третьим характерным примером является древнесемитская богиня Асират (Асирту, Ашера, Ашерту), которая в западносемитской мифологии почиталась как супруга или дочь верховного бога Илу, мать богов и людей, владычица всего сущего. В угаритских текстах она также упоминается как владычица моря великая Асират Морская, что отражает древнейшие представления о связи между водой и женским началом. В йеменской мифологии она также верховная богиня и мать богов, характеризующаяся как «всеблагая»267. В Ветхом Завете фигурирует и второй сын Иакова Асир или Ашер, чье имя буквально означает «счастливый». Более поздние источники добавляют, что за праведное поведение Ашера его потомство было благословлено особой красотой своих женщин и плодородием полей^268 – две черты, которые вновь указывают на связь носителя данного имени с плодородием в его природном и человеческом значении. К этому перечню можно также добавить тюркское esar «бог» и мужское божество Asura, ставшее служить олицетворением зла в японской мифологии^269.

Поскольку корень сыр-/сур- с похожими значениями присутствует не только в индоевропейской мифологии, но уже на самых ранних стадиях египетской, ассирийской и семитской религий, когда эти народы не имели контактов с индоевропейцами, это приводит нас к выводу, что данный корень образовался и вошел в религиозный оборот этих народов в ту далекую эпоху, когда их далекие предки общались между собой. В лингвистике данный период относится ко времени ностратической языковой макросемьи, которая распалась примерно в XII–X тысячелетиях до н. э. Выдающийся отечественный ученый В.М. Иллич-Свитыч относил к ностратическим алтайские, картвельские, дравидийские, индоевропейские, уральские и афразийские языки, однако относительно недавно С.А. Старостин, основываясь на собственных глоттохронологических подсчётах, вычленил из этой макросемьи афразийский праязык, который распался приблизительно в одно время с ностратическим праязыком. Соответственно, общего предка афразийских и ностратических языков сейчас называют «пара-ностратическим», который должен был распасться еще ранее указанной выше даты. Поскольку древнеегипетский относится к афразийским языкам, интересующий нас корень должен был образоваться в ту далекую эпоху каменного века, когда далекие предки древних егпитян, семитов и индоевропейцев еще жили вместе. На основании приведенных выше мифолого-лингвистических параллелей мы можем предположить, что изначально корень сыр-/сур- означал «силу», в первую очередь силу растительную, и применялся к высшим божествам соответствующих пантеонов. Значение «силы» в данном слове в историческую эпоху фиксируется для соответствующих богов в египетской, иранской и индийской религиях и восстанавливается для верований славян и ассирийцев. В отечественной мифологии покрытая зеленью Мать Сыра Земля обладает не только силой плодородия, но и дает силу защищающим ее богатырям. У ассирийцев Ашшур должен был точно так же обладать как силой растительности, так и силой как бог-охотник, а впоследствии как бог войны. Кроме того, указанная этимология связывает имя этого бога с «пупом», а живот, где находится пуп, издревле у многих народов считался средоточением силы в человеческом теле. Все эти археологические, фольклорные и этимологические данные, взятые в своей совокупности, указывают нам на то, что культ Матери Сырой Земли, равно как и ее наименование, возник у наших предков очень давно, еще в эпоху каменного века во время господства матриархальных представлений. Именно ее образ стал у нашего народа одним из наиболее древних и устойчивых проявлений архетипа Матери.

Приведенные в этой главе факты помогают понять причину этого. Уже самим фактом своего существования Мать Сыра Земля давала порожденному ею человеку место на ней, место для жизни, место под солнцем и место в человеческом обществе. Она простиралась всюду, куда только не падал человеческий взгляд, и уже в силу этого у ее детей возникало чувство ее необъятного величия, многократно превосходящее самого человека, его силы и способности. Благодаря регулярной смене сезонов, когда поверхность земли то застилалась снегами, то вновь покрывалась пышной растительностью, у человека точно также естественно формировалось связанное с нею чувство времени. При этом даже в самый разгар зимы Мать Сыра Земля скрывала в своих недрах великое таинство неиссякаемой силы жизни, благодаря которому каждый год на земле вновь и вновь возрождалась после зимы вся растительность, которая, в свою очередь, обеспечивала пищей людей и животных. Земля одновременно оказывалась и порождающей матерью, дарящей своим детям не только жизнь, но и место для жизни, их доброй заботливой кормилицей и целительницей, была тесно связана не только с пространством, но и со временем, внутри неразрывного единства которых существовал человек. Особенности ее календарного цикла, в который человек органически вписывался, в значительной степени формировал весь уклад жизни общества, занимавшегося сначала охотой и собирательством, а затем скотоводством и земледелием, ритм его жизни, многие обычаи и традиции. При этом Мать Сыра Земля являлась для него источником неиссякаемой жизни и источником святости. Как Мать, она являлась высшим нравственным авторитетом и хранительницей закона родовой жизни, одаривая своей благодатью следующих ему людей и отказывая в ней отступникам. При соблюдении нравственного закона она дарует женщинам силу материнства, а мужчинам – силу для одоления врагов, а нарушающим его отказывает после их смерти в приеме в свое материнское лоно, оставляя их тела без погребения. С неизменной добротой Мать Сыра Земля помогала порожденным ею людям во всех их праведных делах, начиная от обработки своей поверхности для получения пропитания или продолжения человеческого рода вплоть до его защиты от внешних врагов. Таким образом, Мать Сыра Земля одновременно была и жизненным пространством для нашего народа, обеспечивающим само его существование, и источником силы для защиты его внешних границ. Чувство материнской любви к своим детям у Матери Сырой Земли не прекращалось в момент человеческой смерти, а продолжалась и после нее, когда именно земля принимала в свои объятия и укрывала тело умершего. Таким образом, на определенном этапе развития для древнего человека Мать Сыра Земля была если не всем, то почти всем в его жизни. Именно поэтому с родной землей человек чувствовал глубокую и неразрывную связь, которая действительно была подобно родственной связи матери и ребенка. В силу всего этого на Матери Сырой Земле и сосредоточились представления о богине-матери, которая совершает чудо рождения новой жизни, зримо выражающей в нашем мире архетип Матери. Самоотверженная материнская любовь к своим детям, лелеющая нежность и забота о них образовывали ту вечную и незыблемую основу, опираясь на которую этот древний языческий образ богини-матери смог пережить насильственную христианизацию и дойти практически до наших дней.

Со своей стороны и человек действительно ощущал к ней чувство сыновней любви и привязанности. Родная земля стала для нашего народа и Матерью, и верным залогом собственной жизни, и бесценным сокровищем, которое он берег и, если он и далее хочет существовать на своей земле, вечно должен беречь как зеницу ока от многочисленных врагов, пытавшихся и пытающихся ее у него отнять. Пока это мирочувствование сохраняется у нашего народа, у него, несмотря на любые тяжелые испытания, будет будущее, но при утрате этого врожденного и естественного чувства он будет обречен.

Глава 7

Дети Земли, или «растительный» миф индоевропейцев

В предыдущей главе было показано, что образ Матери Сырой Земли в отечественной традиции следует воспринимать буквально, в том числе и как матери людей. На этот миф недвусмысленно указывают и данные некоторых индоевропейских языков: лат. homo «человек» (этому родственно и готск. guma), но humus «почва, земля», лит. zmones «люди», но zeme «земля». Как полагает итальянский ученый В. Пизани, первоначально в праславянском языке также присутствовал индоевропейский термин g’hemon «человек», связанный с именем земли g’hom, который впоследствии исчез из языка наших предков под воздействием иранского влияния^270.

То обстоятельство, что матерью человека в отечественной традиции оказывается не просто Земля, а Земля свежая, цветущая, покрытая зеленью, оказывается еще одним доказательством существования у славян мифа о происхождении человека из травы или растения. У западных славян следы этого мы видим на примере чешского идола Зелу-Зелени-Травы. Так, например, чешский автор ХVI в. Неплах из Опатовиц упоминает идола Zelu (о том, что это не плод фантазии этого автора, говорит то, что в более поздних источниках он фигурирует как Zelon), чье имя этимологически связано с др. – чеш. zele – «трава»271. О наличии женского прототипа данного языческого божества говорит то, что у поляков 15 июля был праздник, посвященный Matka Boska Zielna, т. е. Травяной^272. Вацлав Гаек из Либочан уточняет, что данный идол имел вид сидящей на троне человеческой фигуры: «За эти несметные богатства обильнейшие жертвы горным и воздушным богам были принесены, <…> статуя из золота в виде человека, сидящего на троне, была вылита, что несла образ и имя бога Зелу. Ее поместили в особом святилище внутри дворца, и каждый князь ее с особой набожностью почитал, бросая в огонь вместо фимиама обрезанные волосы и ногти», а вещая правительница чехов Либуша, «свершив своим богам жертвоприношения в святилище Зелу, узнала о своем смертном часе»273. Достаточно показательно, что о своей грядущей смерти правительница узнает в святилище Зелу, генетически связанного с зеленеющей Матерью Сырой Землей. Насколько мы можем судить по этим отрывочным источникам, данный бог был связан не только с растительностью и богатством, но и со смертью. Интересно отметить, что в другом месте Вацлав Гаек указывает на этого бога как на покровителя амазонок наряду с некой богиней Дирцеей, что также может свидетельствовать о первоначальной связи Зелу с эпохой матриархата: «[Пржемысл] из оракулов узнал, что коварные боги уже прогневались на девушек [амазонок] и что через восемь дней богиня Дирцея отвернется от них и бог Зелу отвратит от их судеб свой дух <…>»274. Представление о человеке-растении было достаточно укоренено в славянской традиции, и в одной южнославянской средневековой рукописи подобным образом был изображен месяц апрель.

Следы некогда существовавшего мифа о рождении человека из Матери Земли и его последующем туда уходе, равно как и обусловленного им семантических параллелей между людьми и земной растительностью, неоднократно встречаются нам как в отечественной, так и в индоевропейской традиции. Проанализировав древнерусские летописи вместе с другими источниками, В.Л. Комарович пришел к выводу о существовании в среде Рюриковичей представления о том, что в новорожденного вселяется душа умершего предка (деда), прибывавшая до этого в земле. Этим, по его мнению, и был обусловлен культ земли: «Земля чтится вдвойне: и за то, что принимает умерших дедов, и за то, что обратно отдает их души новорожденным внукам; чтится вдвойне и род этот, как теперь только выяснилось, переходящий из поколения в поколение предок, то возвращающийся в землю, то из нее же, с первым криком младенца, возникающий вновь для дальнейшей надземной жизни, как επιχτονιοζ в точном смысле этого слова, или, если угодно, как трава, дерево или злак. Видно наконец и то, до какой степени унаследованные от языческой старины воззрения близко соприкасались с сферой княжеского обычного права…»275

Археологические материалы показывают, что подобные представления были глубоко укоренены в отечественном сознании: «С глубокой древности в языческом мировоззрении образ женщины, ожидающей рождения ребенка, переплетался с образом прорастающего в земле зерна. Привески в виде молодого ростка-крина, встречаемые в курганных захоронениях и входящие в состав некоторых древнерусских кладов домонгольского времени, символизировали рождающую жизненную силу женщин»276. Эта же идея фигурирует и в русском духовном стихе, фрагмент которого приводит А.А. Коринфский:

Человек на земли живёт —

Как трава растёт.

Да и ум человечь —

Аки цвет цветёт…

Все это объясняет тот факт, что у многих славянских народов процесс зачатия описывается в терминах земледельческой терминологии: «засеять поле» (рус. арханг. засевать, ср. украинское обращение мужа к жене: «Я вкидаю тiко зерно, а ти выведi з нього чоловiка», пол. «Он на печи пахал, жито сеял; она плакала, он смеялся»)277. Однако ассоциация человека с хлебом, как уже отмечалось ранее, является достаточной поздней, и ей предшествовала ассоциация с дикорастущей зеленью вообще. Так, например, в северорусских причитаниях о молодце, забранном в рекруты, последний отождествляется не только с деревом, но и с травой, т. е. земной растительностью вообще: «И молодешенек, наш свет, да как травиночка, и зелен стоит быв он да деревиночка, и не доросла, как кудрявая рябинушка…»278 О существовании у славян представлений о происхождении человека от культурных растений свидетельствуют такие фамилии, как Хмельницкий, Хлебников или Гречко. Что касается последней, то данная фамилия напрямую перекликается с русской легендой о превращении в гречиху души праведной девушки, которая будет приведена чуть ниже. Этот же «растительный» миф о происхождении человека объясняет и укоренившееся в европейской культуре традиционное изображение Смерти в виде скелета с косой. Данный образ также предполагает если не отождествление, то, по крайней мере, аналогию умирающих людей скашиваемой траве и в который уже раз свидетельствует о существовавшей некогда ассоциации человека с земной растительностью. Данная ассоциация нам встречается уже в древнерусской литературе. Так, повествуя о нашестви татар в 1238 г., Новгородская летопись так описывает их зверства: «Тогда же гнашася оканьнии безбожницы… а все люди сѣкуще акы траву, за 100 верстъ до Новагорода»279. Рассказывая об очередном вторжении татар, теперь уже в 1408 г., та же летопись вновь подчеркивает, что на своем пути варвары «все крестианъ сѣкуще, аки траву»280. Подобный устойчивый образ в отечественном летописании на протяжении ряда столетий свидетельствует о наличии достаточно глубоких корней у интересующей нас ассоциации.

Данные примеры подводят нас к более общему явлению, когда растение ассоциируется с человеком не только в случае его рождения, но и смерти. На Руси часто связывали зелень и с умершими людьми: «Растения, особенно зелень деревьев, травы, цветы считаются также местом обитания невидимых душ, приходящих на землю в поминальные дни троицкого цикла»281. Одним восточнославянским регионом данное представление не ограничивалось: «В Болгарии известно поверье, что появляющиеся с «того света» души умерших в период с Великого четверга до Духова дня пребывают на травах, цветах, ветках деревьев… По некоторым восточнославянским свидетельствам, души умерших вселяются в троицкую зелень… Ср. в этой связи частое использование терминов родства (баба, дед, мать, брат, сестра) в народных названиях травянистых растений»282. С другой строны, и у западных славян слово zelonka означает одновременно «свежую зелень» и «олицетворение смерти или кладбища»283. Интересно отметить, что на традиционных словацких деревянных крестах мы видим не только изображения небесных светил, но и растений. Отразившийся на них религиозный синкретизм наглядно показывает куда, по мнению «двоеверно живущих» словаков, отправилась душа умершего. Представление о связи человеческой смерти с растительностью отразилось и на лингвистическом уровне: с русск. диал. бужать «умирать, издыхать, околевать, испускать дыхание» может быть соотнесен праславянский корень buzъ (русск. диал. буз «кустарник, бузина красная», макед. диал. бус «куст, кустарник», с.-х. bus «куст, кустарник»)284. Приведенные русские диалектизмы подтверждают, что аналогичная семантическая связь растительности и смерти присутствовала и у восточных славян. Таким образом, перед нами общеславянское представление о тесной связи с человеком травы или других видов растительности, причем последние могут одновременно восприниматься и как его предки, и как место обитания его души после смерти. Это относилось как к культурным, так и к диким растениям, что великолепно показывает следующее обращение к умершему в белорусских причитаниях: «где ты будешь зацветать – в садочке или в лесочке?»285 Еще более архаичным, поскольку здесь вообще не упоминаются культурные растения, является аналогичный вопрос к умершему в русских похоронных причитаниях: «На травах ли ты вырастешь, на цветах ли то выцветешь?»286

Установленный выше мотив возникновения человеческого рода из земной растительности, в которую он возвращается после смерти, заставляет нас внимательно рассмотреть наиболее распространенный в восточнославянской традиции сюжет, где растения и человек оказываются тесно связанными. Это предание о любви брата и сестры, обычно именуемых в фольклоре Иваном и Марьей, многократно описанный в приуроченных ко дню летнего солнцестояния песнях: «Мысль о кровосмешении повторяется и в купальских песнях. Так в одной купальской песне рассказывается, что чумак, проездом остановившись в одной корчме, женился на наймичке-шинкарке. Когда в понедельник после свадьбы они пошли спать, —

Стала дiвка постiль слать,

Постiль стеле, хлыстае,

А вiн еi пытае:

«А звiткi мiщанка?»

«По имени Карпянка».

«А звiткi мiщанин?»

«По имени Карпов сын».

«Бодай, попы пропали:

Сестру з братом звiнчали!

Ходим, сестра в монастырь,

Нехай нам Бог простит!»

«Монастырь каже: не прiйму,

А Бог каже: не прощу!»

«Ходим, сестра в темный лiс —

Нехай же нас звiрь поiст»…

«А лiс каже: не прiйму!

А звiрь каже, выжену!»

«Ходим, сестра в море,

Потопимся обое!»

«А море каже: не прiйму!

А рыба каже: выкину!»

«Ходим, сестра, горою

Разсiемсь по полю.

Разсiемось по полю

Шелковою травою.

Будут люди зiлье рвати

Сестру з братом споминати.

Я зацвiту жовтый цвiт,

Ты зацвiтешь синiй цвiт.

Буде слава на весь свiт».

Таково происхождение цветка иван-да-марья^287.

В белорусском фольклоре присутствует более древний вариант сюжета, где уже отсутствует указание на сам обряд церковного венчания, о котором говорится в первом варианте:

Коля речки, коля речки

Пасьцила дзеука овечки,

Ды пасучи заснула.

Ехау молойчик – ня чула.

«Уставай, дзеука, досиць спаць,

Ды садзися на коня,

Кладзи ножки у стрымяна».

Едуць поле – другое,

На трецьцее узъежджаюць,

Пытаетца Ясянька:

«Скуль ты родом, Касенька?»

– Я й родом Кракоуна,

– А назвиска Войтоувна.

«Скуль ты родом, Ясянька?»

– Во я родом Кракович,

– А назвиска – Войтович.

– Яше мяне Бог сцярог,

– Што з сястрою спаць ня лег.

– Пойдзям, сястра, у поля,

– Разсеимся обоя:

– З мяне будзиць жоуты цвет,

– С цябе будзиць сини цвет;

– Будуць дзеуки краски рваць

– И брата с сястрою поминаць:

«Гэта тая травица,

Што брацейка с сястрицай»288.

Миф о превратившихся в растения людях, глубоко укорененный в русской традиции, в очередной раз всплыл в общественном сознании в страшные времена монголо-татарского ига. Согласно легенде «Откуда гречиха» одну русскую девушку захватчики увели в полон, и, хоть ее силой взял в жены татарин, она, сохранив и в неволе верность православию, продолжала молиться и раздавать милостыню нищим. «Умерла та девка, и похоронили ее не по нашему обряду христианскому, а по ихнему обычаю поганому, татарскому. Только силен Бог. Схоронили девушку, на полянку насыпали землицы, а на той землице и выросла та девушка праведная. […] Не сама собой выросла-то праведная, а выросла только душа ее: пошла по ее могилочке гречка, а гречка-то и была душа самой той праведницы. Проходит там сколько время, пришла опять нищая братия к тому дому, где жила полоненная девица… Спросили, где могилка, пошли на могилку, да как глянули: ажио та душа на могилке гречишкой выросла! А гречишки до той поры и на свете не было. […] Смотрят: цвет от гречишки чистый да белый: ровно как душа ее была перед Богом чистая да белая! Взяла нищая братия ту гречишку и понесла на свою на Россеюшку. Оттого и пошла по земле гречишка у нас»289. Об общеславянских истоках данного мифа свидетельствуют как болгарская песня «Лоза и плющ», где девушка и юноша, зарытые в землю за свою любовь собственными родителями, превращаются соответственно в лозу и плющ, соединившиеся и после смерти, так и аналогичная песня боснийских славян-мусульман «Омер и Мейрима», где юноша после смерти превращается в дуб, а девушка – в сосну.

Восточнославянские тексты ничего не говорят о том, что в результате союза брата и сестры возник человеческий род, и даже отрицают сам факт данного союза, подчеркивая, что эта пара успела узнать о своем родстве прежде, чем вступила в реальные супружеские отношения. Однако, как показывает нам ведийский миф о Яме, который будет рассмотрен в следующей главе, где также подчеркивается отказ брата жениться на сестре и, соответственно, отсутствие у них потомства, в данном случае мы имеем дело с весьма ранней моральной цензурой, постаравшейся вытеснить из народной памяти неприглядные для нее факты. О том, что реальный половой союз брата и сестры был, свидетельствуют не только убедительные параллели из других индоевропейских традиций, которые будут приведены ниже, и логические соображения, но и сам факт превращения Ивана и Марьи в цветок – если не было греха, т. е. нарушения установленных запретов, то не должно было быть и наказания, которое в данных текстах оказывается ничем не мотивированным. Поскольку наказание в купальских песнях присутствует, то, очевидно, в предшествовавшей их редакции речь шла о реальном брачном союзе брата и сестры, который был совершен не по неведению (это опять-таки более позднее напластование), а в силу необходимости, поскольку другие брачные партнеры просто-напросто не существовали. Окончательно подтверждает эту гипотезу и магическая практика применения цветка иван-да-марья на Руси, где знахари использовали ее «для водворения согласия между супругами»290. Очевидно, что если бы между братом и сестрой не было бы не просто инцеста, но более или менее длительного и успешного брачного союза, то, согласно магическому мышлению, было бы в принципе невозможно пользоваться цветком, в который превратились Иван да Марья, для укрепления супружеской жизни.

Кроме того, в приведенной выше легенде «Откуда гречиха», генетически родственной мифу об Иване и Марье, в растение превращается не грешная, а праведная душа, что наглядно свидетельствует о том, что первоначально превращение в цветы являлось не наказанием за грех инцеста, а было обусловлено совсем другими причинами.

Лучше понять первоначальный сюжет этого мифа нам поможет обращение к родственным индоевропейским традициям.

Наиболее близкий и генетически родственный славянской традиции миф о тесной связи людей с растениями мы находим в Иране. Там он был изложен в пятнадцатой главе «Бундахишна», восходящего к несохранившимся частям «Авесты». Согласно этому мифу первый человек Гайомарт (буквально «живой смертный»), погубленный духом зла Ахриманом, перед смертью испустил семя, треть которого досталось богине земли Спандармад. В результате этого через сорок лет вырос ревень в виде одного ствола, а еще через пятнадцать лет растение превратилось в первую человеческую пару Машйа и Машйане (Мартйа и Мартйанг). «Они (выросли) таким образом, что их руки оставались на плечах (друг у друга), и один соединился с другим, и они стали одним телом и с одной внешностью. Талии их обоих срослись, и они стали одним телом, так что не (было) ясно, кто (из них) мужчина, а кто – женщина…» Впоследствии они превратились из образа растительного в образ человеческий. Первоначально люди признавали верховенство бога Ормазда, однако затем дух зла Ахриман пробрался в (их) мысли и осквернил эти мысли. Под влиянием сил тьмы они от непорочной жизни перешли к убийству животных и созданию основ материальной культуры. Так Машйа и Машйане выкопали в земле камень и нашли в нем железо, обработали его камнем и огнем и сделали из него топор. Они срубили им дерево и сделали деревянное блюдо. Из-за неблагодарности, которую они проявили, дэвы ожесточились, и Машйа и Машйане стали невольно испытывать друг к другу греховную злобу. Они встали друг против друга, били друг друга, рвали волосы и царапали лица. Тогда дэвы прокричали из тьмы: «Вы – люди, (поэтому) почитайте дэвов, чтобы ваш дэв злобы отдохнул». Машйа пошел, подоил корову, плеснул молоко в направлении севера (отрицательная часть света в ортодоксальном зороастризме), и от этого дэвы стали более сильными, а оба они, (Машйа и Машйане), стали так бессильны, что в течение пятидесяти лет у них не было желания иметь близость, а если они и имели близость, то у них не рождались дети. А по истечении пятидесяти лет появилось желание иметь потомство сначала у Машйа, а затем у Машйане, так что Машйа сказал Машйане: «Когда я вижу тебя, у меня возникает большое желание». Тогда Машйане сказала: «О брат Машйа, когда я вижу твое тело, то и в моем теле возникает желание». И тогда к ним пришло взаимное желание, и они его удовлетворили. У них через девять месяцев родилась двойня («пара»), мальчик и девочка. Из-за их привлекательности одного сожрала мать, а одного – отец. Тогда Ормазд лишил детей их привлекательности, чтобы родители воспитывали детей, и дети выживали. От Машйа и Машйане произошло семь пар, мужчина и женщина, и каждый брат был мужем, а сестра – женой. От каждой из пар в течение пятидесяти лет рождались дети, а сами Машйа и Машйане умерли через сто лет^291. Иранский миф во многом перекликается с восточнославянскими купальскими песнями, вплоть до ссоры брата и сестры, переосмысленной в некоторых отечественных вариантах в убийство сестры братом, не говоря уже про инцест и омраченность сознания, указание на которое нам встречается в одном из значений древнерусского слова мара. Единственное отличие славянского и иранского мифов заключается в том, что в последнем первая человеческая пара произошла из растения и лишь затем совершила инцест, а в отечественной традиции – превратилась в растения после совершения инцеста. Однако, как будет показано в следующей главе, восприятие инцеста в качестве греха и превращение в цветы в наказание за его совершение представляют собой самую позднюю стадию переосмысления индоевропейского мифа в отечественной традиции. В этой связи стоит отметить, что в зороастрийской традиции само возникновение человечества оказывается результатом трех следующих друг за другом инцестов, исчерпывающих все возможные варианты его совершения: родителями Гайомарта считались небо и земля, ставшие впоследствии восприниматься как верховный бог Ахура Мазда и его дочь, богиня земли Спандармат^292. Последняя от семени своего сына рожает брата и сестру, от инцеста которых и возникает не только все человечество, но и различные чудовища. В том, что и в славянской традиции речь первоначально шла не о последующем превращении, а о первоначальном возникновении первой человеческой пары из растительности, которые, в ряде случаев, могли заменяться деревьями или грибами, нас убеждают не только логика развития мифологического сюжета и индоевропейские параллели, но и уникальные данные болгарского фольклора: «Почболгарским верованиям, первые мужчина и женщина произошли из грибов (область Монтана)»293.

Хоть в индийской традиции также присутствует первая человеческая пара в виде брата и сестры Ямы и Ями, факт инцеста между ними отрицается, а весь человеческий род возводится к их брату Ману. Также в индийских мифах напрямую ничего не говорится о происхождении Ямы или Ману из цветов, однако следы этого представления все равно присутствуют в данной традиции. Во-первых, как мифологически, так и этимологически ведийской первой человеческой паре Яме и Ями соответствуют авестийская пара Йима и Йими, а также латышский Юмис с его женой Юмалой. На чрезвычайную древность ведийского мифа уже обращали внимание исследователи, отмечавшие его многочисленные соответствия у других индоевропейских народов, причем не только на уровне сюжета, но и в плане имени главного персонажа: «Само индийское имя Yama восходит к общеиндоевропейскому названию «близнеца», архаическому и.-е. q’emo: др. – инд. yama «близнец», авест. yema «близнец», лат. geminus «близнец», ср. – ирл. emuin «близнец», латыш. jumis «сдвоенный плод», «сдвоенный колос», «сельскохозяйственное божество»294. Генетически родственный индийскому Яме латышский Юмис, с одной стороны, обозначал сросшиеся друг с другом колосья или плоды, а с другой – был в латышской мифологии полевым божеством или духом, персонифицирующим удачный урожай. В зависимости от собираемых злаков, Юмис мог быть ржаным, ячменным, льняным и т. п. В песнях этого народа упоминается и его жена Юмала, своего рода «зерновая матушка» и ребенок Юмалень^295. Однако, если латышский Юмис был неразрывно связан с земной растительностью, мы можем предположить, что некогда такая же связь существовала и у генетически родственного ему ведийского Ямы. Во-вторых, старшим сыном брата Ямы Ману был Икшваку (др. – инд. Iksvaku), само имя которого соотносится с санскр. iksu – «сахарный тростник»296. Следовательно, связь с растительностью присутствует и у племянника Ямы, сына первого человека в окончательном варианте ведийского мифа.

Следы индоевропейского мифа о происхождении человека из растений мы встречаем и в такой развитой мифологии, как греческая. «Выходя на поверхность, Земля выносила в руках колосья, – констатирует исследовавший религию Афин Б.Л. Богаевский, – которые она протягивала человеку иногда в виде ребенка. На отмеченном выше афинском терракотовом рельефе первой половины V века (до н. э. – М.С.) находится изображение захватывающего интереса. Глядя на него, мы как бы присутствуем при выражении живого чувства земли афинянина, создавшего глубокий и весьма понятный образ. Между Афиной и Кекропсом, туловище которого оканчивается змеиным хвостом, указывавшим на его рождение из земли, находится женская фигура с распущенными волосами, падающими до плеч. Это Земля, выходящая из своих недр. В руках она держит ребенка, младенца Эрихтония – ребенка-колос, который, пробивая поверхность поля, попадает под покровительство Афины, заботившейся о сохранении влаги на земле. (…) Считая, что Земля сама рожала детей и способствовала их появлению на свет, афиняне почитали ее в специальных функциях Детопитательницы, культ которой был известен также и в других местах Греции»297. Стоит отметить, что Эрихтоний также был одним из первых аттических царей, миф о котором подчеркивает исконность власти правителей данного региона Греции, а само имя его прозрачно указывает на неразрывную связь с землей его носителя (греч. chton – «земля», eri – интенсивная частица). Исследователь отмечает теснейший параллелизм представлений о рождении злаков и рождении детей: «От поля, оплодотворенного хлебным зерном, греки ожидали всходов-детей, от женщины, он знал, родятся дети-всходы, и потому символом брачного союза могло служить изображение мужчины и женщины, держащих в руках хлебный колос»298. Суммируя представления о связи Деметры, другой древнегреческой богини, олицетворявшей земное плодородие, с умершими, Б.Л. Богаевский отмечает: «Человек, после своей смерти, возвращался в лоно земли и, попадая в ее почвенный слой, приносил с собой и зародыши новой жизни. Его тело рассыпалось, обращалось вновь в ту же плодородную землю, из которой состоял живой колос – человек»299. Вместе с тем, исследователь отмечает многогранность греческой богини: «С Ге (Геей. – М.С.) были связаны различные культы в зависимости от ее функций, как Матери Земли, посылавшей людям плоды земные, все необходимое для жизни и заботившейся о детях, наряду с этим, Ге почиталась в Афинах также как богиня смерти и законности»300.

Наряду с мифом о происхождении земнородного афинского царя Эрихтония греческая традиция сохранила отголоски и о происхождении всего человеческого рода от первой пары, в облике которых просматривают растительные черты. Наслав на Землю так называемый Девкалионов потоп, уничтоживший людей «медного века», Зевс, для возрождения человеческого рода, сохранил жизнь единственной паре праведников – царю города Фтии в Фессалии Девкалиону и его жене Пирре, бышими на этот раз не родными, а двоюродными братом и сестрой^301. Сам описанный мотив спасения в ковчеге единственной человеческой пары и вторичного рождения человечества генетически родственен с шумерским и библейским преданием и свидетельствует, скорее всего, о ближневосточном влиянии на греческую мифологию. Вторичным является и мотив о том, как эта пара возродила человеческий род, бросая за спину камни. К позднейшим напластованиям относится и указание на то, что они приходились друг другу не родными, а двоюродными братом и сестрой, являющееся уступкой новым моральным ценностям. Судя по тому, что, как сообщает Аполлодор, сыном Девкалиона и Пирры был Эллин, ставший родоначальником всех греческих племен, изначально и в этом мифе речь шла о первой паре на Земле, ставшей изначальными прародителями всего человечества. Несмотря на то, что этимологически Девкалион и Пирра никак не связаны с общеиндоевропейской человеческой парой, тем не менее и в греческом мифе, несмотря на последующие напластования, если внимательно к нему присмотреться, мы найдем следы изначального представления о происхождении людей из земной растительности. Как отмечает Р. Грейвс, само имя Девкалион означает «сладкое вино», а имя его жены Пирры – «красная»302, что, судя по всему, указывает на цвет этого напитка. Об изначальности связи данной пары с вином и, соответственно, с лозой, из которой оно изготавлялось, свидетельствует приводимая Павсанием локальная версия об изобретении виноделия, связываемая с сыном Девкалиона: «Со стороны Кирры к Фокиде примыкают земли так называемых локров озольских. Что касается их прозвища, я слыхал много различных версий, и я передам их все. Когда Оресфей, сын Девкалиона, царствовал в этой стране, одна его собака вместо щенка родила кусок дерева. Оресфей закопал в землю этот кусок дерева, но с наступлением весны, говорят, из этого куска дерева вырос виноград, и от побегов (озой) этого дерева было дано название и людям»303. Как видим, и спасшаяся во время потопа единственная человеческая пара, и их сын оказываются так или иначе связаны с виноградом, а тот факт, что от побегов этого растения данное греческое племя получило свое название, говорит о том, что первоначально данный греческий миф рассказывал о происхождении от виноградных побегов всего человеческого рода. Как видим, место прародителя человечества в Греции занимает виноград, заменяя собой ревень в иранской, полевые цветы или грибы в славянской традициях. Данное обстоятельство свидетельствует о достаточно позднем переосмыслении древними греками исходного индоевропейского мифа, которое произошло в ту эпоху, когда вино стало играть заметную роль в их жизни.

У римлян сохранился миф о происхождении первого поколения людей от дуба, но в более отчетливой форме «растительный» миф присутствует в германо-скандинавской мифологии. Рассказывая о происхождении германцев, древнеримский историк Тацит сообщает о них следующее: «В древних песнопениях… они славят порожденного землей бога Туистона. Его сын Манн – прародитель и праотец их народа; Манну они приписывают трех сыновей, по именам которых обитающие близ Океана прозываются ингевонами, посередине – гермионами, все прочие – истевонами»304. Как следует из приведенного текста, первый человек в германской мифологии был сыном земнородного божества Туистона, само имя которого означает двойное, двуполое существо. С другой стороны, в скандинавской мифологии первой человеческой парой являлись Аск и Эмбль, имена которых буквально значат Ясень и Ива.

Следы аналогичных представлений мы видим и у кельтов. Там великий певец Талиесин, прозрев свои предыдущие перевоплощения, так говорит об исходной форме своего существования:

Не был рожден я отцом и матерью;

Вот девять частей, из коих я создан, как при Твореньи:

Из плодов фруктов, из плодов Бога – вначале;

Из первоцветов; цветов, что растут на холмах;

из лесных и древесных цветов;

Из основы земли был я создан;

Из крапивы цветков; и из вод девятой волны^305.

Сам текст поэмы показывает, что еще до появления земледелия древний человек выводил свое происхождение из дикорастущих растений.

Приведенные в данной главе примеры показывают, что миф о происхождении человеческого рода из растений или деревьев был свойственен почти всем индоевропейским народам. Его следы мы отчетливо видим в иранской, германо-скандинавской, римской и кельтской традициях, в несколько худшем виде он сохранился в греческой, славянской и индийской мифологиях. Поскольку данный «растительный» миф о происхождении человека фиксируется почти во всем индоевропейском мире, мы с полным основанием можем отнести время его возникновения как минимум к эпохе общности народов этой языковой семьи. Тот факт, что в данном общеиндоевропейском мифе первая человеская пара подобно растениям рождается из лона Матери Земли, свидетельствует о сложении этого мифа в эпоху матриархата. Так как во многих вариантах рассматриваемого мифа люди происходят не от культурных, а от дикорастущих растений либо вовсе от деревьев, это позволяет еще уточнить время его возникновения, отнеся его к доземледельческой эпохе каменного века. По всей видимости, «растительный» миф о происхождении индоевропейцев, возникший еще на стадии собирательства, более древен рассмотренного выше мифа об их происхождении от божественных быка и коровы, появившегося в эпоху скотоводства. Очевидно, что, низвергнув с первого места Небесного охотника, матриархальная религия была вынуждена создать и свой собственный миф о происхождении человечества, отвергающий его звездное небесное происхождение. Именно таким и стал «растительный» миф индоевропейцев, подчеркивающий родство человека с Землей, мыслящейся в образе богини Матери, и порождаемой ей растительностью. Как мы видим, новый миф оказал большое влияние на человеческое сознание, а часть обусловленных им образов мы подсознательно продолжаем использовать до сих пор. Также индоевропейские параллели убедительно показывают, что и в славянском мифе первоначально речь шла о происхождении из цветов первой человеческой пары, вступающей в брак и затем порождающей человечество, и лишь впоследствии, под влиянием новых моральных установок, изначальный текст подвергся перекодировке. Насколько мы можем судить, на первом этапе изменения текста появился мотив наказания за инцест в виде превращения в цветы, а на следующем этапе стал отрицаться и сам факт инцеста при сохранении наказания.

Глава 8

Инцест и его значение

Поскольку инцест между братом и сестрой играл значительную роль как в индоевропейской, так и в славянской традиции, следует рассмотреть этот сюжет подробнее и выяснить его значение. Наиболее древним зафиксированным мифом об инцесте является индийский миф о любви сестры Ями к собственному брату-близнецу Яме, изложенный еще в РВ. Весьма показательно, что уже там момент инцеста отвергается и осуждается, из чего следует что первоначальный его вариант, где инцест между братом и сестрой все-таки происходит и, в результате его, возникает человеческий род, относится к еще более ранней эпохе. Согласно утверждению сестры, добивающейся любви брата, «еще в утробе прародитель создал нас двоих супругами» (РВ Х, 10, 5). Исходя из этого, Ями первая предлагает своему брату любовь:

Ко мне, Ями, пришла любовь к Яме,

Чтобы лечь с ним на совместное ложе.

Как жена мужу, хочу я отдать (свое) тело.

(РВ Х, 10, 7)

Однако в период окончательного сложения текста данного гимна господствовали уже другие моральные нормы, и брат решительно отказывается от этого предложения:

Никогда не стану я соединять (свое) тело с твоим телом!

Плохим называют (того), кто войдет к сестре.

Готовь себе любовные утехи с другим, чем я!

(РВ Х, 10, 12)

Стоит отметить, что в самом начале гимна сестра в качестве причины любви к брату называет не свое желание, а стремление продолжить род:

Предусмотрительный хотел бы иметь внука (своего) отца,

Представляя себе (своего) продолжателя на земле.

(РВ Х, 10, 1)

Поскольку в индийской мифологии наряду с Ману Яма и Ями были первыми людьми на Земле, то, следовательно, других потенциальных супругов, о которых говорится в окончательной редакции гимна, у них не было, и изначально речь шла о том, чтобы породить человеческий род в целом. Наиболее близкой аналогией ведийскому мифу является среднеиранское предание о браке Йимы со своей сестрой Йимак, послужившем прецедентом для подобных браков у зороастрийцев^306. Ближайшими этимологическими параллелями имени индоиранского первого человека являются кафирский Имра и скандинавский великан Имир (буквально двойное (то есть двуполое) существо или близнец), который благодаря своей муже-женской природе оказывается в состоянии в одиночку породить потомство:

У етуна сильного

дочка и сын

возникли под мышкой,

нога же с ногой

шестиглавого сына

турсу родили^307.

Точной семантической аналогией скандинавскому Имиру оказывается упоминаемый Тацитом германский бог Туисто (буквально «двойное, двуполое существо»), являвшийся отцом первого человека Манна. Что касается дальнейших этимологических соответствий ведийскому Яме, то помимо латышского Юмиса с его женой Юмалой, следует назвать также кельтский миф о трех братьях-близнецах, носящих одно имя Финдеамна (Findeamna; eamna, множ. число от др. – ирл. eamn «близнец», родственное как др. – инд. Yama, так авест. Yima), которых родная сестра уговорила сожительствовать с ней, чтобы не остаться бездетной. Предания об инцесте фиксируются и других индоевропейских народов, таких как осетины, хетты и греки. Приведенные факты свидетельствуют о существовании у индоевропейцев еще в период нераспавшегося единства мифа о происхождении всего человеческого рода, т. е. их самих, в результате брака между братом и сестрой, в самом имени которых содержалось указание на то, что они являются близнецами. Поскольку само существование человеческого рода зависит от брака единственной пары на Земле, то подобный инцест оказывается «непреступным» и, более того, даже сакральным, являясь в ряде случаев образцом для повторения^308. Среди первой иранской исторической правящей династии Ахеменидов обычай жениться на своих ближайших родственницах был чрезвычайно распространен: Камбиз II женился на обеих своих родных сестрах, Атоссе и Роксане, Дарий II – на Парисатиде и т. д. Подобные браки существовали и у правителей некоторых неиндоевропейских народов, таких как египетяне и инки, подчеркивая священный характер правящей династии. Необходимо обратить внимание и на то, что в значительной части рассмотренных выше примеров, первый человек Йима или Девкалион оказывается одновременно и первым правителем; к царской семье или семье вождя относится миф об инцесте в хеттской и осетинской традициях.

В чем же был смысл подобных браков? С позиций мифологического мышления ответить на этот вопрос помогает сравнительный анализ скандинавской и греческой мифологии. В скандинавской мифологии присутствует две группы богов – асы и ваны. К последним относятся Ньерд и его дети Фрейр и Фрейя, находившиеся между собой в кровосмесительной связи. Они являются богами плодородия, как это следует из описания Снорри Стурлусоном времен царствования Ньерда и Фрейра, принявших власть у скандинавов после смерти Одина: «Ньерд из Ноатуна стал тогда правителем шведов и совершал жертвоприношения. Шведы называли его своим владыкой. Он брал с них дань. В его дни царил мир, и был урожай во всем, и шведы стали верить, что Ньерд дарует людям урожайные годы и богатство. (…) Фрейр стал правителем после Ньерда. Его называли владыкой шведов, и он брал с них дань. При нем были такие же урожайные годы, как и при его отце, и его так же любили. (…) При Фрейре начался мир Фроди. Тогда были урожайные годы во всех странах. Шведы приписывали их Фрейру. Его почитали больше, чем других богов, потому что при нем народ стал богаче, чем раньше, благодаря миру и урожайным годам»309. Поскольку кровнородственные браки ванов тесно связаны с их функциями носителей плодородия, урожайности и богатства, это объясняет как устойчивость подобных представлений, так и их широкую распространенность. О древности идеи о том, что брак на родной сестре должен был принести урожай и богаство говорит хотя бы то, что она встречается нам уже у Гомера. Речь идет о знаменитой сцене соблазнения Зевса, когда, чтобы отвлечь громовержца от хода Троянской войны, его собственная жена Гера склоняет его к занятию любовью на горе Иде. Поэма так описывает влияние священного брака на окружающую их земную природу:

Рек – и в объятия сильные Зевс заключает супругу.

Быстро под ними земля возрастила цветущие травы,

Лотос росистый, шафран и цветы гиацинты густые,

Гибкие, кои богов от земли высоко подымали^310.

Брачный союз мужчины и женщины должен был стимулировать плодородие Земли. В свете рассматриваемой темы весьма примечательно, что и в данном конкретном случае инициатива исходила от Геры, бывшей не только женой, но и родной сестрой Зевса.

В этой связи обращает на себя внимание то, что в купальских песнях с Иваном и Марьей устойчиво связывается созревание и уборка урожая хлеба:

Ой! чiе жито пидъ гору стояло?

Иванкове жито пидъ гору стояло,

Пидъ гору зеленько, по мисяцу виденько.

Молода Маричка ходить жито жати:

«Молодой Иванко! не вмiю я жати».

– Як я тебе визьму, жито жати научу!311

Если выше мы видели, что сам процесс созревания растений связывался со священным браком богов или людей, то здесь и жатва перекликается с тем, что Иван возьмет за себя Марью. Помимо этого мотива, вновь отсылающего нас к уже знакомому нам индоевропейскому мифу об инцесте брата и сестры, в купальском фольклоре встречаются тексты, связывающие с этими двумя персонажами не просто урожай хлеба, а его сверхобилие:

Марья Ивана

В жито звала:

– Пойдем, Иван,

Жито глядеть!

Чье жито

Лучшее из всех?

Наше жито

Лучшее из всех!

Колосисто,

Ядренисто.

Ядро в ведро,

Колос в бревно!312

Однако тот же белорусский фольклор показывает, что с Иваном и Марьей ассоциировался хороший урожай не только хлеба, но и любых трав вообще:

Иван да Марья

На горе купалыся;

Гдзе Иван купався —

Берег колыхався,

Гдзе Марья купалась —

Трава расцилалась^313.

Поскольку брат и сестра в конечном итоге сами превращаются не в жито, а в обыкновенные полевые цветы, эту связь Ивана и Марьи с дикорастущей растительностью следует признать исходной. Об этом же свидетельствует также как названный в честь брата и сестры цветок, так и то, что на Руси марью называли различные виды лебеды.

О наличии устойчивых брачных отношений между братом и сестрой свидетельствует и русская сказка «Князь Данила-Говорила», которая содержит ряд аналогичных мифу об Иване и Марье мотивов. Согласно сказке у старушки-княгини были сын и дочь. Ведьма позавидовала им и пришла к их матери с такими словами: «Кумушка-голубушка! Вот тебе перстенек, надень его на пальчик твоему сынку, с ним он будет и богат и тороват, только бы не снимал и женился на той девице, которой мое колечко будет по ручке!» Старушка поверила, обрадовалась и, умирая, наказала сыну взять за себя жену, которой перстень годится». Сын вырос, упорно искал по кольцу свою суженую и, так и не найдя, вернулся домой. Видя, что брат кручинится, сестра спросила его о причине и немало удивилась, услышав его рассказ. Заинтересовавшись загадочным предметом, сестра захотела померить перстенек. «Вздела на пальчик – колечко обвилось, засияло, пришлось по руке, как для ней нарочно вылито. «Ах, сестра, ты моя суженая, ты мне будешь жена!» – «Что ты, брат! Вспомни бога, вспомни грех, женятся ли на сестрах?» Но брат не слушал, плясал от радости и велел собираться к венцу». Сестра стала горько плакать и проходившие мимо старушки посоветывали ей сделать четыре куколки, рассадить их по углам, под венец с братом идти, а в светлицу не торопиться. «Брат с сестрой обвенчался, пошел в светлицу и говорит: «Сестра Катерина, иди на перины!» Она отвечает: «Сейчас, братец, сережки сниму». А куколки в четырех углах закуковали:

Куку, князь Данила!

Куку, Говорила!

Куку, сестру свою,

Куку, за себя берет.

Куку, расступись, земля,

Куку, провались, сестра!

Земля стала расступаться, сестра проваливаться»314.

Под землей сестра попала в избу к бабе-яге. Ее дочь хорошо приняла незваную гостью, однако вернувшаяся домой ведьма захотела ее съесть. Далее следует распространенный в сказках сюжет про то, как жертва бабы-яги утверждает, что не знает, как садиться на лопату в печь, ведьма садится на лопату сама, после чего девицы ее засунули в печь. Баба-яга выбралась из печи, погналась за ними, но в конце концов сгорела в огненном море.

Обе девушки вышли на поверхность земли и присели отдохнуть. «Вот пришел к ним человек, спрашивает: кто они? И доложил барину, что в его владеньях сидят не две пташки залетные, а две девицы намалеванные – одна в одну родством и дородством, бровь в бровь, глаз в глаз; одна из них должна быть ваша сестрица, а которая – угадать нельзя». Брат понимает, что одна из них его сестра, но не может определить, которая именно, а сестра не говорит. Чтобы разрешить эту загадку слуга посоветыв князю налить бараний пузырь крови и положить его под мышку. Сделав так, брат продолжил говорить с девушками, а слуга ударил его в пузырь ножом. Видя лежащего в крови своего брата, сестра кинулась к нему и стала причитать. «А брат вскочил ни горелый, ни болелый, обнял сестру и отдал ее за хорошего человека, а сам женился на ее подруге, которой и перстенек пришелся по ручке, и зажили все припеваючи»315. Текст данной сказки испытал ту же моральную цензуру, что и купальские песни, однако в ряде случаев первоначальный сюжет более явно выступает из-под последующих напластований. В первую очередь обращает на себя внимание то, что кровнородственный брак совершается в княжеской семье, причем по предсмертной воле матери. Сам инцест объясняется происками ведьмы, подарившей княжескому сыну перстень для определения его будущей суженой, которой и оказывается его сестра. При этом ведьма подчеркивает, что, нося это кольцо и женившись на той, кому оно придется впору, князь «будет и богат и тороват», в чем, как показывают индоевропейские параллели, и состояла цель данного инцеста. Показательно, что сказка ни разу не говорит, что ведьма обманула княжескую семью в этом отношении. О сравнительно позднем появлении в данном сюжете фигуры ведьмы, призванной объяснить причину того, почему мать-княгиня отдала детям такое противоестественное распоряжение, красноречиво говорит начало другой, записанной в Черниговской губернии сказки «Царевна в подземном царстве»: «Жив сабе царь да царица, и у их быв сын и дачка. Яны приказали сыну, штоб йон, як яны умруть, жанився на сястре». Когда родители умерли, брат поспешил выполнить их волю: «Во брат и каже сястре, штоб гатавилась к вянцу, а сам пашов да папа прасить, штоб их павянчав»316. Как видим, перед нами своеобразная традиция, освященная в данном примере волей обоих родителей безо всякого влияния со стороны. Хоть в первой сказке сестра в отличии от брата и осознает греховность задуманного и с помощью волшебных кукол избегает кровосмесительного союза, князь в конечном итоге женится на ее подруге, дочери бабы-яги, которой также данный перстень приходится впору. То, что дочь яги из подземного царства внезапно оказывается с его сестрой «одна в одну родством и дородством, бровь в бровь, глаз в глаз» до такой степени, что их никто не может различить, т. е. фактически двойниками, свидетельствует о поздней и достаточно поверхностной цензуре, указывающей нам на то, что первоначально брак князя состоялся с родной сестрой, которая затем, под давлением требований новой морали, была заменена на ее близнеца, которая совершенно немотиворованно помогает княжне против родной матери и похожа на нее как две капли воды, вплоть до размера пальца. Вернувшиеся из подземного мира девицы молчат, что находит свои многочисленные параллели в ритуальном молчании тех сказочных персонажей, которые возвращаются на землю из загробного мира. Еще одно обстоятельство, заслуживающее внимания, – это и смерть сестры, заживо провалившейся под землю, и имитация смерти брата, объясняющаяся в сказке необходимостью заставить сестру выдать себя, чтобы жениться на ее подруге. Как видим, оба участника инцеста так или иначе оказываются связанными с загробным миром, опять-таки напоминающим нам ведийский миф о Яме как властелине царства мертвых. Весьма примечательно, что в брак с собственной сестрой Данило Говорило должен вступить по воле матери, а наличие в сюжете сказки ведьмы и бабы-яги окончательно убеждает нас, что сам миф об инцесте, рассматриваемом первоначально как положительное явление, возник опять-таки в эпоху матриархата. Что касается второй сказки «Царевна в подземном царстве», сюжет которой после того, как главная героиня проваливается под землю, развивается совсем в другом русле, то и там она выходит замуж за царевича подземного царства, т. е. персонажа, связанного с потусторонним миром.

Проанализировавший русские сказки и балладные песни, в которых присутствует мотив инцеста, П.В. Линтур пришел к следующему выводу: «Из четырех рассмотренных нами русских сказок об инцесте в трех сестра добровольно выходит за брата, как завещали умирающие родители, и только в одной она пытается избежать греха. (…) Нет сомнения в том, что более древние тексты те, в которых брат и сестра, выполняя волю родителей, беспрекословно вступают в брачный союз, а более поздние те, в которых акт кровосмешения объявляется смертным грехом»317. Данный вывод в полной степени относится и к рассмотренным выше купальским песням об Иване и Марье. Следует отметить, что распространенность данного сюжета в славянской традиции не ограничивается купальскими песнями, сказками и балладами. Мотив инцеста, случившегося или предотвращенного, присутствует как в русской былине «Михайло Казарин», так и в героическом эпосе южных славян, у которых есть различные песни на тему «Королевич Марко находит свою сестру»318. В свете отмеченных выше черт прежнего супруга Великой богини у Соловья-разбойника весьма показательным является описание в былине его семейства. На вопрос Ильи Муромца: «Што у тея дети во единой лик?» пленный Соловей отвечает:

«Я сына-та выросшу, за нёго дочь отдам,

Дочь-ту выросшу, отдам за́ сына,

Штобы Соловейкин род не перево́дился»319.

Очевидно, что в этом описании прослеживаются весьма явственные черты матриархата, что вновь указывает на исходную связь образа Соловья-разбойника с той эпохой. Из совокупности приведенных примеров напрашивается вывод, что изначальной основой подобных сюжетов был мифологический прецедент, священный брак брата и сестры, положивший начало человеческому роду и изобилию в природе. В более позднюю историческую эпоху подобный брак начинает восприниматься как недопустимый инцест, становится табу, и люди предпринимают все зависящие от них меры, чтобы предотвратить его совершение. Однако память об этом кардинальном событии, несмотря на все последующие его искажения, глубоко укоренилась в народной памяти и, как мы видим, периодически прорывалась на поверхность народного творчества – в мифе, эпосе, сказке, балладе.

Похожие представления нам встречаются и на другом конце славянского мира: «Известные в болгарском фольклоре мифологические рассказы об инцесте между двумя близнецами (братом и сестрой) передают сюжет о «небесной свадьбе». Инцест между ними отнесен ко времени первотворения, и потому это единственная в славянском фольклоре ситуация, когда инцест мыслился нормальным и естественным. В болгарских легендах солнце хочет жениться на своей сестре – Луне или Зарнице, а месяц – на своей сестре Вечернице (Венере). Утренняя и вечерняя ипостаси Венеры оказываются близнецами, братом и сестрой по имени Янкул и Янка, Стана и Мильке, которые женятся, не подозревая о родстве между ними. Как брат и сестра предстают в болгарских поверьях небо и земля, от сакрального инцеста которых родился месяц»320. Как видим, болгары единственные из всех славянских народов сохранили предания об инцесте между близнецами (в купальских песнях не говорится, что Иван и Марья были близнецами), который произошел во времена создания видимого космоса и потому был нормальным и естественным, не являясь инцестом в собственном смысле слова. Кроме образования видимой Вселенной, т. е. окружающего человека пространства, от инцеста возникает и время как таковое: «В южнославянском фольклоре мотив инцеста присутствует в легендах о Бабе Марте, неудовлетворенной сексуальными возможностями своих братьев Голям Сечко и Малък Сечко (т. е. января и февраля). Инцест Бабы Марты с братьями трактуется как начало нового космического цикла»321. Но если возникновения основных объектов космического пространства и времени как такового происходит в результате инцеста, то мифологическая логика требует признать, что и возникновение человека как микрокосмоса также произошло этим путем.

Как показали недавние исследования, инцест является весьма многогранным образом не только в мифологии, но и в психологии. С одной стороны, как уже отмечалось выше, он происходит в начале времен по необходимости, поскольку на Земле существует лишь одна человеческая пара. С другой стороны, рассматривая все живое на нашей планете как проявление единого Первобога, то сам факт инцеста предстает перед нами с другой стороны. Анализируя его роль в кельтской традиции, братья Рис приходят к следующему неожиданному выводу: «Универсальность и единосущность сверхъестественного прародителя имеет прямое отношение к мотиву инцеста, который достаточно часто фигурирует в историях о рождении. Этот мотив типичен для зачатия героя, и… мы должны согласиться, что любое зачатие в некотором смысле инцестуально. Ведь если отец божественной искры в каждом человеческом существе, по сути, един, значит, мать, дитя, отец, жена, растения и животные суть духовные братья и сестры. Инцест, таким образом, «неизбежен в силу родства всего живого ab intra». Ту же истину можно сформулировать космологически. Родство и, соответственно, инцестуальная связь с животными и с природой вообще символизируют первичное единство, существовавшее до раздела живого и неживого, растений и животных, людей и зверей». Развивая далее свою мысль, исследователи постулируют: «Таким образом, инцестуальное происхождение героя символизирует присутствие в нем некоего имманентного вселенского начала, альфы и омеги, и для этого начала нет ни брата, ни сестры, ни матери, ни отца, а в конечном счете – ни рода, ни вида, ни элемента»322.

Независимо от братьев Рис к похожему выводу пришел и К.Г. Юнг: «В то же время вмешательство Святого Духа приоткрывает скрытое значение инцеста – хоть между братом и сестрой, хоть между матерью и сыном – как отталкивающий символ unio mystica (мистического единения). Хоть брачный союз близких кровных родственников везде табуируется, он остается прерогативой царей (свидетельство тому – инцестуальные браки фараонов и т. п.). Инцест символизирует воссоединение со своей собственной сущностью, он означает индивидуацию или становление самости, а последняя столь жизненно важна, он обладает жутковатой зачаровывающей силой – вероятно, не столько как грубая реальность, сколько как психический процесс, контролируемый бессознательным: факт, хорошо известный всякому, кто знаком с психопатологией. Именно по этой причине, а вовсе не из-за отдельных случаев человеческого инцеста считалось, что первые боги производили потомство в инцесте. Инцест – попросту соединение подобного с подобным, представляющее собой следующую стадию в развитии первобытной идеи самооплодотворения»323. Несмотря на строжайшее осуждение этого явления общественным сознанием, начавшимся, как мы можем видеть на примере ведийского мифа о Яме и Ями, задолго до самого возникновения христианства, данная идея неоднократно прорывается в различных памятниках фольклора. Анализ истинного значения мотива инцеста в индоевропейском мифе о брате и сестре – прародителях человечества показывает, что с помощью этого неожиданного и даже шокирующего образа матриархальное сознание стремилось обрести утраченное единство человеческой души, путь к которому лежал через осознание космической истины единства всего сущего во Вселенной, пронизанной божественным началом Первобога или, в контексте идеологии той далекой эпохи, Великой богини.

Кроме того, к поискам единства и целостности собственной души людей эпохи матриархата властно толкало еще одно обстоятельство. Хоть образ Матери в ту эпоху был вознесен на небывалую высоту, однако при этом была сделана попытка полностью уничтожить изначальный образ Отца: в мифах Небесного охотника губит богиня, а Земля сама, безо всякого участия какого-либо мужского начала рождает свое потомство. Образы зооморфных супругов Великой богини-Матери появились, судя по всему, позднее и явно не могли заменить в полной мере образа Отца. Однако для полноценного развития человеческой психики необходимо гармоничное соединение в ней мужского и женского начал, без чего она будет обречена на дисгармоничную однобокость. Миф об инцесте и был попыткой достичь подобного единства в условиях матриархата, сама суть мировоззрения которого ставила жесткие рамки безусловного верховенства Великой богини и отрицания даже потенциальной возможности равенства с ней в божественной иерархии равновеликого ей Отца. Лишенное возможности гармонично соединить мужское и женское начало на изначальном уровне верховных божеств, человеческое сознание в эпоху матриархата, создавая миф об инцесте первых людей, предприняло попытку соединить эти начала на уровне божественного потомства.

Глава 9

Обоеполое божество

Еще одним способом восстановить утраченную целостность в условиях той эпохи стало представление о божестве, соединяющем в себе мужское и женское начало. Как показывают археологические данные, идея эта также возникает в эпоху матриархата. Так, кроме изображения женщины в Мезине были найдены также статуэтки андрогинов, соединяющие в себе мужское и женское начало: «Наиболее наглядно идея двуполого сочетания просматривается в скульптуре восточноевропейской стоянки Мезин. Обнаруженные здесь фалломорфные и орнитоморфные фигуры покрывает сложный зигзагообразный (елочный) и менандровый орнамент, трактуемый А.Д. Столяром как абстрагированный женский символ»324. Таким образом, идея единства мужского и женского начала, присутствующая в различных религиях, имеет весьма глубокие корни, уходящие в религиозные представления палеолита. Была ли обязана эта идея своим рождением философскому наблюдению, что все во вселенной имеет мужскую и женскую природу и, следовательно, первоисточник рождения вселенной с необходимостью должен был обладать свойствами обоих полов? Или ее корни лежат в зависти к пенису, которая, по утверждениям психаналитиков, возможно чрезмерно категоричным и абсолютизирующим, представляет «почти неизбежное явление в жизни девочки»325? Сейчас нам уже трудно дать точный ответ на этот вопрос.

Следы этой идеи мы впоследствии встречаем у самых разных индоевропейских народов. Уже в Ригведе мы видим представление, что Первобог Пуруша, в результате расчленения которого и возникает вселенная, содержал в себе женское начало:

От него Вирадж родилась,

От Вираджи – Пуруша.

(РВ Х.90, 5)

Впоследствии эта же черта в Индии отмечается и у Рудры-Шивы: «Следует обратить внимание на ведическое предание, в котором говорится, что Рудра изначально возник как существо, состоящее из мужской и женской половины. Позднее в индийской иконографии это трансформировалось в образ Шивы-Рудры в качестве Нара-Нари («мужа-жены»), в скульптуре и живописи изображаемого в виде человеческой фигуры, левая половина которой женская, а правая – мужская»326. Действительно, хоть часто скульптуре Шивы придавали форму лингама, подчеркивая его мужскую сущность, тем не менее имеются изображения, акцентирующие внимание на смешанной, муже-женской природе этого божества. В хорезмском храме-мавзолее Кой-Крылган-калы были найдены две фляги IV–III вв. до н. э. с одним и тем же изображением птицы, на спине которой была изображена мужская голова, а на груди – женская. Ю.А. Рапопорт убедительно показал, что это было иранское гусеобразное Первобожество, совмещающее в себе мужское и женское начало, в результате расчленения которого и возникает организованная вселенная. Орфический гимн дает такую небычную трактовку греческого Зевса:

Зевс стал первым, и Зевс – последним, яркоперунный.

Зевс – глава, Зевс – середина, все происходит от Зевса.

Зевс мужчиною стал, и Зевс – бессмертною девой.

Зевс – основанье Земли и звездообильного Неба^327.

О двуполых персонажах скандинавской и германской мифологии Имире и Туисто речь шла уже выше.

Эта же идея присутствует и в славянской традиции. Идея божественного единства мужского и женского начала в русском язычестве присутствует на найденном в Яровке идоле, на одной половине которого изображена мужская, а на другой – женская фигуры^328. Нам точно неизвестно, какой конкретно бог или бог и богиня изображены были на данном идоле, однако о живучести этого образа в народной традиции красноречиво свидетельствует один русский заговор, записанный в ХIХ в.: «В темном месте есть Чермное море, в Черном море есть плавает Черт да Чертуха, Водяной да Водянуха, в одно место хребтами, порознь лицами; думы не думают, совету не советуют, блуду не творят и блюдных речей не говорят»329. Легко заметить, что данный заговор, говорящий о Черте и Чертухе в единственном числе как об одном существе, весьма точно соответствует Яровкинскому идолу, мужская и женская фигуры которого изображены спиной друг к другу. Море, в котором плавает это двуединое существо, – это неоднократно встречающееся в отечественном фольклоре изначальное море, в котором и начинается творение нашей Земли.

Черт и Чертуха, таким образом, заменяют в христианскую эпоху творящего весь мир Первобога. Как видим, заключающий в себя всю полноту потенций мироздания Первобог впоследствии разделяется на мужскую и женскую половину, а эта первая пара, представляя собой уже «сниженный» вариант этого вселенского первоначала, в акте инцеста отчаянно пытается обрести свое утраченное единство, давая при этом начало человеческому роду.

Эта же идея отчетливо выражена и в Збручском идоле, который, представляя собой Первобога, в своем верхнем, небесном ярусе состоит из двух богов и двух богинь, дублируемых соответствующим числом мужчин и женщин в среднем, земном мире. Как мы видим, и миф об инцесте, и представление о двуполом первобожестве впервые зародились в эпоху матриархата. Но если первый из них был впоследствии решительно отвергнут патриархальным сознанием, то второе представление было принято более благосклонно и сохранилось в различных индоевропейских традициях.

Глава 10

Споры и Спорыш

С «растительным» мифом индоевропейцев связано и одно из древнейших самоназваний славян, зафиксированное в VI в. византийским историком Прокопием Кесарийским: «И некогда даже имя у славян и антов было одно и то же. В древности оба эти племени называли спорами («рассеянными»), думаю потому, что они жили, занимая страну «спораден», «рассеянно», отдельными поселками. Поэтому-то им и земли надо занимать много»330. Нечего и говорить, что попытка объяснить имя славян как «рассеянные» является догадкой самого Прокопия, взявшего лишь одно значение данного термина. Само слово «споры» в греческом языке имеет много значений, основными из которых являются «сеяние, посев, семя», а также «дети, потомки». Но чьими же потомками, чьим же семенем считали себя славяне? Как видим, данное самоназвание у наших далеких предков появилось еще до их разделения в историческую эпоху на славян и антов и, соответственно, возникновения этих племенных союзов. Поскольку само самоназвание славян, как было показано в исследовании о Дажьбоге, было обусловлено мифом об их происхождении от бога солнца, то предшествовать этому осмыслению своей родословной мог лишь более ранний миф.

Понять его происхождение нам помогает то обстоятельство, что интересующий нас корень сохранился во многих славянских языках. В древнерусском языке слово споръ означало «обильный», а производные от него понятия спорыш – «увеличивающийся, умножающийся», спорыня – «обилие». Оба этих термина неоднократно встречались в древнерусской литературе применительно к хлебу: «Е хлѣб въ е спори бывше» или «Егуптяне чсть и требы кладут Нилу i огневѣ, рекуще: Нилъ плодавець и раститель класом, огнь творит спорыню, сушить i зрѣеть»331. Слова спорынья, спорина, спорость и в современном русском языке означают «успех, удача, выгода, прибыль, прок, рост», а производные от этого же корня спорный, споркий – «выгодный, прибыльный, прочный, успешный; дающий из малого количества много, служащий долго; сытный, питательный»332. Данный корень оказывается тесно связан и с семантикой числа два: спорыш – «двойчатка»333. Аналогичные примеры мы видим практически во всех славянских языках: белор. спор – «прибыль, успех», спориць – «становиться прибыльно»; спорный: 1) прибыльный, выгодный, «спорная мука», 2) вместительный «спорный мешок», 3) успешный, спорно – успешно; укр. спiр – успешность в работе, спорити – умножать, увеличивать, спiрный: 1) скорый, быстрый: «спiрний кiнь», 2) успешный; спориш – растение. В сербском языке слово спор означает «долгодержащийся», спорити – увеличивать, спори, спориша – тысячелистник. У чехов sporost – изобилие, sporota – бережливость, spory – бережливый, обильный, sporе – в изобилии, щедро, а у поляков Spor – успех, sporzyc– умножать, увеличивать, spory – прибыльный, выгодный, sporo – успешно, выгодно^334. К этому перечню следует добавить болг. спор – «прибыль, урожай», словен. spor, sporа — «обильный, питательный», слвц. spory – «щедрый, обильный», польск. spory — «щедрый, обильный», в. – луж., н. – луж. spory — «щедрый, обильный». Из других индоевропейских языков интересующий нас славянский корень родственен др. – инд. sphiras — «тучный, обильный, богатый», лат. prosper (prosparos) — «счастливый, благоприятный», арм. p’art’am – «обильный». К этому же кругу, по всей видимости, относится и нем. Spore, заимствованное из лат. spora, родственного, в свою очередь, др. – греч. σπορα – «посев», преобразованного из σποροζ – «рассеянный, одиночный»335. Анализируя данные славянских языков, Н.Н. Тихоницкая приходит к следующему выводу: «Таким ообразом, спор – рост, увеличение, прибыль, успех. Спорыш, спорынья, спорина – двойной, тройной предмет (колос, орех, огурец), с которым проявляется спор»336.

Дошедшие до нашего времени фольклорные материалы показывают, что в первую очередь спор связывался с хлебом. Помимо приводившихся выше примеров древнерусской письменности, это следует и из записанных еще в ХIХ в. В.И. Далем русских поговорок: «Назем спорит урожаю»; «Доспорит ли хлеб до весны?» в значении «станет ли его»; «Рожь спорее пшеницы»; «Спорина против спорины не приходится: ржи десять мер на десятину, а маку – мужичью шапку»337. В Дмитровском крае Московской области при первом и втором зажине произносился приговор-молитва: «Дай, господи, спорыньи и легкости, и доброго здоровья!»338 В ХIХ в. в Смоленском крае П. Шейн записал следующее поверье: «Во время жатвы, как жнецы, так и жницы стараются найти на одном стебле самое большое количество колосьев. Если таковых найдется 12, то он называется «житной маткой», или «спорыньей». В Могилевской и Витебской губ. его называют «спорышем». Нашедши эти колосья, хранят их как зеницу ока, в продолжение всего года, приберегая их к посеву, во время которого их рассеивают первыми, с твердой надеждой на получение от них обильного урожая»339. Хранился этот магический залог будущего изобилия в самом сакральном месте. Так, в Ярославском крае спорыши приносили в дом и хранили на божнице, а в Вятке – втыкали в стену хлебного амбара или в избе под матицей. В.В. Усачева отмечает общеславянское распространение представления о чудодейственной силе спорыньи: «Двойной колос (два и более колосьев на одном стебле: рус. двойчатка, житная матка, спорыш, спорынья, супорыжка, царь-колос; бел. диал. блызнета, двачкы, спорышики; пол. parka; болг. клас-цар, житна-матка, близнаци, майка на нивата – Странджа) считается воплощением плодоносной силы, обеспечивающей урожай. В поверьях находка двойного колоса сулила счастье, успех в течение семи лет (укр., пол.), для чего его носили за лентой шляпы (верхне-силез., луж.); девушке предвещала скорое замужество (колос носили при себе, зашив в одежду); парню – женитьбу, замужней женщине – рождение близнецов. В то же самое время у болгар находка двойного колоса предвещала смерть хозяина (Ловеч); в Страндже существовало поверье, что двойной колос мог быть или хорошим, или плохим знаком: если его находили в яровой ржи – это предвещало смерть одного из членов семьи, колос тут же закапывали в землю, если в озимой – это к добру»340. Как видим, помимо богатого урожая, двойной колос одновременно мог предвещать бракосочетание, рождение близнецов или смерть. Нельзя не заметить, что в своей совокупности все эти поверья весьма точно соответствуют рассмотренному выше мифу об Иване-да-Марье: их гипотетическую близнечность, брак между собой и смерть. Подобные совпадения не являются случайными, и данные этнографии подтверждают связь между спорышем и главным мужским персонажем купальских песен. На Украине, как отмечает П.П. Чубинский, в ночь на Ивана Купалу искали во ржи два колоса на одном стебле, так называемую «иванову голову», под ней должна была быть монетка, и считалось, что тот человек, который смог ее обнаружить, сможет отыскать с ее помощью клад^341. Генетически родственные представления мы видим и у западных соседей украинцев: «Поляки Хелмского воеводства в ночь накануне Ивана Купалы разыскивали в злаковом поле двойной колос, считая, что его корень, похожий на человеческую голову, сделан из чистого серебра и способен осчастливить человека, выкопавшего его»342. Подобные представления фиксируют связь первого человека не просто с цветком или растением, но именно с тем растением, которое является зримым воплощением растительной силы.

Спорыш тесно связан с божественным началом. Помимо приведенного выше приговора-молитвы из Дмитровского края об этом красноречиво говорят такие русские поговорки, как «Без Божьего благословенья ни в чем спорыньи не жди», «Вложи Боже споры, и в скирдах и в сборе!»343, равно как и генетически родственное с последним и украинское выражение «Спори, боже, хлiба-соли и всього доволi»344. Если эти восточнославянские примеры, записанные в ХIХ в., связывают спор с хлебом, то средневековое западнославянское язычество фиксирует еще более архаичный пласт представлений, когда божество было связано не только с возделываемой человеком, но и с дикорастущей растительностью. В Житие Оттона рассказывается, как в городе Велегоще местный жрец, решив напугать народ перед приездом христианских проповедников, спрятался в кустах и сказал проходившему мимо путнику: «Стой, человек, и внемли моему слову! Он сказал ему: я бог твой, я тот, который облекает поля травою и леса листием; плоды земли и древес и стад и все, что служит человеку, все в моей власти: даю поклонникам моим, отымаю у противников моих. Скажи народу в Велегоще не принимать чужого бога»345. Имя бога, от лица которого жрец обращался к прохожему, в Житие не названо. А. Гильфердинг считает, что это был Святовит, П.С. Ефименко и Н. Кареев полагают, что это был Яровит, однако оба бога обладали ярко выраженными солярными чертами. В древнерусском поучении против язычества «Слове св. Григория» почитание дневного светила приверженцами старой веры напрямую поставлено в зависимость от его воздействия на земные злаки: «И огнь рекуще спорыню соуша, егда зрѣеть. Сего ради оканьнии полуднье чтоуть и кланяються полъдне обратившес»346. Именно благодаря благотворному воздействию небесного огня на зреющую спорынью, славяне-язычники и кланялись на юг солнцу.

Однако до того, как она оказалась связана с земледелием, спорина была связана со скотоводством, следы чего также неоднократно фиксировались этнографами в различных регионах славянского мира в ХIХ – ХХ вв. «Приемы симпатической магии, связанные с двойным предметом, – отмечает Н.Н. Тихоницкая, – ярко выступают в скотоводстве с целью увеличения приплода. В Белоруссии верят: если спорыши, двойные колосья, дать съесть овце, то она родит близнецов. На Волыне, в Головнице двойной колос дается овцам, чтобы имели близнецов. Такое же поверье существует в Гонлинском районе»347. Применительно ко всему восточнославянскому региону такое же поверье констатирует и В.В. Усачева: «Считалось, что двойной колос способствует плодовитости скота: если корова или овца съест его, родится двойня (брест., гомел., витеб), ср. восточнославянский ритуал скармливания спорыша овцам»348.

Сама спорина мыслилась как порождающее начало в принципе, что прослеживается уже на лингвистическом уровне: русск. спорожать, спородить означали «рожать, родить, нарождать, народить». Об устойчивом бытовании данного значения в интересующем нас корне свидетельствует и приводимый В.И. Далем фрагмент русской народной песни: «Спородила меня матушка в зеленом саду, под грушею»349. То, что в ХIХ в. являлось просто красивым поэтическим оборотом, первоначально, как было показано выше, было исполнено совсем другим смыслом, заключавшимся в идее происхождения человека как такового из земной растительности. О древности использования интересующего нас корня в подобном контексте свидетельствует то, что в этом значении данное слово встречается уже в былинах киевского цикла. Так, например, в ответ на жалобы Добрыни Никитича матери на то, что она его «несчастного спородила», последняя отвечает:

«Я бы рада бы тя, дитятко, спородити:

Я талантом-участью в Илью Муромца,

Я бы силой в Святогора да богатыря…»350

Во время заздравного причитания хозяин говорил хозяйке: «Спороди мне молодца: станом в меня, белым личиком в себя, очи ясны в сокола, брови черны в соболя!» С другой стороны, спородить что-либо могло только живое начало, а неживой природе в этой способности было отказано: «Ничего-то вы, горы, не спородили»351. Именно это качество спорыньи приводит к тому, что в некоторых текстах ее величают «матушкой», что невольно вызывает ассоциации с животворящей способностью Матери Сырой Земли: «На юго-западе России два колоса, выросшие из одного стебля, сросшиеся картофелины, морковины, орехи и т. д. называется «спориной». Считается, что «спорина-матушка попадается к счастью». (Ср. аналогичное английское поверье о «двойной» капусте)»352. В дальнейшем развитии этих «материнских» качеств спорыньи в восточнославянском фольклоре появляются образы ее детей: «Жатвенные песни говорят о «яровой спариньне», стоящей в поле «на карню», которая потом переходит на гумно, в клеть, вьет гнездо, выводит детей и распускает их по новым клетям. (…)

Яровая спорыня,

Иди с нивушки домой…

Во Петровково гумно.

А с гумна спорыня

Во амбар перешла,

Она гнездушко свила,

Малых деток вывела —

Пшеной выкормила,

Сытой выпила»353.

Как видим, спорынья мыслится как порождающее начало, имеющее детей.

Наряду с этим мы можем наблюдать антропоморфизацию спорины, наделение ее чертами человеческого облика. С одной стороны, в приводившихся выше примерах корень двойного колоса, который искали в ночь на Ивана Купалу, был похож на человеческую голову. С другой стороны, во многих регионах Руси последний сноп, также олицетворявший собой спорину, наряжали в женскую одежду и называли «бабой» или «дожинальной бабой». В Псковской области из сдвоенных колосьев изготовлялась особая кукла, которая так и называлась – спорынья. Поскольку последний сноп или венок уносили с поля в дом его хозяина, этнографы отмечают перенос связанных со снопом представлений на ее носительницу: «Наряду с персонификацией последнего снопа, носительница снопа и венка сливается с этим снопом и венком, и обряды переносятся на нее. Судя по описаниям, сноп несет женщина (старшая или избранная), венок обыкновенно надевают самой красивой или работящей девушке»354. Как видно из этого сообщения, с олицетворением спорыньи ассоциируется или старшая женщина, образ которой восходит к матери-прародительнице рода, или самая работящая, т. е. самая сильная из участвующих в жатве, или самая красивая, т. е. наиболее сексуально привлекательная девушка, что опять-таки перекликается с порождающим значением данного корня.

Однако спорыш мог ассоциироваться не только с человеком, но и с божеством. «В дожиночных песнях первой группы говорится о «спорыше», который ходит по улице и ждет приглашения. Хозяин или хозяйка приглашает его к себе в хату или во двор, где стоят столы с угощением (напечены пироги, наварена каша, есть пиво, мед, вино). Спорыша угощают и заканчивается песня заклинанием «спора».

Ай, ходзiу Спорыш из конца вулицы в конец,

Ах нихто Спорыша да у хату ня зовець

Обобралась господыня да Мартынова жана:

«Ходзи-жа ты, Спорыш, ох у хату ко мне!

Свядзь-жа ты, Спорыш, за цисовы стол,

За цисовым столом, за зяленым вином,

За зяленым вином, за полными кубками».

Як стала яна просиць Спорыша:

«Приспоры мне, Спорыш, и у доми, и у поли,

И у гумны, и у дворы и у клеци и у пеци,

И у клеци коробом, и у печи пирогом,

И у печи пирогом и на столе пирогами»355.

Весь сюжет данных дожиночных песен построен на мифологеме о боге как неузнанном госте. Спорыш ходит по улице, очевидно в антропоморфном облике, никто, кроме хозяйки дома, его не зовет в гости, а за это гостеприимство Спорыш одаряет ее хозяйство изобилием-спором. Понимая спор как рост, увеличение, урожайность, проявляющуюся в двойном предмете, Н.Н. Тихоницкая так заканчивает свое иссдование: «Анимистическое миропонимание сделало «спорыш» – двойчатый предмет – живым, зооморфным и антропоморфным существом, обеспечивающим спор: «Спешка-Спорышка», «Спариньня», «Спорыш», «Рай», бог. Исполнительница обряда – жница принимает на себя функции «Спорыша» и обращается тоже в божество… Самое понятие «спор», как размножение злаков, скота, становится, с развитием земледелия, выражением необходимого для данного момента качества («спорная мука») или состояния («на току – умолот», «у пеци пирогом»), общего достатка, успеха в работе, и становится в конце концов понятием счастья вообще»356.

Приведенные в этой главе материалы показывают, что связанные со спором обряды возникли на стадии простого собирательства, затем перешли в скотоводство и особое развитие получили в земледельческую эпоху. Вместе с тем нельзя не заметить тесную связь различных сторон восприятия спорыша с рассмотренными в этой части книги элементами матриархальной мифологии. Это и обозначение данным термином порождающего начала, и его восприятие как «бабы», «житной матки» или «матушки-спорыньи», и его ассоциация с земной растительностью при одновременном представлении Спорыша в человеческом облике, и его соотнесенность с понятием двойни. То обстоятельство, что как славянское понятие спор (спорыш) непосредственно относилось как к произрастанию хлеба и могло восприниматься в антропоморфном облике, так и греческое σποροι обозначало одновременно и «семя», и «потомки» (при наличии в древнегреческой мифологии сюжета о происхождении спартов-основателей пяти фиванских родов из посеянных в землю семян) говорит об индоевропейских истоках мифа о происхождении человека из земной растительности, независимые доказательства бытования которого в мифологиях различных индоевропейских народов были приведены выше. В свете этого мы можем только порадоваться, что благодаря созвучию изначального общего самонозвания славян с семантически родственным ему греческим понятием, этот факт привлек к себе внимание Прокопия Кесарийского, единственного из древних авторов, отразивших это чрезвычайно важное обстоятельство в письменных источниках. Стоит отметить, что весьма вероятную связь этнонима Σποροι Прокопия со славянским спор, спорый в значении «успех, прибыль, обильный, урожай» отметил и М. Фасмер^357, однако то, что он не соотнес известие византийского автора с образом Спорыша в славянской мифологии не позволило ему оценить всю важность данного обстоятельства. Как уже отмечалось, подобное самонозвание славян не фиксируется больше ни одним отечественным или иностранным источником, однако дополнительным доказательством истинности сообщения Прокопия служит наличие данного корня в личных славянских именах. Так, в жалованной грамоте баварского герцога Тассило III Кремсмюнстерскому монастырю 777 г. упоминается должностное лицо какого-то западнославянского племени Восточных Альп по имени Спаруна^358. В ХХ в. писатель И.А. Арсентьев вспоминает в своих мемуарах Николая Спорину, советского летчика времен Великой Отечественной войны^359. В ней так же участвовали М.Л. Споршев и И.А. Спрышков^360. Эти факты свидетельствуют о чрезвычайно устойчивом бытовании данного имени у славян. Отдельные следы понятие спора-спорины оставило и в географических названиях. Известно село Спорово, что говорит о том, что от данного корня образовывались и названия населенных пунктов. Кроме того, у восточных славян известно и озеро Споровское при Ясельде в Белоруссии^361.

Таким образом, данное архаичное самоназвание славян восходит к общеиндоевропейскому «растительному» мифу о происхождении первой пары, давшей начало человеческому роду, из земной растительности. Если попытаться определить время возникновения данного самоназвания, то, теоретически, это могла быть как эпоха матриархата, когда праматерью людей считалась одна Мать Сыра Земля, так и эпоха патриархата, когда утвердилось представление о людях как детях Неба и Земли. Вместе с тем, отмеченные выше элементы свидетельствуют скорее в пользу матриархальной идеологии как времени возникновения этого самоназвания и соответствующего мифа.

Глава 11

Богини, связанные с растительностью

Хоть с земной растительностью наиболее тесно и наиболее логично была связана Мать Сыра Земля, однако средневековые источники упоминают и других славянских богинь, также связанных с растительностью. Чешская Mater verborum отождествляет Живу с античной богиней плодородия Церерой. Польский писатель Я. Длугош соотносит эту Мать и богиню плодов уже с другой славянской богиней Маржаной, которая, как будет показано ниже, была связана уже не с жизнью, а со смертью. «Жива, богиня полабов»362 упоминается средневековым немецким хронистом Гельмольдом. Данное имя традиционно переводится как Жива, однако в оригинале рукописи стоит Siva, т. е. немцы называли ее Сивой. Интересно отметить, что почитание этой богини, равно как и некоторых других богов, вышло даже за пределы собственно западнославянского ареала. Древнеанглийские источники отмечают, что в Х в. в Англии, кроме германских божеств почитались также языческие боги Флинн (Flinn), Чернобог (Zernobok) и богиня Сиба (Siba, Seba, Sjeba), последняя в виде красавицы с длинными волосами, у которых в спрятанных за спину руках изображались золотое яблоко и виноград с золотым листом как символы красоты и плодородия^363. Культ Чернобога, славянская этимология которого очевидна, отмечал у средневековых полабских славян тот же Гельмольд, а о боге Флинце у лужичан упоминали более поздние писатели, такие как Бото, Христофор Манлий, Иеримия Симон и ряд других. Очевидно, что упоминаемая наравне с ними средневековыми англосаксонскими источниками Сиба также является славянской богиней Сивой.

Воспоминания об этой богине сохранялись на землях уже онемеченных полабских славян достаточно долго. Немецкий писатель Николай Маршалк в 1520 г. отмечает не только связь Сивы с растительностью, но и описывает ее как богиню любви:

В просторный Раценбург

К Сиве с почестями приезжали

На (реку. – М.С.) Пегниц с серебром и златом.

Богине, что грешила попеременно

Со страстью, с похотью

С розами и лилиями на груди^364.

Интересно отметить, что с цветами описывалась и славянская богиня любви в Моравии.

Рис. 9. Богиня с ветвью из Тиуновского святилища

Иржи Стржедовский в 1710 г. так писал о почитании этой богини: «Среди Мораван Венера, или Красопани, называемая также Дзидзилеля, почиталась с большим великолепием. <… > Ее нагое изваяние изумительной работы имело вид прекраснейшей женщины или девушки; глаза были игривы, сладостны и полны соблазна, тело белоснежно, волосы ниспадали до колен; миртовый венок, переплетенный красными розами, украшал голову; уста, скромно усмехавшиеся, держали срезанную розу; на месте сердца был виден луч или пылающий факел; сзади тело было раскрыто, так что можно было увидеть сердце. Богиня ехала на золотой колеснице, которую везли два белых голубя и два лебедя. Рядом стояли три нагие девы, или Грации, взявшись за руки, спинами друг к другу»365. Понятно, что три грации этот поздний автор позаимствовал из античной мифологии, однако колесница, влекомая лебедями, имеет весьма древние корни в центральноевропейском регионе. Следует отметить, что чешские источники XIV в. называют планету Венера Красопани, а что касается граций, то в 1780 г. Папанек писал, что по-чешски они назывались «милостками». Следует также отметить, что более поздний немецкий автор С. Бухгольц прямо отождествляет Сиву с Венерой^366.

Еще один достаточно поздний автор упоминает о другой западнославянской богине, связанной с растительностью, и притом даже называет связываемый с ней цветок. Петр Альбин в 1590 г. писал: «Цица, то есть молочная или кормилица; всеобщая питательница. От которой получила свое имя трава цист [чистотел], которая в Марке и Лужицах весьма распространена»367. Аналогичное представление бытовало и на Руси, только одноименное растение посвящалось уже Богородице: «Есть трава Богородицкая. Ростет кустиками; а листочки – что дикая мята… А та трава добра человеку от уроков и от призоров привсяких; или у женскаго пола болят груди – истолки, хлебай и парь»368. Хоть эти свидетельства достаточно поздние, однако вряд ли стоит полностью отвергать их только на основании одной лишь хронологии. Как свидетельствует сравнительная мифология, у целого ряда народов существовали богини, связанные с растительностью, а средневековое Житие Оттона показывает, что в Велегоще не названный бог считался тем, «который облекает поля травою и леса листием; плоды земли и древес и стад» – все было в его власти. Соответственно, в других регионах славянского мира подобными функциями могла обладать и богиня.

Определенно связано с растительностью и одно изображение богини на камне Тиуновского святилища (рис. 9), которое является вторым по значимости в композиции. Это – женская фигура с ветвью в правой руке, изображенная недалеко от Мирового дерева, слева от которой находится какое-то строение, внизу буква Ж, а справа подпись. Строение И.Ф. Никитинский трактует как юрту или чум, однако маковкоподобный верх, придающий ему сходство с христианской церковью, судя по опубликованному рисунку, был сделан одновременно с изображением здания (какие-либо линии, отделяющие его от основного сооружения отсутствуют), что противоречит его интерпретации этого объекта как юрты. Крест над сооружением, судя по трассологическому исследованию, был высечен позднее. В центральной части сооружения изображены два вертикально расположенных ромба. Безусловный интерес представляет надпись, поскольку это единственная известная нам подпись к изображениям языческих богинь. Однако она ставит больше вопросов, чем дает ответов. Сама надпись выполнена кириллицей. Как следует из рисунка, наиболее естественным ее прочтением является «поде ко маркуше», однако И.Ф. Никитинский, учитывая расстояние между слогами «по» и «де», в конечном итоге склонился к другому варианту прочтения: «деко по маркуше»369. Исследователь предложил такое объяснение выбранному им варианту: «В вологодском, архангельском и некоторых других говорах слово «дековаться» означает совершать колдовские, издевательские действия, направленные на уничтожение объекта. Маркуша в «Авесте» – персонификация сил зла, холода и разрушений»370. Однако предложенное толкование вызывает целый ряд вопросов. Во-первых, автор не указал то место в «Авесте», где упоминается Маркуша. Во-вторых, достаточно маловероятно, чтобы местное население в ХV в. помнило второстепенный персонаж иранской мифологии. В-третьих, слово «дековать» не упоминается ни в одном из памятников древнерусской письменности. В-четвертых, подобный способ написания, когда чтение начинается с середины строки, а затем читается ее начало и в завершении вторая строка, не имеет аналогов в памятниках древнерусской письменности. В-пятых, не совсем понятно, как данная надпись, отражающая, по мнению И.Ф. Никитинского, явно негативные колдовские действия, соотносится с изображением богини с веткой в руке при том, что в основном действия с веткой в восточнославянской традиции, как будет показано ниже, носили благожелательный, позитивный характер. Саму же женскую фигуру с ветвью исследователь определил как богиню-мать на фоне небесного жилища^371, не приведя, правда, никаких доказательств ее материнства. В своей последней работе этот автор соотносил уже не только с богиней-матерью, но и с биосферой: «Вторым по значению являетсябожество на восточной плоскости камня. Высота его фигуры – 21 см. Это богиня – Мать всего живого с ветвью от Древа Жизни в правой поднятой руке. Эту ветвь она несет в средний мир, мир людей. Голова и туловище ее находятся в верхнем мире, а ноги – в среднем. Можно сопоставить этот символ с современным понятием «биосфера Земли»372. Также высказавший сомнения в ее связи с «Авестой» О. Давыдов обратил внимание, что в шести с половиной километрах от Тиуновского святилища речка Маркуша впадает в Тарногу, а при впадении стоял некогда Николо-Маркушевский монастырь^373.

Поскольку предложенный И.Ф. Никитинским вариант прочтения надписи вызывает перечисленные выше возражения, представляется наиболее вероятным первоначальное ее прочтение, к которому сначала склонялся и сам этот исследователь. Неизбежно встает вопрос: кто такая Маркуша? Как славянская языческая богиня она не упоминается ни одним источником. Фольклору или народному православию она также не известна. В силу этого нам следует рассмотреть все возможные варианты, отмечая лишь их плюсы и минусы. Наиболее заманчивым является понимание загадочной Маркуши как Макуши, т. е. Макоши. Однако буква «р» на рисунке читается достаточно отчетливо, а о том, чтобы она в вологодском диалекте вставлялась в произносившиеся без нее в других регионах слова, данных нет. Можно рассматривать Маркушу как неизвестное нам восточнославянское божество, но тогда возникает вопрос о том, почему о ней ничего не известно. Весьма интересна указанная О. Давыдовым связь данной надписи Тиуновского святилища с местной речкой Маркушей. Однако и в данном случае возникают вопросы: была ли изображенная на камне Маркуша персонификацией этой реки? Указывала ли в таком случае надпись на необходимость ритуального шествия к данной реке? Какую роль играла в нем ветка, изображенная в руках божества? В восточнославянской этнографии известны ритуалы потопления дерева или ветки для магического обеспечения дождя, но это ли имели в виду создатели Тиуновского святилища? Однозначных ответов на эти вопросы пока нет. Однако известно сербское имя Маркиша, чешское Маркета, чешские и богемские женские имена Марка^374. Не исключена вероятность того, что данное женское имя было образовано от мужского имени Марк. Если имя Маркуша было образовано от мужского имени Марк, то следует отметить, что последний в полесском календаре был связан с темой «отмыкания земли» и, соответственно, земного плодородия. День, так и называемый «Марко-ключ» отмечали в данном регионе, по всей видимости, 25 апреля/8 мая. Местные жители говорили о нем так: «Марко-ключ е таке сьвато. Одмыкае ключом зэмлю. (…) Через день после Юрия бывае Марко-Ключник. Говораць, ужэ отомкнул землю, надо ораць, сеяць»375. На Украине он также известен как «ключник», «владелец» дождевых туч, отмыкающий весной землю и дождь^376. Данные функции Марка как нельзя лучше соотносятся с общей земледельческой ориентированностью Тиуновского святилища и заботой его создателей о возвращении земного плодородия. Теоретически, в данной местности этот христианский святой мог восприниматься как женский персонаж с сохранением его основных характеристик. Выше уже приводились примеры того, как, казалось бы, такой исключительно женский персонаж, как Богородица, могла восприниматься народным православием то совместно с Троицей, то как «апостол-боженька». В случае исключительно местного и достаточно позднего переосмысления образа Марка в народном сознании становится понятным и полное отсутствие сведений о Маркуше в общерусском масштабе. В принципе, подобные примеры возникновения локальных культов известны. Так, в народном православии у русского населения Бурятии и Читинской области возник культ Парушницы, к которой обращались женщины с молитвами о защите детей^377. Однако до фиксации подобных представлений в местном фольклоре и это предположение не может считаться окончательно доказанным. Наконец, гипотетически существует возможность того, что надпись никак не связана с изображением. Однако данный вариант достаточно маловероятен: вряд ли кто-нибудь специально отправился к камню, находящемуся в глухом лесу, чтобы сделать на нем постороннюю надпись.

Приступим теперь к рассмотрению самого изображения. Главной отличительной чертой богини является ветвь в ее поднятой руке. Подобная характеристика женского сверхъестественного персонажа встречается нам в заговоре архангельских рыбаков: «…здесь Мати Христа Бога нашего, пресвятая Богородица – держит во правой руке цвет и траву, и дает нам, рыболовам, для обкуриванья и сохранения нашей рыбной ловли…»378 Ветвь фигурировала и в весьма архаичных народных обрядах, приуроченных к Вербному воскресенью. О них В.К. Соколова говорит так: «Но смысл обряда заключался не в этих поздних напластованиях, возникших под церковным воздействием, а в прикосновениях вербой к людям и скоту. Древнее дохристианское происхождение этого обычая несомненно. Ясен и его смысл – здоровое, расцветающее дерево должно было как бы передать здоровье, силу и красоту человеку или животному. <…> Смысл наносимых вербой ударов ясно раскрывается в украинских приговорах, окончание которых звучит как заклинание:

…Будь великий, як верба,

А здоровый, як вода,

А богатый, як земля.

Сходные приговоры были и у белорусов…»379

Как видим, сорванная ветвь растения наделялась магической силой передавать людям, которых она касалась, здоровье воды и богатство земли. В Белоруссии при ударе вербой приговаривали: «хира (болезнь) в лес, здоровье в косци»380. В старину на Руси во время празднеств совершалась культовая езда на лошадях с ветками березы в руках.381 И в Индии, и в Европе при первом выгоне скота на пастбище его ударяли веткой, чтобы он был сильным и молочным. На Руси выгоняли коров в поле на Юрьев день, ударяя их при этом освященной вербой. Чехи святили на коровий праздник вербовые и березовые прутики и выгоняли ими коров: как береза дает весной сладкий сок, так и коровы станут давать вкусное молоко^382. Нашел свое отражение этот сюжет и в народном творчестве: «В вышивке был распространен также женский образ с плавно изогнутыми руками, держащими то ли ветки растений, то ли светильники»383.

Судя по археологическим находкам, священнодействия с ветвью растения уходят в глубокую древность. Ветка дерева изображалась уже на палеолитических амулетах, датируемых ХV – Х тысячелетиями до н. э., символизируя, по всей видимости, священное дерево^384. В этой связи показательно, что фигура с ветвью на камне Тиуновского святилища изображена недалеко от Мирового дерева. Вместе дерево и женщины с ветвями изображаются и на некоторых сюжетах вышивки: «В вышивке нашла отражение и аграрная обрядность. Ряд женских фигур (не отмеченных особыми знаками) с ветками в руках, представленных орнаментально, возможно, изображает весеннее празднество. Эта тема, несомненно, интересовала вышивальщиц. Так, например, вышивка на полотенце из Весьегонского уезда второй половины – конца ХIХ в. вполне реалистически изображает троицкую обрядность: березку и идущих к ней девушек с ветками в руках. (…) Видимо, также с обрядностью связан распространенный мотив из ряда женских фигур с ветками или светильниками в руках – кумушки, кумки со свечами. Обычай кумления приурочивался к Семику или Троице; некоторые аналогии изображения кумки со свечами имеются в описании обряда похорон русалки, когда участницы его – женщины-песенницы сопровождают русалку с самодельными «свечами», сделанными из тростника или веток полыни»385. Изображения богинь в подобной позе имеют весьма древнюю традицию: так, богиню с поднятой вверх рукой, в то время как другая рука указывает вниз, мы видим на изображении на сосуде культуры караново I, начало VI тыс. до н. э., а изображение другой богини в форме «песочных часов» с головой в виде солнца с поднятой вверх рукой (М. Гимбутас трактует ее как птичью лапу), в которой она держит ветку, было вырезано на Сардинии в конце V тысячелетия до н. э.

Таким образом, изображенные на Тиуновском святилище действия с ветвью дерева носили, по всей видимости, благожелательный характер, связанный с аграрной магией. Этот, следующий из материалов этнографии, вывод подкрепляется и другими особенностями рассматриваемой композиции. Во-первых, в центре изображенного рядом с богиней строения были вертикально высечены два ромба, а ромб, как уже отмечалось выше, с древнейших времен был символом земли. Во-вторых, часть ног у женской фигуры изображены ниже горизонтальной линии, причем данный элемент тела заметно выделен многократным процарапыванием, что указыват на то, что им придавалось особое значение. По всей видимости, эта особенность свидетельствует о связи изображенной богини с землей, верхним слоем почвы. Все это позволяет считать изображенную с ветвью женскую фигуру богиней растительности.

Глава 12

Богиня-дерево

Зачин одного русского заговора от порчи начинается так: «На том синем Окиан-море, в чистом поле стоит белая кужлеватая береза – сама матушка Пресвятая Богородица. Ей я, раб Божий (имя рек), покорюсь и помолюсь, на все стороны поклонюсь…»386 Нечего и говорить, что большего святотатства, чем отождествления главного женского персонажа новой религии с деревом, с точки зрения христианства, вряд ли можно было придумать. Однако тот факт, что заговор этот бытовал в народе вплоть до начала ХХ в., красноречиво свидетельствует не только о чисто декларативном принятии христианства использовавшими и хранившими этот заговор людьми, но и о сочетании имен новой религии с чрезвычайно устойчивой традицией поклонения деревьям, которые могли восприниматься даже в качестве воплощения богини. При дальнейшем развитии этого сюжета в заговорах, стремящихся хоть как-то примирить их содержание с ортодоксальными представлениями, Богородица уже не береза как таковая, а просто сидит под этим деревом: «Встаю, благословясь, иду… в чистое поле, к окияну морю. Там белая береза, у белой березы сидит мать пресвятая богородица, Христова помощница, она боли уговаривает…»387 Это представление было настолько мощным, что в некоторых случаях прорывалось даже в официальное православие, которое знает сюжет с сидящей на дереве Богородицей: «Известное видение пономаря Юрыша в Тихвине, изображенное на иконе Николо-Беседного монастыря, содержит любопытные черты. На этой иконе богородица беседует с Николой, сидя на сосновой клади»388. Отголоски этой идеи встречаются и в апокрифической беседе Панагиота с Азимитом ХVI в., где дерево-божество отождествляется с райским деревом, которое, в свою очередь, описывается как мировое древо: «а посреди рая древо животное, еже есть божество, и приближается верх того древа до небес. Древо то златовидно в огненной красоте; … а от корня его текут млеком и медом 12 источников»389.

В «сниженном» варианте эта же идея в отечественной традиции встречается нам в русской сказке «Береза и три сокола». В ней солдат чтением священной книги спасает царевну, превращенную чертом в березу: «Начал он читать эту книгу; одну ночь читал – вышла из березы красная девица, красоты неописанной, по самые груди; другую ночь читал – вышла по пояс; третью ночь читал – совсем вышла. Поцеловала его и говорит: «Я – царская дочь; похитил меня нечистый и сделал березою»390. «Сниженный» мотив девушки в дереве, освобождаемой героем, встречается в фольклоре и других славянских народов и восходит, судя по всему, к эпохе их общности. В сербской песне бог, по просьбе юноши, дает ему золотой и серебряный рог, которыми он прободал сосновую кору, а в сосне оказалась молодая дева, светлая, что солнце^391.

Рис. 10. Олонецкая вышивка на подоле рубахи

Тесная связь богини и дерева отразилась и в русской вышивке: «Женская фигура и дерево – весьма частый мотив в вышивке и разработан с самых разнообразных вариантах. Изображение женщины с птицами в руках чередуется с деревом. Центральное место занимает женщина или же, наоборот, дерево. Этот мотив в определенной трактовке встречался в Тверской, Новгородской, Псковской, Петербургской, Олонецкой губерниях. Человеческая фигура как бы пронизана растениями, а часто и птицами, деревья же напоминают человека… Женщина часто соединяется с деревом в одну фигуру: ее платье сливается с треугольным основанием дерева. Сложная композиция, в основе которой женщина-дерево, характерна для вышивки подолов каргопольских женских рубах, подзоров первой половины XIX в. Раскинувшее широкие ветви дерево как бы сливается с женской фигурой, которой подчинены непропорционально маленькие всадники…»392 Понятно, что вышивка не могла с фотографической точностью передать те особенности, на основании которых мы могли бы определить, какое именно дерево изображали вышивальщицы. В этом плане несомненный интерес представляет то этнографическое свидетельство, что в Новгородской области еще в советское время изображение дерева с птицами женщины называли петушки и березка^393. На одной вышивке мы видим, что дерево изображено в нижней части женщины, как бы произрастая внутри нее (рис. 10). Не менее показательно, что самый низ ее платья украшен вышивкой в виде зубчатого орнамента, символизирующего собою воду, – еще одной стихии, тесно связанной в славянской мифологии с образом богини. Данная вышивка несет идею одновременного единства изображенной на ней богини и с деревом, и с водой.

Ассоциация дерева с женщиной восходит как минимум к эпохе индоевропейской общности. Так, в обращенном Ашвинам ведийском гимне, заканчивающемся заговором на легкие роды, есть один весьма интересный в этом отношении пассаж:

Разверзнись, о дерево,

Словно лоно собирающейся родить!

(РВ V, 78, 5)

Как видим, дерево в данном гимне отождествляется с рожающей женщиной. Еще более интересна в этом отношении нуристанская мифология – представления жителей северо-восточного Афганистана, говорящих на языке индоиранской группы, обращенных в ислам лишь в XIX в. и сохранивших благодаря своей длительной изоляции многие архаичные мотивы. Специалисты отмечают: «В нуристанской мифологии для божеств плодородия характерна связь с деревом, козой и особенно с водой. Так, богиня Дисани после своего рождения из груди Имры скрывается в озере. Существует миф о появлении Дисани. В далёкой, недоступной для смертных стране (верхний мир) росло в озере огромное дерево (чтобы на него взобраться, понадобилось бы девять лет, чтобы обойти его крону – восемнадцать лет). К этому дереву воспылал страстью некий бог. Когда же он к нему приблизился, ствол дерева треснул, и из ствола появилась Дисани. Испуганный бог убежал, а богиня отправилась доить коз. У корней этого дерева находилась богиня деторождения Нирмали, покровительница жён, беременных женщин, детей. Дисани занимает важное место в пантеоне. Сами боги чтут её как свою мать. Она одаривает людей молоком, от неё зависит обилие молока у кормящих матерей; покровительствует скоту, прежде всего молочному; ведает посевами зерновых (ею прорыты некоторые оросительные каналы). Женщины возносят к ней молитвы о возвращении в целости и сохранности их мужей, ушедших на войну. Однако с Дисани связывается также и мотив смерти; с нею вместе живут семь неземных божеств-убийц – паней, пресекающих жизнь человека… Дисани выступает в антропоморфном (с луком, колчаном и кинжалом), то в зооморфном (дикая коза) облике»394.

Данный архаичный сюжет нуристанской мифологии позволяет нам лучше понять причины странного для нас отождествления дерева и богини. Следует отметить, что достаточно похожий сюжет, но уже с христианской окраской относится к находящейся в Ильешах под Петербургом «развесистой старой березе, служащей, как священной, предметом благоговейного почитания. В кору ее, на некоторой высоте от земли, врос булыжный камень так глубоко, что теперь едва приметен. По легенде, это – тот самый камень, который был брошен озлобленным, сладострастным дьяволом в убегавшую от его соблазнов Пятницу, спасавшуюся на этом дереве. А подле дерева, у самого корня, есть другой камень, который привлекает главное внимание всех богомольцев. Это – тот камень, на который уперлась стопою Пятница, чтобы быстро вскочить на дерево, и оставила тут глубокий след стопы своей»395. Здесь мы вновь видим два сверхъестественных персонажа – мужской и женский – равно как и соотнесенность последнего с деревом. Налицо здесь и любовные устремления мужского персонажа. Однако эти исходные языческие представления были переделаны в христианском контексте, и прежняя богиня уже не выходит к богу из дерева, а спасается на нем от его домогательств.

Рис. 11. Поклоняющаяся дереву фигура на Тиуновском святилище

Нуристанский миф не является единственным, и представление бога или богини в виде дерева встречается нам и в других регионах индоевропейского мира. «На скифских навершиях мы неоднократно встречаемся с изображением священного дерева… На знаменитом навершии с изображением скифского бога Папая фигурка божества как бы центральный ствол, от основания которого отходят четыре дугообразные ветви…»396 О значимости Папая в пантеоне этих кочевников говорит то, что Геродот отождествлял этого скифского бога с греческим Зевсом. Следует отметить и еще одну черту, которая в очередной раз сближает русскую традицию с традицией ираноязычных кочевников. На женских диадемах последних неоднократно встречается мотив мирового древа и стоящих перед ними животных. С этим соотносится и то, что дерево изображалось и на старинных русских женских головных уборах^397. С.В. Жарникова отмечает, что очень часто на головках северодвинских кокошников вышивалось золотое дерево с птицами-утицами на ветвях. По очертаниям это дерево повторяло фигуры двух Рожаниц, руки и ноги которых переходили в цветущие ветви. Птицы-утицы, сидящие на ветках-руках, по мнению исследовательницы, символизировали души умерших, готовых в образах новорожденных детей вернуться на землю в мир людей^398. Следует отметить, что украшения русских кокошников находят свою ближайшую параллель в украшениях ираноязычных кочевников: «Главные смысловые детали всех известных сармато-аланских диадем схожи: центральный по композиции и смыслу образ дерева, шесть фигурок животных (преимущественно оленей и горных козлов) – по три с каждой стороны дерева, четыре изображения птиц, размещаемых либо по периферии композиции…, либо, напротив, в центре – у дерева»399.

Вместе с тем археологические данные показывают, что это отождествление возникло раньше эпохи индоевропейской общности. Исследуя символику различных, в том числе и неиндоевропейских народов, А.К. Амброз показал, что ромб как древний языческий символ, «мог означать землю, растение и женщину одновременно»400. M.Г. Гимбутас отмечала, что иногда заменителем богини становится побег растения и у некоторых неолитических статуэток на месте вульвы изображена веточка или древесные почки^401.

В свете этого становится понятным, что уже средневековые источники отмечают у славян поклонение деревьям. Рассказывая о верованиях полян в эпоху Кия, новгородский летописец отмечает: «И бѣша мужи мудри и смысленѣ, нарѣчахуся Поляне, и до сего дне от нихже суть кыянѣ; бяху же поганѣ, жруще озером и кладязем и рощениемъ, якоже прочии погани»402. Как видим, летописец особо отмечает поклонение водным источникам и рощам как явном проявлении язычества. Аналогичную картину с сожалением описывает Козьма Пражский и в современной ему Чехии: «До сих пор многие крестьяне подобны язычникам; один почитает огонь и воду, другой поклоняется рощам, деревьям и камням, а третий приносит жертвы горам и холмам…»403 Традиция поклонения последним сохранялась на протяжении веков и после насильственной христианизации. В житии князя Константина Муромского, умершего в 1128 г., в качестве торжества христианства отмечается: «О тѣмъ же престаша отцы дѣтей заколатина жертву бѣсомъ и сквернаго Моамеда пророкомъ называть, рѣкамъ и езеромъ требы класти, дуплинамъ древянымъ вѣтви и убрусцомъ обвѣшивати, и имъ покланятися, все престаша»404. В качестве объекта поклонения сады и деревья фигурируют и в исповедальных вопросах: «Не называлъ ли тварь божiю за святыни: солнце, мѣсяц, звѣзды, птицы, рыбы, звѣри, скоты, сада, древа, каменiе, источники, кладязя i озера, не почиталъ ли ихъ чудотворными?»405 Пережитки этих верований дожили до ХХ в. в виде поклонения отдельным священным деревьям или целым рощам, которым в дар приносили полотенца, холсты, продукты питания. Нередко эта обрядность приспосабливалась к требованиям новой религии, и в священной роще ставили крест или часовню и формально подношения сносились туда. Впрочем, в отдельных местах прежние языческие обычаи веками сохранялись даже без какой-либо маскировки под православный культ. Как отмечал Н. Финдейзен, у деревни Сажино около Ростова народ молился на священную березу. Словенцы в Каринтии считали, что на ветках березы, заткнутых в окна на Троицу, отдыхает Святой Дух. В болгарских песнях Богоматерь восседает на золотом троне на вершине мирового дерева^406.

Рис. 12. Бушанский рельеф

Наглядной иллюстрацией древнего поклонения деревьям является еще одно изображение на Тиуновском святилище. На южной стороне камня была высечена стоящая на коленях перед деревом человеческая фигура с поднятыми вверх обеими руками (рис. 11). Треугольная голова увенчана ветвью, что напоминает нам южнославянское изображение месяца апреля. Фигура стоит перед деревом или высоким растением, которое позднее было переделано в христианский крест. Рядом с ним имеется надпись из четырех букв, из которых уверенно читаются первые две. Это «к» и «р». Остальные две буквы менее отчетливы, но в целом все слово И.Ф. Никитинский читает как «кром»407. Само это слово в древнерусском языке могло обладать разными значениями. С одной стороны, данный корень и в современном языке означает понятие кроме, с другой стороны, в Пскове слово кромъ обозначало кремль, а русск. – цслав. кромьство – «внутренности, кишки, потроха»408. Так или иначе, этот сюжет отражает поклонение деревьям.

Определенную аналогию этому представляет так называемый Бушанский рельеф в Среднем Поднестровье (рис. 12). На нем изображен стоящий на коленях перед деревом человек с молитвенно сложенными руками или держащий в них чашу (мнения исследователей по этому поводу расходятся), за ним стоит олень, а на дереве сидит птица, предположительно петух. Наверху в четырехугольной рамке находилась надпись, которую В. Даниленко прочел как «Аз есм… Миробог… жерец Ольгова»409. Однако в настоящий момент надпись в рамке не читается и, как отмечают критики, не читалась уже в XIX в. Сам комплекс был обнаружен археологом В. Антоновичем еще в 1883 г., охарактеризовавшим его как языческий храм. Единого мнения по поводу происхождения Бушанского рельефа, равно как и то, относится ли он к эпохе древнерусского язычества, у исследователей нет. Выдвигались самые разнообразные гипотезы. Так, например А.А. Формозов предположил, что на рельефе изображен св. Евстахий – полководец императора Траяна, который на охоте однажды настиг оленя, между рогами которого был виден крест и «облик тела Христова», после чего сначала обратился в христианство, а затем принял мученическую смерть^410. Однако и сам автор этой гипотезы вынужден был признать, что фигура молящегося на рельефе в Буше обращена не к оленю, а к дереву с птицей и крест между рогами оленя не просматривается. Одним из основных аргументов скептиков была уникальность рельефа, отсутствие подобных изображений в других славянских древностях. Действительно, до открытия Тиуновского святилища данное изображение не с чем было сравнивать. Вопрос о том, что гласила надпись, равно как и то, была ли она сделана одновременно с рельефом или нет, остается пока открытым. Соответственно, и сам барельеф датируется различными исследователями от первых веков н. э. до XVI в. Однако рассмотренный выше сюжет Тиуновского святилища вместе с изображенным на Бушанском рельефе коленопреклоненным перед деревом человеком при полном отсутствии на дереве какой-либо христианской символики в совокупности убедительно свидетельствуют о наличии развитого культа деревьев в различных концах восточнославянского мира.

Как относительно Тиуновского святилища, так и Бушанского рельефа мы не можем определенно сказать, какому именно дереву поклонялись изображенные на нем персонажи. Точно также и средневековые источники подчас просто говорят о поклонении наших предков деревьям, не конкретизируя объекты их культа. Как из письменных источников, так и из данных фольклора мы знаем, что дуб соотносился с Перуном и, следовательно, в языческую эпоху деревья могли быть связаны не только с богинями, но и с богами. Следы подобного разделения деревьев на «мужские» и «женские» прослеживаются до недавнего времени. Как отмечают Л.Н. Виноградова и В.В. Усачева, береза несет ярко выраженную женскую символику в противоположность дубу: украинцы для лечения детских болезней носили девочек к березе, а мальчиков – к дубу; соответственно оба этих дерева символизировали в обрядовых приговорах при сватовстве невесту и жениха («у вас есть береза, а у нас дуб…»). Чтобы иметь в браке больше мальчиков, чем девочек, гуцулы Закарпатья практиковали такой обряд: молодая при выходе из церкви смотрела в сторону леса и говорила: «Все в лесу дубы, лишь одна береза».

Поскольку приведенные выше данные убедительно показывают связь березы с женским божеством, рассмотрим подробнее связанные с нею представления, тем более что на Руси она пользовалась особым почитанием. Как отмечают лингвисты, славянское название березы не только восходит к эпохе индоевропейской общности, но и изначально связано с понятиями «светиться», «блестеть», а в метафорическом значении с понятиями «ритуальной чистоты» и «невинности»411. «Повидимому, – писал в свое время Д.К. Зеленин, – некогда излюбленными тотемами предков восточных славян служили деревья, в частности береза»412. Весной она распускалась первой из деревьев, целебные и тонизирующие свойства ее сока были известны издревле, березовые дрова горят особенно жарко, выделяя больше тепла по сравнению с другими деревьями, наконец, из коры березы изготавливались многочисленные предметы обихода и лапти. Все это объясняет то, что береза стала символизировать расцветающую весеннюю природу и пользоваться особым поклонением. Одним из проявлений этого было то, что у ряда славянских народов месяц март был назван в честь этого дерева: укр. березозол, чеш., словац. brezen, венд. brazen, лит. birzelis^413. Это особенно показательно в свете того, что в древности как на Руси, так и у других индоевропейских народов новый год начинался именно в марте и береза, таким образом, символизировала начало годового цикла. Кроме того, как было показано выше, в южнославянской традиции именно с олицетворявшим март женским персонажем был связан архаичный сюжет об инцесте. В русских народных песнях береза сулит счастье и богатство:

Во поле березонька

Не старится,

Все кужлявится…

Тому жить-быть богато,

Ходить хорошо^414.

Д.К. Зеленин приводит многочисленные примеры почитания этого дерева, сохранившиеся подчас до начала ХХ в.: «Русские в районе Тотьмы считали несчастным для стройки то место, где прежде росли березы – очевидно потому, что рубка или корчевка растущих берез считалась запретною, «грехом». В районе Сольвычегодска русские не пользовались березовыми дровами, предпочитая им сосновые и еловые, – хотя эти последние считались естественно худшими по сравнению с березовыми… Русские на Алтае считали грехом пить березовый сок: «все равно что блуд творить»; верили, что если сок березы прольется из дерева на снег, то он окрасится в кровавый цвет»415. Понятно, что перечисленные запреты не были повсеместными, однако они указывают на восприятие березы как живого существа. «Вообще березу, в противоположность осине, иве, бузине и некоторым другим деревьям, русские и белорусы считали «хорошим деревом», которое приносит человеку лишь одно добро»416. Для получения богатого урожая злаков березовые ветки втыкали в поле, а для того, чтобы «велись» кони, полено этого дерева закапывалось под порогом конюшни.

Завивание (заламывание) березки было основой троицко-семицких обрядов у русских, у которых он был распространен почти повсеместно. Как отмечают этнографы, при завивании березки в семик девушки кумились, как бы становясь друг другу кровными родственниками, а развивая их, раскумлялись. Анализируя смысл этого обряда, В.К. Соколова отмечает: «Кумовство на семик, как можно думать, действительно восходит к обрядам родового общества. (…) Это, скорее всего, было принятие в род, признание им полноправными членами девушек, достигших брачного возраста, своего рода инициация, показывающая, что они готовы к браку. Кумовство-посестримство скрепляло половозрастной женский союз.

Производились эти обряды в начале лета, начинавшегося расцвета природы, от нее уже ждали плодов. Девушка, достигшая половой зрелости, также должна была стать женщиной. Это подчеркивало и сбрасывание венка – символа девичества (позже это стало гаданием – выйдет ли девушка замуж). (…) Тот факт, что завивание березы и все действия при этом производились раньше в некоторых местах девушками тайно, иногда под руководством пожилой знающей женщины, как будто подтверждает предположение, что в основе это было инициацией. Когда эти действия вошли в состав русской троицкой обрядности, их первоначальный смысл был давно забыт, остались лишь некоторые действия, которые были трансформированы в соответствии с основной идеей празднества – культом дерева, подчинены ей»417. При этом исследовательница отмечает, что отсутствие этого обряда у украинцев, белорусов в северных русских областях показывает, что отдельные элементы вошли в него сравнительно поздно, когда праздник Купалы у русских утрачивал свое значение. Хоть ареал распространения данного праздника и свидетельствует в пользу предположения исследовательницы, однако «Слово Исайи пророка о поставляющих вторую трапезу Роду и рожаницам» уже осуждает одно из его ключевых действий: «Волсви и еретицы и богомѣрскии бабы кудесницы и иная множайшая волшебствуютъ, и березки подвязываютъ и вѣтвие сплетают, живъ (да жив) боудетъ члвкъ того лѣта… и съ робятъ первыя волосы стригутъ и бабы каши варятъ на собрание рожаницамъ…»418 В челобитной 1636 г. вновь осуждаются явно языческие обряды, совершавшиеся на «семик»: «В семый четверток по пасце собираются жены и девицы под древа, под березы и приносят яко жертвы: пироги и каши и яичницы и, поклонясь березам, учнут песни сатанинские, приплетая, пети и дланми плескати и всяко бесятся»419.

Изучавший этот же обряд Д.К. Зеленин изначальный его смысл видел даже не в заключении половозрастного союза, а в заключении союза с самим деревом: «Древнейший смысл этого элемента мы усматриваем в заключении союза, в «кумовстве» с духом дерева, после получившим у русских новый конкретный образ русалки. Память об этом сохранилась в наименовании семицкой березки «кумой» и в словах белорусской обрядовой песни: «Покумилася (девица) с белой березонькой»420. В обряде кормления дерева, превратившегося впоследствии в обычную совместную трапезу девушек под деревом, этот ученый видел важнейший из сохранившихся моментов заключения союза с деревом-тотемом. Характеризуя весь комплекс приуроченных к Семику обрядов, исследователь приходит к выводу: «Этот специфично женский характер всего семицкого ритуала дает нам право относить развитие его к эпохе матриархата. С такой хронологией согласуется и ярко выраженный коллективистический характер всего ритуала в его более первоначальной форме, когда кормят березку продуктами, собранными от всех участниц, когда на березке завивают «мирское кольцо» венок, когда обрядовое дерево бросают в общий для всех источник питьевой воды (а не в частные колодцы)»421. По поводу этого заключительного действа семицкого ритуала В.К. Соколова отмечает: «Исконным смыслом потопления березки и было заклинание на дождь. Орошенная, погруженная в воду зелень должна была обеспечить растительности необходимую влагу на весь период ее роста. Эта функция особенно ясно выступает в обычае потопления березки или соломенной куклы во время проводов весны, слившихся с проводами русалок»422. Г.Г. Шаповалова также отмечала, что обряды с весенней древесной зеленью выражали стремление взять силу плодородия у расцветающей березы и передать ее засеянным полям. Л.Н. Виноградова приводила пример, когда в Дмитровском крае считали, что оставленная во ржи троицкая березка охраняет поле от града, заморозков и червей. «Близ Углича игра с разукрашенной березкой и яичницей применяется к гаданью на урожай ржи, так как березку ставят среди озимого поля, а яичницу едят не иначе, как бросая через голову часть ее и целые яйца в рожь, «чтобы она, кормилица, лучше уродилась» («колосок рожки уродился с ложку, а комелек рожки со Христову ножку»). Затем… завивают венки на себя, на родителей, на жениха или просто на знакомых…»423 В Люблинском воеводстве Польши по веткам березы, поставленным в воду, девушки гадали о замужестве.

Однако это же дерево было связано и со смертью. Анализируя архаичные ритуалы, Л.Н. Виноградова призывала «с большим вниманием отнестись к свидетельствам о том, что в березовые ветви вселяются души умерших, зафиксированные таким вдумчивым и серьезным этнографом, как А.Б. Зернова: «В деревне все избы убираются ветками березы, ими же украшают и передний угол в избе. По поверьям, распространенным в данной местности (Дмитровский район Подмосковья), в эти ветки вселяются души умерших родственников. Ветки не выбрасываются и после праздника, а втыкаются над воротами во дворе для охраны скота или же кладутся в сусек для охраны от мышей, для этого же впоследствии они кладутся под снопы хлеба, под сено и в картофельные ямы». В польских народных верованиях отразилось представление о том, что в березу переселяются души умерших девушек, которые по ночам выходят из берез, танцуют возле них и «затанцовывают насмерть» случайных прохожих…»424 К этому же кругу представлений относятся и белорусские представления о том, что на Троицу русалки «с бярозы спускающа», а в последний день перед уходом они собираются на высоком дубе. В Старой Рязани в 1900-х годах «русалкой» называли березовую ветку, которую после песен несли в рожь или к реке^425. В Костромском крае об умирающем вообще говорили: «В березки собирается». В украинской песне утонувшая девушка превращается в березу и наказывает брату:

Не рубай, братику, билой березоньки,

Не коси, братику, шовковой травы,

Не зривай, братику, чорного терну;

Билая березонька – то я молоденька,

Шовковая трава – то моя руса коса,

Чорний терн – то мои чорни очи^426.

И это не было лишь одним славянским поверием: в Шотландии береза ассоциировалась также с потусторонним миром^427. Однако умершие связывались не только с березой, но и, как будет показано ниже, также с другими деревьями, что свидетельствует об общей подобной функции деревьев.

В Белоруссии с женским божеством ассоциировалась липа^428. В липу не бьет молния, в славянских поверьях она наделяется большой охранной и целебной силой, защищает дом от пожара и прогоняет любую нечистую силу. В Болгарии на Троицу пол в церквах и дорога к храму устилался липовыми ветвями, которые после службы относились на кладбище и клались над головой умерших для их ритуального очищения. Словенский источник XVII в. упоминает о целовании липы и о жертвоприношениях ему, а в отдельных местах Болгарии под вековой липой до сих пор совершают курбан (жертвоприношение). Ч. Зибарт отметил, что у южных славян каждую первую неделю девятой луны одиноко растущей в поле липе подносились дары и поклонялись как святыне. После христианизации у ряда славянских народов это дерево оказалось тесно связано с культом Богородицы. Поляки, словаки и частично белорусы считают липу «деревом Богородицы». Считается, что она появляется, живет или отдыхает на липе, сходя с небес на землю, и потому накажет того, кто срубит или повредит этому дереву. Со сверхъестественными женскими персонажами фольклор связывает также яблоню и вербу. Впоследствии даже в фольклоре, не говоря уже о церковной литературе, образ богородицы-дерева стал замещаться историей явления на дереве иконы главного женского персонажа христианской религии: «На горе высокой выросла верба золотая… посередке золотой вербы списаны Спаса Пречистая Бога Матерь Богородица»429. Как отмечают лингвисты, название яблока с особой полнотой засвидетельствовано в кельтских, германских, балтских и славянских языках. В мифологии этих же народов присутствует общеевропейский мотив золотых яблок, дарующих бессмертие и вечную молость, которые стережет женское божество^430. Однако в сказке «Иван, крестьянский сын и мужичок сам с перст, усы на семь верст» яблоней оборачивается жена змея, которая после гибели так описывает матери змея свой замысел мести: «Малая сноха говорит: «Куда б ни поехал Иван, крестьянский сын, сделаю на пути голод, а сама оборочусь яблоней; как он съест яблочко, сейчас разорвет его!»431 Яблоня здесь оказывается связанной со змеем, а в контексте змееборческого мифа яблоки из плодов бессмертия превращаются в плоды смерти.

Изучение народного орнамента привело Г.С. Маслову к следующему выводу: «Мотив мирового дерева, или древа жизни, исстари был известен в искусстве Восточной Европы. Особое значение дерева, растительности выступает и в вышивках XVIII – начала ХХ в. Дерево составляло центр композиции, к которому обращены животные, птицы; дерево является объектом поклонения всадников или всадниц.

Иногда (в частности, в костромской строчевой вышивке) дерево заключено в специальную постройку, как бы небольшой храм или часовню, что подчеркивает его особое значение. Дерево заменяло женскую фигуру в сложных композициях или сливалось с ней. (…) Особенно примечательно включение антропоморфных черт в изображение дерева или другой растительности»432.

Как отметил польский исследователь К. Мошиньский, славяне почитали деревья не сами по себе, а как вместилище и место пребывания душ. Так, например, словаки считали, что сразу после смерти человека его душа выходит из тела и садится на ближайшее дерево, где и остается на определенный срок. С другой стороны, у восточных славян главным путем на «тот свет» считалась вода. Как мы увидим чуть ниже, в ряде случаев оба этих пути упоминались в одном контексте. Согласно народным представлениям, деревья служили местом пребывания не только умерших, но и сверхъестественных персонажей. Так, белорусские крестьяне верили, «что черт от 6 января до Вербного воскресенья сидит на вербе, а во время водосвятия он выбегает из воды. Затем от Вербного воскресенья опять идет в воду». Однако с деревьями была связана не только нечистая сила, но и положительные персонажи христианской религии. Л.Н. Виноградова отмечает: «Характерно, что дерево, выступая в поверьях как бы медиатором между этим и «тем» светом, является пристанищем как для душ умерших и «нечистой силы», так и для святых и Богородицы. Ср., например, запрет: «Живой яблони и груши нельзя рубить, потому, что, как известно, на этих деревьях обыкновенно отдыхает Прачиста мати, когда снисходит на землю». Большую популярность западнославянских поверий такого же типа о том, что матерь божья живет или отдыхает на липе, отметил К. Мошиньский»433.

В народной поэзии, описывающей расставание дочери с родителями, последние могут метафорически называться деревьями: «Стой, яблонка, век без верха; Живи, моя матушка, век без меня» или «Стой, рябина, без верху: Живи, батюшка, без дочери»434. Представление о том, что после смерти человек может превратиться в дерево, отразилось в одной русской песне:

Изошел я Волгу матушку из конца в конец,

Не нашел нигде отца с матерью,

Отца с матерью, молодой жены,

Лишь нашел я одну степь широкую,

На широкой степи один зеленый сад,

В зеленом саду три деревца:

Первое дерево – кипарисово,

Другой деревцо – сладка яблонька,

Третье деревцо – зелена груша;

Кипарис-то – родной батюшко,

Сладка яблонька – родна матушка,

Зелена груша – молода жена^435.

Данный зеленый сад, в который в песне превратилась вся семья молодца, разительно напоминает известное описание представлений русов о рае как о зеленом саде, записанное ибн-Фадланом. Пока умершего руса приготавливали для сожжения в ладье, его спутники выбрали из числа его наложниц ту, которая захотела умереть с ним. «Когда настало среднее время между полуднем и закатом, в пятницу, повели они девушку к чему-то, сделанному ими наподобие карниза у дверей, она поставила ноги на руки мужчин, поднялась на этот карниз, сказала что-то на своем языке и была спущена. Затем подняли ее вторично, она сделала то же самое, что и в первый раз, и ее спустили; подняли ее в третий раз и она делала как в первые два раза. (…) Я же спросил толмача об ее действии, и он мне ответил: в первый раз она сказала: «вот вижу отца моего и мать мою!», во второй раз: «вот вижу всех умерших родственников сидящими!», в третий раз сказала она: «вот вижу моего господина сидящим в раю (собственно: в саду), а рай прекрасен, зелен; с ним находятся взрослые мужчины и мальчики, он зовет меня, посему ведите меня к нему». Ее повели к судну…»436 Хоть ибн-Фадлан описывал виденную им лично церемонию в Х в., а приведенную выше песню записали практически в наше время, тем не менее песня отражает более архаичные представления, когда умершие становятся деревьями, а не сидят среди деревьев в антропоморфном облике, как объяснили арабскому путешественнику. Причина подобного несоответствия кроется в том, что ибн-Фадлан видел погребальный обряд русов уже после патриархальной революции, когда для избежания опасностей, подстерегавших покойного в лоне матери-Земли, был введен ритуал трупосожжения, благодаря которому душа умершего возносилась на небо, где и пребывала в антропоморфном облике, а песня, хоть и была записана почти на тысячу лет позже, сохранила гораздо более древние матриархальные представления, согласно которым умершего хоронили в Землю, откуда он прорастал растением. Тем не менее отголоски прежних представлений сохранялись у русов и после патриархальной революции. Они выражались не только в том, что загробный мир представлялся в виде зеленого сада, но также и в том, что, несмотря на трупосожжение, на кургане умершего водрузили древесный столб. Ибн-Фадлан так завершает описание виденной им церемонии погребения у русов: «И подлинно, не прошло и часа как судно, дрова, умерший мужчина и девушка совершенно превратились в пепел. Потом построили они на месте (стоянки) судна, когда его вытащили из реки, что-то подобное круглому холму, вставили в середину большое дерево халандж (бук или березу. – М.С.), написали на нем имя (умершего) человека и имя русского царя и удалились»437. Как видим, теперь дерево на могиле не олицетворяет проросшую из недр Земли душу умершего, а используется лишь в качестве материала для написания имени умершего и его правителя, т. е. средства увековечения памяти о нем, однако сам факт установки дерева на могиле, хотя бы с такой целью, свидетельствует о сохранении пережитков матриархальных представлений, оттесненных на задний план новой церемонией трупосожжения. Следует отметить, что и описанные ибн-Фадланом представления также сохранились в отечественном фольклоре. Так, согласно представлениям крестьян Русского Севера, рай – это вечно зеленый сад, который находится на небе^438. Даже когда под влиянием христианства исчез сам обряд трупосожжения, в некоторых регионах в пережиточном виде продолжали сохраняться отзвуки идеи о связи умершего с деревом. Так, например, во время похорон у живущих на Нижней Печере русских в гроб клали березовые листья, что совершенно справедливо связывается современными исследователями с идеей «древа жизни»439.

Еще одним распространенным представлением, относимым к различным деревьям, было представление о них как о покровителях брака, а в христианский период они в ряде случаев замещали попа, осуществлявшего церковное венчание. Это указывает на то, что дерево или куст играли большую роль в языческих брачных обрядах, пережитки которых сохранились до XIX–XX вв. У раскольников в Витебской губернии это происходило следующим образом: «Здесь молодой парень, условившись с девушкой… уходил с нею с кирмаша (народной сходки или игры. – М.С.), сажал ее на сани и отправлялся в лес, объезжал там три раза около заветного дуба или священного озера (в Люцинском уезде), и тем оканчивалось совершение брака»440. Поморские старины так рассказывают о браке Василия Чурильевича и Снафиды Давыдовны:

А тут ей брал Василий за праву руку,

Он водил Снафиду вкруг золотой вербы,

Да они круг зеленой повенчалися,

Да во прекрасные пустыни солюблялисе^441.

Разин, захватив власть на Дону, запретил богослужение в православных храмах и желающих вступить в брак приказал венчать около верб^442. Отголоски этих представлений отразились в выражении «венчаться у ракитового куста», а также в распространенном в Болгарии и Сербии обычае, согласно которому похищенную девушку уводили в лес, куда потом приводили и священника.

В завершение следует остановиться на одном восточнославянском сказочном сюжете, в котором оказались связаны воедино некоторые рассмотренные нами идеи и образы. Речь идет о сказках типа «Буренушка» или «Крошечка-Хаврошечка». В первой речь идет о том, что после смерти матери остается дочь, отец которой женится на ягишне, во второй – как после смерти родителей сиротку берут в чужую семью и обременяют разной работой. «Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую корову, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать: «Коровушка-матушка! Меня бьют, журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрему дали пять пудов напрясть, наткать, побелить, в трубы покатать». А коровушка ей в ответ: «Красная девица! Влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – все будет сработано». Так и сбывалось. Вылезет красная девица из ушка – все готово: и наткано, и побелено, и покатано. Отнесет к мачехе; та поглядит, покряхтит, спрячет в сундук, а ей еще больше работы задаст. Хаврошечка опять придет к коровушке, в одно ушко влезет, в другое вылезет и готовенькое возьмет принесет». Корова в данных сказках наделяется чудесными свойствами Сивки-бурки, волшебного помощника героя-мужчины, обеспечивающего его всем необходимым. Заподозрив неладное, мачеха по очереди посылает трех своих дочерей Одноглазку, Двуглазку и Триглазку проследить за сироткой. Когда последняя рассказывает ей о чудесной корове-помощнице, она тотчас велит мужу ее зарезать. «Побежала Хаврошечка к коровушке: «Коровушка-матушка! Тебя хотят резать». – «А ты, красная девица, не ешь моего мяса; косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их рассади и никогда меня не забывай, каждое утро водою их поливай». Хаврошечка все сделала, что коровушка завещала; голодом голодала, мяса ее в рот не брала, косточки каждый день в саду поливала, и выросла из них яблонька, да какая – боже мой! Яблочки на ней висят наливные, листвицы шумят золотые, веточки гнутся серебряные; кто ни едет мимо – останавливается, кто проходит близко – тот заглядывается.

Случилось раз – девушки гуляли по саду; на ту пору ехал по полю барин – богатый, кудреватый, молоденький. Увидел яблочки, затрогал девушек: «Девицы-красавицы! – говорит он. – Которая из вас мне яблочко поднесет, та за меня замуж пойдет». И бросились три сестры одна перед другой к яблоньке. А яблочки-то висели низко, под руками были, а то вдруг поднялись высоко-высоко, далеко над головами стали. Сестры хотели их сбить – листья глаза засыпают, хотели сорвать – сучья косы расплетают; как ни бились, ни метались – ручки изодрали, а достать не могли. Подошла Хаврошечка, и веточки приклонились, и яблочки опустились. Барин на ней женился, и стала она в добре поживать, лиха не знавать»443. В первой сказке сиротка таким образом выходит не за барина, а за Ивана-царевича.

Как видим, в данном типе сказок оказался объединенным целый ряд сюжетов, генетическая связь которых с эпохой матриархата была показана выше. Это и облик коровы, который может принимать благодетельное женское существо, притом коровы, наделенной чудесными свойствами, выполняющей за сиротку всю ее работу. Когда происками злой мачехи эту корову убивают, она не погибает, а превращается в дерево, что соответствует как образу богини-дерева, так и представлениям о пребывании душ умерших на деревьях. В награду за соблюдение установленных коровой перед смертью запретов чудесная яблоня вознаграждает сиротку замужеством с барином или царевичем, не позволяя дочерям мачехи дотянуться до своих плодов и опуская их в руки героине. Связь дерева с бракосочетанием также была рассмотрена в данной главе. Таким образом, данный сказочный текст в сконцентрированной форме доносит до слушателя целый ряд мифологем эпохи матриархата, причем самыми главными из них являются внутренняя связь и взаимозаменяемость образов чудесной коровы и чудесного дерева, показывающие, что оба они в древности соотносились с образами сверхъестественного женского персонажа.

Глава 13

Мокошь

В первой главе мы уже отмечали, что Мокошь является единственной отечественной богиней, о которой упоминает древнерусская летопись, что, безусловно, указывает на то, что ее культ был самым распространенным у восточных славян по сравнению с культами других богинь. Летопись лишь зафиксировала ее имя, однако она также неоднократно упоминается и в древнерусских поучениях против язычества. Так, «Слово Иоанна Златоуста о том, как поганые веровали идолам», говоря про языческие верования славян, констатирует у них наличие нескольких групп женских божеств: «И начаша жрети молнии, и грому и солнцю и лунѣ. А друзии перуну, хоурсу, виламъ и мокоши, оупиремъ и берегинямъ, ихже нарицають три девять сестрениць…»444 Итак, из этого текста мы видим, что вместе с богиней Мокошью упоминаются вилы, лесные русалки в южнославянском фольклоре, и уже знакомые нам берегини. Показательно, что в то время как вилы и берегини упоминаются во множественном числе как определенный класс существ без какой-либо индивидуации, Мокошь всюду называется уже по имени и в единственном числе, что вновь указывает на то, что ее культ на Руси был наиболее развитым по сравнению с культами других сверъестественных женских персонажей. Как отметил Б.А. Рыбаков, она также была изображена и на Збручском идоле, занимая на нем главенствующее, как будет показано ниже, положение.

«Слово св. Григория о том, како первое погани суще языци кланялись идоломъ» констатирует: «тѣмъ же _бгмъ требоу кладоуть и творять. и словеньскыи языкъ. виламъ и мокошьи. дивѣ.пероуноу. хърсоу. родоу и рожаници. оупиремь и берегынямъ»445. Далее «Слово» с горечью описывает современное ему положение дел: «нъ и ныня по оукраинамъ ихъ молятся проклятому богоу ихъ пероуноу хърсоу и мокоши и виламъ. нъ то творять акы отай. сего же не могутся лишити наченше въ поганьствѣ.даже и доселѣ»446. Еще более непримирим создатель «Слова некоего христолюбца и ревнителя по правой вере»: «И се крстыянинъ не мога терпѣти крстыянъ двоевѣрно живущих вѣроюще в перуна и хорса и въ мокошь и в Сима и въ Рыла и въ волы (вилы) их же числом 30 сестрѣниць»447.

Исповедальные вопросы также упоминают эту богиню: «Ли сплутила есi з бабами богомерьскыя блуды, ли молилася еси вилам ли роду i роженицам, и перуну, и хурьсу, и мокоши, пила и ела. Три лѣта пос(тъ) съ поклон…»448. О достаточно развитом ее почитании женщинами, причем из всех сословий, свидетельствует Московская синодальная рукопись ХIV в.: «А се второе виламъ, и мокошѣ и да ище ся не на явѣ молять да отай призываюче идомольцѣ бабы. Тоже творят не токмо худии люде нъ и бгатых мужии жены»449. Другое поучение в качестве особо тяжких грехов называет следующие: «И къ иной вѣрѣ поганой приступати. и по кривѣмь прю дѣяти. и учитися астрономии. и вѣровати в метание… и в мокошь»450. Итак, изучение астрономии соотносилось в глазах православия с верой в Мокошь, и оба эти страшных проступка приравнивались к переходу в иную веру. Еще в XVI веке в «Худыхъ сельскихъ номоконунцахъ» содержится вопрос «не ходила ли еси къ Мокоше?», что, по мнению Е.В. Аничкова, означало мокшить, то есть выпрашивать, заклинать, ворожить. Впоследствии слова мокош, мокуш в новгородских говорах обозначало нечистую силу или русалку, а в ярославских мокоша – «привидение». О былом статусе богини красноречиво напоминает и глагол мокшить в некоторых русских диалектах – «плача, выпрашивать что-либо» (твер., новг.), «навязчиво добиваться чего-либо, канючить» (новг.)451. При этом в ярославских говорах слово мокоша также обозначает «домовитого, хлопотливого человека»452, восходя, по всей видимости, к представлениям о трудолюбии богини.

Таким образом, отечественные письменные источники упоминают Мокошь как единственное персонифицированное женское божество древнерусского язычества. Хоть упоминается она в них неоднократно, но данных о характере этой богини чрезвычайно мало и во всех древнерусских поучениях содержится лишь один фрагмент, хоть как-то индивидуализирующий ее: «Богыню сию же двоу творять и мокошь чтоуть и кылоу и малакыя иже есть роучьный блоудъ»453. В одном из списков ХIV в. это место читается так: «бгиню сиюже дѣву вмѣняют i мокашь чтут i малакию велми почитают»454. Из этого отрывка, как кажется, вытекает связь Мокоши с блудом, что явно соотносится с общеантичными представлениями о Венере, богине и планете, как покровительнице любви. Подтверждают эту связь и данные языка – в говорах Подмосковья словом мокосья, образованным от имени рассматриваемой богини, обозначали женщину легкого поведения: «Таких у нас нимногъ былъ и звали их или мокосьями или пътаскухъми»455. Кроме того, в Чехии известно в качестве ругательства диалектное слово mokes^456. У южных славян в посвященный Пятнице праздник производилась случка домашнего скота, а сербы верили, что от случки в этот день родится женское потомство^457.

Следует отметить, что Мокошь имела общеславянский характер и, помимо восточных славян, была известна словенцам, у которых сохранилась сказка о колдунье Mokoska, и западным славянам, у которых зафиксированы топонимы типа «Мокошин верх» (чеш. Mokosin vrch), а также западно-лехитск. Mokositji Mococize^458. Западнославянские данные говорят о связи этого божества с водой: «Чехи почитали Мокошь божеством дождя и сырости и к нему прибегали с молитвами и жертвоприношениями во время большой засухи»459. Интересное наблюдение сделал иностранный ученый Э. Айхлер, отметивший, что два соседних урочища у западных славян носили названия Prohn и Muuks, в которых палеолингвист увидел искаженные имена Перуна и Мокоши^460. В этой связи интересно для нас известие англо-норманнского хрониста Ордерика Виталия, который под 1068 г. записал: «Лютичи не знали истинного Бога, но, опутанные сетями невежества, поклонялись Гводену, Туру и Фрее и другим ложным богам или скорее бесам»461. Автор выделил трех главных богов западных славян, обозначив их именами более привычных ему скандинавских богов. Гводен – это Один, верховный бог языческого пантеона викингов. Ему явно соответствует славянский «бог богов» Святовит. Тур – это громовержец Тор. Хоть мы и не можем с абсолютной точностью определить его западнославянский аналог, но у восточных славян им явно был громовержец Перун, известный также и полабским славянам. Фрея была богиней любви, которой посвящалась пятница, и это однозначно указывает на почитаемую как восточными, так и западными славянами Мокошь-Венеру, связь которой с пятницей будет показана ниже. Связь двух последних божеств прослеживается у западных славян довольно отчетливо: если пятница соотносилась с Мокошью, то четверг назывался полабскими славянами днем Перуна. С именем этой богини Г. Ильинский связывал русский топоним Мокошево в Череповецком уезде, селение Mokos в Польше и гору Mokosin в Чехии. А.Н. Афанасьев упоминал Мокошинский монастырь в Черниговской губ.462. Современные исследователи также отмечают достаточно широкое распространение связанных с этим божеством названий, отмечая их региональную приуроченность: «Уже сам факт распространения «мокошеобразных» имен преимущественно (точнее – в громадном большинстве случаев) на Севере России, а в пределах всего Севера – на Северо-Западе, т. е. там, где культ Мокоши держался наиболее полно, стойко и долго, а следы его практически сохраняются и в ХХ в., дает веские основания думать, что в основе многих современных топонимов типа Макуш-, Мокш- и под. лежал тот же элемент, что и в имени Мокоши. (…) Не останавливаясь здесь на отражениях имени Мокоши в топономастической сфере у южных славян… уместно отметить достаточную густоту соответствующих примеров у всех западных славян»463. Что касается южных славян, то Н. Чаусидис в своем докладе «Проблема славянскогого патриархального культа и культовые места в Македонии» на Международном симпозиуме по славянскому язычеству в 1986 г. показал, что «богиня Мокош была особо почитаемой в рассматриваемом регионе и в христианское время ее место заняла в народном представлении богородица»464.

Несмотря на все старания христианского духовенства стереть как у западных, так и восточных славян память об их исконных богах и богинях, память о Мокоше сохранилась на Руси почти до ХХ в. Вплоть до XIX века на севере бытовало представление о ней как «домовом в образе женщины с большой головой и длинными руками»465, прядущим по ночам в избе, и поверье запрещало оставлять неубранной кудель, а то «Мокоша опрядет». Еще в ХIХ в. Е.В. Барсов зафиксировал на севере Руси весьма показательное поверье, что Мокуша, «когда она не довольна, остригает немного волос у самих хозяев»466. Иногда она издавала звуки – щелкала веретеном по косяку двери. В Олонецкой губернии считали, что «Мокуша великим постом обходит дома и беспокоит прядущих женщин. Если пряхи дремлют, а веретено их вертится, то говорили, что за них прядет Мокуша»467. Появлялась она обычно ночью: «…когда все уснут, слышно, как урчит веретено – это Мокуша прядет шерсть; выходя же из избы, она так и щелкнет веретеном о брусок, о полати»468. Связана была эта богиня и с некоторыми другими хозяйственными работами. Так, при стрижке овец в ножницы клали по клоку шерсти в жертву Мокуше. Когда неостриженные овцы линяли, говорили: «Ой, Макуша стрижет овец». Г.С. Маслова отмечала: «Именем Мокоша в Череповецком уезде назывался дух в образе женщины (с большой головой и длинными руками), прядущей по ночам. Функции Мокоши в XIX в. очень ограничены по сравнению с предыдущими веками, и она из покровительницы превратилась в злобное существо»469. Возможно, отголоски ее связи с любовью отразились в поговорке, записанной В.И. Далем: «Бог не Макешь, чем-нибудь да потешит».

Определенные данные о характере этой богини может дать и этимология Мокоши. Посколько Мокшей называется правый приток Оки, а одна из групп мордвы точно также называется мокшей, такие известные дореволюционные исследователи славянского язычества, как Н.М. Гальковский и Е.В. Аничков, вслед за П. Строевым предполагали финское происхождение имени славянской богини. Однако против финской гипотезы говорит как наличие данного имени у других славянских народов, которые явно не могли заимствовать его от мордвы, так и более детальное изучение финно-угорской мифологии: «Современные исследования дохристианских верований мордвы показали, что в ее пантеоне никакого божества под именем Мокошь не существовало. У мордвы, как и у марийцев, система топонимов обычно двучленна. Первая часть теонима обозначает ту или иную стихию природы, а вторая – женщину, мать (морд. и мар. ава)»470. Никаких следов Мокоши не было обнаружено и у других финно-угорских народов, что окончательно доказывает полную несостоятельность «финской» гипотезы. Однако это обстоятельство ни в коей мере не отменяет сделанного наблюдения о явной схожести имени славянской богини, притока Оки и самоназвания части мордвы и ставит перед исследователями вопрос, имеется ли между этими именами какая-либо действительная связь или это случайное созвучие.

Л. Нидерле и филологи В.И. Даль и М. Фасмер выводили ее имя от славянского корня мок, мочить, мокрый. В качестве родственных слов Фасмер называет др. – инд. makhas — «богатый, благородный», также «демон», и греч. µαχλοζ – «похотливый, буйный»471. По мнению Г. Ильинского, на связь с прядением указывала и этимология имени богини, родственной как русск. мошна, так и лит. maktyti – «плести», что свидетельствует о том, что Макошь имела отношение как к пряже, так и к «связыванию» вообще и «к связыванию половыми, брачными узами», в частности. Рассматривая имя этой богини как эпитет, Г. Ильинский отмечает, что «Mokosa первоначально была лишь эпитетом какой-то богини, которая на древнеславянском Олимпе играла роль покровительницы и полового совокупления и вообще брака. (…) Итак, основным смыслом слова Мокошь была «связывающая, сплетающая»472. Этот же исследователь предположил, что имя Сивы, одной из богинь полабских славян, надо читать как Шива, т. е. «швея». Л. Нидерле также считал Мокошь покровительницей брака подобно древнегреческой Афродите^473. По иному понимает эту этимологию Б.А. Рыбаков, которую, к тому же он трактует двояко. С одной стороны, он ее связывает со словом «къшь» или «кощь», обозначающим «жребий» или «судьбу». С другой стороны, этот же корень используется в словах, обозначающих различные емкости для зерна, что дало исследователю основание трактовать эту богиню как «мать урожая», а так же жизненных благ и изобилия^474. Н.Р. Гусева сопоставила ее имя с санскритским корнем muc– «освобождать, отпускать, покидать, выливать (позволять течь), умирать» и производным от него понятием meksha, имеющим значение «освобождение, развязывание, проливание, утекание, смерть». Исследовательница считала, что данные значения во многом перекликаются с функциями Мокоши, известными по славянской традиции: «Круг понятий, семантически связанных с корнем muc– охватывает в санскрите представления о ночи (moki «ночь», «освободительница»), и наименование сока растений, и самих растений (в том числе волокнистых, используемых для прядения, в частности хлопка)»475. В.В. Иванов и В.Н. Топоров подвергли гипотезу Н.Р. Гусевой уничижающей критики, заклеймив ее как «элементарно безграмотную этимологию» (эту же характеристику они отнесли и к гипотезе Б.А. Рыбакова), которая должна быть отвергнута^476. Следует признать, что с филологической точки зрения предложенные Н.Р. Гусевой параллели действительно далеко небезупречны, однако направление поисков ей было выбрано, на мой взгляд, верно. Со своей стороны укажу санск. moksha – «избавление», «освобождение»477, которое гораздо точнее соответствует имени Мокошь, нежели корень muc-. Уже в Древней Индии это понятие воспринималось в отвлеченном плане, в том числе и как «окончательное спасение души», а одна из книг индийского эпоса «Махабхараты» носит название «Мокшадхарма», т. е. «основа освобождения». Ниже будет рассмотрено, насколько оправдано подобное сближение. Необходимо отметить, что предположение о связи имени славянской богини с данным санскритским термином является единственной гипотезой, объясняющей появление однокорневого названия у мордвы. Специально занимавшийся этим вопросом Н.Ф. Мокшин пришел к следующему выводу: «На наш взгляд, теоним Мокошь, санкскритский термин Moksha, гидроним и этноним Мокша так или иначе восходят к общему индоевропейскому источнику. (…) Среди индоевропейских гидронимов, воспринятых финно-уграми Поволжья, был, видимо, и гидроним Мокша, от которого уже значительно позже возник соответствующий этноним, обозначивший одну внутримордовскую этническую общность, расселенную в бассейне реки Мокши»478. Данный вывод тем более обоснован, что название целой группы финно-угорских народов в этом регионе, таких как удмурты, мари и мордва, образовано от заимствованного ими индоевропейского корня mer-, ср. санск marta – «смертный человек»479, что свидетельствует о сильном индоиранском влиянии на них в древности.

Таким образом, приведенные данные показывают, что Мокошь была связана с влагой вообще, реками в частности, являлась богиней любви, в ряде случаев ассоциировалась с верхом, имела отношение к прядению и стрижке овец и, что опирается лишь на трактовку Б.А. Рыбакова первого слова ее имени как ма-, была связана с урожаем и понятием судьбы. Поскольку образ Мокоши весьма тесно был связан как с водной стихией, так и с прядением, отметим, что семантическая связь между этими, казалось бы совершенно разнородными началами, возникла еще в индоевропейский период и отчетливо фиксируется на уровне языка. Так, например, русское слово волна одновременно обозначает как волну реки, так и волну шерсти; древнехеттскому названию реки Hulana в этом же языке соответствует hulana – «шерсть» и hulali – «веретено»; лит. vilna «шерсть» и многочисленные названия рек типа Vilnele, Vilnia^480. Следы этой древней семантической связи проявлялись и в зафиксированных сравнительно недавно различных обрядах, связанных с ткачеством: «Протянув нити основы в ниты, быстро отрезали узелок и бросали его в огонь или реку, чтобы также быстро ткалось, как горит или плывет узелок… Начиная ткать, отрезали несколько нитей с навоя и бросали их в ручей, чтобы работа так же быстро шла, как нити плывут по воде…»481

Помочь реконструировать образ этой славянской богини нам помогут данные народного православия, в котором восприятие одной святой удивительно перекликается с тем, что мы выяснили о Мокоше. Речь идет о св. Параскеве, в народе прозванной Пятницей. Согласно ее житию, она родилась в годы царствования императора Диоклетиана в малоазиатском городе Иконий в семье богатого сенатора и с ранней юности посвятила себя аскетической жизни. Родители будущей святой особо почитали день крестных страданий Христа – пятницу, потому и назвали родившуюся дочь Параскевой. Когда начались Диоклетиановы гонение на христиан, Параскева была схвачена, претерпела жестокие мучения и была казнена именно в пятницу, подобно самому Христу. Хоть ее культ пришел на Русь из Византии, исследователи достаточно давно обратили внимание на некоторые особенности его распространения: «Как это ни странно, на почве самой Византии, т. е. если иметь в виду Константинополь и то, что с ним ближайшим образом было связано, культ Параскевы почти не встречается. Почитание Параскевы было распространено на периферии Византии: например, в славянских странах на Балканах – Болгарии и Македонии. (…) Характерно, что в Солуни церковь Параскевы построена (по преданию) на месте храма Венеры, т. е. той античной богини, по имени которой назван был пятый день недели…»482 Таким образом, вполне вероятно, что на Руси культ Пятницы появился уже отчасти славянизированным и это безусловно облегчало включение в него тех или иных элементов языческих верований.

Как видим, собственно христианская традиция не дает никаких оснований связи этой святой с водой или пряжей. Об этом «двоеверном» персонаже исследователи сообщали следующее: «Св. Параскева (Пятница. – М.С.) считается покровительницей воды и имеет, по народному взгляду, особую близость к ней. На это верование указывают существующие в народе предания о том, что образ св. Параскевы чудесно является иногда на водах, на реке или колодце, вследствие чего вода приобрела особую силу. На этом основании и теперь нередко ставятся иконы св. Параскевы при источниках, над ключами и колодцами. Далее, она считается покровительницей, главной у простого народа, женской зимней работы – пряжи. Это видно из того, что в народе она носит название «льняницы», и со дня ее памяти, т. е. с 28 октября, повсюду обыкновенно начинают мять лен. Но главное в народных верованиях относительно св. Параскевы то, что она считается покровительницей соименного ей дня недели – пятницы и потому все поверья, какие существуют в народе насчет Пятницы, относятся и к лицу св. Параскевы»483. Этой «бабьей святой» еще в XIX веке приносили жертвы в виде бросаемой в колодец кудели. Сам этот обряд назывался «мокрида» и происходил от того же корня, что и имя древнерусской богини. С.В. Максимов отмечал, что в посвященные Пятнице колодцы верующие бросали не только деньги, но и разные изделия женского рукоделия, такие как сшитое белье в виде рубахи, полотенца, вычесанная льняная кудель или выпряденные готовые нитки, а также волна (овечья шерсть). Эти подношения подчас сопровождались возгласами «Угоднице на чулочки!» или «Матушке-Пятнице на передничек!»484. Тесная связь с прядением этой «двоеверной» святой является более чем показательной. Дело в том, что в апокрифическом «Протоевангелии Иакова» Богородица описывается как пряха. Цельс, известный античный критик христианства, так говорил о происхождении основателя этой религии: «Он родился в иудейской деревне от местной женщины, нищей пряхи…»485 Все это говорит о достаточно широком и весьма раннем распространении представления о матери Иисуса Христа как о пряхе. Как пряха она фигурирует и в некоторых русских заговорах. Однако тот факт, что, несмотря на это, с этим ремеслом в народном сознании оказалась в первую очередь связана не Богородица, а Параскева Пятница указывает на то, что в облике этой «двоеверной» святой было что-то, что оказалось сильнее традиции, идущей из первых веков христианства. В следующей главе будет подробнее показано значение прядения и ткачество в мифо-магической картине наших далеких предков, а пока отметим лишь то, что славянская традиция указывает на божественный образ изобретателя или изобретательницы данного ремесла: «По болгарскому поверью, прясть и ткать научил людей сам Господь. На Украине прялка считается за дар божий, врученный первой жене Еве»486. Кроме того, «болгары знают злату бабу, которая научила женщин прясть и ткать»487. Связь прядения с божественным началом отмечена и в русской поговорке «Баба точет (тчет), а Бог ей рубашку дает»488. Подобная поговорка существовала и в отношении девушек: «Девка прядет, а ей бог нитку дает»489. Однако весьма вероятно, что первоначально рубашку и нитку давали им не бог, а богиня. Поскольку этнографические материалы севера Руси ХIХ в. прямо указывают на связь Мокоши с прядением, а в ипостаси Пятницы эта же связь проявляется у нее в гораздо больших географических пределах, то, принимая во внимание и то обстоятельство, что древнерусское язычество не знает других персонифицированных богинь, мы вряд ли ошибемся, если предположим, что божественной изобретательницей прядения была именно Мокошь. Поскольку Мокошь, а затем и Параскева Пятница были связаны с прядением, то на связь этого ремесла с водой также указывают поверья о мокрухе. Согласно поверьям жителей севера Руси, это было существо женского пола, которое тоже пряло по ночам и оставляло мокрое место там, где сидела. Кроме того, на связь Мокоши и Пятницы указывает и одинаковые запреты на прядения, связываемые с обоими сверхъестественными персонажами.

В начале ХХ в. С.В. Максимов отмечал: «Начиная с крайних границ болотистой Белоруссии, от берегов Десны и Киева, до далеких окраин Великороссии и Белого моря – поклонение образу Параскевы Пятницы, в виде изваяния, остается до сих пор неизменным и всенародным. Точно таким же образом всюду на этом громадном пространстве земли, населенной православным людом, целебные родники-криницы и святые колодцы – поручены особому покровительству святой Пятницы. Эта связь имени Пятницы с источниками текучих вод, не ограничивает силы народных верований в нее, как в защитницу вообще воды, в самом широком значении этого слова. Это вытекает, между прочим, из того, что в старинных городах, укрепившихся на высоких берегах больших рек, подобно Киеву, Брянску и другим, пятницкие храмы построены на низменностях, у самой воды – древний обычный прием, который, помимо Великого Новгорода и Торжка с их пятницкими концами, наблюдается и близ Москвы, в Троице-Сергиевской лавре. Кроме того, во многих местах, а в особенности в Белоруссии, сохраняется обычай молиться о дождях, потребных в весеннее время для всходов и в летнее для урожаев, обязательно святой Пятнице, и непременно с некоторыми суеверными приемами: молитвы возносятся в таинственной ночной обстановке и состоят из таких прошений, самодельная форма которых указывает также на давность их сочинения»490. Этот же исследователь приводит уникальное свидетельство, что народ почитал Пятницу как «водяную и земляную матушку», что явно указывает на то, что под этим «двоеверным» персонажем скрывается древняя богиня^491. Об этом красноречиво говорит и то, что в белорусском языке слово патнiца означало также «нечистая сила», а на Украине ее могли причислять к русалкам^492 – вещи, совершенно необъяснимые для христианской святой, если только не допустить мощного влияния прежних языческих верований на сложения ее образа в «народном» православии. Украинское поверье находит свою полную аналогию в некоторых древнерусских поучениях против язычества, где Мокошь упоминается рядом с вилами – своего рода южнославянскими аналогами русалок.

Связь Пятницы с плодородием земли и истечением небесной влаги отмечал и А.Н. Афанасьев: «По народному убеждению, от Пятницы зависят обильные роды земли; ее молили об отвращении засухи, проливных дождей, неурожаев; в дар ей приносили земные плоды»493. Обычай ритуального кормления Пятницы, явно напоминающий жертвы идолам, сохранялся на Украине еще в ХIХ в., когда накануне посвященного ей дня, а также в ночь на Страстную пятницу хозяйки застилали стол и ставили на нем разведенный мед, а в остальное время с четверга на пятницу оставляли на столе хлеб-соль, кашу и ложку для Пятницы^494. Македонцы из Мариово даже считали св. Петку главной заступницей людей перед богом, защищавшей их от засухи, мора, неурожая, грома и других бед^495. Есть еще ряд сведений, указывающих на Пятницу как на покровительницу тех или иных работ. «По болгарским сказаниям, света Петка-Парашкева носит на голове лучезарный венок, очень добра и охотно помогает женщинам в их домашних работах; 28 апреля старухи оставляют ей на дворе хлеб и крашеное яйцо, с полным убеждением, что она придет ночью и съест то и другое; а 28 октября сбирают со всех домов хлеб, вино и мед, и после молебствия празднуют св. Пятнице»496. У восточных славян она выступала покровительницей не только домашних, но и земледельческих работ. «До сих пор белорусские женщины не перестают молиться святой Пятенке о дождях для урожаев, поступая при этом так, – отмечал в начале ХХ в. С.В. Максимов. – Когда наступает время жатвы, одна из деревенских старух, легкая на руку и этим достоинством всем известная, отправляется в поле ночью и сжинает первый сноп. Связав его, ставит она на землю и три раза молится в это время Прасковье-Пятнице, чтобы помогла рабам Божиим (помянет всех женщин своей деревни, на которых, по белорускому хозяйскому обычаю, лежит обязанность жнитва). Просит старуха об окончании, без скорбей и болезней, тяжелой работы и быть заступницей от лихих людей, особенно тех, которые умеют делать «заломы». Затем берет она свой сноп и, крадучись ото всех, несет его в свою избу. Всякая встреча при этом – недобрый знак»497. Тот факт, что ритуал осуществляет именно старая женщина, ночное время его проведения, скрытое от всех несение первого снопа, – все это указывает на весьма древнее время возникновение этого обычая. Аналогичный ритуал был известен и на Руси: «При начале жатвы в Калужской губ. одна из старух, известная легкостью своей руки, выходит ночью в поле, нажинает сноп, связывает его, и до трех раз то кладет, то ставит на землю, причитывая: «Пятница-Параскева матушка! Помоги рабам божиим (таким-то) без скорби и болезни окончить жатву; будь им заступница от колдуна и колдуньи, еретика и еретицы». Затем, взявши сноп, она старается пройти до двора никем незамеченною»498. «Святая Пятка» поминалась во всех молитвах южных славян по поводу хлебного урожая вместе с Богородицей^499. Следует отметить, что с прядением и земледелием была, согласно поверьям, связана и Заря: на три или семь утренних зорь ставили посевные зерна, а на одну – лучший моток пряжи. Это делалось для того, чтобы урожай был обильным, а пряжа – хорошей^500. Известен и русский заговор: «Умоюсь я в утреннюю росу утренней росой и очерчу себя безымянным пальцем и скажу: «Гой еси ты Заря утренняя и ты Заря вечерняя, пади ты на мою рожь, дабы она росла как лес высока, как дуб толста!»501 В русских заговорах у Пятницы оказывается еще одна одинаковая функция с Зарей, достаточно нетипичная для женских персонажей – защита нетленной ризой от оружия, свинца и железа^502.

Следует отметить, что связь богинь с водой – очень древняя черта, встречающаяся у многих индоевропейских народов. Так, Афродита рождается из морской пены, если же взять более архаичный период, то, согласно свидетельству Гесиода, Гея в одиночку родила «шумное море бесплодное, Понт», а затем, уже в союзе с Ураном, «на свет Океан породила глубокий». С мировыми водами отождествляется и иранская Ардви Сура Анахита, о которой Ахура Мазда так говорит Заратуштре:

Молись ей, о Спитама,

Ей, Ардви полноводной,

Широкой и целебной;

Молись враждебной дэвам

И преданной Ахуре,

Достойной всего мира

Молитв и восхвалений;

Молись растящей жито,

Молись кормящей стадо,

Ей, множащей богатства

И ширящей именья,

Ей, праведной, дающей

Всем странам процветанье,

Молись, о Заратуштра!

2. Благая, освящает

Она мужское семя

И матерей утробу,

Чтоб легки были роды,

Обильно молоко.

3. Молись великой, славной,

Величиною равной

Всем водам, взятым вместе,

Текущим по земле.

5. Одна протока Ардви

Течет на семь каршваров,

Стекая равномерно

И летом, и зимой,

И освящает семя

Мужей и лоно женщин

И дарит молоком^503.

Как видим, Ардви Сура Анахита оказывается связанной не только с водами, но и с влажным началом вообще, будь то мужское семя или молоко женщин, плодородие стад и полей.

Весьма близкие представления мы видим и в славянском язычестве. «Беседа Григория Богослова об испытании града» говорит про древнерусские верования в частности так: «Овъ реку богыню нарицаеть и зверь, живущь в ней, яко бога нарицая, требу творить»504. Словно в насмешку над данным поучением, демонстрируя уже откровенно языческие воззрения по отношению к главному женскому персонажу новой религии, народное сказание о Мамаевом побоище отождествляет Дон с Богородицей: «Втепор сила Мамая безбожного, пса смердящего, нашу силу побивать стала. Русский посол Захарий Тютрин с мохначами, бородачами-донскими казаками… возмолились: «Господи Иисусе, истинный Христос, Дон-мать пресвятая Богородица! Не попустите некрещеному татарину наругаться над храмами вашими пречистыми, пошлите нам заступника Георгия Храброго»505. Несмотря на христианские поучения народ вновь нарек реку богиней, правда, уже не языческой, а христианской, что, впрочем, сути дела, нисколько не меняло, поскольку именно к ней он и обращался за помощью. В народных представлениях именно женские сверхъестественные персонажи осуществляли кругооборот воды земной и небесной: «Малороссы говорят: «веселка воду бере», т. е. показалась радуга, или «веселка-красна пани з криници воду бере». Название веселка (веселка, веселуха, висялуха) означает: висящая (на воздухе). В Харьковской губ. рассказывают, что радуга есть труба, одним концом касающаяся неба, а другим опущенная в какой-нибудь колодец, из которого Царица Небесная (Богородица) тянет воду»506. Болгары же видели в радуге пояс Богородицы, в то время как словенцы называли радугу божьим престолом. В более позднюю эпоху образ небесной женщины, связанной с мировыми водами, сохранился в украинской народной астрономии, где зафиксировано название «Дiвкi» или «Дiвчины з вiдрами».

Окончательно на главный персонаж христианской религии переносятся языческие представления о богине-владычице вод в одном русском заговоре, в котором говорится: «ты, пресвятая Богородица, испустила моря и реки, и озера из одного места, из-под белого камня»507. Впрочем, это представление вкупе с верой в силу икон могло сыграть с главным женским персонажем новой религии и злую шутку: «В июне 1930 г. крестьяне с. Щербеть Спасского района ходили с молебствием на поля. Но дождя не было. Тогда они положили икону богородицы в ручей и приставили к ней часового с угрозой: «До тех пор не вынем тебя из воды, пока не пойдет дождь». Так и было сделано»508. Выше уже отмечалось, что В.И. Даль производил Мокошь от слова макать, то есть опускать в жидкость и вынимать, и эта этимология находит себе полную аналогию в одном из вариантов «Голубиной книги», где Богородица омывается в Океане-море.

Посреди моря Океанскаго

Выходила церковь соборная,

Соборная, богомольная,

Святого Климента попа Рымскаго…

Из той из церкви из соборной,

Из собороной, из богомольной,

Выходила Царица небесная;

Из Океане-море она омывалася;

На собор-церковь она Богу молилася:

От того Океан всем морям мати^509.

Тесная связь с водой одновременно двух женских персонажей «народного православия» может показаться странной или даже взаимоисключающей, однако это не будет казаться таким необычным, если мы примем во внимание два момента. Во-первых, представления, связанные с одним языческим богом или богиней, могли перейти на нескольких персонажей новой религии, а не обязательно только на кого-нибудь одного. Во-вторых, оба наиболее популярных православных женских персонажа тесно сближались между собой в народном сознании, и иногда дело доходило даже до их полного отождествления – очередного кощунства с точки зрения христианской догматики. На древних севернорусских иконах Параскева Пятница в ряде случаев изображалась на обороте образа Богоматери. Традиция эта достаточно древняя: так, например, Федоровско-Костромская икона Богородицы, на обороте которой была изображена Параскева, чудесным образом явилась князю Василию Квашне во время охоты на сосне еще в 1239 г.510 Еще дальше идут заговоры, прямо объявляющие их одним персонажем: «…Тифинская, Казанская и Смоленская Божья Матерь, во святом крещенье Пятница Парасковья…»511 Записанная на Водлозере легенда гласит: «Во сне ему Пятница явилась, сама пресвятая богородица…»512 Еще дальше в этом отношении пошло «народное» православие в Сибири: «В народных рассказах образы Богородицы и Параскевы Пятницы являются практически идентичными. Иногда информаторы их даже путают. Например, жительница села Нижний Коен Искитимского района Новосибирской области, показывая икону Богородицы, назвала образ, изображенный на ней, Параскевой Пятницей. Она же утверждала, что у святой Пятницы, как и у Девы Марии, был сын – мученик, пострадавший вместе с матерью за христианскую веру. По рассказам ее соседки, Параскева Пятница – это дочь Девы Марии, родившаяся в результате непорочного зачатия. Иисус Христос был сыном святой Параскевы. Информатор сообщила, что бывают иконы с изображением матери и младенца: если ребенок девочка – значит это Богоматерь с маленькой Параскевой, а если женщина с мальчиком – то это святая Пятница и Христос. Жительница Нижнего Коена утверждала, что у нее были две таких иконки, но сгорели во время пожара»513.

Параллель между женским началом и водой была настолько устойчивой, что отмечается в средневековой «Повести о Петре и Февронии» на следующем примере: «В одном судне с Февронией плыл некий человек, жена которого была на этом же судне. И этот человек, искушаемый лукавым бесом, посмотрел на святую с помыслом. Она же, сразу угадав его дурные мысли, обличила его, сказав ему: «Зачерпни воды из реки с этой стороны судна сего». Он почерпнул. И повелела ему испить. Он выпил. Тогда сказала она снова: «Теперь зачерпни воды с другой стороны судна сего». Он почерпнул. И повелела ему снова испить. Он выпил. Тогда она спросила: «Одинакова вода или одна слаще другой?» Он же ответил: «Одинаковая, госпожа, вода». После этого она промолвила: «Так и естество женское одинакво. Почему же ты, позабыв про свою жену, о чужой помышляешь?»514. Данная ассоциация помогает понять описание одной из форм древнерусского свадебного обряда, о котором в «Слове св. Григория по Чудовскому списку» говорится: «водять невѣстоу на воду даюче замоужь, и чашю пиють бѣсомъ, и кольца мечють в воду и поясы, о злое дѣло крстьяномъ съ творити оставльша _ба»515. Обычай вождения невест к воде оказался достаточно живуч, и в конце XIII в. митрополит Кирилл пишет: «и сеслышахомъ, яко въ прѣдѣлѣхъ новгородскихъ невѣсты водятъ к водѣ, и нынѣ не велимъ тому тако быти»516. Таким образом, средневековые источники, описывающие древнерусское язычество, отмечают связь обрядов у воды с заключением браков, т. е. те элементы, которые другие источники отмечают при характеристике Мокоши.

Однако связь с заключением брака отмечается в гораздо более поздний период и у «двоеверной» Параскевы Пятницы. На праздник Покрова Богородицы девушки обращались к ней с такой молитвой о женихе: «матушка Пятница Параскева! покрой меня поскорея»517. Обращение к Пятнице в праздник, посвященный Богородице, вновь указывает на тесную связь обоих этих образов в народном сознании. Следует отметить, что «народное православие» представляло замужней и саму эту святую. Болгары считали «Света Петку» матерью Недели-Воскресенья, а у украинцев сохранилась поговорка: «Середа дiвка, а П'ятниця – жiнка». В украинской сказке Пятница имеет сорок одну дочь^518, как замужнюю женщину описывает ее и русская сказка, в которой она окрестила родившегося у чертей ребенка.

Кроме того, с образом Параскевы Пятницы был связан так называемый календарь двенадцати пятниц. В нем, помимо предписаний поста в определенные дни, также прослеживается связь с зачатием, причем как в позитивном, так и в негативном смысле. Так, например, в награду за пост в Ильинскую пятницу обещалось, что за это поведутся в благочестивом хозяйстве хорошие, крепкие лошади, а у матерей семейств будут легкие роды. Если же супруги вместо поста занимались любовью, то тогда «зародится в тот день чадо, то оно будет либо глухое, либо немое, либо выродится из него вор, разбойник, пьяница, чародей или вообще всем злым делам начальник»519. Такое же наказание грозило и за непочтении к 12-й пятнице.

Данный календарь двенадцати пятниц приписывался народной традицией римскому папе Клименту и именовался «Поучение, иже во святых отца нашего Климента, папы Рымского о двенадесятницах»520. Это был особый, параллельный церковному календарь явно внеканонического происхождения, и еще в XIX веке православная церковь активно боролась с ним, всеми силами пытаясь изъять его. С.В. Максимов так писал об этом: «Духовенство всеми мерами старается изъять из обращения эти остатки старины…», но «переписчики тщательно прячут свою литературу… Наши корреспонденты, по крайней мере, сообщают из разных мест, что им лишь с величайшим трудом удалось достать нижеследующий текст поучения Климента о двенадцати пятницах»521. Следует отметить, что это не единственный пример борьбы официального духовенства с народным культом Пятницы. Так, например, говоря об иконе Ильешевской Пятницы, этот же исследователь отмечает: «Образ изваян из дерева и, как все такого рода иконы, наглядно свидетельствует о древнейшем своем происхождении и чрезвычайном народном почитании. Последнее обстоятельство подтверждается именно тем, что образ устоял на месте в числе немногих в России даже в те строгие времена, когда энергически и решительно изгонялись из русских храмов этого вида и характера иконы. Значительное число их было свезено в Новгород и свалено под софийского звонницею. Какая судьба постигла их впоследствии – неизвестно. Значительную часть, конечно, сожгли. Вообще, надо сказать, мало кто интересовался таким, в своем роде, замечательным историческим музеем, хотя, по многим данным, в некоторых изваяниях могли чествоваться истуканы языческой эпохи. В них плоская резьба грубого, детских рук, дела, лишь при условных намеках подобия чертам человеческих лиц, прямо свидетельствует о том, что изваяния рублены в пределах новгородской земли в те времена, когда новгородцы не заслужили еще известных летописных упреков от южан, за известное искусство свое, «яко плотницы»522.

Распределялись в году эти двенадцать пятниц так:

1-я пятница – первая неделя Великого поста (скользящая пасхальная шкала);

2-я пятница – перед Благовещением (до 25 марта по старому стилю);

3-я пятница – Страстная пятница (перед пасхой);

4-я пятница – перед Вознесением (пасхальная шкала);

5-я пятница – перед Духовым днем (на следующий день после семика, тоже по пасхальной шкале);

6-я пятница – перед днем Ивана Купалы (до 24 июня);

7-я пятница – перед Ильиным днем (до 20 июля);

8-я пятница – перед Успеньем (до 15 августа);

9-я пятница – перед днем Кузьмы и Демьяна (до 1 ноября);

10-я пятница – перед Михайловым днем (до 8 ноября);

11-я пятница – перед Рождеством (до 25 декабря);

12-я пятница – перед Богоявлением (до 6 января)523.

В эти пятницы данный календарь предписывал пост, суля вознаграждения соблюдающим его и обещая различные кары нарушителям. Следует отметить, что пятницы эти воспринимались народом совершенно конкретно, в антропоморфном обличье: «По понятиям народа, это живые существа, к которым можно обращаться с молитвой и прошениями. Существа эти, в воображении крестьян, рисуются в виде девиц, причем 10-я «пятница» считается самой старшей: вместе с 9-й «пятницей», она приносит Богу все наши молитвы прежде всех других «пятниц», так как стоит ближе к Богу, а равно и к святым угодникам и Богородице»524. Как видим, с образом пятницы народное сознание связывало какую-то особую организацию годового цикла, лишь частично совпадающую с каноническим церковным календарем. Хоть этот календарь и прятали от духовенства, однако новая религия все равно повлияла на него не только тем, что пятницы приурочивались уже к христианским праздникам, но и тем, что в четырех случаях (пятницы 1, 3, 4, 5-я) четкая календарная приуроченность была нарушена скользящим пасхальным циклом. Кроме того, известны и другие варианты этого календаря, в котором пятницы приурочены к другим христианским праздникам.

Сначала И.Ю. Некрасов, а затем гораздо более аргументированно Б.А. Рыбаков отмечали его несомненно языческое происхождение. Весьма показательна привязка этого языческого календаря к римскому папе Клименту, фигурирующему и в «Голубиной книге» в связи с замаскированной под христианство западнославянской языческой традицией. Еще до революции И.Ю. Некрасов совершенно справедливо видел в нем «исключительно славянское изобретение» и относил время его возникновения к дохристианской эпохе: «…русский духовный стих о двенадцати Пятницах, в его уже христианском оттенке, появляется у русского народа чуть не с самых первых времен крещения Руси. А прежде этот стих, с другим оттенком, у населения существовал издавна, как выражение известных бытовых воззрений народа, еще не принявшего христианской веры»525. Впоследствии Б.А. Рыбаков показал, что те пятницы, которые не сдвинуты со своих изначальных мест христианским пасхальным циклом, указывают на дни, предшествующие таким языческим празднествам, как весеннее равноденствие (2-я пятница), летнее и зимнее солнцестояние (6-я и 11-я пятницы), Перунов день (7-я пятница) и день Сварога-Кузьмодемьяна (9-я пятница). 8-я пятница знаменовала собой конец жатвы. На сугубо женский характер данного апокрифического календаря указывает то, что самой главной пятницей в году считалась 10-я, которая праздновалась перед днем архангела Михаила (8 ноября). Как отметил Б.А. Рыбаков, этот период является началом нового цикла деревенских женских работ. Страда позади, хлеб убран, лен надерган, вымочен и оттрепан, с Михайлова дня начинались долгие зимние посиделки – коллективное прядение льна и шерсти. Две главные пятницы стояли у начала этого сезона и открывали его. Празднества начинались тканьем «обыденной пелены» (т. е. вытканной в один день) в честь 9-й пятницы. Девушки коллективно проделывали в один этот день весь годичный цикл работ: теребили лен, пряли, ткали, белили^526. Подобным вещам придавали большое значение: «Обыденные полотенца – это полотенца, сделанные (коллективными усилиями жителей селения) в один день или в одну ночь… Оно считалось безупречно чистым, обладающим силой сопротивления «нечистой силе». Изготовляли их в случаях эпидемических заболеваний людей и скота, а иногда для предотвращения засухи и града. Связь обыденного полотенца с аграрной магией выражена вполне определенно»527. Правило «Девятую пятницу от Воскресения Христова чествуй» было достаточно распространено. В Вологодской области был даже обычай строить девятой пятнице обыденную пелену – по данному обету девушки сходились, теребили лен, пряли и ткали за сутки пелену в дар святой^528. Возможно, о существовании представлений об особой роли девятой пятницы свидетельствует и следующее решение новгородского архиепископа, принятое им в 1345 г.: «Заложи владыка Василии святу Пятницю, что порушилась в великыи пожаръ… Того же дни заложи владыка Василии церковь святую Кузмо и Дамиана…»529 Новгородский владыка, о котором идет речь в данном летописном известии, это знаменитый Василий Калика – архиепископ, вышедший из простого духовенства и бывший, как было показано в исследовании о «Голубиной книге», особенно близок к народной «двоеверной» традиции. До своего поставления он служил в церкви Кузьмы и Демьяна, так что его решение восстановить в первую очередь ее весьма естественно. Однако заложение им в тот же день и церкви Пятницы на первый взгляд выглядит непонятно. В ходе страшного пожара в Новгороде сгорели многие церкви, и решение о восстановлении в первую очередь именно этих двух храмов может быть объяснено, только если предположить, что между этими святыми существовала какая-то связь. В ортодоксальной православной традиции Косма и Дамиан никак не связаны с Параскевой, однако, как мы видели выше, народные представления, основанные на календаре двенадцати пятниц, выделяют девятую пятницу, празднующуюся как раз перед днем Кузьмы-Демьяна.

Однако образ Пятницы организовывал хозяйственный год на Руси не только с помощью календаря, но и с помощью целой системы запретов. Так, во многих местах Руси в пятницу запрещалось прясть, ткать и шить, чтобы не запорошить глаза Пятнице, не исколоть ее иглами и веретенами и не навлечь на себя месть этой святой. По свидетельству С.В. Максимова, при виде нераспознаваемого почернелого изваяния Пятницы, находившегося в г. Брянске, богомолки говорили: «За грехи наши обрызгали матушку золой наши бабы-грешницы, что по пятницам белье бучили (т. е. при стирке обычно пересыпали белье золой для щелока)», а архангельские поморы в селе Шуе объясняли точки и червоточины на другой старинной иконе Пятницы аналогичным образом: «Истыкали наши беспутные женки нашу святую иголками, когда шили рубахи свои по пятницам». В Полесье еще в 80-х гг. прошлого века пятница считалась наиболее значимым в мифологическом и ритуальном отношении днем недели. Каждая пятница считалась значимым и опасным днем, особенно тщательно соблюдали там запреты и предписания, в том числе и на прядение, в пятницы перед праздниками^530. В Белоруссии еще в начале ХХ в. крестьяне по пятницам не только не занимались домашним хозяйством, но и не пахали, а если какая-либо работа было ранее начата, то она заканчивалась в субботу. По русской пословице, кто в пятницу дело начинает, у того оно будет пятиться. Интересно отметить, что в русском языке слово пятница имеет также значение «распутья, раздорожья, развилья», а также данным словом обозначали часовенку, крест с образом на распутье^531. Как отмечают Е.Е. Левкиевская и С.М. Толстая, возводимые на перекрестках дорог часовни назывались пятницами потому, что Пятница считалась спутником странствующих. Если это не относительно поздняя семантическая связь, то пятница в народном сознании могла соотноситься с актуализацией нескольких вариантов потенциального развития событий, распутья в прямом и переносном смысле, когда человек должен был с максимальной осмотрительностью и с соблюдением всех ритуальных предписаний подойти к выбору направления своего дальнейшего движения.

Нарушение запретов могло сурово наказываться. Так, в Ярославской губернии бытовала быличка про женщину, которая пряла и ткала в пятницу, и которую явившаяся ей Пятница в наказание до полусмерти истыкала железной спицей: «Тыкала, тыкала, пока до полусмерти не истыкала. Утром нашли бабу всю в крови и насилу в чувство привели. Да только с тех пор баба по пятницам уже работать – ни-ни: стала почитать праздничный-то день». «Столь же распространен и другой рассказ, в котором обиженная пятница превратила «бабу-непочетницу» в лягушку – с тех пор, будто бы, и лягушки на земле пошли»532. Данный сюжет выводит нас как на связь женских божеств с пресмыкающимися, так и перекликается с образом Царевны-лягушки русских сказок. Еще более явно эти архаичные представления выступают в болгарских поверьях, согласно которым Пятница может принимать облик змеи и в таком виде являться в дом, где живет нарушившая запреты женщина^533. А.Н. Афанасьев указывает на возникновение одного ритуального запрета, который чрезвычайно распространен у всех восточных славян: «По народному объяснению по пятницам не прядут и не пашут, чтобы не запылить матушку-Пятницу и не засорить ей кострикою и пылью глаз»534. По легенде, бабе, которая пряла в пятницу, явилась св. Пятница и запорошила ей очи, но затем смилостивилась и вернула ей зрение. По народным поверьям, отмечает С.В. Максимов, у того, кто прядет в пятницу на том свете слепы будут отец с матерью. Весьма показательно, что это объяснение табу, генетически восходящего к Мокоши, относилось и к Богородице, свидетельствуя о теснейшей связи и взаимозаменяемости в этом плане обоих женских христианских персонажей: «В других местностях поверье, соединяемое с матушкой Пятницею, относят к Пречистой Деве; так бабы не прядут по пятницам, чтобы не запылить Богородицы…»535 Нечего и говорить, что само представление о том, что люди своей земной работой могут запылить и засорить глаза божеству, имеет не христианскую, а откровенно языческую природу и исходит из идеи тотального присутствия божества во всех явлениях материального мира. Кроме того, в этнографических материалах встречается и другое объяснение запрета работ в пятницу, напрямую связанное с культом предков: «По пятницам мужики не пашут, бабы не прядут. Кто в пятницу работает, святым родителям кострыкой глаза запорашивает»536. Весьма интересно отметить, что похожий запрет был зафиксирован и в польском источнике XVII в., однако уже не с недельной, а с годовой календарной приуроченностью. Согласно этому документу, «женщины не мотают, не прядут, не стирают и не мелют в жерновах весь период от Рождества до дня Трех королей (6 января. – М.С.)». Одно из объяснений этих запретов было следующим: «нельзя прясть в сочельник, так как злые духи крутятся и вьются в воздухе». По мнению Я. Климашевского, эта серия запретов была вызвана стремлением не повредить незримо присутствующим и летающим в доме и вод дворе душам^537. В «Слове святого отца Пахомия о среде и пятке» говорится о том, как Среда и Пятница в образе ангелов являются только что умершему и ведут в рай души тех, кто свято проводил эти дни^538. Таким образом, запрет на прядение в пятницу мотивируется тем, что это действие способно «навредить» родителям на том свете либо разгневать женское сверхъестественное существо, которое способно наказать нарушителя болезнью или даже смертью, а также повлиять на участь его души после смерти.

Данный запрет на Руси так старательно соблюдался, что константинопольский патриарх окружной грамотой 1589 г. к литовско-русским епископам специально запрещал праздновать день пятницы наравне с воскресеньем (в который, по христианским представлениям, работа является грехом). О существовании табу напоминалось, и «Стоглав» констатирует, что по русским деревням ходят лживые пророки, утверждающие, что им явились св. Пятница и св. Анастасия (по-гречески «воскресенье») и велели им заповедовать крестьянам в среду и пятницу ручного труда не делать: «В среду и въ пятницу ручного дѣла не дѣлати и женам не прясти и платiя не мыти»539. Как видим, несмотря на всю христианскую символику, церковь воспринимала данный обычай как языческий и активно с ним боролась. Однако эти старания далеко не всегда приводили к желаемому результату. Так, известна заповедная запись крестьян тавренской волости, написанная в 1690 г., согласно которой они обязывались «а в пятницу ни топчи, ни молотить, ни каменья не жечи, проводить с чистотою и любовью»540. Как видим, запреты на пятницу были весьма разнообразны, но наиболее часто встречается запрет на прядение. Исследовавшая происхождение данного запрета Н.А. Криничная пришла к выводу, что в основе его лежит представление о том, что процессы прядения и ткачества магически воздействуют не только на человеческую жизнь, но и на все мироздание в целом. Поэтому в то время, когда за эти занятия берутся духи, простым смертным нельзя выполнять эту работу, чтобы по незнанию ненароком не испортить сверхъестественные процессы. «Простым смертным нельзя прясть в день, находящийся под покровительством мифической рукодельницы. (…) Названные дни (и особенно полночь) отводятся для рукоделий мифических существ»541. Зафиксированные поверья подтверждают ход рассуждений исследовательницы. Помимо представлений о том, что ткущих в неположенное время ткачих накажет Пятница, считалось, что они могут быть наказаны неплодородием посевов, рождением больного потомства или приплода скота. Записаны представления о влиянии такой неурочной работы и на небесные явления: считалось, что если ткать между Вознесеньем и Троицей, то можно задержать («заткать») необходимые в это время дожди^542.

Интересно отметить, что у таджиков Дэви Сафед, буквально «белая богиня», считалась покровительницей прях, которые почитали ее по пятницам, поднося ей лепешку и воздерживаясь от работы^543. Поскольку ни Параскева Пятница не была заимствована таджиками от русских в историческую эпоху, ни наоборот, остается предположить, что оба образа восходят к единому образу богини-покровительницы прядения, существовавшему еще в эпоху индоевропейской общности. И это не единственная параллель между двумя фольклорными традициями: в таджикской сказке упоминается также демоница – покровительница ткачества и прядения Биби Се-Шамбе – «госпожа Вторник», к которой женщины обращаются за помощью при бесплодии. Как отмечают исследователи, данная сказка, содержащая мотив ткачихи в колодце, читалась во время обрядовых женских собраний, устраиваемых в честь Биби Се-Шамбе^544. Интересно отметить, что в Хорезме был зафиксирован обряд во время которого бездетные женщины гадали о поле своего будущего ребенка по отражению небесных светил в воде колодца^545. Исследователи связывают его с культом Ардви Суры Анахиты, что лишний раз показывает, что связь этой богини с планетой Венерой отнюдь не противоречила ее не менее тесной связи с земными водами.

Как видим, в народном культе Параскевы Пятницы встречается целый ряд черт, которые не были зафиксированы у Мокоши. Поскольку данное обстоятельство может быть обусловлено не отсутствием данных черт у языческой богини, а чрезвычайной лапидарностью средневековых источников, имеет смысл описать эти стороны народного восприятия данной «двоеверной» святой. Продолжая тему связи Пятницы с хозяйством, следует отметить ее связь с торговлей, сохранявшуюся до начала ХХ в. На основании различных данных С.В. Максимов отмечал, что пятница издревле была на Руси праздником и днем для исполнения различных обязательств: «Если изъездим всю северную Россию вдоль и поперек, присмотревшись к тем дням, в которые собирается народ для вымена и покупки необходимых товаров, то неизбежно убедимся в том, что пятницам для маленьких торжков или базаров принадлежит самое видное место. Когда же товарный обмен производится в обширных размерах и вызывает людные торговые сходбище, удостаиваемся названия ярмарок – девятой пятнице также отдается особенное перед всеми преимущество»546. Аналогичное положение мы видим и у других восточных славян: «В Белоруссии вышло естественным путем также и то, что торговые дни разбросаны по всем пятницам, а более удачным и счастливым местечкам досталось на долю по нескольку таковых разом»547. Подобная же связь существовала и в эпоху Древней Руси: «Общие правила организации торговли действовали и на Руси, где практически в каждом городе на торгу стояла купеческая церковь, чаще всего посвященная св. Параскеве (Пятнице) – покровительнице торговли. Как отмечал М.Н. Тихомиров, по местоположению в городе церкви св. Параскевы можно надежно определить местоположение торга, не имея для этого иных данных»548. В этом отношении весьма показательно, что уже первое известие о церкви Пятницы в Новгороде в 1156 г. отмечает, что ее поставили «заморские гости», т. е. новгородские купцы, торговавшие за морем: «Въ то же лѣто поставшиша заморьстии церковь святыя Пятницѣ на Търговищи»549. В 1207 г. именно они отстраивают эту церковь в камне: «Того же лѣта съвьршиша церковь святыя Пятница заморьскии, августа въ 30»550. Эти данные показывают, что в Новгороде Пятница была покровительницей именно морской торговли.

Во Владимирской губ. Пятницу считали повитухой, которая однажды приняла роды у жившей у чертей девки и, невзирая на предупреждения нечистой силы, тайком окрестила ребенка. Черти в отместку подговорили царя казнить Прасковью, а, поскольку это случилось в пятницу, мученица стала зваться «Пятницей»551. Нечего и говорить, что данная легенда не имеет никакой основы в церковном житии христианской святой, но зато напрямую перекликается с определением Ахура Маздой занятий Ардви-Суры Анахиты в «Авесте»:

Пусть девушки о муже

Тебя хорошем просят,

Хозяине и доме,

Богатом и большом,

А женщины, рожая,

О легких родах просят —

Ты им, о Ардви-Сура,

Все это можешь дать^552.

Аналогичное представление существовало и у других восточных славян: «На Украине по пятницам беременные женщины не расчесывали волосы, чтобы не обидеть Параскеву Пятницу, которая должна прийти на помощь во время родов»553. В противном случае Пятница может ответить: «Постой, расчешусь столько раз, сколько ты расчесывалась, приберусь и тогда к тебе на помощь приду»554. Дополнительно подтверждает существование подобной связи применительно к славянскому язычеству и изображение на Збручском идоле. Как уже отмечалось, на обращенной к северу главной лицевой грани в верхнем небесном ярусе идола была изображена богиня с рогом. Прямо под ней, в средней части идола, соответствующего миру людей, была изображена женщина, рядом с которой было высечено маленькое изображение ребенка^555. Создатели комплекса, таким образом, давали понять, что богиня с рогом, отождествляемая с Мокошью, являлась вместе с тем и покровительницей рожаниц. Следовательно, представление о «двоеверной» Пятнице как о повитухе не является случайным. Следует еще отметить и южнорусский обычай лепить из глины фигурки детей именно в день св. Параскевы^556. Русские заговоры наделяют Пятницу силой исцелять детей от родимчика и всех болезней^557. Вместе с тем, внешний вид данной богини с рогом напрямую перекликается с описанием богини Фортуны у западных славян, свидетельствуя в пользу того, что перед нами еще и богиня судьбы. В этом контексте следует рассмотреть еще одну этимологию имени Мокоши, которому родственно санск. moksha – «избавление», «освобождение»558. Уже в Древней Индии это понятие воспринималось в отвлеченном плане, в том числе и как «окончательное спасение души». Казалось бы, совершенно непонятно, какое отношение это достаточно абстрактное понятие имеет к имени славянской языческой богини. Однако дело прояснится, если мы примем во внимание еще одну параллель в индоевропейской мифологии. Имя древнегреческой богини Илифии происходит от др. – греч.ελευθεροω – «освобождать», поскольку эта богиня освобождала новорожденного от планцеты, а рожаницу от страданий^559. Исследователи отмечают чрезвычайно древние истоки образа этой богини, часть функций которой в классическую эпоху были перенесены на Артемиду. Поскольку отечественные материалы подтверждают связь Мокоши, а затем и Пятницы с родами, данная этимология, подчеркивающая роль Мокоши как покровительницы рожаниц и имеющая индоевропейские параллели, вполне объяснима.

Чрезвычайно распространены были представления и о том, связанная с Пятницей вода обладает целебной силой, в первую очередь от глазных болезней. Такой, например, считалась дождевая вода, собиравшаяся в камне-следовике, с которого, по преданию, Пятница вскочила на находящуюся в Ильешах березу, спасаясь от черта. Около реки Меты, возле погоста, так и называемого «Пятницей», местный родник прославился бесчисленными случаями чудесного исцеления больных. Однако иной раз лечебная сила святой связывалась и с деревьями. Так, в житии Адриана, пошехонского чудотворца (ум. в 1550 г.) написано: «Бысть некогда в пошехонском пределе, при реках Ияре и Уломе, церковь св. пророка Илии и тамо ростяще древо, зовомое рябиною. Прихождаху же и священницы из близ лежащих весей и приносяху образ святыя мученицы Параскевы, нареченныя Пятницы, молебная пения совершающе. Люди же, для получения здравия, сквозь оное древо пронимаху дети своя, инии же, совершеннаго возраста, и сами пролазаху и получаху исцеления»560. Кроме того, в русских заговорах неоднократно встречается образ зашивающего рану женского сверхъестественного персонажа: «Есть море Окиян, на том море Окияне стоит остров, на том острове воздвигнута церковь папы римскаго, в том храме святая девица… зашивает рану кровавую…»561 Второй вариант этого же заговора гласит: «На море на Океане, на острове на Буяне сидит девица. Она шьет, пошивает, золотые ковры вышивает не ниткою, шелком; шелковинка оборвется, и кровь уймется»562. Третий вариант этого же заговора заменяет девицу Богородицей, которая опять-таки находится на Буяне: «На мори на Окияне, на острове на Буяне лежит камень; на том камне сидела Пресвятая Богородице… зашивала рану кровавую…»563 Кроме того, как отмечалось выше, эта же функция приписывается и Заре-Заренице. Все это указывает на то, что в отечественной традиции образ богини-швеи присутствовал, что делает весьма вероятным и предложенное Г. Ильинским понимание имени западнославянской богини Сивы как «швеи». Поскольку именно с Мокошью были связаны функции прядения и шитья, весьма вероятно, что первоначально представления о зашивающем ране персонаже были связаны с этой богиней.

Следует отметить, что у восточных славян обнаружено одно изваяние богини-целительницы, правда, весьма схематичное: «Другой каменный идол вывезен из леса близ д. Каменец Себежского района. Это грубо обработанный гранит неправильной стелообразной формы; высота его 0,9 м, ширина 0, 45 м, толщина 0, 33 м. На камне схематично изображена женская грудь.

На одной стороне идола двумя полосами, 65 см длиной каждая, выступал более светлый шероховатый гранит. Идол назывался у местного населения Пестуном. Население окрестных деревень приписывало этому камню целебную роль. Перед тем как перевязать больное место руки или ноги, бинт клали на этот камень. Возле камня обычно оставляли деньги. (…) Любопытно и само название камня – Пестун, т. е. нянька. Слово это – сравнительно позднее, в летописи оно не встречается; это, по-видимому, позднейшее осмысление древнего обожествленного камня»564.

С другой стороны, сама эта святая или некоторые из двенадцати пятниц оказываются связанными со смертью. О нарушителях клятвы в народе раньше говорили: «И как его девятая пятница не убила?» или «Хоть бы его матушка Ильинская пятница покарала». Выше уже приводились легенды о наказании нарушения работы в пятницу, однако все они были без смертельного исхода. Наряду с этими историями известны рассказы, кончающиеся более трагично: «В свою очередь в разных местах Великороссии слышится одна и та же легенда о девушке, которой госпожа приказала в этот день работать. Она, конечно, послушалась. Пришла к ней Пятница и в наказание велела, под страхом смерти (и смерть стояла при ней вживе), спрясть сорок мычек и занять ими сорок веретен. Испуганная до лихорадки девушка, не зная, что думать и делать, пошла посоветоваться с опытной и умной старухой. Эта велела напрясть ей на каждое веретено по одной лишь нитке. Когда Пятница пришла за работой, то сказала девушке: «Догадалась!» – и сама скрылась, и сошла беда на этот раз с рук. Во всех других случаях бывает хуже именно потому, что Пятница, ходя по земле, сама за всеми наблюдает (а хождение Пятницы – повсеместно распространенное верование). Ходит она всюду вместе со смертью, а потому немедля и наказует ею: обычно делает так, что скрючит на руках пальцы, а мужчинам вложит в спину стрельё и ломоту. Пятницу все могут видеть, и кто видел – тот хорошо распознал, что это еще молодая женщина. Иногда она очень милует и награждает, а в иную пору жестоко наказывает. У одной женщины, не почтившей ее и работавшей, она просто-напросто содрала с тела кожу и повесила на том же стану, на котором та ткала холст»565. Еще более интересным является другое предание: «Попался ей раз навстречу по дороге работник, который отошел от хозяина. Сел этот прохожий закусить, а к нему и напрашивается неведомая красавица, чтобы разделил с нею хлеб-соль. Поели они: «Вот тебе за то награда: иди в это село, найди там богатую девушку-сиротку, бери ее за себя замуж. А я даю тебе сто лет веку». Он так и сделал. Жил он ровно сто лет, и пришла к нему Пятница с тем сказом, что пора-де умирать. Умирать не хочется: – «Прибавь еще одну сотню!» Прибавила. Когда исполнился последний день этой второй сотни лет, она опять пришла. – «Еще прибавь сотнягу!» – Прибавила. Жил-жил человек и самому даже надоело, и такой он стал старый, что по всему телу мох вырос. Приходит святая Пятница и смерть с собой привела: «Ну, теперь пойдем: и вот тебе хорошее местечко здесь остаться». Место очень понравилось, но она повела на другое, которое ветхому старику еще больше полюбилось. Когда привела его на третье, то отворила дверь и пихнула его прямо в ад и промолвила: «Когда бы ты помер на первой сотне своих лет, то жил бы в первом месте, на второй – на другом месте, а то в триста-то лет ты столько нагрешил, что где же тебе и жить, как не у чертей в когтях?»566 Как видим, Пятница здесь предстает могущественным божеством, способным щедро наградить доброго человека, даровав ему удачную женитьбу и долгий срок жизни. Однако, когда человек показывает, что не знает меры своим желаниям, она жестоко карает его, показывая при этом, что именно она вправе определять посмертную судьбу человека, направляя его в ад или рай. С данной легендой С.В. Максимов соотносит то обстоятельство, распространенное повсюду на Руси, что именно пятницким церквам отводились места на кладбищах. Проанализировав различные исторические примеры, он отмечает: «Из других исторических памятников выводится именно то прямое заключение, что славянская Пятница, как божество, была покровительницею усопших душ»567. Эта же функция данной святой зафиксирована и у русского населения Сибири: «В Сибири соотнесенность культа Пятницы с пребыванием душ на том свете особенно ярко проявляется у старообрядцев Забайкалья. «В пятницу за родителей (покойных) подают. Прасковее молиться мама учила: каждую пятницу надо подавать по родителям. Моя мама молилась святой Параскеве Пятнице и просила ей послать смерть в воскресный день, ни зимой, ни летом. И чтоб не скоропостижно (скоропостижно умирают грешники). Все так и вышло: умерла она весной, тепло было. Как раз в воскресенье. Месяц проболела, долго не мучилась»568. В Карпатах было также зафиксировано представление о том, что женщин, почитающих пятницу, св. Пятница извещает о приближающейся кончине, а когда женщина умирает, Пятница ходит вокруг дома и громко плачет^569. В этой связи следует вспомнить и отмеченные у украинцев связь Пятницы с русалками, равно как и древнерусской Мокоши с вилами, поскольку оба этих класса сверхъестественных существ были связаны с культом предков.

Поскольку многие представления, связанные с Мокошью в христианстве перешли на Параскеву Пятницу, а пятница в индоевропейской традиции была связана с планетой Венерой, эту же связь мы вполне можем предположить и для Мокоши. Эта планета была посвящена как античным богиням любви Афродите и Венере, так и иранской Ардви Суре Анахите, причем все эти богини были связаны также и с водой. У германских народов название пятницы также восходит к имени языческой богини любви Фрейи, с которой англо-норманский хронист отождествил какую-то богиню лютичей. Современному сознанию трудно себе представить, как богиня, тесно связанная с земными водами одновременно была связана и с небесной сферой, однако эти одновременные связи применительно к Ардви-Суре Анахите фиксирует посвященный ей гимн. В нем верховный бог Ахура Мазда говорит ей:

Так возвестил ей добрый

Творец Ахура-Мазда:

Приди, о Ардви-Сура,

Сойди со звезд на землю,

Что создал я, Ахура…570

Еще лучше понять эту идею нам помогают материалы белорусских заговоров, в которых отчетливо виден космогонический характер происхождения мировых вод: «Анализ «гидрографической» формулы, описывающей происхождение, истоки водзицы-царицы и ее течение, позволяет отнести рассматриваемые заговоры к кругу космологических текстов. Водзица-царица берет свое начало на небе, движется сверху вниз: с под краснаго сонца, с под яснаго месяца, с под цемнаго булука (облака)… из центра мира: с под алтыря-каменя; с ключа салтаньского…»571 Все это вместе взятое делает весьма вероятным предположение, что в языческий период Мокошь также была богиней планеты Венеры и впоследствии это ее свойство было перенесено на «двоеверную» Параскеву Пятницу. Хоть источники напрямую не связывают Мокошь с данной планетой, однако ее упомянутые выше ее ассоциации с понятием верха указывают на то, что и она, по всей видимости, входила в число небесных богинь.

Рис. 13. Збручский идол

Если это так, то к ней также относятся рассмотренные выше характеристики Зари-Заряницы русских заговоров. Подробные доказательства этого были приведены мною в исследовании духовного стиха о «Голубиной книге»572. В нем, в частности, было показано, что наши далекие предки знали о свойствах планеты Венеры через определенные промежутки времени проходить по солнечному диску, и это отразилось в древнерусском названии этой планеты как «преходницы». В пользу отождествления Мокоши и Зари русских заговоров также говорит приведенный выше фрагмент древнерусского поучения, связывающий ее с ручным блудом и, в одной из редакций, содержащий как будто намек на ее двойной характер, вполне согласующийся с двойственностью утренней и вечерней звезды: «Богыню сию же двоу творять и мокошь чтоуть…» Кроме того, выше мы видели, что, несмотря на все старания христианства, до конца ХIХ в. в отдельных местах Руси бытовало восприятие Зари как богини. Поскольку древнерусские письменные памятники не упоминают кроме Мокоши больше никакой индивидуализированной богини, это обстоятельство также свидетельствует в пользу отождествления обеих мифологических персонажей. Следует также сказать, что предположение о тождестве Мокоши с утренней и вечерней звездой лучше всего позволяет понять всю композицию Збручского идола (рис. 13). Сам идол изображал в своей совокупности Первобога с четким делением мира на три яруса: небесный, земной и подземный. На верхнем, небесном, ярусе было изображено два бога, достаточно уверенно отождествляемых с Перуном и Дажьбогом, и две богини. Одна из них, держащая рог, судя по всему, изображала Мокошь, что же касается второй, держащей в руке кольцо, то мы не можем точно установить, кого она представляла. Поскольку это был небесный ярус, где Дажьбог олицетворял собой Солнце, Перун – Месяц, а Мокошь – Венеру, следовательно, и последняя богиня должна была представлять какую-либо звезду или планету. Сведениями о подобном персонаже в древнерусском языческом пантеоне мы не располагаем. Б.А. Рыбаков высказал предположение, что перед нами Лада, однако ее имя отсутствует не только в летописном перечне богов Владимира, но и во всех древнерусских поучениях против язычества. Напротив, последний источник, как мы видели выше, дает устойчивое сочетание имен Перуна, Хорса (эквивалента Дажьбога в качестве солнечного божества) и Мокоши, но не содержит в связи с ними имени какой-либо другой богини. Хотя ту возможность, что на последнем изображении помещена какая-то неизвестная богиня, окончательно исключить нельзя, но наиболее вероятным будет предположение, что обе женские фигуры небесного яруса представляют одну и ту же богиню – Макошь-Венеру в ее двойном аспекте утренней и вечерней звезды. Дополнительно это подтверждает и то, что на миниатюре Хлудовской псалтыри XIII в. утренняя Заря изображена в виде женщины с факелом и гривной в руке (см. рис. 5). Интересно отметить, что женская рука с кольцом присутствует и на некоторых вариантах герба мекленбургских герцогов, происходивших по прямой линии от западнославянских князей. Весьма показательно, что, по словам хрониста, герцог Прибыслав Пархимский в XIII в. почитал эту девушку «совсем и совершенно как бога»573. Как отмечал А.Н. Афанасьев, золотое кольцо символизировало собой Солнце, о чем свидетельствовала старинная святочная игра с этим предметом у русских и чехов, причем кольцо должна была найти именно девушка^574. Очевидно, что женская рука с кольцом в данном контексте как на Збручском идоле, так и на мекленбургском гербе обозначала собой Зарю, почитавшуюся как бог и на Руси.

В этом случае они абсолютно точно соответствуют двум глазам космического Первобога «Голубиной книги». Если данное предположение верно, то нам опять бросается в глаза некоторая несообразность композиции идола, аналогичная небесному мифу «Голубиной книги». Поскольку Дажьбог олицетворял на нем Солнце и, следовательно, день, а Перун, соответственно, Луну и ночь, оба изображения Венеры-Макоши, соответствующие утру и вечеру, должны были бы быть помещены между обоими мужскими божествами, обозначая границу между светлой и темной половиной суток. Это было бы наиболее логично, наглядно иллюстрировало бы последовательность хода времени и соответствующие ему основные небесные светила и притом нисколько не нарушало бы муже-женской композиции всего Збручского идола.

Однако его создатели сознательно отказались от этой возможности для того, чтобы поместить Венеру-Макошь прямо напротив Солнца-Дажьбога и тем самым наглядно показать наложение самой яркой небесной звезды на дневное светило. В принципе, текст «Голубиной книги», данные языка о славянском названии Венеры и композиция Збручского идола, взятые по отдельности, могли оказаться случайными совпадениями, но, взятые в своей совокупности, они демонстрируют стойкую закономерность в выражении славянами-язычниками разными способами своих религиозно-астральных представлений, при которой простая случайность явно исключается. Подтверждает такое понимание Збручского идола и приведенное выше известие 1068 г. англо-норманнского хрониста Ордерика Виталия, который отметил, что главными богами лютичей были Один, Тор и Фрея, т. е. Святовит, Перун и Мокошь. Поскольку праздник Святовита праздновался в Арконе во время летнего солнцестояния, он, следовательно, соотносился с дневным светилом. Громовержец Перун был связан с Луной, а о связи Мокоши с Венерой было сказано выше. Таким образом мы видим, что выделение в качестве главных божеств Солнца, Луны и Венеры было свойственно не только восточным, но и западным славянам, и это обстоятельство привлекло к себе внимание потомка искусных в мореходстве викингов.

Необходимо также отметить, что создатели этого комплекса подчеркнули ведущее положение Мокоши в их пантеоне. Как показали археологические исследования, Збручский идол до своего свержения был установлен таким образом, что грань с Мокошью была ориентирована на север, вторая богиня – на восток, Дажьбог – на юг, Перун – на запад. «В 1968 г. я предположил, – писал Б.А. Рыбаков, – что главной лицевой гранью збручского идола является грань с Макошью. Данные раскопок 1984 г. подтверждают эту гипотезу: лицевая грань обращена к входящим в это «святая святых» всего ритуального комплекса»575. Однако север был наиболее священной частью света в индоевропейской традиции, и тот факт, что изображение именно Мокоши, а не Перуна было обращено на север и именно его видел в первую очердь входящий в святилище, наглядно указывает на значимость этой богини в глазах создателей этого святилища.

Поскольку Мокошь была покровительницей прядения, теоретически это могло дать исходный толчок для связи образа Параскевы Пятницы с торговлей, но толчок явно недостаточный: продукция женского рукоделия была лишь одним из многих товаров, которые наши предки в старину продавали и покупали и совершенно непонятно, почему с покровительницей именно этого ремесла стали связывать понятие торговли как таковое. Однако, если мы примем во внимание, что наблюдение утренней и вечерней звезды играло большую роль в навигации и, следовательно, в морской торговле, которая играла большую роль в эпоху возникновения Древнерусского государства, то причина неожиданной связи богини планеты Венеры с торговлей станет для нас более понятной. Наконец, не следует забывать и о тесной генетической связи Мокоши с водяной стихией в целом.

Предпринятый нами анализ показал более чем величественный образ главной богини Древней Руси. В результате сопоставления средневековых памятников с данными «народного православия» и традициями других индоевропейских народов мы видим, что Мокошь в первую очередь была богиней любви, тесно связанной с водой и планетой Венерой. Любовь понималась в самом широком смыле – от того, что церковники пренебрежительно именовали «блудом», до заключения языческих браков и помощи при родах. Покровительствуя в первую очередь женскому труду, она была также связана как с земледельческими работами, так и с торговлей. Связанный с образом двенадцати пятниц календарь организовывал весь годовой цикл как в хозяйственном плане, так и в плане деторождения. Неожиданной оказалась связь «двоеверной» Пятницы со смертью и деревом, однако и они находят свои аналоги у других индоевропейских народов. Более того, данный комплекс представлений рисует ее как сверхъестественное существо, обладающее властью даровать исключительную продолжительность жизни и определять посмертную судьбу человеческой души. Как будет показано ниже, связь ее с властью этим не ограничивается. Наконец, нельзя не обратить внимания на двойственный характер этой богини: с одной стороны, она щедро дарует людям здоровье и исцеление, но с другой стороны, может жестоко наказать или даже убить нарушителей установленных ею запретов. Интересно также отметить, что мифопоэтическое сознание реализовало в образе Мокоши различные варианты этимологии ее имени, которые хоть формально и не были связанны между собой, однако нашли свое выражение в тех или иных чертах либо повериях, которые народное сознание соотносило с данным божеством.

Глава 14

Рожаницы и судьбички

На протяжении нашего исследования мы уже неоднократно встречались с тем, что древнерусские поучения упоминанают каких-то рожаниц. Согласно достаточно условной периодизации славянского язычества в «Слове св. Григория о том, како первое погани суще языци кланялись идоломъ» поклонение им предшествовало культу бога-громовержца: «И ти начаша требы класти роду и рожаницам преже Пероуна, бога ихъ». В списке этого слова в Паисевском сборнике содержится одна интересная подробность, позволяющая пролить свет на характер этих персонажей: «Откуду iзвыкоше елени класти требы Артемиду i Артемидѣ, рекше Родоу i Роженицѣ»576. По аналогии с покровительствовавшей родам греческой богиней Артемидой христианский автор придумал никогда не существовавшего Артемида, чтобы создать соответствие славянскому Роду, но, если не считать данной неточности, этот древнерусский текст показывает природу рожаниц. Эта деталь была вполне ясна уже И.И. Срезневскому еще в середине ХIХ в.: «Сравнение Рожаницы с Артемидой-Дианой в Паисиевском слове Григория еще более определяет славянский миф. Эта богиня греков и римлян была представляема покровительницей жен, бабкой и кормилицей, хранительницей целомудрия жен. Греческие невесты перед браком приносили жертвы ей, Юноне и паркам. Как богиня судьбы и вместе родов, то покровительствующая, то враждебная родильницам, она считалась помощницей матерей, разрывающей пояс родильниц, помощницей родов, и вместе с тем ευλωζ – доброй пряхой, следовательно как будто одною из парок, которые заведывали, как известно, нитями жизни человеческой»577. Несмотря на все старания духовенства, требы им продолжали ставиться достаточно длительное время и после принятия христианства. Паства упорствовала в своих заблуждениях, и автор «Слово Исайи пророка о поставляющих вторую трапезу Роду и рожаницам», специально посвященного этой теме, был вынужден признать продолжение почитания рожаниц при совершении обрядов, связанных с малыми детьми: «Волсви и еретицы и богомѣрскии бабы кудесницы и иная множайшая волшебствуютъ… и съ робятъ первыя волосы стригутъ и бабы каши варятъ на собрание рожаницамъ…»578 В «Вопрошании Кюриковом» вопросы новгородского математика были обращены к епископу Нифонту (1130–1156 гг.). Среди множества вопросов один имел отношение к интересующей нас теме: «Аже се Роду и Рожанице крають хлебы и сиры и мёд?». Ответ епископа гласил: «Бороняше велми. Негде, рече, молвить: горе пьющим рожанице!»579 Как следует из исповедальных вопросов, в ряде случаев православное духовенство упоминало рода с рожаницами рядом с вилами, еще одним классом женских божеств: «Ли сплутила есi з бабами богомерьскыя блуды, ли молилася еси вилам ли роду i роженицам, и перуну, и хурьсу, и мокоши, пила и ела. Три лѣта пос(тъ) съ поклон…»; «не молилася еси виламъ и роду»580. Это же совместное упоминание мы видим и в «Слове некоего христолюбца и ревнителя по правой вере»: «то суть идолослужители, иже ставять трапезу рожаницямъ, короваи молять виламъ…»581

К еще большему огорчению борцов с язычеством, их двоеверно живущие соплеменники начали смешивать Богородицу с рожаницами, а обряды в честь прежних языческих богов приурочивать к христианскому рождеству: «желя роду и рожаницамъ по рождествѣ в пнед мукоу варити (и) святѣй Богородици а родоу примолвливающе»582. Подобный религиозный синкретизм отмечают и другие авторы: «смешаемь с идольскою трапезою трисвятыя богородици с рожаницами в прогневанье богу»583. По свидетельству поучений, даже отдельные корыстолюбивые служители нового культа потакали подобному недопустимому в глазах истинных христиан смешению: «череву работни попове уставиша трепарь прикладати рождества богородици к рожаничьне трапезе, отклады деючи…»584 Автор еще одного поучения, «Слова Исаии пророка» не жалеет слов, хваля верных христиан, «иже слоужат бгоу и волю его творять, а не родоу ни роженицамъ, коумиромъ соуетным» и от лица христианского бога гневно осуждает менее твердых в новой вере их соплеменников: «вы же остальшеи мя и забывающе гору _стоую мою и готовающе трапезоу родя и роженицамъ, наполняюще чръпанiа бѣсомъ… вы же работающе бѣсомъ, и слоужаще идоломъ, и ставяще трапезу родоу и роженицамъ… а вы поете пъс (песнь. – М.С.) бѣсовскоую идолоу родоу и роженицамъ»585. Таким образом, исходя из отечественных памятников, можно заключить, что культ рожаниц был достаточно древним, служение им было связано с поставлением жертв-треб и трапез, варения каш, «краения» сыра, хлеба и меда, черпания «бесам» и пение очевидно посвященных им песен. Как следует из самой этимологии их названия, они были как-то связаны с рождением детей и в ходе посвященных им ритуалов с ребят постригались первые волосы. С принятием христианства их культ начал смешиваться с культом Богородицы, что также говорит об их связи с рождением новой жизни. Все время они упоминаются во множественном числе и достаточно часто вместе с каким-то Родом.

Поскольку они неоднократно фигурируют вместе с Родом, определение места в пантеоне и функций последнего поможет нам лучше понять и образ связанных с ним рожаниц. Как известно, в своих исследованиях академик Б.А. Рыбаков объявил его верховным божеством древних славян, по значимости сопоставимым с библейским Саваофом^586, за что был подвергнут критике Л.С. Клейном^587. Если обратиться к первоисточникам, то из них следует, что этот бог, с точки зрения язычников, имел самое непосредственное отношение к появлению детей, и христианский автор опровергает это мнение: «…то ти не Родъ, сѣдя на вздусѣ мечеть на землю груды и в том раждаются дѣти, и паки аггъли вдымаеть душю…»588 Автор упомянутого выше «Слова св. Григория» считал Рода заимствованным извне богом и отождествляет его с египетским Осирисом, которому почему-то первыми начали поклоняться не египтяне, а халдеи, т. е. жители Месопотамии: «древле халдѣи и начаша трѣбы творити своими _бгома родоу и рожаници по того рождению проклятого и сквьрньнаго _ба ихъ. (….) Оттуда же начаша елини ставити трапезоу родоу и рожаницямъ таже егюптяне. таже римляне. даже и до словенъ доиде»589.

Однако эта несообразность получает свое объяснение, если мы примем во внимание, что культ Рода и рожаниц, как это следует из других поучений, был связан со звездами. Самыми знаменитыми астрономами древнего мира были халдеи, и автор «Слова св. Григория» сближает эти понятия, чем, вероятно и объясняется, то его утверждение, что Осирису-Роду стали впервые поклоняться в Халдее: «халдѣйская астрономия и родопочитание»590. Уже в Новгородской кормчей XI в. запрещается волхование и верование «въ полоучение рождества и родъсловъствие», а в Кормчей книге по рязанскому списку 1284 г. говорится «иже въ получаи вѣрують. и в родословие. рекше въ рожаница»591. Под получаем здесь, по всей видимости, имеется в виду судьба, а под родословием, как отмечал Н. Гальковский – астрологический календарь, по которому эта судьба предсказывалась.

Этот же исследователь отметил, что Иоанн экзарх в своем переводе «Шестоднева» Василия Великого слово род отождествляет с греч.ειµαµενη – «определение, рок, судьба», а в Изборнике Святослава 1073 г. словом родьство переведено греческое обозначение ада. Кормчая по Устюжскому списку осуждает тех, кто «въ стрѣчю вѣруютъ и в роженицѣ и во обоянiе»592. В другом случае перевода рожаница заменяет древнюю персонификацию судьбы: «Гораздо определеннее образ Роженицы в Паремейнике, где она…поставлена как перевод еврейского гад (Gad), греческого τυχη, латинского Fortuna»593. Связь рожаниц со звездами или планетами неоднократно и дальше встречается в древнерусской литературе: «Рожаницы – кумиры елленьстiи, ихъ же погани влъшвениемъ рожденiа нарицаху быти»; «Рожаницами еллинстiи нарицаютъ седмь звѣздъ, глаголемыхъ планиты. и хто въ кую планиту родится, то по той планите любопрятся предвозвѣщати нравъ младенца»594. Митрополит Даниил среди других суеверий осуждает «случай, получение и рожение по звездословию». Автор «Домостроя» так же упрекает своих современников, которые «въ получая вѣруютъ, и въ родословiи, рекше въ рожаницы, ивъ обаянiе по звѣздословiю»595. В азбувниках встречалось и такое определение: «Рожденицы – свято дня рожденiя младенца, въ кои же дьнь кто родится, той нравъ и осудъ прiемлетъ»596. До сих пор в русском языке сохранилось выражение «Родиться под счастливой судьбой», что ясно указывает на связь с судьбой этих небесных светил. Связь понятия рода со звездами не ограничивалась одной Древней Русью и была свойственна и другим славянским народам, о чем свидетельствует чеш. rodowestnik, rodowestec – «предсказатель судьбы по звездам», польс. rodowieszczek – «астролог». Связь родившегося ребенка со своей звездой неоднократно фиксируется в русском, белорусском и южнославянском фольклоре.

А.Н. Веселовский в свое время отметил, что «человек счастлив или нет, потому что так ему прирождено, суждено, на роду написано, ни весть откуда навеяно. Все эти представления входят в представления народной славянской Доли… Доля прежде всего прирождена. Она дается матерью…»597 Поскольку Доля обуславливалась предками, то А.Н. Веселовский предположил, что ее давал Род, которому клали требы: «Славяне веровали в род, в прирожденную долю…»598 Хорутане считали, что каждый человек при рождении получает свою звезду и свою Рожаницу на земле. А.Н. Афанасьев отмечал, что, согласно хорутанским поверьям, при рождении младенца в избу являлись три сестры-рожаницы и предсказывали ему судьбу, поэтому в других местах их также называли живицы, суженицы и судицы. Если первые два названия образованы от слова судьба, то последнее название сближает рожаниц с западнославянской Живой, показывая связь этих абстрактных понятий. Оказываются связанными оба этих понятия и в древнерусском языке, как свидетельствует следующее выражение: «По судьбѣ твоеи живи мя, _Ги»599. Аналогичное предание бытовало и у чехов, представлявших судичек в виде трех белых жен, которые являлись в полночь предсказывать судьбу новорожденному и при приближении которых все в доме погружались в глубокий сон^600. Более поздним развитием данных представлений стало хорутанское предание о книге Рожденник, в которой записаны грядущие события в жизни каждого человека^601. С этим же кругом представлений соотносится и отечественное выражение «на роду написано».

О том, какое высокое положение могли занимать судьбички, свидетельствует и упоминавшаяся выше чешская сказка «Три золотых волоска Деде-Всеведа», где одна из судьбичек оказывается матерью солнца. Из судьбичек они в народном представлении запросто могли превращаться в судичек: «Рожаницы судят дитя (dosle Rojenice sudit deteta), т. е. присуждают, какою ему смертью умереть и т. п., откуда могло произойти название их Судицами…»602 В словацких сказках Sojenice упоминаются вместе с вилами и рожаницами. Как правило, их три, одетые в белое, они являются в полночь к родившей матери и у колыбели ребенка определяют срок его жизни, вид смерти, на ком жениться, бедность или богатство. Пророчит сначала одна из пришедших, вторая изменяет его в лучшую или худшую сторону, третья выносит окончательное решение. К их приходу в комнату ставили восковую свечу, хлеб и соль, если же этого ритуального угощения не было приготовлено, то рожаницы могут рассердиться. Истриане считали, что рожаницы обитают в горных пещерах, и еще в XIX в. местные крестьяне носили им хлеб и оставляли его у входа в пещеру^603. Последняя подробность невольно вызывает ассоциации с трапезами рожаницам, постоянно упоминавшимися в древнерусских поучениях.

А.Н. Афанасьев отмечал, что в некоторых древнерусских источниках словом рода обозначался дух, а в ХIХ в. в Саратовской губ. это слово означало «вид, образ», в Тульской – «привидение, призрак», а слово родимец – «паралич». В связи с последним Л.С. Клейн сопоставляет белорусское пожелание благоприятной, очищающей от грехов смерти «Ах, дай Божа, каб мяне перун забив, а жонка каб з роду померла!» с аналогичным пожеланием украинского попа «…якбы мяне гром убыв, а моя попадья из родив умерла, то мы б просвятылысь бы у двоя с попадьею»604. Из данных примеров следует, что Род не только давал жизнь, но и отбирал ее, что опять-таки сближает его с загробным миром.

Исходя из этих данных вряд ли можно согласиться с гипотезой Б.А. Рыбакова, видевшего в древнерусском Роде фигуру, сопоставимую с библейским Саваофом, а его культ рассматривавший как своего рода языческий монотеизм. Что касается рожаниц, то ученый видел в них Ладу и Лелю, мать и дочь. Данное предположение еще менее согласуется с известными данными: рожаницы ни разу не названы по именам в средневековых источниках и, тем более, ни один из них не говорит, что это были мать и дочь. С другой стороны, едва ли прав и Л.С. Клейн, объяснявший появление у славян Рода и рожаниц влиянием греческих астрологических верований. Представление о связи души со звездами появляется у индоевропейцев еще в эпоху их общности. Понятно, что греческое влияние могло усилить или некоторым образом трансформировать это представление у славян, но вряд ли могло его создать. В пользу относительной древности связи Рода со звездами говорят данные языка и фольклора, показывающие, что эта связь появилась еще в эпоху славянской общности. Однако при этом хоть персонификацию абстрактных понятий и нельзя считать совсем поздним явлением, все же не представляет сомнения, что исторически она вторична по отношению к культу конкретного обожествленного предка или богу той или иной стихии.

Еще одну возможность конкретизировать образ рожаниц дает упоминание древнерусского поучения против язычества о том, что одним из проявлений их культа было пострижение первых волос ребенка. Известно, что в Древней Руси примерно в трехлетнем возрасте над ребенком совершался обряд пострига – острижения первых волос. Л. Нидерле отмечал общеславянский характер этого обряда, символизировавшего, по его мнению, переход ребенка от попечения матери к попечению отцу. У разных славянских народов время проведения его разнилось: у поляков постриг совершался на седьмом году жизни ребенка, у чехов еще позднее, у русских – около второго-третьего года, у сербов – после года и ранее. Д.К. Зеленин отмечал, что и в гораздо позднее время севернорусы и белорусы не стригут ребенку ногти и волосы, пока ему не исполнится год. Если не соблюдать эти правила, то, по народным представлениям, ребенку можно «отрезать язык», т. е. ему будет трудно научиться говорить. Волосы и ногти были зримым воплощением жизненных сил человека, и вполне закономерно, что посвящались они тому, кто эти силы ему и даровал. О значении, которое в древности придавали волосам, свидетельствует древнегреческий миф о золотом волосе бессмертия царя Мегары Ниса, от которого зависела сама его жизнь. Когда дочь Ниса Скилла, влюбившаяся в осадившего город Миноса, вырвала во время сна у отца этот волос, то немедленно «Гермес душу его повел под землю». О существовании генетически родственных представлений у наших предков говорит и русская пословица «Жизнь висит на волоске». Кроме того, в Древней Руси сына впервые сажали на коня именно после пострига. Событие это представлялось современникам таким значимым, что, в случае княжеских детей, сопровождалось народным ликованием и даже отмечалось в летописях. Так, например, под 1192 г. Лаврентьевская летопись отмечает: «Бъıша постригъı оу великаго кнѧзѧ Всеволода. сна Геѡргева. внука Володимерѧ Мономаха. сну его Геѡргеви в градѣ Суждали. тогож̑ дни и на конь его всади. и бъıс̑ радость велика в градѣ Суждали»605. В Новгороде, где пережитки язычества были достаточно сильны, в 1230 г. в данном обряде (разумеется, вновь с княжеским сыном) принимал участие местный архиепископ, заменивший, надо думать, в данном качестве своих языческих предшественников: «В то же лѣто князь Михаилъ створи пострѣгы сынови своему Ростиславу Новегородѣ у святѣи Софии и уя влас архепископъ Спиридон…»606 А.Н. Афанасьев в свое время совершенно справедливо отметил: «Надо думать, что в отдаленной древности обряд постригов имел религиозное значение, что ребенка постригали его рожанице – отдавали под покровительство его гения-хранителя или счастливой, доброй Доли»607. В.Л. Комарович точно также полагал, что посвятительный характер постригов не мог не предполагать языческого адресата для данного приношения, но видел в нем уже мужской персонаж: «Наши княжеские постриги тоже восходят, следовательно, к языческому культу Родоначальника»608.

Исследователь в качестве параллели приводит данные о том, что именно волосы древнегреческий герой Орест приносит в дар на могилу своего отца:

В день первый юности волос своих

Я срезал прядь, в дар Инаху – вскормившему.

Вторая прядь – тебе, отец, поминный дар.

Однако жертвоприношение волос мужскому предку имело, по всей видимости, вторичный характер и первоначально волосы приносились в дар богине. На тех же древнегреческих вазах женщины обычно изображались с длинными вьющимися волосами. На одном антропоморфном сосуде из Греции, датируемом III тысячелетием до н. э., волосы изображены в виде струй дождя. Еще в античное время в Малой Азии «жрецы и жрицы приносили в жертву богине свои кудри, в исступлении вырывая их при неистовых танцах»609. Еще в средние века в Западной Европе считалось, что ведьма может вызвать дождь, расчесывая волосы. В отечественной традиции русалки могли затопить то или иное место, расчесывая свои волосы. С.В. Жарникова отметила, что на Руси до недавнего времени сохранялся обычай первые срезанные волосы засовывать в коровий навоз для того, чтобы у ребенка волосы были густыми и «кудреватыми». «Иногда считали, что закатывание волос в навоз, как и сажание ребенка для первой стрижки на овчину мехом наружу, необходимо для того, чтобы в дальнейшем он жил долго и был богатым»610. Поскольку обрядовое сидение на меху присутствует и в русской свадебной обрядности с целью обеспечения благосостояния молодой семье, следовательно, закатывание волос ребенка в навоз было призвано обеспечить ему магическими средствами долгую жизнь. Эта исследовательница сопоставила его с аналогичным индийским обрядом, где ритуальная первая стрижка волос у ребенка упоминается в Атхарваведе. Уже в ведийский период такая стрижка была религиозной церемонией, которая совершалась от года до окончания третьего года для всех дваждырожденных и осуществлялась обязательно во время северного пути солнца, т. е. с 22 декабря по 22 июня, и только в дневное время. Остриженные волосы закатывали в коровий навоз и прятали в коровнике или бросали в водоем, поскольку вода и коровий навоз по индийским представлениям обладали ритуально очищающей силой^611. С этим обычаем можно сопоставить и другой русский обычай, зафиксированный в Ярославле, призванный магическими способами обеспечить «привязывание» купленного животного к новому дому: «Купив корову, новый хозяин обматывал ее суровыми нитками и оставлял на ночь на дворе, а утром собирал нитки и закапывал в навоз»612. Выбор навоза как средства хранения олицетворяемых волосами жизненных сил человека может вызвать недоумение у современного человека, однако еще не так давно в славянской традиции навоз рассматривался как средоточие и носитель «спора» и плодородия, от которого зависел не только скот, но и все крестьянское хозяйство в целом. Закапывание в навоз различных предметов являлось способом передать скоту плодовитость, а кража навоза рассматривалась как попытка украсть все благосостояние. С возникновением земледелия навоз продолжал играть важную роль, как и при скотоводстве. Так, в Белоруссии засеяв и взборонив поле, крестьянин разбрасывал по нему навоз, чтобы последний брал у бога урожай, т. к. считалось, что навоз «крадзе од Бога свою долю»613. Существование одинакового ритуала у различных народов говорит о его возникновении в эпоху индоевропейской общности. Поскольку представление Великой богини в образе коровы носило, как было показано выше, весьма древний характер, очевидно, что записанная в обеих странах мотивировка данного ритуала носила уже вторичный характер, и первоначальный смысл обряда заключался в установлении связи новорожденного с Великой богиней. Весьма показательны и другие магические манипуляции с волосами в других местах славянского мира, уже не связанные с обрядом пострига: «Состриженные волосы… зарывали в землю, клали под камень, прятали от птиц, относили к плодовому дереву или клали на вербу, чтобы волосы, оставшиеся на голове, «росли как верба»…»614 Как видим, в большинстве случаев волосы все равно продолжали соотноситься с различными воплощениями женского божества, будь то земля или дерево.

В связи с этим интерес представляет фрагмент «Чешской хроники», в которой Вацлав Гаек в 1541 г. так описал языческие обычаи своих предков: «За эти несметные богатства обильнейшие жертвы горным и воздушным богам были принесены, <…> статуя из золота в виде человека, сидящего на троне, была вылита, что несла образ и имя бога Зелу. Ее поместили в особом святилище внутри дворца, и каждый князь ее с особой набожностью почитал, бросая в огонь вместо фимиама обрезанные волосы и ногти»615. Хоть данный источник довольно поздний, однако современные исследователи полагают, что бог Зелу действительно существовал у чехов, и связывают его имя с зеленью. Таким образом, ногти и волосы приносились чехами-язычниками в дар божеству, связанному с Землей и, как свидетельствует данный фрагмент, с ее недрами. Хоть Зелу в исторический период и являлся мужским божеством, но, как можно предположить, первоначально получателем даров и, соответственно, покровительницей новорожденного, была Мать Сыра Земля. Все это вновь подводит нас к мифу о Земле как матери людей в буквальном смысле этого слова. Как видим, Великая мать не только рождала человека, но и давала ему судьбу или долю, в благодарность за что родители новорожденного посвящали ей первые волосы и ногти своего ребенка. Судя по всему, связь судьбы с Матерью Землей в рамках матриархальных представлений является более архаичным моментом, чем связь ее со звездами. О том, что первоначально жертвоприношение волос посвящалось богиням, говорит и то, что тот же Вацлав Гаек упоминает о том, что князь Незамысл велел отлить из золота «изображение Красатины, которое было помещено в дворцовом святилище. В первый день новолуния Незамысл и Лидомира чествовали его отеческими обрядами, всесожжением и воскурениями, бросая в огонь смоляные корзинки и волосы. Некоторые пишут, что нередко случались чудеса при этих жертвоприношениях, и часто этот идол давал предсказания: если его находили лежащим, это предвещало близкую смерть какого-либо князя»616. Как видим, идол богини Красатины, о которой больше ничего не известно, предвещал смерть, однако само ее имя свидетельствует, скорее всего, о том, что это была богиня любви. Возможно, что Красатина Вацлава Гаека тождественна Красопани Иржи Стржедовского. Предсказания, даваемые идолом Красатины у чехов, следует сопоставить с северорусскими поверьями о духе Мокоше, которая, остригая волосы у хозяев, предрекала этим беду. Показательно, что и во втором случае речь идет именно об острижении волос, что показывает изначальную связь данного ритуала именно с этой богиней.

Однако это предположение вступает в противоречее с приведенным в первой главе свидетельством Прокопия Кесарийского о том, что современные ему славяне не знали судьбы и не признавали ее власти над людьми. Это утверждение Прокопия всегда вызывало у исследователей много вопросов. В последнем академическом переводе данного текста в первом томе «Свода древнейших письменных известий о славянах» слово «судьба» было заменено переводчиками на «предопределение», а в комментариях к этому месту отмечено, что само это выражение следует понимать в контексте, в каком оно употреблялось во времена Прокопия Кесарийского. В частности, у греков мысль о судьбе-роке была глубоко проникнута фатализмом, кроме того, начиная с поздней античности данное слово превратилось в технический астрологический термин, неизвестный в таком качестве славянам VI в. Еще А.Н. Веселовский, комментируя эти слова византийского писателя, отметил, что славяне не знали абстрактного фатума и их представления судьбы были личные, частные, родовые. Не зная фатума, они знали Долю, Сречу и множество подобных существ. Не только о наличии у славян представления о судьбе, но и о ее обожествлении свидетельствует известие средневекового монаха Альбериха из Трех Источников, который в своей «Хронике» под 1003 г. отметил: «[Император Генрих] подчинил себе винделиков, народ, пограничащий со свевами. Эти винделики почитали Фортуну; имея ее идол в знаменитейшем месте, вкладывали ему в руку рог, полный напитка, приготовленного из воды и меда…»617 Как уже отмечалось выше, Мокошь с рогом в руке была изображена на Збручском идоле. В северорусских причитаниях так же возникает грозный образ антропоморфной Судины как олицетворения судьбы, причем, как отмечает А.Н. Веселовский, по преимуществу несчастной:

Знать Судинушка по бережку ходила,

Страшно-ужасно голосом водила,

В длани Судинушка плескала,

До суженых голов да добиралась…

Их Судинушка голов да вовзыскала^618.

Этот же исследователь отмечал, что простейшим выражением родовой связи-доли был образ нити, серб. жица; счастье, среча навязывается как нить:

Одвела се златна жица од ведра неба,

Савила се првиjенцу око клобука;

То не была златна жица од ведра неба,

Веħ то была добра среħа од мила Бога^619.

Весьма показательно, что даже в христианскую эпоху в сербской народной поэзии образы бога и Сречи встречаются вне всякого отношения соподчинения:

Сусрела вас добра среħа и Господин Бог.

С вами дошла свака среħа и сам Господ Бог.

Ак оби ти Бог и Среħа дала^620.

В другом случае этот же образ нити встречается в сербском припеве при заздравной чаше на свадьбе: «Пустиласе златна жица из рожанства луга, Савила се старом свату око клобука». Выражение «из рожанства луга» означало «из той рощи, где родился Христос»621. Нить у славян издревле была символом пути, в том числе пути жизненного, о чем говорит и сербское выражение вити виjек – «жить». В сербских же сказках «добра среча» представляется прекрасной девицей, прядущей золотую нить, а ее антипод прядет тонкую нить, в результате чего и могла возникнуть пословица «где тонко, там и рвется». В связи с этим некоторые наши дореволюционные исследователи предполагали, что южнославянские вилы и означали, в том числе, вьющие нить судьбы. Более чем показательно, что у южных славян пряхи судьбы звались Среча и Несреча. Их образы встречаются в сербской сказке о двух братьях – счастливом и несчастном. Однажды работящий и безчастный брат шел и увидел стадо овец, пастуха нет, а вместо него сидит прекрасная девица и прядет золотую нитку. «Чьи эти овцы и кто ты сама?» – спросил он. «Я Доля (Среча) твоего брата, и овцы ему принадлежат», – отвечала ему девушка. Бедный пошел искать свою долю и нашел ее в лесу в образе спящей под дубом седой старухи^622. Помимо фольклора у сербов был зафиксирован ритуал, во время которого мать после рождения ребенка была должна спрясть нить, чтобы новорожденный вырос трудолюбивым. В этом случае земная мать воспроизводила магические действия рожаниц, которые у некоторых южных славян были известны под именем орисниц. Последнее название И.И. Срезневский выводил из болгарских слов ризик или рисик – «счастье, судьба»: «У болгар рожаницы известны под именем орисниц… Всех их много; живут они в небе, всегда юны и прекрасны собою. Большею частию они остаются невидимы, но некоторые из родильниц уверяли, что после родов видели их близ постели, как одна из них меряла нить, а другая резала… Это поверие распространено во всей Македонии»623. Понятно, что отмеряющие нить девы судьбы более древний образ по сравнению с записывающими судьбу в книгу рожаницами. Как свидетельствуют материалы сравнительной мифологии, нить, которую у колыбели новорожденного отмеряли орисницы, символизировала продолжительность жизни ребенка.

Следы этих представлений мы видим и в обрядности Русского Севера: «…перед тем, как уложить в зыбку новорожденного, ее окручивали нитками с прястня пряжи, спряденного с молитвой в святки. Концы нити, снятые с веретена, а затем и с зыбки, связывали и клали под голову младенца. Эти магические действа призваны были обеспечить ему долгую и счастливую жизнь»624. Именно нитью связаны с кораблем и русалки-берегини в русской вышивке (см. рис. 1). Понятно, что образ берегинь возник у наших далеких предков раньше изобретения ткачества, однако к ХIХ в. символика нити оказалась перенесенной и на этих древних духов-хранительниц. Современные исследователи отмечают: «Начало ткачества ассоциируется с рождением человека, а его окончание – со смертью. Когда начинали ткать, следили, чтобы воротило не было голым, а обернутым нитями, иначе будущий ребенок будет «голым», то есть бедным всю жизнь. В Полесье верили, что если заканчивать тканье «против ночи», то и умирать будешь в ночь. Если человек входил в дом во время окончания тканья, говорили, что у вошедшего век короткий, он скоро умрет…»625 Показательно, что у восточных славян пуповину новорожденной девочке зачастую перерезали на веретене или прялке.

В Новгородских землях известно следующее гадание: в Великий четверг пряли левой рукой нити на каждого члена семьи и привязывали к березе: у кого пропадет нить, тот должен будет умереть^626. С другой стороны, подобным же образом можно было обеспечить магическое исполнение своего желания: «Девушки в Чистый четверг, до восхода солнца, прядут немного ниток левой рукой. Таким прядением программируют дальнейшую судьбу. Привязывая изготовленные необычным способом нити вместе с лоскутками в Егорьев день на дерево, задумывают желание, которое должно непременно исполниться»627. Обращает на себя внимание, что в обоих случаях нить была связана с деревом. Последнее, как было показано выше, было связано с образом богини-дерева, а прядение также входило в сферу деятельности языческих богинь.

И это был далеко не единственный пример сохранения в отечественной традиции представления о влиянии прядения на судьбу человека. Известны случаи, когда во время празднования святок за прялку иногда садились ряженые старухи: «Так, согласно описанию одного из них, старухи, одеваясь «шишиморами» (кикиморами), приходили на беседу, усаживались на полатях и, свесив ноги с бруса, ставили между ними прялку (копыл) и в такой позе пряли. Тот факт, что старухи, будучи ряженными, представляют собой самих мифических прях, не вызывает сомнений. Знаменательно, что в качестве таковых они появляются именно на беседе, где, в сущности, программируется судьба достигших половой зрелости парней и девушек. Не случайно также, что действие старух, ряженных под мифических прях, совершается именно в ночь перед Рождеством: этот сакральный час содержит в себе элементы прошлого, настоящего и будущего»628. Еще одним «сниженным» вариантом представления о прядущих нить жизни девах судьбы было такое русское гадание: «По нити, спряденной девушкой, предсказывали ее судьбу: если мокрая – муж будет пьяницей, если неровная, с узлами – жизнь будет несчастная, если сухая, ровная – жизнь будет хорошей, гладкой»629.

Представление о нити судьбы присутствует в славянском фольклоре в связи со всеми значимыми моментами жизни человека. «Можно думать, – отмечал А.А. Потебня, – что в следующей Петровочной песне белая пряжа – символ самой девицы, которая ее белит. Пряжа разделяет участь самой девицы: она тонка и бела, если та выйдет за милого и будет любима; толста и не бела в противном случае…»630 Использовали нить и в святочных гаданиях: пряли «наопак» (наоборот) две нити, одну для жениха, другую для невесты, и опускали их недалеко друг от друга в воду, налитую на сковородку. Если нити сойдутся вместе и «завьются», это предвещало свадьбу, если разойдутся – то нет^631. Данный образ прилагается не только к браку, но и к битве и смерти: «Ой у городi у Отобурi Да двi квiтки вьеться: Що пiд городом Отобуром Там Овраменко бьеться. Ой у городi у Отобурi да двi квiтки звито; А пiд городом, пiд Отобуром Там Овраменка убито»632. О кикиморе было зафиксировано следующее представление: «Когда привидится она с прялкой на передней лавке, быть в той избе покойнику»633. Представление о связи нити с жизнью и смертью отразилось и в русской поговорке «Жизнь висит на нитке, а думает о прибытке».

С процессом ткачества оказывался связан и переход из одного состояния в другое для парней в другой славянской традиции: «У сербов ритуальное ткачество связано с обрядом перехода юношей в группу зрелых мужчин, который совершался в день св. Георгия (23.IV), – девушки за одну ночь готовили для парней новую мужскую одежду: обнаженные и с распущенными волосами, они пряли шерсть, ткали полотно и шили штаны и пояса»634. С символикой нити было связано изменение не только возрастного статуса, но и изменение места жительства. В Белоруссии был описан следующий обряд перехода семьи в новое жилище: «При первом вступлении в новоотстроенный дом («пираходины») через раскрытую дверь туда бросается клубок ниток: держась за нитку, семьяне входят в дом по старшинству. В немногих местностях хозяин входит в дом (по нитке же) один, а когда семьяне возьмутся за нитку, он притягивает их внутрь избы…»635 Бросание клубка в новый дом, еще неосвоенное пространство, напоминает об указывающем путь герою клубке бабы-яги в славянских сказках. Не меньшую ценность представляет и образ нити, объединяющей воедино всех членов семьи при этом переходе, равно как и то, что в некоторых случаях старший втягивает ниткой остальных членов семьи в новый дом. Выше мы уже приводили текст охотничьего заговора с образом прядущей Богоматери, выступающей в нем в чрезвычайно архаичной роли богини-хозяйки животных. С этим заговором можно сопоставить данные о том, что у русских женщин Восточного Казахстана (в районе Алтая) существует запрет на прядение на то время, когда муж собирается на охоту^636. Очевидно, что этот запрет возник из убеждения, что данное действие может помешать удачной охоте.

Рис. 14. Городищенский браслет XII–XIII вв.

О вере в магическую силу прядения красноречиво говорят примеры других народов индоевропейской языковой семьи. В горном Таджикистане, когда человек пропадал без вести, то совершали обряд «саргардон»: «Ночью… три-четыре женщины запирались в доме, стараясь сделать это так, чтобы об этом никто не узнал. Делали куклу-мужчину – «мортияк». Эту куклу делали очень тщательно. Куклу клали в мешочек и вешали на колышек, вбитый в стену. Затем сажали перед прялкой девочку, не достигшую половой зрелости, и она должна была крутить прялку в обратную сторону вплоть до утренней зари, повторяя все время: «Пусть забеспокоится и скорей придет…» Считалось, что после этого пропавший человек должен был через некоторое время вернуться». Поскольку этот древний языческий обряд впоследствии хотя бы внешне был исламизирован, то в ряде случаев его совершал уже мулла, который в таком случае писал заклинание и вешал его на дереве, а затем, «крутя прялку в обратную сторону, читал молитву»637. О связи прялки с магией в отечественной традиции красноречиво говорят и данные языка. Так, слово кудель, т. е. приготовленный к пряже лен, одного корня со словами куд – «злой дух», кудь – «чары» и кудесник, кудесница – «колдун, колдунья». Как отмечают специалисты, в славянской традиции кудель была не только символом женского начала, но и оберегом от нечистой силы. Кроме того, в некоторых регионах она выполняла роль медиатора между земным и потусторонним миром: «У словаков в поминальные дни Всех Верных Душечек (2.XI) хозяйки жертвовали в костел столько куделей чесаного льна, сколько душ умерших поминали, веря, что за каждую кудель уцепится одна душа и сможет выйти из чистилища»638. Белорусы считали, что если опоясаться тремя нитями, изготовленными из отходов шерсти при тканье, выпряденными левой рукой, и сесть на печи, то можно будет увидеть души умерших, входящих в избу^639. Кудель могла символизировать и изменение статуса девушки: на Валдае и в Новгородских землях жених сжигал кудель прямо на прялке невесты в знак того, что вопрос о свадьбе решен, откуда пошло выражение «уже куделина сожжена»640.

Часть прялки назвалась копыл или копылка – деревянный стояк или кол, в прядении это слово обозначало ножку прялки. Поскольку в некоторых северных регионах ножка прялки называлась кобыла/кобылка, В.И. Даль посчитал, что данный термин является производным от корня коба, известного только в новгородско-тихвинском говоре. Сам же этот корень восходит к слову кобь – «ворожба, гадание», откуда, в частности, пошло выражение прикоб(ен) ить молодца, т. е. приворожить его^641. Следует отметить, что прялка могла восприниматься как атрибут нечистой силы или ее заместитель, так, например, в кашубском языке слово мора обозначало одновременно и «нечистый дух» и «самопрялку»642. Связанное с прядением какое-то магическое действо мы видим на средневековом Городищенском браслете из Галицкой земли XII–XIII вв. (рис. 14). На нем изображены две женщины. Сидящая слева держит в одной руке турий рог, а в другой – прялку с куделью. Вторая женщина выставляет вперед веретено, а правой рукой благословляет поднятый рог. Б.А. Рыбаков интерпретировал это как начало сезона «посиделок», совместного прядения в октябре – ноябре. Кроме того, на другой створке браслета изображена женщина с волком-оборотнем, на которого надет пояс, т. е. сцена носит явно ритуально-магический характер. Поскольку на других подобных браслетах обычно изображались сцены языческих игр русалий, все это указывает, что и рассмотренная выше композиция не была обычным прядением, а также изображала некое магическое действо. Весьма интересно присутствие в этом ритуале рога, перекликающееся с изображением богини с рогом на Збручском идоле.

Дополнительно о связи прялки с магическими действиями свидетельствует достаточно широко распространенный на Руси и в Белоруссии обряд катания с ледяных гор на донцах прялок. Целью обряда был хороший урожай льна – у той девушки, которая дальше всех проедет на своем донце лен уродится больше, чем у других. С другой стороны, считалась, что та девушка, которая упадет во время катания с донца, не доживет до осени^643. Этот обычай напрямую перекликается с нуристанской мифологией: обитатели Гиндукуша верили в женщин-руи (оборотней), которые летали по ночам над горами и долинами, увеличивая их плодородие, а конем им служили сундук или прялка^644. Совершенно аналогичное представление имелось и у чехов – они точно так же считали, что ведьмы летают по воздуху на прялках^645. Однако это было не единственным магическим применением этого орудия у славян: считалось, что если ударить прялкой девушку, то ей попадется плохой муж или плохие свекр и свекровь, а если ударить прялкой ребенка, то он заболеет^646. Как видим, прялка могла использоваться как в положительных, так и в отрицательных целях. Магическими свойствами обладало и веретено: чтобы вызвать дождь, в Полесье окунали его в воду^647.

О том, какое исключительное значение индоевропейцы предавали символу нити, говорит не только широко известный миф о Тесее, спасшемуся из лабиринта лишь благодаря нити Ариадны, но и гораздо более поздний эпизод греческой истории. Речь идет о мятеже Килона в Афинах, когда заговорщики захватили Акрополь, но потом были вынуждены сдаться властям. «Участников заговора Килона, искавших с мольбой защиты у богини, архонт Мегакл уговорил сойти с Акрополя и предоставить дело решению суда. Они привязали к статуе богини нитку и держались за нее. Но, когда они, сходя с акрополя, поравнялись с храмом Почтенных Богинь, нитка сама собой оборвалась. Мегакл и другие архонты бросились хватать заговорщиков под тем предлогом, что богиня отвергает их мольбу»648. В этом реальном историческом событии проявилась вера обеих сторон конфликта в сверхъестественную мощь нити. Привязав ее к статуе богини и деражсь за эту нить, мятежники находились под покровительством богини и власти, несмотря на сильнейшее желание расправиться с ними, не дерзали это сделать. Но стоило нити оборваться, как это было немедленно истолковано в том смысле, что богиня отвернулась от прибегших к ее защите.

Следует отметить, что как образ нити судьбы, так и орудия прядения имели у славян космический характер. В этом нас убеждают не только приводившиеся выше сербские данные, где нить судьбы тянется из неба или из той роши, где родился Христос. Приводимое А.Н. Афанасьевым поверье люнебургских славян о пряхе на месяце показывает, что в славянской мифологии пряха могла иметь космический характер, что находит свою параллель в мифах других индоевропейских народов. «Народная загадка прямо уподобляет солнечный луч веретену: «из окна в окно готово веретено». (…) В славянских сказках сохранилось воспоминание о чудесной самопрялке, прядущей чистое золото, о золотых и серебряных нитях, спускающихся с неба»649. В сербской песне в частности говорится: «Когда счастие отделяется от несчастия, темная ночь от белого дня», т. е. на рассвете^650. Хоть песня больше не сообщает никаких подробностей о границе счастья и несчастья, стоит вспомнить, что в одном из своих двух аспектов планета Венера у многих народов была известна как «утренняя звезда», в силу чего нельзя исключать связь этого небесного светила с понятием судьбы. Если у южных славян отделение ночи от дня ассоциировалось с отделением счастья от несчастья, то у восточных славян существовал ритуальный запрет на прядение в противостоящий ему момент вечера, т. е. отделения дня от ночи: «В Новосибирской области среди потомков переселенцев с Украины и южных областей России был зафиксирован запрет на прядение или вязанье на закате солнца. Видимо, в момент захода (временного умирания) светила нельзя было что-либо создавать, чтобы не нарушить мировой гармонии…»651 Весьма показательно, что в то время как у сербов один поворотный момент суток связывался с понятием доли, у восточных славян существовало представление о недопустимости прядения в другой поворотный момент. Данное обстоятельство вновь указывает на внутреннюю связь прядения и определения доли.

Общеславянское слово веретено родственно др. – инд. vártanam ср. «вращение, катание, хождение взад и вперед», также «прялка», vartulas «круглый», vartanī «пряслице», ср.-в.-н. wirtel «пряслице» и кимр. gwerthyd «пряслице». На древность этого орудия труда у наших предков указывает и то, что его название было заимствовано финнами värttänä, värtänä, värttinä^652. Само слово веретено было образовано от глагола вертеть, однако от него же было образовано и слово время, др. – русск. веремя^653. С этим же ремеслом связано в русском языке и такое временное понятие, как сутки, которое, как отмечал М. Фасмер, было образовано из су- и тъка, связанного с понятием тыкать, т. е. фактически сутки означали «стык дня и ночи»654. Однако глагол тыкать связан с такими словами, как ткать, тку, др. – русск. тъкати, тъку^655. Исходя из этого, Л.В. Савельева понимала значение слова сутки как «то, что соткано», а время – как «то, что вертится», «вечная вертушка». Связь процесса прядения с понятием времени нашла свое отражение и в других примерах. Так, в Псковском регионе был известен термин пряжей, обозначавший «бабий счет времени» по изготовленной пряже^656. В некоторых местах Польши период от Крещения до Пасхи называли «ткацким годом»657. Более чем показательна в этом свете и русская загадка о годе:

Стоит дом в двенадцать окон

В каждом окне по четыре девицы,

У каждой девицы по семь веретен,

У каждого веретена разное имя^658.

Об этом же свидетельствует и многоообразная символика основного орудия для прядения. Как показывают исследования, прялка была у славян не только орудием труда, но и весьма важным символом, вписанным в восходящую к эпохе индоевропейской общности мифо-магической картине мира. Проанализировавшая под этим углом комплекс представлений, соотносящихся с этим одним из основных орудий женского труда, С.В. Жарникова пришла к следующим выводам: «Наличествующие на северорусских прялках фаллические изображения или вырезанные или процарапанные надписи, представляющие собой только одно слово, обозначающее в русской профанной лексике мужское производящее начало, свидетельствуют о том, что прялка, вероятно, являлась своеобразным символом мужского начала, участвовала в процессе прядения, аналогичному акту творения жизни.

Во-вторых, прялка в северорусской традиции, судя по строго фиксированным числовым отношениям геометрических элементов (часто кратным семи) была, вероятно, своеобразным календарем, символом упорядоченного, цикличного времени.

В-третьих, прялка, тесно связанная с символикой воспроизводства, плодородия, должна была играть значительную роль в отправлении культа предков – подателей плодородия. В этом своем качестве она, вероятно, в течение долгого времени выполняла роль надмогильного памятника. В этом убеждает тот факт, что в Сербии еще в ХVIII в. архиепископ Павел Ненадович требовал от своей паствы ставить на могилах кресты, вместо «воздружаемых» по обычаю прялок. Кроме того, думается, что не случайно нуристанские надмогильные резные доски совершенно идентичны по форме и декору северорусским прялкам и швейкам. И, наконец, очень показательно то, что резной трехгранно-выемчатый декор, покрывающий всю поверхность каменных надмогильных плит Московского Кремля ХIV – ХV вв., абсолютно аналогичен резному декору северорусских прялок конца ХIХ – начала ХХ в.

В-четвертых, судя по структуре орнаментальных комплексов северорусских прялок, они являлись своеобразным зримым образом Вселенной, «древа жизни» и воплощали в себе идею первотворения, или первой божественной пары создателей мира. Это находит ясную параллель в гимнах «Ригведы», утверждающих, что первотворцы мира – Адити, двуполы Пуруша и Рудра, состоящие из двух половин – мужской и женской, непременно связаны с деревом, лесом, а материалом Вселенной были дерево и пряжа»659. Другие исследователи также отмечают наличие мотива мирового дерева на русских прялках. Стоит отметить, что орнаментация прялок носит ярко выраженный индоевропейский характер: так, например, ближайшую аналогию трехгранно-выемчатой резьбе северорусских прялок мы находим в Осетии, Армении, Иране, горной части Таджикистана, Гиндукуше, Северо-Западной Индии, но она абсолютно не свойственна нашим ближайших соседям финно-уграм. В более поздней своей работе С.В. Жарникова определила прялку как воплощение Верховного Изначального Божества и символ плодородия, способствовавший увеличению плодородия всего живого на Земле. Когда пряха, совершая священный в своей основе, соотнесенный с творением жизни, акт прядения нити, то она, по мысли исследовательницы, выступала в роли безличного вечного женского Вселенского начала, единение которого с мужским первоначалом порождало весь вычлененный из Хаоса Космос^660. Как отмечала Н.А. Криничная, в архаическом обществе искусству прядения, плетения обучали чаще всего в период временной изоляции девушки перед достижением половой зрелости, когда она готовилась в тайном обществе женщин к обряду инициации^661. Как видим, прядение в древних обществах было не просто ремеслом, но и важным символическим актом, несущим многообразную религиозную и магическую смысловую нагрузку. Отголоски космогонического значения данного ремесла сохранились и в славянской традиции: «Символика космического творения присутствует в легендах о происхождении ткачества как ремесла, а также в поверьях, например, о том, что паук «свет сновал» (основал), или что Бог создал ветер для того, чтобы порвать паутину, из которой паук плел второе небо и которая мешала людям видеть истину и вводила в грех»662. Очевидно, что последнее поверье возникло уже в эпоху патриархата и несет на себе отголосок борьбы с прежними верованиями, связанными с этим ремеслом, которое, в данном случае, определяется как вредящее людям.

У восточных славян с прядением был связан целый ряд мифологических персонажей. Во-первых, это Мокошь. С принятием христианства функция прядения отчасти перешла на Богородицу и Параскеву Пятницу, отчасти – на кикимору и мокруху, персонажей низшей мифологии. Тесно связаны с ним и ведьмы. По белорусскому поверью ведьма, обвиваясь с ног до головы выпряденною из кудели ниткой, делается невидимкою. Чехи считали, что ведьмы летают по воздуху на прялках. И ведуны, и ведьмы любят превращаться в клубок пряжи. Не следует забывать и то, что в русских сказках баба-яга дает герою клубок, указывающий ему путь в неведомое царство^663. Естественно возникает вопрос: была ли богиня Мокошь как-то связана с рожаницами – пряхами судьбы? Судя по всему, определенная связь между ними существовала. Если применительно к сильно «сниженному» варианту Мокоши, воспринимавшемуся в ХIХ в. как персонаж низшей мифологии, наподобие домового или кикиморы, фиксируется связь с прядением на уровне крестьянской избы, то эта же связь на уровне богини вполне могла существовать в космическом масштабе. На устойчивость связи с прядением указывает и «двоеверная» Параскева Пятница, определяющая путем запретов время занятия данным ремеслом уже в масштабе целой страны, судя по распространенности связанных с нею легенд. Как было показано выше, в «двоеверную» эпоху именно эта святая соотносилась с семантикой пути, который, в свою очередь, мог восприниматься мифологическим сознанием в качестве нити. Один из вариантов этимологии имени Мокоши, предложенный Б.А. Рыбаковым, указывает на ее возможную связь с понятием судьбы. В приведенной в предыдущей главе предании Пятница дарует понравившемуся ей человеку удачную женитьбу, чрезвычайно долгий срок жизни и определяет посмертную участь его души, т. е. если и не определяет непосредственно судьбу человека, то, во всяком случае, обладает властью изменять ее по своему усмотрению. Кроме того, Мокошь была тесно связана с понятием воды, и именно эта стихия, как показывают данные языка, ассоциируется с процессом прядения, начиная с эпохи индоевропейской общности. Согласно описанию Венеры-Красопани, сделанному Иржи Стржедовским, рядом стояли три грации-«милостки». Если это позднее описание имеет под собой определенную основу, то три грации могли быть тремя рожаницами, занимавшими подчиненное положение относительно богини любви. Кроме того, согласно другому описанию моравской Красопани, богиня в левой руке держала глобус, на котором было изображено солнце, небо, земли и моря, а в правой – три золотых яблока^664. Упоминание глобуса в этом описании вызывает сильные сомнения, хоть на античных статуях встречаются изображения мифологических персонажей, стоящих на глобусе или держащих его в руке. Скорее всего, глобус придумал уже автор в ХVIII в., чтобы подчеркнуть власть Красопани над всем мирозданием. С другой стороны, упоминание им яблок в руке богини перекликается со средневековыми английскими описаниями богини Сивы. На возможную связь богини планеты Венеры с нитью человеческой судьбы указывают и слова сербской песни – «счастие отделяется от несчастия» утром, когда отделяется «темная ночь от белого дня». Наблюдаемая в это время планета получила у многих народов название «утренней звезды», и управляющая ею богиня вполне могла быть причастна к отделению счастья от несчастья.

Лучше понять соотношение Мокоши и рожаниц нам помогает одно ценное замечание Павсания: «Относительно местечка, которое называют «Садами» и о храме Афродиты у них нет никакого предания; все равно как и о статуе Афродиты, которая стоит недалеко от храма; ее внешний вид – четырехугольный, такой же, как и у Гермов. Надпись объясняет, что это «Небесная Афродита» – старшая из так называемых Мойр (богинь Судьбы)»665. Эпитет «небесная» однозначно указывает на астральный аспект данной богини, которой была посвящена планета Венера. Согласно этому же автору, культ данной Афродиты в Афинах исключительно древний: «Поблизости стоит храм Афродиты-Урании (Небесной). (…) У афинян ввел его (культ этой богини. – М.С.) Эгей, считая, что отсутствие у него самого детей – тогда у него еще их не было – и несчастье с его сестрами произошло вследствие гнева «Небесной»666. На древность данного культа указывает и четырехугольный вид статуи Небесной Афродиты, разительно отличающейся от тех античных статуй этой богини, но зато соответстующей рассмотренному выше представлению о значении четырехгранных идолов. Ценнейшее известие сохранил Павсаний и относительно Илифии, еще одной параллели Мокоши: «Олен Ликийский, который жил в самые древнейшие времена и составил много гимнов для делосцев, написал между прочим и гимн в честь Илитии (Илифии. – М.С.); он называет ее там прекрасноткущей, явно уподобляя ее богине Судьбы; он утверждает, что она была старше Кроноса»667. В другом месте этот же автор отмечает, что Олен считал именно Илифию матерью Эрота, который в классической мифологии считался сыном Афродиты, сближая, таким образом, обеих этих богинь: «Эрота большинство людей считают самым юным из богов и полагают, что он сын Афродиты. Но Олен из Ликии, написавший для эллинов самые древние гимны, этот Олен в своем гимне, посвященном Илитии, говорит, что матерью Эрота была Илития»668. Таким образом, самая древнейшая из известных в античности традиций считала Илифию старше Кроноса и, следовательно, Зевса, совершенно справедливо относя ее к допатриархальной эпохе. Илифия была не просто покровительницей рожаниц, но и связанной со ткачеством могущественной богиней судьбы, а являясь матерью Эроса, она была в какой-то степени тождественна и богине любви Афродите, бывшей, согласно тому же Павсанию, старшей из мойр. Поскольку этимологически имя Мокоши является точной параллелью Илифии и она точно также была одновременно связана с любовью, родами и ткачеством, вполне естественно, что в одной из своих ипостасей она была и богиней судьбы.

Еще лучше понять славянские представления о рожаницах и всем круге связанных с ними идей нам помогут индоевропейские параллели. Литовцы считали, что, как только родится младенец, так сразу Верпея (буквально «пряха»), сидящая на небе, начинает прясть нить его жизни. Конец этой нити она прикрепляет к новой звезде, появляющейся в момент рождения человека. Когда наступает его последний час, Верпея перерезает нитку, звезда падает и гаснет в воздухе, а человек умирает^669. Как видим, уже мифология соседних со славянами балтов связывает в единый комплекс представления о небесной пряхе, звезде, рождении и смерти. Хеттские тексты упоминают искусных ткачих в связи с тем местом архаического ритуала, где говорится о божествах, которые держат в руках веретена и ведут счет годам царя^670.

Скандинавская мифология упоминает об источнике Урд, над которым растет мировое древо Иггдрасиль.

Мудрые девы

оттуда возникли,

три из ключа

под древом высоким;

Урд имя первой,

вторая Верданди, —

резала руны, —

Скульд имя третьей;

судьбы рядили,

жизнь выбирали

детям людей,

жребий готовят^671.

Урд, имя источника и старшей из сестер, означает буквально «судьба», имя Верданди значит «становление», а Скульд – «долг». Если в «Прорицании вельвы» судьба определяется ими путем вырезания рун, то в «Первой песне о Хельги убийце Хундинга» уже говорится о прядении норнами нити судьбы:

Ночь была в доме,

норны явились

судьбу предрекать

властителю юному;

судили, что он

будет прославлен,

лучшим из конунгов

прозван будет.

Так нить судьбы

пряли усердно,

что содрогались

в Бралунде стены;

нить золотую

свили и к небу —

к палатам луны —

ее привязали.

На восток и на запад

концы протянули,

конунга земли

нитью отметили;

к северу бросила

Нери сестра

нить, во владенье

север отдав ему^672.

Как видим, и в данном случае прядение нити имеет явно выраженный космический характер, связывая земное и небесное. Поскольку речь идет о конунге, нить судьбы одновременно определяет и размер его будущих владений. В «Речах Фафнира» вновь упоминаются «норны, что могут прийти к женам рожающим», т. е. также указывается на связь определения судьбы с моментом родов.

Еще больше материала для сравнения дает гораздо лучше сохранившаяся греческая мифология. Во-первых, следует отметить связь с родами Артемиды, владычицы животных. Только родившись, она помогла матери принять родившегося вслед за ней брата Аполлона. В силу этого она была связана с родами и говорила о самой себе так:

Жить на высях я буду, людей, города навещая

Только по зову рожающих жен, что в пронзительных муках

Станут ко мне вопиять, мне в удел сужденные первый

Мойрою; им я должна помогать и нести избавленье,

Ибо не ведала мук, нося меня и рождая,

Мать, но безбольно на свет из родимой явила утробы^673.

Соответственно, помощницей Артемиды или, как считают современные ученые, в прежнем ее ипостасью, являлась богиня-покровительница рожаниц Илифия. В другой своей ипостаси богиня была связана с растительностью, на что указывает архаичный культ Артемиды Ортии в Спарте. Символом Артемиды была ветка, которой хлестали детей и скот, чтобы они были здоровыми. При этом Страбон называет ее «Великой матерью земли», другие источники наделяли ее эпитетом «небесная», а третьи отождествляли со зловещей Гекатой^674. Однако, помогая рожаницам, эта богиня, как будет показано ниже, одновременно могла нести людям и смерть. Хоть одним из атрибутов Артемиды было веретено, однако функция прях человеческой жизни закрепилась не за ней, а за мойрами. Эти богини упоминаются уже в «Теогонии» Гесиода:

Ночь родила еще Мора ужасного с черною Керой.

Смерть родила она также, и Сон, и толпу Сновидений.

Мома потом родила и Печаль, источник страданий,

И Гесперид, – золотые, прекрасные яблоки холят

За океаном они на деревьях, плоды приносящих.

Мойр родила она также и Кер беспощадно казнящих.

[Мойры – Клофо именуются, Лахесис, Атропос. Людям

Определяют они при рожденье несчастье и счастье.]675

Само слово μοιραι в греческом языке означают буквально «часть», «доля», в переносном смысле стало означасть «участь», которую каждый человек получает при рождении. Что же касается их имен, то и они несли символическое значение: Лахесис – «дающая жребий» (λαγχάνω – «получать по жребию»); Клото – «пряха», «прядущая нить человеческого жребия» (κλώϑω – «прясть»); Атропос – «неизменная», «неколебимая» (άτροποζ – «та, которая не поворачивает назад»). В своей совместной деятельности первая сестра вынимает жребий для человека в прошлом, вторая прядет его настоящую жизнь, а третья неотвратимо приближает будущее.

Следует отметить, что связь мойр с ткачеством было известно уже Гесиоду. Рассказывая о вражде братьев Криса и Панопея, поэт так объясняет ее причину:

Оные, прежде чем светоч сияющий солнца узрели,

Бой повели меж собой в материнской утробе просторной

Им при рождении мойры недобрую долю соткали:

Горе и гибельный спор…676

Согласно описанию Платона, мойры имели космический характер в самом буквальном смысле этого слова: «Вращается же это веретено на коленях Ананки. Сверху на каждом из кругов веретена восседает по Сирене… Около Сирен на равном от них расстоянии сидят, каждая на своем престоле, другие три существа – это мойры, дочери Ананки: Лахесис, Клотo и Aтропос; они – во всем белом, с венками на головах. В лад с голосами Сирен Лахесис воспевает прошлое, Клото – настоящее, Атропос – будущее. Время от времени Клото касается своей правой рукой наружного обода веретена, помогая его вращению, тогда как Атропос своей левой рукой делает то же самое с внутренними кругами, а Лахесис поочередно касается рукой того и другого»677.

Веретено Ананки (буквально «Необходимости»), рядом с которым сидят три мойры, – это мировая ось, которая пронизывает восемь небесных сфер, которые образует сфера неподвижных и сферы семи планет. В своей совокупности они образуют гармонию античного космоса, в котором прядущая в данный момент нить человеческой жизни Клото ведает внешним кругом неподвижных звезд, «неизменная» Атропос, соотносящаяся с будущим, вращает подвижные планеты внутренних сфер, а Лахесис, как определяющая жребий, объединяет оба типа движения. Кроме того, согласно исследованиям современных ученых, мойры ведали особой, правильной сексуальностью в брачных отношениях, что в очередной раз подтверждает сближение с ними образа Афродиты. В свете рассмотренных выше мифологических связей весьма показательно и то, что мойры упоминаются вместе с Илифией у Пиндара, Платона и Плутарха, а выражение «Мойра и Илифия всякого рождения» указывает на функциональную тождественность обоих мифологических персонажей^678. Рассуждая о происхождении образа мойр, Д. Томсен относил его к эпохе каменного века, полагая, что они возникли «как олицетворение обычаев предков, как символы экономических и социальных функций в первобытном коммунизме – раздел дичи у охотников, разделение всякой добычи, земли, труда между родами, другими словами, они произошли от богинь-матерей неолита, которые выделились из числа женщин-прародительниц матриархального рода, символизировали общую священность бесчисленных поколений прародительниц, обладавших непререкаемой властью над жизнью людей, когда-либо живших в составе рода»679.

Точно такими же пряхами были и римские богини судьбы парки, само название которых античный писатель Варрон производил от слов pario, partus – «рождаю, рождение»680. В этом отношении римские парки являются точной параллелью славянским рожаницам. Как полагают исследователи, первоначальным было представление об одной парке, из эпитетов которой возникли имена уже трех парок: Ноны, Децимы (покровительствующей рождению ребенка на девятом или десятом месяце) и Морты (от слова «смерть»).

Достаточно часто индоевропейцы представляли себе трех прях как добрую, предсказывающу ребенку счастливую судьбу, злую, определяющую ему несчастья, и выносящую окончательное решение третью сестру. Представление могло варьироваться и в Баварии, например, было записано предание о трех женах, две из которых прядут спасительную пряжу, а третья – веревку, которая утаскивает человека на тот свет^681.

Когда же у наших далеких предков появился образ рожаниц? Вполне вероятно, что родам покровительствовала уже Великая богиня-мать. Так, некоторые «Венеры» палеолита изображают беременную женщину, готовую произвести на свет чудо новой жизни. Если брать территорию нашей страны, то на палеолитическом поселении Костенки были найдены изображения тучных, иногда явно беременных женщин, а в отношении одной из статуэток у исследователей есть предположение, что она изображает рожающую женщину^682. Как свидетельствует известие о болгарском язычестве, именно эта Великая богиня властно распоряжалась жизнью и смертью человека, т. е. определяла его судьбу. Что касается прях судьбы, то, очевидно, их образ не мог появиться у человечества ранее, чем это ремесло вошло в жизнь общества. Примерно определить этот момент нам помогают данные археологии. Так, ткацкий станок был изображен на египетском гончарном блюде, изготовленном 7 тысяч лет тому назад^683. В одном из домов культуры Бутмир в Боснии, существовавшей между 5300-м и примерно 4200 г. до н. э., нашли набор пряслиц, и археологи предположили, что там же мог стоять и ткацкий станок. Интересно отметить, что стены в некоторых домах данной культуры были расписаны изображениями свернувшихся змей. В болгарском поселении Яса-Тепе также нашли остатки ткацкого станка, датируемого примерно 5000 г. до н. э.684 Если брать территорию Европы, то, по крайней мере, в IV тысячелетии до н. э. на территории нашего континента ткачество, кожевенное дело и изготовление керамики уже выделились в самостоятельные ремесла^685. Весьма показательно, что ткацкий станок был найден рядом с алтарем в двухэтажном святилище Радинграда (Северо-Восточная Болгария), датируемом приблизительно 5000 г. до н. э. Данная находка, возможно, указывает на сакральный смысл самого ткачества^686. С другой стороны, приведенные в этой главе примеры показывают, что образ прядущих нить человеческой жизни дев судьбы, имеющих космический характер, возник у наших предков еще в эпоху индоевропейской общности. Образ вещих прях помогает понять формирование еще одного архетипа, связывавшего судьбу человека с женским началом, которое, в конечном итоге, не только дает человеку жизнь, но и властно определяет ее основные события и ее продолжительность.

Глава 15

Богини, связанные с властью

В свое время В.А. Городцов высказал предположение, что всадники на конях без небесных знаков, предстоящие перед великой богиней в русской вышивке, – это «цари – владыки земные, получающие милостию божиею свою власть. Некоторые из этих всадников молитвенно простирают руку к богине, а некоторые возносят эту руку кверху с предметом, напоминающим сосуд»687. Данное предположение вызвало критику А.К. Амброза, который, исходя из общетеоретических соображений развития религии в классовом и доклассовых обществах, решительно отверг данную точку зрения: «Поэтому нельзя согласиться с В.А. Городцовым, приписавшим русским аграрно-магическим вышивкам языческой поры концепцию божественного происхождения земной власти. Богиня олицетворяет мать – Сыру Землю так, как она представлялась земледельцу. Поэтому ее мужские спутники даны в очень архаической трактовке, восходящей к ранним этапам земледельческой религии: не как самостоятельные могущественные боги, а лишь как прибоги, супруги Великой матери»688.

Г.С. Маслова в своем исследовании о русской вышивке, по сути, обошла данный дискуссионный вопрос, дав достаточно нейтральную трактовку спорной композиции: «В вышивке, в образцах, сохранивших наиболее полно древнюю иконографию, четко выражена подчиненность всех персонажей центральной фигуре, от которой зависит расположение других фигур. Она покровительствует им, оберегает, приносит благо, дарует птицу – символ тепла и света – или растение»689.

Для того чтобы ответить на вопрос, могли ли славянские богини даровать власть правителю, т. е. обладали ли они властью уже в политическом аспекте, нам необходимо внимательно проанализировать известные нам данные. В предыдущих главах мы рассмотрели случаи, когда Параскева Пятница по своей воле даровала понравившемуся ей человеку женитьбу на богатой невесте и небывало долгий срок жизни, а в другом рассказе определила благоприятный срок смерти. Безусловной властью над человеческой судьбой обладали и чудесные пряхи, прядущие нить человеческой жизни. Однако власть эта носит природно-космический характер. Если обратиться к материалу вышивки, то на всех них неизменно изображаются именно всадники, а не землепашцы. Таким образом, этот вид источников указывает на какую-то связь с богиней наездника, который мог быть и князем, и воином, и просто богатым человеком, но отнюдь не рядовым крестьянином. На Збручском идоле именно Мокшь занимает самое значимое место среди остальных небесных богов. Исследователи обращают внимание и на такую характеристику Мокуши, как ее длиннорукость в записях ХIХ – начала ХХ в.: «В индоиранских же верованиях слово «долгорукий» – типичный эпитет божеств и иранских царей. Между прочим, некоторые исследователи считают, что прозвище некоторых черниговских князей (а не только одного князя Юрия) восходят к этой же традиции»690. Однако при этом в пантеоне Владимира она указана на самом последнем месте, а роль небесного покровителя князя и его дружины явно играет бог войны громовержец Перун. Согласно сообщению Прокопия Кесарийского, такое положение вещей у славян существовало как минимум с VI в. Кроме того, ни один древнерусский источник не содержит даже намека на то, чтобы Мокошь или какая-то другая богиня хоть как-то соотносилась с государственной властью.

Как видим, отечественные источники не позволяют нам однозначно ответить на этот вопрос. Однако, если мы обратимся к данным других славянских народов, то некоторые из них указывают на то, что славянские богини обладали властью и в политическом плане, на уровне складывающихся государств. Согласно «Житию Георгия Святогорского», болгарская богиня обладала властью не только над явлениями природы и жизнью и смертью любого человека, но и могла помочь просителю перед царем, т. е. уже в сфере социальных отношений. Еще до образования Чешского государства князь лучан Властислав призывал в свидетели «бога Марс и мою владычицу Беллону (древнеримскую богиню войны. – М.С.), оказавшую мне большое покровительство», а чешские прорицательницы перед битвой велят принести в жертву осла, поскольку «приносить такую жертву повелевают верховный бог Юпитер, Марс, его сестра Беллона, а также зять Цереры»691. К сожалению, демонстрирующий свою образованность Козьма Пражский использует в своем труде имена римских богов, и мы можем лишь догадываться о том, как в действительности называли их древние чехи. Однако тот факт, что как князь лучан, так и чешские прорицательницы дважды упоминают пару Марс – Беллона, причем в первом случае Властислав особо подчеркивает покровительство, которое оказывает ему Беллона, дает нам некоторые основания предположить, что в чешском языческом пантеоне могла существовать какая-то богиня, связанная с войной и княжеской властью. Однозначно трудно точно определить имя данной богини. Однако, если под богом войны Марсом Козьма Пражский имел в виду славянского Перуна, то логично предположить, что под именем Беллоны у него указана та славянская богиня, которая впоследствии у южных славян и у тех же чехов превратилась в Огненную Марию, сестру «двоеверного» громовержца Ильи-пророка, заменившего собой славянского Перуна. О наличии у славян какого-то воинственного женского персонажа говорит и то, что с луком и стрелами обычно описываются южнославянские самодивы и вилы. Однако вне зависимости от этого гораздо важнее для нас то, что у чешских племен существовала какая-то богиня, которую князь лучан Властислав прямо именовал своей «владычицей», оказывающей ему «большое покровительство».

Кроме того, в той же Чехии был найден средневековый сосуд, на дне которого была изображена богиня, в правой руке держащая какую-то траву или растение, а в левой – гривну, венец или венок (см. рис. 6). Следует вспомнить что, по утверждению более позднего чешского писателя Иржи Стржедовского, Венера-Красопани изображалась с миртовым венком на голове. Болгарские сказания рисуют с лучезарным венком на голове Петку-Парашкеву. Отечественная Хлудовская псалтырь XIII в. изображет утреннюю Зарю в виде женщины с факелом и гривной или венком в руке. Таким образом, изображение языческой богини планеты Венеры с подобным атрибутом является общеславянской традицией, а древнерусская псалтырь позволяет еще конкретизировать, что подобным образом воспринимали утреннюю звезду. Соответственно, на древнечешском сосуде с венком или гривной в руке была изображена Мокошь. Однако подобное восприятие богини планеты Венеры восходит если не к эпохе индоевропейской общности, то, во всяком случае, ко времени тесных контактов наших далеких предков с предками иранцев. Так, на одном перстне амударьинского клада, датируемого V–IV вв. до н. э., изображена сидящая на стуле женщина в короне, в правой руке которой изображен цветок, в левой – венок. На втором персте такая же женщина в короне, держит в правой руке цветок, а на левой ее руке сидит птица. Исследовавшая данные изображения Е.Е. Кузьмина пришла к следующему выводу: «В произведениях искусства сасанидской эпохи есть изображения Анахиты в сценах инвеституры в одежде и короне сасанидской царицы с чашей, с цветком лотоса или венком-кольцом в руках, иногда в сопровождении птицы. Поскольку на амударьинских перстнях женщины представлены с теми же атрибутами: в короне, с птицей, венком и цветком – это служит серьезным основанием признать их изображениями Анахиты и утверждать, что традиция представлять богиню с подобными атрибутами сложилась еще в ахаменидскую эпоху»692. Поскольку Ардви-Сура Анахита была также связана в представлениях древних иранцев с планетой Венерой, то, с учетом приведенных выше славянских параллелей, время возникновения представления богини с этими атрибутами следует отнести к гораздо более раннему периоду. Дарование всадникам богиней растения следует сопоставить с одним интересным указанием Плиния Старшего: «В древности самым явным признаком победы считалась передача побежденными зеленого стебля. Она означала отказ от обладания землей, от пользования производящей и питающей силой почвы, даже от погребения в земле: этот обычай, как я знаю, до сих пор сохранился у германцев»693. Из слов античного автора следует, что данный обычай был не только германским, а был в древности известен у разных народов. В данном контексте передача богиней растения всаднику знаменовало передачу ему обладания землей во всех ее проявлениях и свидетельствует о представлении о существовании у наших предков представлений о божественном происхождении земной власти, которую так категорически отрицал А.К. Амброз.

Следует также отметить и то, что средневековый немецкий хронист Гельмольд при описании главных божеств различных западнославянских племен, живших на территории современной Германии, среди мужских божеств упоминает и Живу-Сиву, богиню полабов. Очевидно, что данная богиня играла главенствующую роль в панетеоне этого племени. Впоследствии, как отмечал Д.Н. Егоров, в землях, подвергшихся германизации полабских славян на гербах и печатях местной знати был «широко распространен…тип «дикой женщины» (с рогами в обеих руках), что сильно напоминает «славянскую Цереру», богиню Живу, как ее определяет Mater verborum…»694 Если это действительно были изображения Живы, то их использование на гербах знати вновь указывает на некий политический аспект власти этой богини. Поскольку лучане и полабы находились примерно на одном уровне развития с восточнославянскими племенами, нет, следовательно, ничего невозможного в том, чтобы и у наших далеких предков какая-то богиня была связана с властью уже в политическом ее аспекте.

У некоторых индоевропейских народов, с которыми в древности контактировали наши предки, также зафиксирована связь верховной власти с женским божеством. У иранцев таковой была богиня вод и планеты Венеры Ардви-Суры Анахиты. Верховный бог Ахура Мазда говорит о ней так:

Создал еe я, Мазда,

Для процветанья дома,

Селенья и округи,

Создал для их защиты,

Опоры и охраны,

Создал я для спасенья

Округи и страны^695.

Однако роль этой богини оказывается большей, чем просто защитницы или хранительницы. В этом же гимне именно ее просят о даровании хварно – мистической сущности царской власти различные персонажи иранской мифологии. Именно к ней обращают просьбы об обретении верховной власти над миром:

И приносил ей в жертву

Великолепный Йима,

Владетель добрых стад,

На высоте Хукарьи

Сто жеребцов, и тысячу

Коров, и мириад овец.

Вот так просил он Ардви:

«Такую дай удачу,

Благая Ардви-Сура

Чтобы добился власти

Я – над людьми и дэвами,

Над ведьмами, волхвами,

Кавийскими тиранами

И злыми карапанами,

Чтобы я спас от дэвов

Богатство и именье,

Скота и нивы тучность,

Довольство и почет».

Дала ему такую

Удачу Ардви-Сура…696

Как уже отмечалось выше, складывание образа этой богини у предков иранцев происходило в восточноевропейском регионе, на что указывает как упоминание бобровой шубы богини, так и ее трехчастное имя, средняя часть которого полностью соответствует среднему элементу славянского имени Мать Сыра Земля.

Если мы обратимся к римской традиции, то и там именно Венера была матерью и неизменной помощницей легендарного родоначальника этого народа Энея в его странствиях. В эпоху кризиса Римской республики с ней всячески подчеркивали связь различные деятели, стремившиеся к высшей власти в государстве. Сулла считал, что именно Венера приносит ему счастье, Помпей посвятил ей храм как Победительнице, а Юлий Цезарь чтил ее как свою прародительницу. Свою связь с ней будущий великий полководец и политик публично декларировал задолго до обретения им верховной власти и в речи на похоронах своей тетки Юлии, в частности, сказал: «Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же к бессмертным богам: ибо от Анка Марция происходят Марции-цари, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры – род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья. Вот почему наш род облечен неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и самые цари»697.

Еще более выражен сюжет связи женщины и власти в кельтской традиции. Н.С. Широкова отмечала, что королем Ирландии можно было стать лишь с соизволения богинь, воплощавших королевскую власть. Братья Рис в своем исследовании также подчеркивали, что взаимоотношения между ирландскими королями и королевской властью часто изображаются как брак: «В пору своей юности Ньяль (Девять Заложников) и четыре его единокровных брата – Бриан, Фиахра, Айлиль и Фергус, – получив от кузнеца оружие, отправились на охоту, чтобы испытать его. Заблудившись в лесу, юноши разожгли костер и стали жарить убитую дичь, а Фергуса послали на поиски питьевой воды. Он подошел к колодцу, который стерегла ужасная на вид старуха, и попросил разрешения набрать воды. В ответ старуха сказала, что разрешит сделать это только в обмен на его поцелуй. Юноша отказывается и возвращается к братьям без воды. Остальные братья по очереди отправляются за водой, видят старуху, узнают о ее условии, но только Фиахра соглашается на «легкий поцелуй». За это она обещает ему «часть власти в Таре», что означает, что двое из его потомков (но никто из потомков трех других братьев) будут королями. Затем настает очередь Ньяля. Оказавшись перед тем же выбором, он не только целует старуху, но и делит с нею ложе. Когда он вновь смотрит на нее, он видит, что она превратилась в прекраснейшую женщину. «Кто ты?» – говорит юноша. «О король Тары, – отвечает она, – я – Власть. С этой поры вовеки пребудет власть у тебя и твоего потомства». Затем она отсылает его к братьям, и он не дает им воды до тех пор, пока они не обещают ему вечное старшинство над ними и право поднимать оружие на пядь выше их.

В повести о других пяти братьях, сыновьях короля Даре, Власть также предстает ужасной старухой и превращается в прекрасную даму благодаря соитию с тем, кому назначено стать королем. (…) Страна – женщина, супруга короля, но до бракосочетания она – старуха или женщина с помутившимся рассудком»698. Д.С. Раевский отмечал, что у скифов важную роль играла идея священной свадьбы их земного царя с богиней Табити, которая, как свидетельствует Геродот, считалась «царицей скифов». Таким образом, представления о существовании связи между богиней и верховной властью встречаются в различных вариантах индоевропейской традиции и, вполне возможно, возникли еще в эпоху общности народов данной языковой семьи.

Уже в совершенно другую эпоху и преследуя совершенно другие цели, древние представления о связи женского сверхъестественного персонажа с верховной властью возникают в Польше. В 1608 г. у итальянского иезуита Д. Манцинелли было видение Девы Марии, во время которого она потребовала именовать её королевой Польши. Два года спустя, когда этот иезуит уже был в Польше, в Краковском соборе у него было повторное видение, в момент которого богоматерь произнесла: «Я являюсь королевой Польши. Я мать этого народа, который мне очень дорог». В конечном итоге, Деву Марию провозгласил королевой Польши 1 апреля 1656 года король Ян Казимир, а затем в 1764 г. и Сейм Речи Посполитой назвал Ченстоховскую Богоматерь «Королевой Польши». Таким образом, архаические представления были умело использованы католическим духовенством во время его борьбы с Реформацией.

Аналогичные тенденции имели место и на Руси, где культ Богоматери активно использовал в собственных политических целях уже Андрей Боголюбский. Касаясь причины введения праздника «Покрова», Л.С. Миляева отмечает: «Однако, начиная с самых ранних изображений (например, клейма Суздальских врат конца XII – начала XIII в.), идеей праздника, установленного и полюбившегося на Руси, было утверждение права русских княжеств на покровительство богоматери»699. Хоть официально Богородица так и не была объявлена правительницей Руси, однако очередной шаг к этому был сделан уже в ХХ в., в связи с кардинальными политическими потрясениями. Имеется в виду державная икона Богоматери, которая, по уверению церкви, была чудесно обретена 2 марта 1917 года в день отречения Николая II от престола в селе Коломенском. На этой иконе, датируемой примерно концом XVIII в., Богородица изображена со скипетром и державой, т. е. атрибутами царской власти. В условиях пресечения правящей династии именно Богоматерь становилась как бы верховной правительницей и небесной заступницей Руси. Как видим, идущее со времен индоевропейской общности представление оказалось чрезвычайно устойчивым и, в случае необходимости, востребовалось в совершенно иных религиозных, политических и социально-экономических условиях по сравнению с теми, в которых оно зародилось.

Глава 16

Загадка новгородской святой Софии

Отмеченная связь богини с властью поможет нам лучше понять один чрезвычайно важный аспект истории средневекового Новгорода. В новгородских летописях неоднократно встречаются упоминания о том, что София вместе с богом спасли город от того или иного бедствия. Рассказывая о татарском нашествии в 1327 г., летописец отмечает, что кочевники опустошили всю Русь, «толко Новъгород ублюде богъ и святая Софья»700. Эта божественная пара берегла город не только от внешней опасности, но также от внутренних междоусобиц и стихийных бедствий. Под 1384 г. летописец сообщает, что «ублюде богъ и святая Софѣя от усобныя рати»701, а в 1390 г. «божьею же милостью и святыя Софѣя»702 в городе кончилось моровое поветрие. Если избавление от грозящей опасности в Средневековье традиционно приписывалось христианскому богу, то упоминание Софии как второй сверхъестественной хранительницы города является специфически новгородской особенностью, не имеющей аналогов в других русских землях. Как видим, София во всех этих примерах выступает как второй по значимости после бога защитник Новгорода, являясь в буквальном смысле этого слова его берегиней. Выступает она и как начало, к высшему суду которого аппелируют жители северной республики. Так, при описании событий 1218 г. летописец констатирует: «Твердиславъ же, позря на святую Софию, и рече: «даже буду виновать, да буду ту мертвъ; буду ли правъ, а ты мя оправи, Господи»703. Через два года возвращается ранее изгнанный архиепископ Митрофана, который «оправивъся Богом и Святой Софиею»704. Смерть в бою за нее открывала новгородцам путь в рай и летописец включает в текст своего труда молитву за мужей «главами своими покывающе за святую Софью»: «Буди господи боже милостивыи человѣколюбче, в ономь вѣцѣ стати со всѣми угодившими ти от вѣка, иже кровь свою прольяша за святую Софью, животъ свои отдавше честно» или «А покои, господи, в царствии своем душа тѣхъ, иже у города того головою своя положиша за святую Софью»705. Поэтому в ответ на внешнюю угрозу новгородцы бесстрашно отвечали: «изъмрем честно за святую Софью; у нас князя нѣтуть, но богъ и правда и святая Софья»706. Эту особенность мировосприятия жителей северной республики хорошо знали в других частях Руси и искавшие расположения новгородцев князья посылали к ним своих послов со словами «кланяюся святои Софьи и мужемъ новгородцемъ»707.

Однако София была не только небесной хранительницей города. Уже в начале ХХ в. Б.Д. Греков показал, что в XII–XV вв. государственная казна Новгорода хранилась в Софийском соборе, а земля этой северной республики была одновременно и землей св. Софии. Определенной аналогией этого является внутреннее устройство античных Афин, в которых городская казна также считалась казной богини Афины. К этому следует добавить, что и архиепископов, этих носителей верховной духовной власти в Новгороде, избирали посредством жребия, который тянулся именно в храме Св. Софии. Считалось, что именно она избирала самого достойного кандидата. Данный обычай был традиционным и неоднократно упоминается в новгородской летописи под 1308, 1388, 1415, 1421, 1424 и 1429 гг., однако наиболее полно его проведение описывается под 1359 г.: «Того же лѣта владыка Моисии съиде съ владычьства по своеи воли… Много же гадавше посадникъ и тысячкои и весь Новъград, игумени и попове, и не изволиша [себѣ от человѣкъ избрания сътворити, нъ изволиша] собѣ от бога прияти извѣщение и уповати на милость его, кого богъ въсхощеть и святая Софѣя, того знаменаеть; и избраша три мужи: Олексѣя чернца, ключника дому святыя Софѣя, и Саву, игумена Онтонова манастыря, и Ивана, попа святыя Варвары; и положиша три жребиа на престолѣ въ святѣи Софѣи. Утверьдивше себѣ слово: егоже въсхощеть богъ и святая Софѣя, премудрость божия, своему престолу служебника имѣти, того жребии да оставит на престоле своемъ. И избра богъ, святая Софѣя святителя имѣти мужа добра, разумна и о всемь расмотрелива Олексиа сернца, и остави жребии его на престолѣ своемъ, и възведоша его на сѣни честьно всь Новъградъ…»708

Таким образом, София была не просто защитницей и верховной правительницей северной республики, в каком-то смысле она была самим этим городом. София становится главным символом вольности и независимости средневекового Новгорода, и это представление вылилось в крылатое выражение на этот счет ее жителей «къде святая София, ту Новгородъ»709. В конечном итоге это привело к тому, что на новгородских серебряных монетах с 1420 г. и вплоть до утраты ими независимости изображалась увенчанная пятизубчатым венцом сидящяя на престоле женщина и коленопреклоненный перед ней человек, который что-то то ли получает от нее, то ли вручает ей. А.В. Арциховский в свое время доказал, что женщина в короне – это святая София. Таким образом, новгородцы не только в летописи, но и посредством монет подчеркивали, что именно она является истинной правительницей города. Впоследствии B.Л. Янин показал, что эта композиция является репликой традиционного сюжета средневековых венецианских монет, на которых покровитель Венеции святой Марк вручает символы власти коленопреклоненному дожу^710. Действительно, идея небесного покровительства была достаточно развита в городских республиках Италии: Милан считался городом святого Амвросия, Флоренция – Иоанна Крестителя, Венеция – республикой святого Марка. Однако не следует забывать, что идея вручения женским божеством дара предстоящим перед ним всадникам была широко распространена и на северорусских вышивках, которые если не иконографически, то, во всяком случае, семантически близки изображению на новгородских монетах. Следовательно, сама эта идея издревле присутствовала на севере Руси, и итальянское влияние сказалось на оформлении изображения на деньгах, а не принесло идею в готовом виде в Новгород.

Кем же была в сознании новгородцев эта могущественная София? Ответить на этот вопрос одновременно и легко, и сложно. В христианской традиции она является персонификацией Премудрости Божьей и, как мы видели из летописного описания процедуры избрания владыки, это определение было известно новгородцам. Как отмечают исследователи, христианский образ Софии Премудрости Божией сложился в результате совмещения образа древнегреческой богини Афины (который уже Гесиодом осмыслялся как перевоплощение изначальной Мудрости, а сам собственно термин «софия», от которого и было образовано название христианского персонажа, встречается у Гомера в «Илиаде» (ХV, 410–413) как мудрость, проистекающая от все той же богини Афины) и ветхозаветного образа Премудрости (hkmh, hkmwt)711. Однако все было не так просто. Образ божественной Премудрости является достаточно сложной богословской абстракцией, в результате чего не только в ХIII в., но и в более поздний период возникали разные мнения, кем же на самом деле является эта самая Премудрость. Кто была София, точно в Древней Руси никто сказать не мог. Когда в XVI в. Зиновий Отенский, новгородский монах из Отенского монастыря, написал специальное «Сказание известно, что есть Софеи Премудрость», то начал он его с сетования о том, что новгородцы не знают, «что есть Софеи Премудрость»: «С воздыханием от среды сердца востонаху забвению нашему и неведению родитель наших, от них же нам вся злая произведалася, понеже неведением погрузишася, яко таковое великое дело, а не ведати Премудрость Божию составную Господа нашего Иисуса Христа забвением покрывати»712. В древних «толковниках» ее понимали и как Иисуса Христа («слово божье»), и как церковь, и как Богородицу. Подобный разнобой во мнениях сказался и на отечественной иконографии этого образа. Искусствоведы выделяют четыре варианта древнерусской иконографии Софии: новгородский, киевский, ярославский (холмогорский), а также композицию «Премудрость созда себе дом». В новгородской иконографии София традиционно изображается как огненноликий крылатый ангел, в киевской – как Богородица, в ярославской – как церковь, а в последней композиции – как символическое изображение евхаристии.

Евангелие от Иоанна начинается знаменитой фразой: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1, 1). Апостол Павел в послании к коринфинянам прямо называет Христа «Божией Премудростью» (I Кор., I, 24). Еще дореволюционные исследователи отмечали, что еще в катакомбах Александрии встречается изображение крылатого ангела. Сопровождающая его фигуру подпись Sofíá IС ХС не оставляет никаких сомнений в том, что под Софией создатель данного изображения имел в виду Иисуса Христа^713. На Руси посвященные Софии соборы стали возводить в подражание собора Св. Софии в Константинополе. Как пишет в своем исследовании Г.В. Флоровский, в Византии, откуда на Русь и пришел ее культ, всегда и неизменно считали константинопольскую Софию храмом Слова и именно в таком качестве ее воспринимали и посещавшие Царьград наши далекие предки. Так, например, Антоний Новгородский, посетивший Константинополь в начале XIII в. и оставивший описание своего хождения, при описании собора Софии специально отмечает, что «иже есть премудрость Присносущное слово»714. Согласно древним сказаниям, первое изображение Софии в Константинопольском храме отразило отождествление ее с Логосом, Спасом, Иисусом Христом^715. Таким образом, в строго ортодоксальном смыле София была тождественна Иисусу Христу как Слову-Логосу. Как отмечает А.И. Яковлева, в самом древнем из известных ей толковников XV в. София – это Христос, и именно как Христос она изображена на олсуфьевской пелене^716.

Однако, несмотря на это ортодоксальное понимание Софии, основывающееся на незыблемом для средневекового христианина авторитете Библии и недвусмысленных указаниях евангелиста Иоанна и апостола Павла о тождестве Слова и Премудрости с Иисусом Христом, новгородские летописцы воспринимают ее как отдельную от бога сущность, что вытекает из самой многократно повторяемой ими формулы «Бог и святая София». Это устойчивое выражение показывает, что для новгородцев София была не тождественная христианскому богу, хоть явно с ним и связана. Встречающиеся в Средневековье другие толкования сущности Софии отождествляли с нею Богоматерь или церковь не как храм или организацию, а как мистическое единение верующих и самого Христа. Однако Богоматерью для новгородцев София быть также не могла, как это с очевидностью следует из текста летописи. Так, победу над шведами в знаменитой Невской битве 1240 г. новгородцы одержали «силою святыя Софья и молитвами владычица нашея богородица и приснодѣвица Мария»717, в Раковорстсом сражении 1268 г. «силою креста честнаго и помощью святыя Софья, молитвами святыя владычица нашея Богородица приснодѣвица Мария и всѣх святых, пособи бог»718, а в 1348 г. Орехов был взят «милостью божьею и святѣи Софѣи заступлением, и молитвами пресвятыя владычиця богородица нашея, силою креста честнаго… и святою мученику христову Бориса и Глѣба помощью»719. Как будет показано ниже, в новгородской иконописи София традиционно изображалась вместе с Иисусом Христом и Богоматерью и, следовательно, не тождественна им. Теоретически, летописец мог иметь в виду и храм, посвященный святой Софии, однако то, что в летописи София упоминается наряду с Богом, Богоматерью и святыми как могущественное сверхъестественное начало, помощь которого чрезвычайно действенна, не позволяет видеть в ней простое архитектурное сооружение.

Таким образом, единственно возможным из всех существовавших христианских толкований применительно к новгородскому летописанию является отождествление Софии с церковью. Именно к такому выводу пришел А.С. Хорошев. Кроме логического исключения всех остальных вариантов в пользу такого понимания говорит как будто лишь одно летописное свидетельство. Рассказывая о спасении Новгорода от нашествия Батыя в 1238 г., летописец пишет: «Новъгородъ же заступи богъ и святая великая и зборная апостольская церквы святая Софья и святыи Кюрилъ и святыхъ правовѣрных архиепископъ молитва и благовѣрныхъ князии и преподобьныъх черноризець иерѣискаго сбора»720. Однако что могло значить для жителя Новгорода такое понимание данного образа? Новгородская церковь была частью общерусской, а та, в свою очередь, – частью вселенской православной церкви. Означало ли это, что новгородцы считали своим верховным правителем и судьей, собственником городской казны и земель православную церковь как таковую и были готовы в массовом порядке сложить за нее свои головы? Факты свидетельствуют об обратном. Во-первых, пониманию Софии как христианской церкви как таковой противоречит самое первое ее упоминание на страницах новгородской летописи. Ее автор, описывая события 1215 г., отмечает: «Князь же Мьстиславъ створи вѣцѣ на Ярослали дворѣ: «и поидемъ, рече, поищемъ муж своихъ, вашеи братьи, и волости своеи; да не будеть Новыи търгъ Новгородомъ, ни Новгородъ Тържькомъ; нъ къде святая София, ту Новгородъ; а и въ мнозѣ богъ, и въ малѣ богъ и правда»721. Однако жители Торжка точно так же, как и новгородцы были частью христианской цервкви, и в предложенном смысле противопоставление одного русского православного городу другому не имело никакого смыла. Тем не менее летописец совершенно четко противопоставляет жителей Торжка новгородцам, подчеркивая одновременно нерушимую связь Новгорода и Софии в территориальном плане. Последовавшие вскоре после этого события полностью подтверждают в глазах летописца правильность обозначенной позиции новгородского князя: «И тако, божиею силою и помочью святыя София одолѣ Мьстиславъ, а Ярославъ вда плеци, и пълкъ его»722.

Во-вторых, в 1071 г. при появлении волхва в Новгороде он, по признанию христианского летописца, «многы прельсти, мало не всего града». Более чем показательно и разделение жителей города в ходе начавшегося мятежа: «И раздѣлишася надвое: князь бо Глѣбъ и дружина его идоша и сташа у епископа, а людье вси идоша за волхва»723. Конфликт кончился тем, что вышедший якобы для переговоров князь Глеб вероломно зарубил волхва топором, после чего следовавшие за ним люди разошлись. Тот факт, что почти сто лет спустя после крещения почти все население Новгорода с готовностью вернулось к старой вере и пошло за волхвом, в то время как христианство держалось исключительно на мечах и копьях дружины пришлого князя, красноречиво говорит об укорененности в городе язычества и чрезвычайно высоком авторитете его служителей, явно стоявших в глазах горожан гораздо выше официальных духовных и светских правителей.

В-третьих, мышление средневекового человека было достаточно конкретно, а что касается древнего Новгорода, то различные исследователи неоднократно отмечали деловой и трезвый характер мышления его жителей, которым отнюдь не были свойственны сложные метафизические построения и отвлеченные абстракции. Н.Г. Порфиридов подчеркивал деловой склад характера и культуры новгородцев, «никогда не отличавшихся склонностью к богословско-философским абстракциям»724. Описывая мысли и устремления жителей северной республики, куда приехал Феофан Грек, В.Н. Лазарев отмечал, что после родного ему византийского общества «новгородцы… должны были поразить его своей деловитостью, своим трезвым и ясным образом мышления, своим полным равнодушием к отвлеченным теологическим проблемам»725. Весьма показательна в этом отношении фигура новгородского архиепископа Василия Калики, достаточно тесно связанного с народной средой. Когда в 1348 г. от шведского короля Магнуса пришло предложение принять участие в диспуте о преимуществах веры – занятию, которому на протяжении почти всего средневековья католические и православные богословы предавались с упоением – глава православной церкви Новгорода отослал его в Царьград, «ибо мы приняли Закон от греков и не намерены входить в суетные споры». Зато тот же архиепископ написал специальное «Послание тверскому епископу Федору о земном рае». В противовес официальной церковной доктрине о том, что место в раю на небе должно заслужить благочестивыми, с точки зрения христианства, делами и обрести его в загробной жизни, Василий, со ссылкой на новгородского морехода Моислава, утверждал посюсторонность рая, до которого в своей земной жизни может, в принципе, добраться любой смелый путешественник. Идея Премудрости Божией и так была достаточно абстрактна, а идея Премудрости как Церкви была абстрактна вдвойне и вряд ли могла укорениться в массовом сознании да еще настолько, чтобы отождествлять с ней родной город и идти за эту идею на смерть. Таким образом, все эти факты в своей совокупности не позволяют рассматривать Софию и как христианскую церковь в целом.

Таким, образом, мы видим, что контекст упоминаний о Софии в новгородской летописи не соответствует не только ортодоксальному пониманию Премудрости Божией как Иисуса Христа, но также и всем остальным возможным христианским толкованиям этого понятия. В данной религии оно является в высшей степени абстрактным понятием, относительно подлинной сущности которого у русских церковников не было ясного понимания даже в XVI в. В свое время Т.А. Сидорова совершенно справедливо отметила, что в глазах новгородцев святая София являлась «особым божественным существом, палладиумом и патронессой города, наподобие того, чем была Афина Парфенос для древних Афин. (…) Однако сущность новгородского верования в это загадочное существо остается нераскрытой до сих пор»726. Следует отметить, что к моменту возникновения культа Софии перед глазами новгородцев не было ни ее изображения (самые первые из них появляются на Руси лишь в XIV–XVI вв., т. е. спустя столетие после возникновения в летописи интересующей нас формулы), ни посвященного ей праздника, ни составленной в ее честь литургии, что делает еще более странным ее выбор на роль небесной покровительницы города. Понятно, что сам образ св. Софии был заимствован на Русь вместе с христианством из Византии. Однако, как отметил А.В. Арциховский, «византийское искусство почти вовсе не знало изображений Софии; единственным исключением являются рисунки, где она в виде женской фигуры вдохновляет евангелистов. (…) Но в Византии этот сюжет крайне редок»727. Сам сюжет подобных рисунков восходил к античным изображениям поэта и вдохновляющей его музы. Он хоть и присутствует в отечественном иконописании, однако не получил там большого распространения. Как будет показано ниже, отечественная традиция создала собственную иконографию Софии, практически не имеющую аналогов в других странах. Данное восприятие Софии было специфически новгородской чертой. Как уже отмечалось выше, кроме новгородского варианта в Древней Руси известно еще целых три варианта иконографии Софии, в которых она представала как Богородица, церковь и символическое изображение евхаристии.

Если обратиться к истокам ее культа, то в летописи упоминание Софии как небесной покровительницы города начинаются с 1216 г. Однако еще задолго до этого русский художник Олисей, участвовавший в росписи новгородского Софийского собора, который строился в 1045–1050 гг., а был освящен в 1052 г., сделал в соборе надпись «Олисей молится святой Софии»728. По написанию букв, а также на основании того, что одна из надписей Олисея была сделана по еще не вполне просохшей штукатурке, интересующая нас надпись датируется XI в. Следует отметить, что это не единственное обращение к Софии, вырезанное на стенах посвященного ей собора. Надпись № 200, датируемая XII–XIII вв., гласит: «Хотец писал в беде тот. О святая Софья, избави мя от беды»729. Таким образом, мы видим, что простые новгородцы стали обращаться молитвами к Софии задолго до того, как о ней стала упоминать новгородская летопись. Кроме того, авторы этих надписей обращались к одной Софии, а формула «Бог и святая София» впервые возникает в поучении новгородского владыки Ильи, с архиепископством которого была связана знаменитая победа над суздальцами: «Язъ надѣюся на Бога и на святую Софию…»730 Интересно отметить, что это единственное упоминание Софии в данном сочинении, в то время как Богородица упоминается там трижды. Граффити на стенах Софийского собора показывают, что София с самого основания храма воспринималась расписывавшим его художником в качестве сверхъестественной покровительницы. Эти же граффити показывают на народные истоки культа святой Софии в Новгороде, который стихийно возник в этом городе, а не был спущен сверху церковными иерархами. Вклад последних сводится к тому, что они поставили ее на второе место после христианского бога, выведя формулу «Бог и святая София».

Выбор Софии на роль верховной правительницы Новгорода и второй после Бога его хранительницы и широкое проникновение этого представления в народное сознание представляется еще более странным, особенно если учитывать некоторые другие моменты истории этого города. Летопись фиксирует наличие в Новгороде культа Перуна, идол которого, после его свержения в Волхов, бросил свою палицу на мост, соединяющий обе части города. Поскольку в сражении с суздальцами 25 февраля 1170 г. вражеская стрела попала в икону Богородицы и именно благодаря ее вмешательству была одержана та знаменательная победа, сохранившая независимость Новгорода от деспотических посягательств Андрея Боголюбского, естественно было бы ожидать, что именно Богородица будет объявлена небесной покровительницей этого города. Однако ни Богородица, ни Илья-пророк, заменивший в христианскую эпоху громовержца Перуна, так и не стали небесными патронами этого города. Вместо них покровительницей Новгорода стала считаться святая София. Все эти факты, взятые в своей совокупности, указывают на то, что в основе новгородского культа Софии может лежать какое-то языческое божество, не менее важное для народного сознания, чем Мать Сыра Земля или громовержец Перун, замененные в христианскую эпоху образами Богородицы и Ильи-пророка.

В пользу этого говорит и особенности распространения культа Софии как в христианском мире, так и собственно на Руси. Хоть образ Премудрости Божией непосредственно зафиксирован в Библии, однако на первом этапе он распространяется только в Византии и не получает особого распространения в других частях христианского мира. Причина понятна: если в Греции он наложился на античные представление об Афине и Слове-Логосе, то в Западной Европе подобная языческая подоснова нового культа отсутствовала, в результате чего он и не получает там широкого распространения. Похожую картину мы видим и после Крещения Руси. В подражание Константинополю и в нашей стране в ХI в. храмы в честь св. Софии строятся в Киеве, Новгороде и Полоцке, однако подлинно народным ее культ стал лишь на севере Руси. Можно, конечно, предположить, что культ Софии в Новгороде есть результат проникновения христианских идей, причем достаточно отвлеченного свойства, в самую глубь народного сознания в отличие от Киева и других русских земель. Однако с учетом того, что юг Руси был издавна подвержен христианским влияниям из Византии и Болгарии, а на севере дольше всего сохранялись пережитки язычества, такое предположение вряд ли оправданно. Скорее всего, причина и здесь кроется в наложении христианского образа на относительно схожие с ним языческие представления, что существенно облегчалось изначальным «двоеверным» характером Софии в христианской традиции, вобравшем в себя помимо ветхозаветных идей еще и образ древнегреческой богини мудрости. Все это и привело к широкому проникновению в народное сознание данного культа в Греции и Новгороде и, с другой стороны, отсутствие схожих представлений оказалось непреодолимым препятствием к широкому распространению поклонения Софии Премудрости Божией в других частях христианского мира.

Чтобы выяснить истоки новгородского образа Софии в первую очередь нам следует обратиться к соответствующим индоевропейским аналогам, а затем рассмотреть восприятие Софии в отечественной народной традиции. Культ Софии в христианстве был неразрывно связан с божественной премудростью и словом. Однако с этими же понятиями помимо греческой Афины был тесно связан еще целый ряд персонажей индоевропейской мифологии. Наибольший интерес представляет образ иранского верховного (а по Заратуштре – единственного) бога Ахура Мазда, чье имя, как уже говорилось выше, буквально и означает «господь премудрый». Если богиня Афина в греческой мифологией является «градодержицей» и «градохранительницей» различных городов и, в первую очередь, основанных ею Афин, то в иранской мифологии Ахура Мазда является создателем и хранителем всего мира. На основании двух этих примеров мы видим, что еще в индоевропейскую эпоху возникает образ бога или богини-олицетворения Мудрости, который, вместе с тем, осуществляет и функцию защиты созданного им города или мира. Судя по всему, мудрость была неразрывно связана с божественным началом еще со времен индоевропейской общности. Помимо названия верховного бога древних иранцев об этом говорит и введенный в Греции Пифагором термин философ, т. е. «любящий мудрость», поскольку, по его мнению, истинная мудрость принадлежит одному лишь богу, а смертный человек может лишь любить ее и стремиться к ней: «…Пифагор впервые назвал философию (любомудрие) этим именем и себя – философом, разговаривая в Сикионе с сикионским или флиунтским тираном Леонтом: по его словам, никто не мудр, кроме бога»731. Об аналогичном мирочувствовании у славян говорят бытовавшие вплоть до ХIХ в. на Руси поговорки «Всякая мудрость от Бога» или «Без Бога не помудреешь», однозначно указывающие на бога как на источник человеческой мудрости.

С другой стороны, в древней Индии существовал культ богини речи Вач, которая в РВ описывается как мироустрояющее начало. В посвященном ей гимне богиня описывает себя следующим образом:

Я – повелительница, собирательница сокровищ,

Сведующая, первая из достойных жертв.

Вач не только пропитала собой небо и землю, но, вея как ветер, охватывает собой все миры, и ее величие оказывается по ту сторону неба и по ту сторону земли. Кроме этого, она несет основных богов ведийского пантеона. Гимн рисует ее всеобъемлющим началом:

Я рождаю отца на вершине этого (мира).

Мое лоно в водах, в океане.

Оттуда расхожусь я по всем существам

И касаюсь теменем того неба.

(РВ Х, 125)

Таким образом, Вач оказывается носительницей всего многообразия форм, который и образует Вселенную. В знаменитом ведийском космогоническом гимне-загадке о божественной Речи говорится следующее:

Из нее моря вытекают.

Этим живут четыре стороны света.

Оттуда вытекает непреходящее.

Им живет все.

(РВ 1, 164, 42)

Данный гимн однозначно связывает эту богиню с водным началом и видит в ней источник все жизни. Хоть богиню речи и породили боги, тем не менее она является «повелительницей богов» (РВ VIII, 100, 10) – титул, в определенной степени перекликающейся с новгородским образом Софии как правительницы города. Интересно отметить, что в «Атхарваведе» богиня Вач отождествляется с Вирадж – женской ипостасью Первобога-Пуруши, из тела которого была создана нынешняя Вселенная. Далее в индийской традиции богиня Речи отождествляется не только с космогоническим началом, но и с высшей мудростью: «Тайттирия-брахмана» именует Вач «матерью вед», т. е. священного знания, а в эпический период она становится богиней мудрости и красноречия^732.

Лингвисты полагают, что этимологически само имя древнеиндийской Вач родственно др. – греч. εποζ «слово», «речь», однако семантически наиболее близкой параллелью богини Речи там оказывается чрезвычайно многогранное понятие Логоса. Как философское понятие вселенского характера мы встречаем его впервые в учении Гераклита. Уже в VI–V вв. до н. э. в греческом языке существительное ο λογοζ имело около двадцати различных значений, однако тот контекст, в котором Гераклит его употребляет, не оставляет сомнений, что он под ним понимал именно Слово. Само свое сочинение этот философ начинает следующим показательным утверждением: «Эту вот Речь (Логос) сущую вечно люди не понимают и прежде, чем выслушать [ее], и выслушав однажды. Ибо, хотя все [люди] сталкиваются напрямую с этой-вот Речью (Логосом), они подобны незнающим [ее] …»733 Осуждая «не умеющих ни слушать, ни говорить», «глухим подобных» своих современников, которые «слышали, но не поняли» Гераклит отчетливо показывает, что в его представлении Логос неразрывно связан со словом и речью. Со словом оказывается неразрывно связана и мудрость, поскольку, как он утверждает далее, «мудрость же в том, чтобы говорить истину и действовать согласно природе»734. Действительно, речь как бы удваивает в человеческом сознании весь окружающий его мир, в связи с чем становится понятной творящая Вселенную роль слова в мифологии и на ранней стадии развития философии. Значение речи для развития человечества трудно переоценить. Во-первых, осмысленная речь является, наряду с овладением огнем, одним из важнейших признаков, выделяющих человека из животного мира. По оценке целого ряда ученых, формирование членораздельной речи происходит у кроманьонцев в эпоху позднего палеолита, и с тех пор она становится как одной из основных форм проявления человеческого сознания, так и орудием мышления. Складывающийся язык начинает выражать всю совокупность знаний и представлений человека о мире. Помимо этого речь становится одним из важнейших средств общения между людьми, а также обеспечивает передачу знаний и преемственность поколений, объединяя народ в пространстве и времени. Понятно, что такие фундаментальнейшие изменения в образе жизни, произошедшие после появления человеческой речи и слова как ее основной единицы, вполне могли оставить свой след и в мифологических представлениях. По мнению некоторых исследователей, индийский и греческий материал свидетельствует о существовании у индоевропейцев еще в эпоху их общности образа богини Слова. Рассмотренный в контексте индоевропейской традиции, новгородский образ Софии занимает примерно среднее положение между творящим мир божественным словом (индийская богиня Вач, греческий Логос) и хранящий мир или отдельную городскую общину обожествленной мудростью (греческая Афина, римская Минерва, иранский Ахура Мазда).

Если мы обратимся к русской традиции, то в связанных с Софией сюжетах народного фольклора нам также встретятся отзвуки индоевропейского представления о творящем мир Слове. Несмотря на то, что не только в христианской, но и в античной греческой традиции Мудрость выступала в виде женского девственного начала, в русском духовном стихе о Егории Храбром именно София является матерью главного героя и его сестер. Хоть сам Егорий несет на себе ярко выраженные черты языческого бога солнца, в целом ряде вариантов данного духовного стиха он наделяется чертами космического Первобога, из тела которого образуется впоследствии Вселенная:

Молодой Егорий светлохрабрый —

По локоть руки в красном золоте,

По колено ноги в чистом серебре,

И во лбу солнце, в тылу месяц,

По косицам звезды перехожие^735.

Таким образом, через это София-Слово оказывается матерью всего окружающего человека мироздания. Тема творящей мир речи проявляется и в ее сыне, который впоследствии одними только словами устрояет Святую Русь. Взятые вместе с индоевропейскими параллелями, эти обстоятельства свидетельствуют в пользу того, что отступление авторов стиха от традиционного представления о девственном характере Софии не было случайным и было обусловлено более ранними языческими представлениями об универсальной роли Слова. Если же мы примем во внимание солярную природу самого Егория, то образ Софии духовного стиха оказывается родственен образу солнцевой матери-судьбички в чешском и русском фольклоре.

Нечего и говорить, что представление о рождающей сына и дочерей Софии полностью исключает возможность отождествления ее с образом Иисуса Христа в народном сознании. Это подтверждается и материалом русских заговоров: в одном из них Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья исцеляют детей от родимчика и всех болезней (точно такая же функция имеется в заговорах и у Пятницы), а в другом в форме Совья (искаженная София) она фигурирует вместо бабушки или матушки Соломонии, апокрифической повитухи, защищает младенцев от болезней и помогает при родах^736. Вместе с тем следует отметить, что, по мнению искусствоведов, в новгородской иконографии данного образа также отразились представления о порождении ею вселенной: «Здесь на иконе выступает космогоническая роль Софии и вместе с ней и Богородицы. В образе Премудрости, возвышающейся на фоне небесных кругов, тоже изображен акт сотворения вселенной, но как бы изнутри, из глубины, из лона. При этом очевидно сопоставление небесного фона Софии с чревом Богородицы. Лоно Богородицы, «вместившей невместимое» (Христа) разрастается до образа вселенной, а космос оформлен как материнская утроба»737.

Отзвуки этой роли мы видим и в сказке о Василисе Премудрой, перекликающейся своим прозвищем с Софией, творящей мир если не словом, то в обрядовом танце: «Потом как встали из-за стола, то заиграла преогромная музыка, и лягушка пошла танцевать; и как одним рукавом махнула, то вдруг сделалось на аршин высоты воды в той зале, потом как махнула другим рукавом, то поплыли по воде гуси и лебеди, что видя, все не могли надивиться ее хитрости. И как она оттанцевала, то все оное и пропало». Когда же Иван-богатырь, сжигает лягушечью кожу своей жены, та исчезает, напоследок сказав ему: «…Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве, в Подсолнечном государстве, и знай, что меня зовут Василиса Премудрая»738. Представление о творящем мир танце, а через него и музыки, мы видим как в индийском мифе о Шиве, так и в воззрениях Пифагора.

Еще больший интерес представляет для нас собственно новгородская легенда, непосредственно отражающая народное представление жителей этого города на образ Софии. Речь в ней идет про Гостева, который целых сорок лет дальше всех плавал на своих ладьях по Студеному морю. «Уже честная седина пала в бороду Гостева, и тут прямой его ум исказила поперечная дума: «Берег я прибрал себе самый удаленный, путь туда грубый и долгий. Не сыскать ли промысел поближе, чтобы дорога была покороче…». В таком смятении ума стоит Гостев у кормила лодейного: «Кому надобны неиссчетные версты моих путеплаваний? Кто сочтет морской путь и морской труд?»

…Перед глазами бескрайное море, волны рядами-грядами. И видит Гостев: у середовой мачты стоит огнезрачная девица. У нее огненные крылья и венец, на ней багряница, истыканная молниями. Она что-то считает вслух и счет списывает в золотую книгу.

– Кто ты, о госпожа? – ужаснулся Гостев. – Что ты считаешь и что пишешь?

Девица повернула к Гостеву свое огненное лицо. Ответ ее был как бы говор многих вод:

– Я премудрость божья, София Новгородская. Я считаю версты твоего морского хода. О кормщик! Всякая верста твоих походов счислена, и все пути твоих лодей исчислены и списаны в книгу жизни Великого Новгорода.

– Ежели так, о госпожа, – воскликнул Гостев, – то и дальше дальних берегов пойду и пути лодей моих удвою!»739

Ближайшим аналогом Софии, пишущей книгу жизни всего Новгорода, является упоминавшееся выше хорутанское предание о книге Рожденник, в которой записаны грядущие события в жизни каждого человека. Единственное отличие между ними заключается лишь в том, что у Рожденник все будущие события уже записаны в книгу судьбы, а новгородская София записывает в книгу жизни происходящие в данный момент события. Соотнесенность Софии в данной легенде с судьбой подтверждается тем, что в том же Новгороде архиепископов избирали посредством жребия, который тянулся не где-нибудь, а именно в храме св. Софии. Аналогия с хорутанским преданием позволяет нам уточнить генетические связи богини мудрости новгородцев с другими персонажами славянской мифологии. Как было показано в главе о рожаницах, представлении о книге судеб является достаточно поздним, и первоначально речь шла о прядении ими нити жизни. Переходный образ мы встречаем в сербской традиции. Там описывается дева, светлая как само солнце, которая, сидя над озером, вышивала солнечными лучами по основе, сделанной из юнацких волос. Сама эта дева имела в голове червленый как кровь волос. Когда этот волос разрезали надвое, то нашли, что в нем было записано много славных деяний, совершившихся от начала света^740. Данный образ весьма напоминает и рассмотренную выше «прекрасноткущую» Илифию-«освободительницу» в ее ипостаси богини судьбы. Еще более раннюю форму этого представления мы находим на Украине: «По украинским поверьям, после шестой из 12 пятниц Пятница явится во сне и откроет человеку половину его будущего; после двенадцатой пятницы она изложит ему все будущее»741. Как видим, здесь представление о прорицающей будущее богине связано с соблюдением посвященного ей календаря, однако будущее прорицается человеку уже непосредственно, во сне, безо всяких книг и вышивок. Украинское предание ценно еще и тем, что показывает тождество Софии и Пятницы, связь их обеих с темой судьбы.

Аналогия новгородского и сербского предания достаточно точная. В обоих случаях центральную роль в них играет светоносное женское начало, записывающая или, что является более ранним вариантом, вышивающая славные деяния людей. Эти примеры показывают общеславянское происхождение подобного образа. Кроме того, сербская параллель позволяет лучше понять новый аспект новгородской Софии, который оказывается связан не только со словом и божественной премудростью, но выступает в роли хранительницы славы нелегкого труда первопроходцев и открывателей новых земель. О самом непосредственном отношении Софии к славе на Руси свидетельствует не только новгородский фольклор, но и обстоятельства посвящения ей первого храма в Киеве. Летопись сообщает, что он был заложен Ярославом в 1037 г. вне города на том самом месте, где он одержал победу над печенегами: «Печенѣзи приступиша и почаша. и сступишася на мѣсто. идеже стоить нынѣ _стая Софья. митрополья Русьская. бѣ бо тогда поле внѣ града. и быс сѣча зла. и одва одолѣ к вечеру Ярославъ. и побѣгша Печенѣзи разно»742. С этим сообщением необходимо сопоставить известие этого же источника о том, что отец Ярослава Владимир на месте своей победы над этими же кочевниками в 992 г. заложил город, дав ему многозначительное название Переяславль в честь того, что победивший печенежского богатыря русский отрок-кожемяка «зане перея славу отроко тъ», а сам великий князь «възвратися въ Кыевъ. с побѣдою и съ славою великою»743. Таким образом, как город с характерным названием Переяславль, так и киевский храм Софии были призваны отметить место ратной славы русского оружия и в интересующем нас случае, знаменующем самое начало вхождения данного культа в отечественную традицию, заложенный во имя Божьей Премудрости собор стал зримым напоминанием об одержанной победе. Однако в Киеве, в отличие от Новгорода, в народном сознании не было соответствующего языческого образа, в результате чего персонаж новой христианской религии там не получил своего дальнейшего развития.

Рис. 15. «София Премудрость Божия», новгородская икона

С другой стороны, чрезвычайно распространенный в Новгороде в христианский период «двоеверный» культ Софии Премудрости Божией, являющейся одновременно символом и хранительницей северной столицы Руси, свидетельствует о существовании у языческих предков новгородцев если не культа Слова или Славы, то, во всяком случае, предпосылок для его зарождения. Афина в античной традиции была устроительница и защитница городов, «Градодержица» (poliouxos). Параллель с Грецией становится еще более явной, если мы учтем, что, подобно тому, как богиня Афина дала имя покровительствуемому ей городу, то и та часть Новгорода, где стоял храм Св. Софии, звался Софийской стороной. Понятно, что подобное название появляется лишь после насильственной христианизации города, однако, если мы примем во внимание, что предполагаемый языческий прототип Софии представлял собой женскую богиню Слова или Славы, то и ему в качестве географического названия соответствует Славенский конец Новгорода. Название это, судя по всему, достаточно древнее, и ему соответствует Славия, которая неоднократно упоминается арабскими географами. Вот что, например, сообщает Абу-Исхак аль-Истахри аль-Фарси в своей «Книге климатов», написанной им в середине X века: «Русы состоят из трех племен, из коих одно ближе к Булгару, а царь его живет в городе, называемом Куяба, который город больше Булгара; другое племя называют Славия, и еще племя называют Артания, а царь его находится в Арте. Купцы прибывают в Куябу»744. Дополнительные подробности о трех центрах языческой Руси встречаются у ал-Идриси: «Русов три группы. Одна группа их называется рус, и царь их живет в городе Куйаба. Другая группа их называется ас-Славийа, и царь их живет в городе Славе, и этот город на вершине горы. Третья группа называется ал-Арсанийа, и царь имеет местопребывание в городе Арсе. (…) И доходят мусульманские купцы из Армении до Куйабы»745. Подавляющее большинство исследователей полагают, что под Куявией упоминается Киев, а под Славией – область ильменских словен еще до образования Новгорода. Как Славия арабских географов, так и название Славенского конца устойчиво пишутся через а, а не через о, что может указывать на то, что еще до образования Новгорода языческий прототип Софии соотносился не только с понятием слова, но уже и славы.

Применительно к новгородской Софии мы видим, как постепенно выстраивается целая цепочка связанных друг с другом смыслов: знание судьбы дает мудрость, изрекается она с помощью слова (а после широкого внедрения письменности в общественную жизнь уже и записывается в особую книгу), а сама судьба может быть славной или же нет. Понятно, что говорить о самом существовании богини Слова, этой премудрой богини речи, переходящей постепенно уже в образ богини Славы, мы можем со значительной долей осторожности, поскольку отсутствуют непосредственные доказательства ее существования в языческий период и сам облик которой мы вынуждены реконструировать лишь на основании более поздних косвенных данных. Однако с учетом существования у индоевропейцев образа обожествленного Слова представляется достаточно странным тот факт, что единственный, за исключением албанцев, народ из данной языковой семьи, самоназвание которого было образовано от понятия «слово», не имел бы в своем пантеоне бога или богиню, это слово олицетворяющее при том, что, судя по «Слову о полку Игореве», персонифицировал в образе девы даже менее значимое понятие Обиды. Возникнув во времена матриархата, богиня Слова в период, непосредственно предшествующий христианизации славян, была оттеснена на второй план мужскими божествами, что и объясняет молчание о ней источников. Тем не менее на северной окраине Руси корни ее культа были настолько мощны, что после 988 г. ее образ оказал значительное влияние на восприятие Софии Премудрости Божией новгородцами как правительницы и берегини их родного города и появлении в сказках Василисы Премудрой.

Определенную информацию о сущности этой богини мы можем получить и из иконографии Софии. Как уже отмечалось выше, из-за неясности истинной сущности этого начала в русской иконописи София в разных регионах страны изображалась совершенно по-разному. Для нас, естественно, наибольший интерес представляет именно новгородское восприятие Софии. Самым ранним изображением Софии не только в Новгороде, но и вообще в Древней Руси является ее изображение на фреске в церкви Успения на Волотовом поле близ Новгорода, построенной в 1363 г. Там она была изображена в композиции на тему «Премудрость создала себе дом» – сюжета на тему евхаристии. Однако наибольший интерес представляют для нас посвященные собственно Софии иконы, на которых иконописцы северной столицы Руси традиционно изображали ее в виде ангела (рис. 15). Поскольку в Западной Европе подобные изображения также крайне редки, А.В. Арциховский закономерно отметил, что представление данного персонажа христианской религии в этом виде возникло на отечественной почве: «Изображение Софии в виде ангела сложилось самостоятельно на Руси, и именно в Новгороде. За рубежом единичной случайной аналогией является фреска XII в. в Солето в Южной Италии, где Софию представляет ангел с крещатым нимбом. (…) Новгородская София на иконе представлена в виде ангела с ярко-красным, т. е. огненным лицом и такими же ярко-красными крыльями, на голове ее пятизубчатый золотой венец (второй и четвертый зубцы низки). Облачена она в царский далматик с бармами и омофором. В правой руке ее длинный жезл-кадуцей, в левой руке – свернутый маленький свиток. Сидит она на золотом престоле, ноги покоятся на камне. Изображение это вписано в золотую восьмиконечную звезду, лежащую на голубых концентрических кольцах, испещренных золотыми звездами. Перед Софией стоит дева Мария и Иоанн Предтеча, а сверху ее благословляет Иисус»746. Таким образом, оригинальная новгородская иконография подчеркивала как наличие царской власти у данного достаточно абстрактного персонажа новой религии, так и его космический характер. Ее исключительное положение дополнительно подчеркивалось тем, что в качестве предстоящих перед ней изображались сама Богоматерь и Иоанн Креститель. Как отмечает А.И. Яковлева, если образ Богородицы один из самых распространенных в софийной иконографии, то Иоанн Предтеча встречается в ней впервые только на русских иконах. Касаясь общей композиции икон этого типа, искусствоведы отмечают: «Богородица и Предтеча – «софийны», премудры, и различие женского и мужского в них, выраженное противостоянием, снимается в Софии. В Софии выступает аспект выравнивания различного, поглощение противоположного. Она, разделяя, соединяет. Ее место на иконе – центральное. Являясь вертикальной осью симметрии, она делит композицию на две равные части. Но в подобных иконах существует не только вертикальная координата, но и горизонтальная»747. Однако следует принять во внимание еще один момент в символике изображенных на иконе персонажей. Как уже неоднократно показывалось выше, в «народном православии» Богородица устойчиво отождествлялась с Матерью Сырой Землей. Не менее традиционным было отождествление Иоанна Крестителя с дневным светилом. В тексте повести о происхождении под Смоленском каменных баб, приводившемся в первой главе, он был прямо назван «Пресветлым Солнцем». Таким образом, центральное положение Софии между Богородицей и Иоанном Крестителем имеет свою аналогию в положении Зари-Заряницы между землей и солнцем. Данная аналогия дополнительно подчеркивается и огненно-красным цветом, в который была окрашена на иконах фигура Софии. Выше была уже показана соотнесенность данного «двоеверного» персонажа с судьбой в новгородской традиции, в связи с чем не лишним будет вспомнить, что, согласно сербским представлениям, именно на рассвете счастье отделяется от несчастья. Выше было уже показано существование у наших предков представлений, согласно которым «двоеверная» Пятница, заместившая собой языческую Мокошь, могла предсказывать, изменять и предопределять судьбу человека. Интересен и белорусский обычай, зафиксированный в памятниках XV–XVI вв. присягать именами Бога, Божьей Матери и святой Пятницы^748. Наличие в этом перечне «двоеверного» персонажа, соотнесенного с планетой Венерой, вместо Софии, культ которой был ограничен новгородскими землями, показывает, какой именно языческий персонаж мог скрываться под этим обликом.

Рис. 16. Богиня с головой быка на русской вышивке

Имеются ли какие-нибудь другие данные, подтверждающие предположение о том, что на формирование образа Софии в Новгороде в христианский период повлияла славянская языческая богиня, соотносящаяся с планетой Венерой? Такие данные имеются. Касаясь утверждения одного своего современника о связях новгородских словен с западными славянами и их прибытия из Вандалии, В.Н. Татищев писал: «Ректор Апиц во утверждение сего приводит, якобы новагородцы древле герб имели воловью голову, как и мекленбургский; токмо я сего нигде не нахожу, токмо что идола Мокоса имели с воловьею главою»749. Поскольку это указание может помочь нам точно определить языческий прототип новгородской Софии, внимательно взвесим все аргументы за и против его достоверности. С одной стороны, В.Н. Татищев жил и творил в ХVIII в., в результате чего сообщение это является весьма поздним, и, самое главное, непонятно, на каких источниках оно было основано. Есть и другие основания для сомнения в достоверности этого сообщения. Хоть имеются достаточные основания предполагать существование в Новгороде культа какой-то языческой богини, однако ни один средневековый источник не отмечает существование там поклонения именно Мокоши. Кроме того, по фольклорным материалам последняя была связана с прядением, а не властью, и, кроме того, в Новгороде уже почиталась Параскева Пятница, заменившая в христианскую эпоху эту богиню. Однако при ближайшем рассмотрении эти возможные возражения не являются столь безусловными. Мокошь в записях ХIХ в. явно представляет собой «сниженный» вариант изначального образа, из которого крестьянки сохранили в первую очередь те его стороны, которые были близки именно им. Можно быть уверенным, что в пантеон Владимира Мокошь была включена явно не как только покровительница прях. Что касается последнего возражения, то на примерах других языческих богов мы видим, что их черты могли переходить не к одному, а к нескольким христианским святым. Так, например, черты бога-кузнеца Сварога мы видим не только у Кузьмы-Демьяна, но и у Касьяна, явно языческие солярные черты присутствуют не только у Егория или Иоанна Крестителя, но и у Михаила и Бориса и Глеба. Выше было показано, что одни и те же языческие представления о связи богини с водой перешли в христианское время и на Богородицу, и на Параскеву Пятницу. Таким образом, единственным аргументом против достоверности указания В.Н. Татищева является то, что оно было сделано много веков спустя после свержения в Новгороде языческих богов.

Рис. 17. Женский идол из Ладоги Х в.

Однако есть ряд данных, подтверждающих его достоверность. Упоминание воловьей головы у идола Мокоши можно понимать в нескольких смыслах: и как указание на то, что эта богиня целиком изображалась в облике коровы, и как то, что ее антропоморфный идол имел вместо человеческой воловью голову, и, наконец, как указание на то, что воловья голова находилась у идола, наподобие того, как Радигост в Мекленбурге имел на щите черную голову буйвола. Последний вариант понимания сообщения В.Н. Татищева находит свое подтверждение в материалах северорусской вышивки: «Есть удивительные изображения, где женщина стоит в небесных сферах с жестом адорации перед великим светилом солнца, а пред нею предстоят небесные, очевидно, посвященные ей неземные кони, так как под ногами их свастичные знаки. Внизу той же картины возвышается алтарь с возложенною на него головою быка и предстоящими пред ним, уготовленными для жертвы или трапезы ей, двумя оленями. Это – этимастия, уготованная для великой женщины»750. Итак, мы видим, что совершенно независимо от В.Н. Татищева данные русской вышивки (рис. 16) указывают на связь языческой богини с головой быка именно на севере Руси. Наконец, происходящий все из того же региона еще один источник указывает на связь какого-то женского персонажа с коровами. Во время своего путешествия в 1859 г. П. Якушкин записал от одного старика следующую легенду о происхождении Перынского скита: «А вот видишь ты, какое дело было, – начал рассказчик, – был зверь-змияка, этот зверь-змияка жил на этом самом месте, вот где теперь скит святой стоит, Перюньский. Кажинную ночь этот зверь-змияка ходил спать в Ильмень озеро с Волховскою коровницею»751. Сам Перынский скит расположен непосредственно в окрестностях Новгорода, и, как было установлено раскопками В.В. Седова, в языческое время там находилось капище Перуна. Кто такая была эта Волховская коровница, к которой в облике змея ходил спать в Ильмень озеро сам Перун, рассказчик, к сожалению, не уточнил, однако западнославянские материалы указывают на близкое соседство урочищ, названных в честь Перуна и Мокоши. Следует отметить, что традиция связывать между собой оба этих персонажа сохранилась и в «двоеверный» период. Около Ферапонтова монастыря рядом с церковью Ильи-пророка была построена часовня Параскевы Пятницы – двух христианских персонажей, перенявших многие черты языческих Перуна и Макоши. Интересно отметить, что именно в Перыни был найден неолитический сосуд, на котором вместе с уточками была изображена женская фигура в уборе в виде рогов^752, что свидетельствует о более чем древних истоках образа Волховской коровницы. Весьма показательно, что и в бывших новгородских землях оба эти святых оказались связаны между собой: в уже упоминавшейся ильешевской церкви два предельных алтаря были посвящены пророку Илье и великомученице Пятнице^753. Кроме того, само название Ильеши прямо указывает на данного популярного персонажа «народного» православия. Все это помогает нам понять, кем же был на самом деле тот сладострастный бес, от преследований которого в христианскую эпоху Пятница была вынуждена спасаться на березе.

Следует также отметить, что образы змея и коровы, фигурирующие в легенде о Перынском ските, указывают на архаику этих образов, значение которых явно уже не осознавалось в ХIХ в. О древних истоках легенды говорит не только открытие в Перыни языческого святилища, но и то, что в соседней с Новгородом Ладоге был найден деревянный мужской идол, датируемый Х в. На идоле была изображена идеограмма дождя, а сам он был изображен одноногим и безруким. На основании всестороннего тщательного анализа Д.К. Лаушкин отождествил это изображение с Перуном, отметив при этом: «Одноногие боги имеют в своем истоке тереморфный образ – змею…»754 Весьма показательно, что в той же Ладоге было обнаружено еще одно святилище: «К Х в. относится и «Большая постройка», при изучении которой обнаружена резная деревянная фигурка на постаменте, видимо женская. Прямоугольное в плане здание площадью 120 м2 со следами своеобразной конструкции носило следы преднамеренного разрушения. Его обгоревшие стены подрублены и завалены внутрь. Пол земляной, кровли, очевидно, не было. Внутри постройки зафиксировано большое число черепов и костей животных, чаще всего располагавшихся вдоль стен, деревянные чаши, ковши, миски. Здесь же были найдены бронзовая подвеска-амулет с рунической надписью и деревянная скульптура, символизирующая какое-то божество, возможно Макошь, в честь которого в культовом здании совершались обрядовые действия с принесением жертв и распитием ритуальных напитков. Скульптура представляет собой полную человеческую фигуру, практически единственную в этой категории вещей. Четко показаны голова, согнутые в локтях расположенные на груди руки. Слабо, но намечены на стояне ноги с повернутыми вправо ступнями»755. Непропорционально большая голова женского идола (рис. 17) с одной стороны перекликается с описанием внешнего вида Мокоши в ХIХ в., однако у той упоминаются еще и большие руки – деталь, не свойственная ладожскому идолу. С другой стороны, большая голова могла указывать и на мудрость ее обладательницы, что отсылает нас к более позднему образу новгородской Софии Премудрости Божьей. Само святилище, судя по всему, было уничтожено при Крещении Руси.

Интересно отметить, что идол Перуна был найден в небольшом помещении Х в., внутренняя полезная площадь которого составляла 16 м^2. Оно отличалось от других жилых построек тем, что кроме обычной печки-каменки имело еще в специально выделенном помещении очаг-жертвенник, около которого и была найдена фигура, а также специфический набор вещей. Кроме того, в еще более раннем слое, датируемом IX в., было найдено изображение еще одного мужского божества. Исходя из условий его залегания (она была найдена в толще навоза, оставшегося от хлева), исследователи связывают самый древний идол со «скотьим богом» Волосом. То, что женский идол был найден в гораздо большем помещении, нежели идолы мужских божеств, косвенно указывает на главенство женского божества у ильменских словен – обстоятельство, которое мы предположили ранее при анализе «двоеверного» культа Софии в Новгороде.

Все эти данные в своей совокупности позволяют утверждать, что в языческую эпоху у жителей севера Руси женское божество действительно играло чрезвычайно значительную роль в их пантеоне. В.Н. Татищев однозначно не мог знать о ладожской находке, свидетельствующей о весьма высоком положении языческой богини среди других божеств в новгородской земле. Такая весьма специфичная деталь в его сообщении, как бычья голова у богини, также подтверждается северорусской вышивкой. Все это вместе взятое заставляет с вниманием отнестись к сообщению В.Н. Татищев. Проанализированные факты говорят о том, что этой богиней новгородцев-язычников была Мокошь, отождествляемая с Зарей и планетой Венерой, целый ряд черт которой впоследствии перешел на христианскую Софию, обусловив ее восприятие как богини-берегини города, не имеющего аналогов в других землях Древней Руси. Однако эти аналоги нам встречаются в землях западных славян. На основании целого комплекса независимых друг от друга археологических, антропологических и лингвистических данных исследователи уже давно пришли к выводу об исключительно тесной связи жителей севера Руси и современной Белоруссии с западными славянами. Указывалось, что, по крайней мере, часть населения Новгорода и других северорусских городов имеет западнославянское происхождение. Связи северорусского региона с западнославянским в мифологической сфере были подробно рассмотрены автором данных строк в его исследовании о «Голубиной книге». Поскольку само название Новгорода как «нового города» предполагает существование какого-то предшествовавшего ему «старого города», исследователями уже давно выдвигались самые разнообразные гипотезы на этот счет. В самой Новгородской земле мы видим Старую Руссу, Старую Ладогу, однако, во-первых, их определения как «старых» фиксируются в документах гораздо позднее первого упоминания Новгорода и, во-вторых, старыми они оказываются не относительно города на Волхове, а относительно перенесенных на новое место городов с аналогичными названиями – Руссе и Новой Ладоги. В силу этого естественной оппозицией Новгороду оказывается Старград на другой стороне славянского мира, у западнославянского племени вагров. В свете этого чрезвычайно интересным является утверждение немецких писателей о том, что некогда Старград назывался Сиваном в честь богини Сивы^756. Поскольку она была верховной богиней полабов, в этом нет ничего удивительного. Кроме того, в западнославянской традиции мы видим и другие примеры тесной связи богинь с отдельными городами. Уже знакомый нам Козьма Пражский упоминает, что в Чехии, недалеко от Праги, был воздвигнут город Девин, получивший свое название от слова дева^757. Его возникновение он связывает с историей о войне женщин против мужчин. Однако еще об одной крепости с аналогичным названием в Словакии упоминает «Хроника нотария венгерского Короля Белы» XIII в.: «Это название – от слова «девушка» (Девония). Древние славяне-язычники богиню Венеру, почитая ее в образе девы, называли Девойна, Девина или Дева»758. Город Магдебург, упоминаемый в источниках с 805 г. в форме Magatheburg, был пограничным пунктом Карла Великого на границе со славянами. Как полагают специалисты, название города было образовано от женского имени «город Магды». Однако кем была эта Магда, неясно, и в литературе упоминаются версии о личном феодальном владении, культовом посвящении либо влиянии кельтского субстрата, в связи с чем упоминается кельтское языческое божество Mogon. Кроме того, вполне возможна немецкая калька славянского названия этого места: чехи называли Магдебург Девич град, а др.-в. – нем. magath как раз и означает «дева»759. В пользу последней версии говорит и свидетельство Адальберта Кранца в его книге, изданной в 1572 г.: «Идол, подобный Венере, стоящей на колеснице с тремя Грациями, был в Магдебурге, городе, который от этой богини славяне также называли Девин»760. Наконец, согласно поздней легенде, польский город Торунь был основан римлянином Тарандом, который воздвиг в нем храм Венеры Партении (Девы), простоявший там 500 лет^761. Таким образом, в данном регионе мы видим у славян устойчивую традицию называть некоторые города в честь Девы, которая отождествлялась с богиней Венерой или, по крайней мере, основывать в них в честь Венеры святилище. Что касается богини полабов Сивы-Живы, то, как показывалось выше, эта богиня была связана не только с понятием жизни и растительностью, но являлась также богиней любви, соответствуя в этом отношении античной Венере и славянской Мокоши. Соответствие между обеими богинями будет еще более явным, если мы вспомним, что у некоторых славянских народов рожаницы назывались живицы, а связь Мокоши с рожаницами и судьбой была подробно проанализирована ранее. Возможно, что в пользу отождествления обоих персонажей говорит и их иконография. На титульном листе уже упоминавшейся древнечешской рукописи «Mater verborum» внизу был изображен скрипач, а под ним в круглом медальоне грудной портрет с надписью Estas Siva. Соответственно, данный портрет считался изображением богини Живы с колосьями в руках. Однако, поскольку большая часть глосс была признана поддельной, то в 1877 г. А. Баум высказал сомнения и в подлинности подписи под медальоном, посчитав данный портрет изображением не женщины, а юноши. Окончательно устранить все сомнения может лишь экспертиза рукописи на современном техническом уровне, но если надпись на медальоне будет признана действительно средневековой, то древнечешское изображение Живы с растительностью в руках будет иметь явную аналогию в изображении богини в северорусской вышивке. Отметим, что позднее подобным же образом в некоторых местах изображалась и Пятница: «…статуэтка Параскевы Пятницы в с. Варгузы б. Архангельской губ. имеет в руках не только традиционный крест христианской мученицы, но и цветы. Цветами украшали икону Пятницы и украинские крестьяне»762.

Таким образом, включенность Новгорода в западнославянскую традицию связи богинь с городом не только в очередной раз подтверждает сильнейшее западнославянское влияние, бывшее очевидно решающим в момент основания ильменскими словенами своего города и выбора для него небесного покровителя, но и объясняет причины уникальности культа Софии в Новгороде по сравнению с общерусской традицией. Подтверждает западнославянское влияние и рассмотренный в предыдущей главе образ богини с всадниками. Косвенно о распространенности культа этого женского божества можно судить и по ареалу распространенности вышивки: «Сюжетная вышивка архаического типа восходит к культуре Новгорода и Пскова, в то время как население ростово-суздальской «области» и прилегающих к ней более южной территории не знало такой приверженности к этому роду орнамента»763. Напомним, что одним из наиболее распространенных сюжетов вышивки архаического типа и была как раз изображение богини с предстоящими ей зверьми или всадниками. Эта особенность оказывается еще более показательной на фоне того, что антропоморфные персонажи в вышивке крайне редки не только у народов Прибалтики, но даже и у белорусов и жителей Смоленской губ. Редкие образцы подобных изображений на этих территориях связываются с изделиями переселившихся туда русских старообрядцев. Таким образом, образ богини в народной вышивке фиксируется лишь в тех русских землях, в которых данные археологии, антропологии и лингвистики отмечают достаточно сильное западнославянское влияние.

Однако чем можно объяснить эту тесную и на первый взгляд достаточно необычную связь богини с городом? Материалы, относящиеся к Мокоши-Софии дают нам возможность хотя бы частично ответить на этот вопрос. Во-первых, есть основания полагать, что Мокошь в Новгороде имела определенное соответствие с такой казалось бы специфически сугубо христианской чертой Софии, как связь верха и низа, земного и небесного. Территориально Новгород состоял из пяти концов, однако исследователи отмечают, что первоначально их было три. Действительно, два конца впервые упоминаются в летописи достаточно поздно, а суммы собираемой с города дани, количество выставляемых им воинов и количество членов руководящего им совета даже в поздний период («триста золотых поясов») устойчиво кратны числу три. Названия двух концов, Славенского и Людина, достаточно прозрачны, однако о значении третьего, Неревского конца, ясности нет, и по поводу его происхождения выдвигались самые разнообразные гипотезы. На большом материале В.Н. Топоров показал, что индоевропейский корень ner-/nor– обозначал «ныряльщика» вообще, а также все то, что может «нырять» или быть связанным с этим действием, в том числе и человека. Показательно, что к этому же корню относятся и обозначения целого ряда русалок и ундин: нереиды, дочери Нерея, сына Понта и Геи в греческой мифологии, лит. nerove, nira, лтш. nara, а также класс жрецов у пруссов, имеющих отношение к погружению в воду, – neruttei. От этого же корня были образованы имена богини плодородия Нореи, главной богини Норика, давшей свое имя данной провинции; сабинской богини Нерии, бывшей супругой Марса, а также германской богини матери-земле Нерты, чье изображение объезжало территорию семи племен на запряженной коровами повозке, после чего омывалось в священном озере. Стоит вспомнить и скандинавских норн, сидящих у источника Урд, находящегося у корней мирового древа. К этому же кругу значений относится др. – инд. нарака «дыра», «подземное царство», слав. нора, лит. nerti – «нырять», «погружаться в воду»764. Как видим, корень нер- в индоевропейских языках был связан с понятиями земли, влаги, низа.

Естественную оппозицию ему представляет один из вариантов названия другого конца древнего Новгорода. Как отмечают В.А. Янин и М.Х. Алешковский, «Славенский конец (Славно) в летописях носит и иное название – Холм»765. В свою очередь, это второе название Славенского конца соотносится со скандинавским названием Новгорода – Холмгард, образованного, по мнению ряда исследователей, из двух заимствованных у славян слов – холм и город. Поскольку будущий северный центр Руси скандинавы начали так называть до образования названия Новгород, то трудно удержаться от сопоставления первой части их наименования с наименованием новгородцами одного из своих концов Холм или Славно. Следует вспомнить, что под последним названием предшественник Новгорода был известен мусульманским авторам. Как видим, еще до возникновения самого названия Новый город и, вероятно, до образования самого города один из его будущих концов под двумя своими названиями был широко известен за пределами Руси как на скандинавском западе, так и на арабском юге.

Название Холм очевидно соотносится с понятием верха. В этом случае Людин конец естественным образом оказывается связан с серединой, поскольку в мифологических картинах мира люди населяют именно средний мир, расположенный между подземным миром и миром богов-небожителей. Если высказанное предположение верно, то первоначальная структура трех новгородских концов моделировало вселенную по вертикали, органически вписывая человеческую общность в макрокосмос. Идея отображения вертикальной трехчастной структуры вселенной на горизонтальной плоскости применительно к устройству человеческого общества встречается и у других индоевропейских народов. Наиболее ближайшим примером этого является записанный Геродотом миф о происхождении скифов-пахарей: «По рассказам скифов, народ их – моложе всех. А произошел он таким образом. Первым жителем этой еще необитаемой тогда страны был человек по имени Таргитай. Родителями этого Таргитая, как говорят скифы, были Зевс и дочь реки Борисфена (я этому, конечно, не верю, несмотря на их утверждения). Такого рода был Таргитай, а у него было трое сыновей: Липоксаис, Арпоксаис и самый младший – Колоксаис. (…) Так вот, от Липоксаиса, как говорят, произошло скифское племя, называемое авхатами, от среднего брата – племя катиаров и траспиев, а от младшего из братьев – царя – племя паралатов. Все племена вместе называются сколотами, т. е. царскими»766. Во второй части имен всех сыновей Таргитая отчетливо прослеживается индоиранский корень «ксай» – «царь», а что касается первой части их имен, то они означают соответственно «гора», «(водная) глубина» и «солнце», т. е. в совокупности образуют собой трехчастную структуру физического мира по вертикали. Их отец, таким образом, являлся символом целостной вселенной. В связи с этим крайне интересно то, что одно из скифских божеств было изображено в виде дерева. Действительно, как показали многочисленные исследования мифологии различных народов, именно образ мирового древа являлся одним из наиболее древних и наиболее распространенных образов наглядного изображения трехчастного устройства мироздания. В случае со скифской мифологией дерево обозначало бога, однако выше мы видели, что оно обозначало и богиню. Нет ничего невозможного, что новгородское трехчастное устройство общество было основано по образу и подобию богини-дерева, каковой для данного славянского племени была, скорее всего, именно Макошь. Именно в окрестностях Петербурга, т. е. на бывших новгородских землях, была зафиксирована легенда о том, как Пятница, эта «двоеверная» ипостась Макоши, спасаясь от домогательств черта, влезла на березу. Как было показано в двенадцатой главе, данная легенда восходит к индоевропейскому мифу о богине, которая сама является деревом. В этом аспекте интересно сопоставить и другие сюжеты, связанные с богиней-деревом в нуристанской мифологии с восточнославянскими данными. Дисани доит коз – Макошь стрижет овец; с первой связаны семь неземных божеств-убийц – паней, пресекающих жизнь человека – «двоеверная» Пятница не только сама может покарать нарушителей запретов, но в одной легенде ее сопровождает смерть. Кроме того, ниже будет показано, что двенадцать лихорадок могут быть связанными с двенадцатью пятницами. Таким образом, мы видим, что обе богини связаны не только с любовью и образом дерева, но и со смертью и мелким домашним скотом. Следует отметить, что восточнославянская традиция, как это видно из белорусского заговора, знает как хранительницу домашнего скота и Зарю-Венеру: «Я свою скотину заговариваю дъвеми зарами – раньняй и вечерняй – застановляю»767. У южных славян во время Петковицы – праздника, посвященного Параскеве Пятнице, – основные действия были направлены на благополучие домашнего скота: ради здоровья и благополучия животных воздерживались от работы, пекли специальный хлеб, производили случку, а македонцы вообще считали этот день праздником овчаров^768.

Единственное принципиальное отличие заключается в том, что Дисани является матерью богов, в то время как о Мокоши отечественные источники ничего такого не говорят. Однако это отличие может быть объяснено большей архаичностью нуристанской мифологии, сохранившей больше матриархальных элементов. С другой стороны, о связи Мокоши с образом холма говорит не только западнославянский топоним Мокошин верх, но и восточнославянская быличка про Пятницу. Когда она пришла покарать женщину, золившую белье в пятницу, та спаслась тем, что воскликнула: «Ой, Пятница, осиянская гора горит!», после чего Пятница с криком «Ой, там же мои дети сгорят!» убежала^769.

Кроме того, весьма показательно, что предание, относящееся к изначальному периоду новгородской истории, указывает на связь дерева именно с женским началом. Иоакимовская летопись рассказывает, что у новгородского старейшины Гостомысла было четыре сына и три дочери. К моменту его смерти сыновья его все погибли, а дочери были выданы замуж за других правителей. Поскольку вопрос о наследнике очень тревожил Гостомысла, неудивительно, что однажды он увидел на эту тему вещий сон: «Единою спясчу ему о полудни виде сон, яко из чрева среднеи дочери его Умилы произрасте древо велико плодовито и покры весь вес град Великий, от плод же его насысчахуся людие всея земли. Востав же от сна, призва весчуны, да изложат ему сон сей. Они же реша: «От сынов ея имать наследити ему, и земля угобзится княжением его». И все радовахуся о сем…»770 Как уже давно установили исследователи мифологии, число семь соотносится с понятием мирового древа, описывая устройство вселенной в базовых соотношениях: уже упоминавшееся выше троичное ее деление по вертикали и четырехчастное деление по горизонтали (четыре стороны света). Как видим, с трехчастным делением по вертикали соотносятся дочери Гостомысла, и именно из чрева его средней дочери произрастает чудесное плодоносящее дерево. Таким образом, мы видим, что в новгородской традиции, отразившей древнейший период в истории этого города, дерево устойчиво соотносится именно с женским началом. Выше уже было показано, что дерево вполне могло быть образом женского божества. О том, что эта черта была свойственна и Мокоши, притом в весьма архаичный период, свидетельствуют и данные сравнительного языкознания: авест. maekantis – «сок деревьев» не только соотносится с именем этой богини^771, но и отсылает нас в первую очередь к образу березы, о целебных свойствах сока которой люди знали очень давно. Однако именно на березе спасалась от черта Параскева Пятница в рассмотренной выше легенде, происходящей с новгородской территории. Интересно отметить, что ближайшую этимологическую параллель авестийскому термину исследователи находят не в восточно-, а в западнославянских языках: «В первую очередь здесь следует указать на верхнелужицкое mokance «мокрядь» (при существующем mok «жидкость; щелочный раствор»). Это слово практически идеально могло бы по звуковому облику, по форме и по семантике соответствовать авест. maekantis…»772

Следует также отметить еще одну немаловажную деталь: сама кончанская организация была свойственна западным славянам, а на территории Руси в основном лишь тем областям, которые находились с ними в контакте: «Между прочим, кончанские организации также восходят, как предположил А.В. Арциховский, к балтийским славянам, у которых имелись общественные здания контины – центры отдельных частей города. Концы прослеживаются и в Пскове, Руссе, Ладоге, Кореле, Ростове, Смоленске, однако сомнительно, чтобы они были и в других городах древней Руси»773. Весьма показательно, что анализ новгородской иконописи привел А.И. Яковлеву к выводу о том, что в данной традиции София имела и космогоническое значение: ««Слава» Софии простирается на небесах и на земле, ее положение промежуточное, оно соединяет земное с небесным»774. Мы видим, что в своей «древесной» ипостаси языческая богиня действительно соединяла верх и низ, земное и небесное, т. е. осуществляла именно ту функцию, которая в «двоеверный» период была впоследствии перенесена на христианскую Софию.

Олицетворяя собой вселенную, эта богиня, которую в случае с Новгородом мы со значительной степенью вероятности можем отождествить с Мокошью, являлась одновременно в какой-то степени и олицетворением созданной городской общины. Показательно, что в одном духовном стихе Пятница является убогому в пустыне и велит ему передать людям требования, относящиеся именно к миру и согласию в обществе:

Скажи-ка добрым людям:

Друг друга бы любили,

Брат бы брата почитали

И матерным словом не бранились^775.

Еще одним косвенным подтверждением данной реконструкции является связь прядения, одной из наиболее значительных функций этой богини, со славянским социальным устройством, зафиксированная в языке: «Прядется не только нить, вервь и жизнь, но также составляется человеческий коллектив, община, в которой все спрядено одной нитью. Русская вервь как обозначение веревки, т. е. чего-то спряденного и ссученного, и общины реализует именно этот образ…»776 Следует только отметить, что образ общины как подобия мирового древа, отраженного в названия трех концов первоначального Новгорода, является более древним по сравнению с восприятием общины в види веревки-верви. Для патриархального сознания неразрывное единство бога-прародителя и порожденного им народа было исследовано нами на примере Дажьбога^777. Однако очевидно, что для матриархального сознания место бога-отца занимала богиня-мать. Следует отметить, что описанная идея не является чем-то необычным для славянской традиции. В польском городе Щецине почитался бог Триглав, по поводу которого А. Гильфердинг высказал достаточно обоснованное предположение, что это просто другое имя того же Святовита. Сами западные славяне так объясняли внешний вид своего божества: «Они (три главы) означают, что наш бог управляет тремя царствами: небесным, земным и преисподнею»778. Как видим, Триглав символизировал собой троичное деление вселенной по вертикали. Весьма показательно, что сам город Щецин располагался на трех горах, из которых средняя и самая высокая была посвящена этому языческому богу. Интересно отметить, что когда в XII в. немецкие миссионеры уничтожили капище, одна вдова спрятала золотое изображение Триглава в дупле огромного ствола дерева, причем, согласно «Житию Отгона» Эббона, оно было «так усердно и прочно вбитое в дерево, что никак нельзя было его ни вытащить, ни хотя бы сдвинуть с места». Восточнославянский Збручский идол точно также изображал собой данное триединство в составе космического тела Первобога. Весьма показательно, что Триглав почитался в городской общине, а Збручский идол наглядно показывал, что люди являются неотъемлемой частью космического божества – мысль, отраженная и в русском духовном стихе о «Голубиной книге». Эти примеры показывают укорененность образа объемлющего три сферы мироздания божества, включающего в свое вселенское тело и мир людей, в славянской традиции. В индоевропейской мифологии мы видим пример подобного единения на примере ведийской матери богов Адити, о которой гимн говорит так:

Адити – небо, Адити – воздушное пространство,

Адити – мать, она – отец, она – сын,

Все-Боги – Адити, Адити – пять родов (людей),

Адити – то, что рождено, Адити – то, что должно

родиться.

(РВ I, 89, 10)

Параллель с ведийской традицией окажется еще более явной, если мы вспомним, что лоно богини речи Вач находится в водах, а корень нер-, от которого было образовано название Неревского конца, семантическим связан не только с низом, но и с водой. Следует также отметить, что весьма похожее представление о власти в различных сферах именно женского персонажа встречается нам и в польской традиции. Рассказывая о победе Ванды, дочери первого польского правителя Крака над королем алеманов, автор «Великой хроники» отмечает, что последний, устрашенный ее могуществом, покончил жизнь со словами: «Пусть Ванда повелевает морем, пусть землей, пусть воздухом…»779 Понятно, что вся эта история является вымыслом средневекового автора, однако в этих словах, возможно, отразились древние западнославянские представления о власти некого женского божества над тремя сферами мироздания по вертикали. Весьма показательно, что в качестве первой стихии, владычество над которой король алеманов признавал за Вандой, выступает именно море, а не земля, что роднит польскую традицию с новгородской, в которой название Неревского конца также указывает на водную стихию.

Во-вторых, следует отметить, что само имя отца Умилы и деда Рюрика Гостомысла означает буквально «думающий о госте». Однако гостем в Древней Руси называли не только гостя в современном значении этого слова, но также и купца. Такое имя объясняется реалиями эпохи, предшествовавшей знаменитому призванию варягов. Именно тогда через земли ильменских словен проходил волжско-балтийский торговый путь, игравший, судя по всему, достаточно большую роль в жизни славянских племен. В этой связи более чем показательно, что имя Гостомысл среди славянских правителей той эпохи встречается дважды и притом на противоположных концах балтийского участка этого пути: с упоминавшегося выше Гостомысла начинается список новгородских посадников, а второй Гостомысл, убитый Людовиком Немецким в 844 г.780, фиксируется письменными источниками у живших на территории современной Германии западных славян как раз неподалеку от Старграда. Согласно Иоакимовской летописи первый Гостомысл приходился дедом Рюрику, то второй, согласно немецким генеалогиям, являлся племянником основателя русской княжеской династии. С учетом рассмотренных выше топонимистических и мифологических связей между западнославянским Старградом-Сиваном и восточнославянским Новгородом подобное совпадение связанных с торговлей имен у славянских правителей в этих двух регионах едва ли можно считать случайным. А тот факт, что оба Гостомысла приходились ближайшими родственниками летописному князю Рюрику и вовсе сводит возможность случайного совпадения к нулю. Однако имя Гостомысла, говорящее о большом значении торговли в жизни Новгорода уже на самом начальном этапе его существования, заставляет вспомнить, что в более позднюю эпоху в том же Новгороде с торговлей была тесно связана именно Параскева Пятница, воспринявшая в христианскую эпоху целый ряд черт языческой богини Венеры. Следует подчеркнуть, что и в новгородской легенде о Гостееве «двоеверная» София, в облике которой проглядывают древние черты славянской Зари-Венеры, является ему именно во время его морского плавания, вновь указывая на связь данного небесного светила с мореплаванием. Возможно, в свете этого отнюдь не случайностью оказывается и тот факт, что древнейшее изображение Софии в Руси было сделано в церкви Успения на Волотовом поле. Согласно новгородскому преданию, записанному в XIX в. любознательным архимандритом Макарием, именно на Волотовом поле был похоронен дед Рюрика, легендарный Гостомысл: «Причина, почему Успенская церковь зовется на Волотове, заключается в том, что здесь полагают местопребывание бывшему у славян-язычников идолу Велесу или Волосу, подобно как на Ильмене при истоках Волхова было пребывание другого языческого идола Перуна. В память этого места, язычники погребали здесь своих князей и богатырей. Доселе указывают к юго-востоку саженях в 20-ти от церкви на холме, насыпанный над могилою князя славного Гостомысла будто бы пригоршнями новгородцев, чтивших память своего любимого старейшины…»781 Кроме того, не следует забывать, что именно Пятница, еще один персонаж новой религии, на который частично перешли функции Мокоши, была в Новгороде покровительницей морской торговли, для ведения которой было весьма полезно наблюдать в море планету Венеру.

Выше уже отмечалось, глава новгородской церкви осуществлял в княжеской семье генетически связанный с рожаницами и Мокошью ритуал пострига, этот очевидный пережиток язычества. В этой связи следует отметить, что устав князя Всеволода наделял новгородского владыку весьма важным правом – контролем за правильностью торговли. Ежегодно он должен был проверять точность торговых мер в Новгороде: «Торговыя вся вѣсы, мѣрила и скалвы вощаныя, и пуд медовыи, и гривенка рублеваа и всякая извѣсть, иже на торгу промежи людьми, от бога тако исконѣ уставлено есть: епископу блюсти без пакости, ни умаливати, ни умноживати, а на всякыи годъ извѣщивати; а скривится, а кому приказано, а того казнити близко смерти, а живот его на трое: треть живота святѣи Софии, а другаа треть святому Ивану, а третьая треть сочьскым и Новугороду…»782 Вполне возможно, что эта достаточно необычная для носителей этого сана функция точно также является пережитком языческих времен и восходит к связи Мокоши с торговлей. Подтверждает это предположение тот факт, что древнейшая из известных на сегодняшний день линеек была найдена в Ладоге в здании, которое исследователи отождествляют с языческим капищем^783. Если это так, то задолго до новгородских архиепископов контроль за правильностью мер торговли осуществляли языческие волхвы.

Комплексный анализ дошедших до нас источников показал, что в языческую эпоху богиней-берегиней северной столицы Руси являлась именно Мокошь, многие черты которой впоследствии перешли на христианский образ Софии Премудрости Божией. Данное обстоятельство объясняет особенности восприятия новгородцами в «двоеверную» эпоху этого в высшей степени абстрактного начала новой религии, ясность об истинной сущности которого отсутствовала даже в ХVI в. Хоть летопись упоминает из языческих божеств в Новгороде одного лишь Перуна, культ которого действительно имел глубокие корни в этой земле, однако приведенные выше материалы показывают, что на начальном периоде своей истории жители этого города были не менее тесно связаны и с Мокошью. Без учета этого вряд ли можно объяснить тот факт, что в христианский период небесным покровителем Новгорода становится не Илья-пророк, а София. Следует отметить, что Мокошь в новгородской традиции сохранила очень многие черты Великой богини. В образе дерева она символизирует трехчастное деление Вселенной по вертикали и, стремясь органично вписать в мироздание свою создаваемую городскую общину, новгородцы в своем первоначальном общественном устройстве стараются воспроизвести именно эту структуру. Духовный стих о Егории Храбром и сказка о Василисе Премудрой содержат намеки на то, что эта богиня могла рассматриваться и как порождающее вселенную начало. Мокошь оказывается весьма тесно связана с Судьбой, а впоследствии со Словом, которое в индоевропейской традиции само мыслилось как вселенское начало, запечатлеваемой этим Словом Славой, а также божественной Премудростью, которую оно выражало. Она охраняет избравшую ее покровительницей город, являясь его верховным правителем и судьей, причем власть ее распространяется не только на земную жизнь, но и на посмертную участь человеческой души. Сохраняет она весьма древние связи с быками и коровами, а также со змеем, в облике которого воспринимался ее божественный супруг Перун. Наконец, в качестве Венеры она является покровительницей как брака, так и торговли, в буквальном смысле путеводной звездой для корабельщиков. Связь с данным светилом вписывает Мокошь в рамки таких индоевропейских традиций, как иранская и римская, в которых богиня, отождествляемая с данным небесным светилом, также выступает в роли охранительницы и связана с понятием верховной власти.

Глава 17

Морана и Баба-яга

Помимо женского олицетворения Жизни славяне знали и такое же олицетворение Смерти, которой была известная нам по западнославянским источникам богиня Морана или Маржана. Польский писатель Я. Длугош отождествлял Маржану с античной Церерой, «Матерью и богиней плодов», которую почитали крестьяне и земледельцы, принося в жертву пшеничные зерна. Однако, если Длугош отождествлял польскую Маржану с римской богиней земного плодородия Церерой, то более ранние древнечешские глоссы «Mater verborum» соотносили Морану с гораздо более зловещей греческой Гекатой, что подтверждается и корнем мор-, лежащим в основе ее имени. Интересно отметить, что в фольклоре Marena также называлась Smrt, Smrtka, Smrtonoska и ассоциировалась со смертью и болезнями, как об этом красноречиво говорит чешская поговорка: «От Морены нет спасения». Другая пословица гласила: «против Морены нет коренья», т. е. лекарства. Обычно она олицетворялась женским чучелом, символизировавшим смерть (мор) и зиму, которое торжественно топилось западными славянами во время встречи весны для обеспечения будущего урожая.

Первым утопление чучел Дзеваны и Маржаны описал все тот же Я. Длугош. Другой польский писатель Мартин Бельский в 1551 г. так описывал свои личные наблюдения данного праздника: «На моей еще памяти был обычай у нас по селам, что на Белой неделе поста топили одно чучело: убрав сноп из конопли или соломы в человеческое платье, все село провожало его туда, где поблизости было какое-нибудь озерцо или лужа, и там, сняв с него одежду, бросали в воду, распевая жалобно: «Смерть вьется по плетню, ища себе хлопоты» и т. д. Затем поскорее бежали домой от того места; кто же <…> в то время падал, считали это предзнаменованием, что он в том же году умрет. Звали это чучело Маржана, я бы сказал, что это был бог Марс»784. Очевидно, что это было изображение богини смерти, так что Бельский ошибся в своем предположении, однако, к счастью, он одновременно записал и то имя, которое слышал от своих земляков. Д.М. Дудко отметил, что, согласно Длугошу, поляки топили чучела Маржаны и Дзеваны 7 марта, сопоставив это с тем, что именно 7 марта в Индии носили с факелами изображение богини смерти Кали и бросали его на берегу Ганга^785. Славяно-индийские параллели на этом не заканчиваются: в Индии богиня смерти традиционно изображалась с высунутым языком и точно также с высунутым языком была изображена баба-яга на русской лубочной картинке.

Как отмечают современные исследователи, само ритуальное уничтожение образа Мораны не только знаменовало завершение зимы, но и обеспечивало плодородие во всех его проявлениях: «Верили, что уничтожение чучела обеспечит скорый приход лета, хороший урожай, сохранит село от мора и смерти, а девушкам обеспечит замужество»786. Поскольку ежегодное утопление Мораны было призвано обеспечить хороший урожай, становится понятным, почему Я. Длугош неожиданно отождествил ее не с богиней смерти, а с богиней плодородия римской мифологии. У восточных славян имя этой богини смерти сохранили только украинцы: «Купальское дерево на Украине называли Мораной (Мареной, Марой), т. е. именем древнеславянского мифологического персонажа, олицетворявшего смерть, зиму»787. Однако сам обряд проводов зимы украинцы не сохранили.

Интересно сопоставить данные польских источников и еще по одному персонажу. Ян Длугош отмечал: «Плутона прозывали Ныя (Nya); его считали богом подземного мира, хранителем и стражем душ, покинувших тела, и просили у него после смерти провести в лучшие места преисподней, и поставили ему главное святилище в городе Гнезно, куда сходились изо всех мест»788. Из этого описания следует, что Ный являлся мужским божеством. Точно также, как о боге, пишет о нем в 1582 г. и Стрыйковский: «Плутона же, бога пекельного, которого звали Ныя, почитали вечером, просили у него по смерти лучшего усмирения непогоды. <…> Также Цереру, богиню земли, открывательницу всяких злаков, которую они звали Маржана, ей тоже в Гнезне <…> был за большие средства поставлен храм, где ей во славу десятину всякого зерна после жатвы приносили, прося на другой год обильного урожая»789. Однако у него появляется новая подробность: в Гнезно, где, согласно Длугошу, находилось главное святилище Ныя, был также и храм Маржаны, которую он описывает, как богиню плодородия. Однако в начале XVIII в. Прокош считает Ныя уже не богом, а богиней: «Ныя, последняя из потомства Леха, правила во времена Геркулеса Ливийского… После ухода Геркулеса в Италию Ныя счастливо и милосердно народом своим повелевала»790. Как отмечали отечественные и зарубежные исследователи, хтонические божества ассоциируются с землей и ее производительными силами, но одновременно являются и божествами загробного мира, причудливо сочетая в одном лице смерть и плодородие. Приняв это во внимание, становится понятным и то, почему в Гнезно одновременно находились святилища Ныя-Плутона и Маржаны-Цереры, равно как и то, что сам Ный под конец стал восприниматься как богиня, слившись, по всей видимости, с образом Маржаны у поздних писателей. Эту же необычную на первый взгляд связь плодородия земли и мира смерти на примере ритуалов с березой мы уже видели в двенадцатой главе.

В отечественной традиции подобным женским персонажем, значительную древность которого мы можем предположить, является Баба-яга русских сказок. В первую очередь она связана со смертью, поскольку в сказках неоднократно пытается тем или иным способом погубить героев. «Белорусы уверяют, что Смерть передает усопших бабе-яге, вместе с которою разъезжает она по белому свету и что баба-яга и подвластные ей ведьмы питаются душами покойников и от того делаются столь же легкими, как самые души… Рассказывают также, что баба-яга крадет детей, подымает их на воздух и бросает оттуда мертвыми на кровлю дома»791. Устойчивым ее эпитетом является костяная нога, однако в костромских говорах слово «костеная» означает «смерть»792. Образ кости естественным образом соотносится с понятием смерти – вскоре после ее наступления плоть человека распадалась и от него оставались одни кости. Возможно, что именно к этому кругу ассоциаций восходит и весьма распространенный в сказках мотив, когда герой обычно застает ягу лежащей в своем домике, который зачастую весьма мал для нее, что вызывает невольную ассоциацию с мертвецом в могиле. Она лежит из угла в угол, в одном углу ноги, в другом голова, губы на притолоке, а нос упирается в потолок. При этом в некоторых случаях у бабы-яги подчеркиваются гипертрофированные женские половые признаки, отчасти сближающие ее с «Венерами» палеолита: «Избушка повернулась к морю задом, к нему передом. Царевич взошел в нее и видит: на печи, на девятом кирпичи, лежит Баба-яга костяная нога, нос в потолок врос, сопли через порог висят, титьки на крюку замотаны, сама зубы точит»793. С именем бабы-яги ассоциируется и название мертворожденного ребенка игоша^794. В словацкой сказке она спрашивает героя: «Ты хочешь идти в пекло? Я – Ежи-баба»795, что вновь указывает на ее связь с загробным миром.

Рис. 18. Модель святилища с птичьей головой культуры лендель

Данные языка показывают, что негативный, связанный со смертью аспект является у яги первичным. Этимологически слово яга происходит из праславянского корня ega/eza, к которому относятся такие слова, как ст. – слав. яза «болезнь, недуг», болг. енза «рана, язва», диал. енза «болезнь», с.-х. jеза «ужас, страх», диал. jeza «гнев, досада», ст. – чеш. jeze «ведьма», чеш. диал. jaza «злая баба», польск. jedza «ведьма», др. – русск. яза «болезнь» (примечателен и контекст, в котором это слово упоминается уже в Изборнике 1073 г.: «Посьлеть язу, или бѣсъ, или съмрьт»), диал. ега, ега-баба «баба-яга», еги-баба «баба-яга, злая женщина», егибица «злодейка, ведьма», егична, егишна «дочь бабы-яги», «сварливая, злонравная женщина», укр. язя «злая баба», блр. ига «злая женщина, ведьма», чеш. jezinka «злое мифоческое существо, женщина, живущая в лесах, пещерах», jezibaba «ведьма, баба-яга», «злая, сварливая баба». «Праслав. ega (и его вар. eza с проведенной прогрессивной патализацией) родственно лит. engti «душить, давить, теснить, мучать», лтш. igt «исходить, кончаться, чахнуть; досадовать», англос. inca «боль», др. – исл. ekki «печаль, сомнение». (…) Т. о., ega, яга – это персонифицированное удушье, кошмар»796. Как отмечала О.А. Черепанова, баба-яга в переносном значении на Русском Севере означала «злую, сварливую, злонравную жену» и «ведьму, колдунью». По всей видимости, первоначально понятие бабы-яги означало болезнь и злое начало, а впоследствии стало включать в себя женское мифическое существо, их насылавшее и, в завершение, ведьму, также несшую людям несчастье. Устойчивая связь бабы-яги с понятием ведьмы не является случайным, поскольку, по белорусским поверьям, именно она является хозяйкой всех ведьм^797.

В.Я. Пропп в свое время отмечал, что яга – очень трудный для анализа персонаж, поскольку детали ее образа в разных сказках иногда не соответствуют друг другу, не сливаются в единый образ. Этот исследователь выделил три ипостаси бабы-яги, в которых она предстает в сказках: похитительница детей; дарительница (К.В. Чистов уточнил «враждебная дарительница»), указывающая путь главному герою и дающая ему те или иные предметы; а также воительница. В.Я. Пропп видел в сказках о бабе-яге отражение процесса инициации, а в ней самой – стража на границе между мирами живых и мертвых. Подобную трактовку разделяет и С.В. Жарникова: «В русской народной сказке Баба-Яга, которой помогают гуси-лебеди, отмечает собой сакральное пространство между жизнью и смертью и обладает двойственной природой – она может помочь герою, а может и съесть его. И это естественно, ведь на санскрите Яга – значит жертва, яг – жертвующий, пожертвователь. Баба-Яга держит нить человеческой жизни на грани бытия, и жертва может уйти навеки в «мир предков», а может вернуться в мир людей, получив новый облик, новые знания, т. е. в новом качестве. Но для подобного возвращения надо пройти определенные испытания, совершить необходимые обрядовые действия»798. Однако почти все доказательства, которые В.Я. Пропп привлекал в подтверждение своей гипотезы, относились не к славянской и даже не индоевропейской традиции, а к традициям американских индейцев и негров Африки, что существенно снижает достоверность сделанных таким образом выводов. Представляется, что без предварительного доказательства генетического родства сюжетов, зафиксированных у совершенно различных обществ, вряд ли можно объяснять непонятные места в одной традиции материалами из совершенно иной традиции.

В этом отношении гораздо более верным представляется подход В.Н. Топорова, который сопоставил образ бабы-яги с женским хеттским персонажем, обозначаемым в текстах термином salŠU.GI, который являлся главным церемонимейстером в обряде похорон, принимал умершего в царство смерти и помогал ему совершить переход в потусторонний мир. Данный подход помог понять, как в одном образе совмещаются столь разные черты: «Ритуальное прошлое бабы-яги и сравнение ее с хеттской salŠU.GI объясняет наличие наряду с бабой-ягой – злой похитительницей ипостаси доброй вещуньи, помогающей герою в его странствиях, которые являются прообразом посмертных скитаний души»799. Некоторые сказки описывают жилище бабы-яги как построенное из человеческих костей. В связи с этим В.Н. Топоров отметил, что и в хеттских текстах не раз упоминается «дом кости, костных останков», связанный с божеством подземного мира. Любопытную параллель жилищу бабы-яги мы видим в культуре лендель, датируемой 5000–4500 гг. до н. э. В могиле девочки в могильнике Асода на территории современной Венгрии была найдена одноногая модель святилища с птичьей головой на кровле (рис. 18). Хоть нога в данном случае человечья, а не птичья, однако показательно сочетание птичьих и человеческих элементов в конструкции святилища, равно как и то, что оно было связано с представлениями о загробном мире^800. Подтверждает гипотезу В.Н. Топорова и то, что еще в Х в. ибн-Фадлан описал существование у русов руководившей человеческим жертвоприношением во время похорон особой старухи-жрицы, которую он называет «ангелом смерти». Соответствующий текст мы рассмотрим ниже, а пока отметим, что у славян существовали особые жрицы смерти, причем истоки этой традиции, судя по хеттским данным, вполне могли восходить к эпохе индоевропейской общности. Безусловно, данная фигура должна была оказать заметное влияние на складывание образа бабы-яги, однако вряд ли будет правильным сводить весь этот образ только к ней. Жрица, по всей видимости, представляла в похоронном ритуале богиню смерти, те или иные черты которой неизбежно должны были отразиться и в образе бабы-яги.

С другой стороны, ряд фактов указывает на ее связь с земным плодородием и земледелием. Словенцы во время встречи весны пели:

«Зеленого Юрия водим,

Масла и яиц просим,

Бабу-ягу изгоняем,

А весну мы призываем!»801

Из этой песни следует, что у словенцев баба-яга отождествлялась с зимой и играла в их ритуале точно такую же роль, как и Морана у западных славян. Следует отметить, что весьма похожим образом описывается бывшая богиня зимы и смерти в немецких сказках: «Это старая уродливая ведьма с длинным носом, большими зубами и всклокоченными волосами, известная под именем фрау Холле (или Хелл, Хольда, Перхта и др.). Ее сила заключена в зубах и волосах; по ее воле идет снег, восходит солнце и происходит возрождение природы. Раз в году она является в виде белой голубки, как благословение, приносящее плодородиe. В виде лягушки эта самая Холле достает из колодца закатившееся туда во время сбора урожая красное яблоко, символ жизни. Она обитает на холмах и пещерах (имя «Холле» может быть связано со словом «Hоhle», «пещера»). Ей, как Матери мертвых на Рождество пекли «Hollenzopf», т. е. «хлеб Холле». Бузина, которую именовали «Holler» или «Holunder», была священным деревом Богини. Считалось, что она обладает целебными свойствами и что под ней обитают умершие»802. Весьма показательна и русская загадка о сохе: «баба-яга, вилами нога, весь мир кормит, сама голодна»803. В сказке «Василиса Прекрасная» невидимые помощники бабы-яги также мелят для нее пшеницу и выжимают из мака масло, что также указывает на ее определенную связь с сельским хозяйством.

То, что связь земледелия со смертью не была случайной говорит и пример полуденицы – еще одного опасного для человека женского сверхъестественного существа. Образ этот носит общеславянский характер: чеш. polednica, польск. poludnica, сербо-лужиц. pripoldnica, словен. poludnica, словацк. polednica. Обычно она воспринималась как женский персонаж, несущий смерть и гибель злой дух в полдень во ржи, в полях и огродах. Одетая в белую одежду, она стерегла хлеб в поле и в полдень бывала видна на межах. Еще в начале ХХ в. в Подмосковье она связывалась с цветущей или волнующейся рожью. «Полуденица, по понятиям народа, хранит поля с рожью, к ней относятся так «Полуденица во ржи, покажи рубежи, куда побежи». Нам случалось слышать, как пугают детей: «Не ходи в рожь, полуденица обожжет». После П.С. Ефименко… писал: «Полудница есть та же ржица, ржицей называют потому, что живет во ржи; а полудницей – ходит во ржи в полдень»804. В некоторых случаях она описывалась как старуха с косматыми волосами, стерегущая огороды от детей. До двенадцати часов полудница не опасна, однако в полдень идет косить людей горбушей, поэтому в это время все возвращались домой. В некоторых случаях отмечалось, что она косила встречавшихся ей на улице людей и в полночь. В других местах говорилось, что около полудня она ходит по полям, расспрашивая жниц и, рассердившись, сворачивает жертве голову. Обычно она описывается как существо белого цвета, однако имеется и другое ее описание: «Полудница – она в огроде сидит. Сначала маленькая, черная, как кошка. А потом растет, растет – и до неба. А волосы-то длинные, белые»805. Очевидно, что первоначально это сверхъестественное существо олицетворяло полуденный зной и солнечный удар, однако со временем она стала восприниматься как карающее за нарушение запретов существо. К числу последних относились запреты на работу в полдень, запрет оставлять детей в поле одних и т. п. Весьма показательно, что полудницу, как отмечает О.А. Черепанова, также могли называть бабой-ягой. Одновременная соотнесенность как бабы-яги, так и полудницы как со смертью, так и с земледелием безусловно роднит их с западнославянской богиней смерти Мораной.

Однако двумя этими чертами, какими бы они ни были важными, образ обитательницы избушки на курьих ножках не исчерпывается. В сказке А.Н. Афанасьева «Василиса Прекрасная» баба-яга описывается как могущественное космическое божество. Это следует из ее ответов на вопросы, которые задает ей героиня сказки: «Я хочу спросить тебя, бабушка, только о том, что видела: когда я шла к тебе, меня обогнал всадник на белом коне, сам белый и в белой одежде: кто он такой?» «Это день мой ясный», – отвечала баба-яга. «Потом обогнал меня другой всадник на красном коне, сам красный и весь в красном одет; это кто такой?» – «Это мое солнышко красное!» – «А что значит черный всадник, который обогнал меня у самых твоих ворот, бабушка?» – «Это ночь моя темная – всё мои слуги верные!»806

Словаки считали, что баба-яга по собственному произволу может насылать ненастье и ясную погоду. По другим данным, желая навести дождь, яга выставляет на двор мертвую голову^807. В некоторых сказках, где она фигурирует как мать змеев, желая проглотить героя, яга принимает гигантские размеры: «Нет, – сказала (невесткам. – М.С.) баба-яга, – этим вы его не поймаете, а я его вот как поймаю: выйду на дорогу, раскрою рот – одна губа по земле, другая губа под поднебесью, – тогда он от меня не уйдет»808. Очевидно, что женский персонаж, повелевающий днем и ночью, дневным светилом и погодой по необходимости должен был занимать весьма высокое положение в пантеоне древних предков славян. Все это говорит о том, что следует рассматривать сказочную бабу-ягу в качестве «сниженного» образа одной из древних богинь.

Интересно отметить и ее связь с ткачеством. Во втором варианте сказки А.Н. Афанасьева «Баба-яга» мачеха посылает падчерицу к бабе-яге за иголочкой и ниточкой, причем героиня застает ягу за ткацкой работой. В первом же варианте баба-яга дает «девушке пряжи с короб» и награждает ее нарядным платьем. В другой сказке яга «шелковый кужель мечет, а нитки через грядки бросает»809. В целом ряде сказок она вручает герою волшебный клубок, указывающий ему путь. По сербским поверьям, гвоздензуба (баба-яга) носит в горшке горячие угли и, встречая нерадивых прях, жжет им пальцы^810. Интересен пример весьма редкого восприятия жилища бабы-яги в сказке в контексте прядения: «Стоит избушка на курьей ножке, на веретенной пятке, кругами вертится и дверей не видать. (…) в избушке сидит женщина, шелк прядет, нитки длинные сучит, веретено крутит и под пол спускает»811.

Интересно отметить, что один-единственный раз баба-яга фигурирует в заговоре, и притом любовном: «Есть в чистом поле дуб Сорочинской и под тым дубом Сорочинским есть тридевять девиц. Из-под того дуба Сорочинского выходит баба-яга и поджигает тридевять костров дубовых дров»812. Как уже отмечалось, связь с деревом различных женских сверхъестественных персонажей весьма древняя, однако здесь фигурирует дуб – «мужское» дерево, связанное в первую очередь с Перуном. Объясняется это, по всей видимости, тем, что дуб в славянской традиции ассоциировался также со смертью; так об умершем говорили «дал дуба». Показательно и то, что и в этом контексте баба-яга соотносится с нижним миром.

Кроме того, одно известие, правда, достаточно позднее, связывает ее и с верховным богом-громовержцем: по местным преданиям, в Полоцке у озера Воловое находилось капище Перуна и бабы-яги^813. На первый взгляд объединение этих персонажей неожиданное, однако оно будет казаться менее невероятным, если мы примем во внимание ряд моментов, объединяющих эти две фигуры. Как и баба-яга, Перун связан с миром мертвых. Примечательно, что их совместное капище находилось у Воловьего озера: как отмечалось выше, вол был тесно связан и с миром матриархальных представлений, и с загробным миром. С другой стороны, по белорусским же представлениям, подобно громовержцу баба-яга ездит по поднебесью в огненной ступе и погоняет огненною метлою, а во время ее движения воют ветры, стонет земля, трещат и гнутся вековые деревья^814. В-третьих, Перун мог восприниматься в облике змеи, и эта же черта была свойственна и бабе-яге. Таким образом, хоть полностью доверять этому позднему известию мы не можем, нельзя исключать связь Перуна с какой-то языческой богиней, послужившей прообразом для фольклорной бабы-яги.

Связь бабы-яги со змеями уже отмечалась выше и не ограничивается одним лишь сказочным материалом. Эта же связь подкрепляется и другими материалами, в заговоре XVIII в. она прямо называется змеей: «Яга змея бура», в украинском языке слово язя одновременно означает и «бабу-ягу», и «мифическую змею», которая в своем развитии проходит ряд превращений – из простой змеи она через семь лет при определенных условиях вырастает в змею необыкновенных размеров, а еще через семь лет у той вырастает еще одна голова, и это уже будет язя. И это не было лишь восточнославянским представлением. Польский поэт В. Отвиновский, переводя и комментируя в 1638 г. «Метаморфозы» Овидия, назвал Эриний jedzy piekelni^815. Хоть авторы «Этимологического словаря славянских языков» считают этимологическую связь бабы-яги со змеей менее убедительной, однако эту связь подчеркивали разные исследователи. А.Н. Афанасьев писал: «Что же касается слова яга… то оно соответствует снкр. – му ahi– змей… Скажем более: у самих славян баба-яга и мифическая змеиха выступают в преданиях как личности тождественные; что в одном варианте приписывается змее, то нередко в другом исполняется ягою, и наоборот; на Украине поедучую ведьму обыкновенно называют змеею»816. К подобному же выводу в прошлом столетии пришла и О.А. Черепанова: «Итак, фольклорные и лингвистические данные позволяют конкретизировать мифологический прототип бабы-яги в образе змеи»817. Поскольку змеиный облик бабы-яги однозначно более древен по сравнению с ее связями с земледелием или ткачеством, можно предположить, что первоначально она являлась богиней-змеей, насылающей на людей болезни и смерть, что находит параллель в литовской богине смерти Гильтине. В этом контексте баба-яга является владычицей если не всего загробного мира, то, во всяком случае, процесса перехода человеческой души в инобытие. Специалист по женской психологии К. Хорни еще в 1930 г. отмечала: «Хотя следующая идея и не проработана еще до конца (с психологической точки зрения. – М.С.), весьма вероятно, что (согласно анатомическим и этнологическим данным) отношения с матерью сильнее и прямее ассоциируются со страхом смерти, чем отношения с отцом. Принято считать, что влечение к смерти – это стремление воссоединиться с матерью. В африканских сказках именно женщина приносит в мир смерть. Великая богиня-мать принесла также смерть и разрушение. Похоже, что мы одержимы идеей, что тот, кто дает жизнь, способен и отобрать ее»818. С другой стороны, такие черты бабы-яги, как ее гипертрофированные половые признаки и космические функции роднят ее с «Венерами» палеолита, восприемницей негативных черт которых она, по всей видимости, является.

Следует отметить, что со смертью была связана не только баба-яга, но и другие женские мифологические персонажи. Выше уже были приведены примеры, в которых Пятница карала смертью нарушительницу запретов и даже определяла посмертную участь души. Со смертью эпизодически связывалась даже Богородица: так, русское население Подлясья ставило свечу Богоматери, чтобы враг истаял, как эта свеча^819.

Кроме того, со смертью и болезнями был связан целый ряд духов «низшей» мифологии. Достаточно много сведений сохранила отечественная традиция о лихорадках – женских духах, олицетворениях данной болезни. Именно защите от лихорадки посвящены древнейшие дошедшие до нас заговоры, записанные на найденных в Новгороде берестяных грамотах. В грамоте № 734, датируемой 40–60 гг. XII в., три раза повторятся имя ангела Михаила, который упоминался в записанных в гораздо более позднее время заговорах от лихорадки. Еще более интересен текст грамоты № 715, датируемой первой половиной XIII в.: «Три девя(то) анеело, три девя ароханело, избави раба (Бо) жея Михея трасавиче молитвами святыя Богородичя» – «Тридевять ангелов, тридевять архангелов избавьте (букв.: избавь) раба Божия Михея от лихорадки молитвами святой Богородицы»820. О том значении, которое придавало население магической защите от лихорадок и в более поздние эпохи, красноречиво говорит следующий факт. И.Е. Забелин вспоминал, что когда в XIX в. археологи раскапывали Чертомлынский курган, то местное население этим было очень недовольно, поскольку на вершине кургана стояла каменная баба, которую жившие по близости крестьяне считали целительницей от лихорадки. Случившуюся вскоре засуху они приписали тому, что изваяние было положено у подошвы кургана. Ропот прекратился, когда ее поставили на другой курган. Однажды на заре историк увидел, как к каменному идолу подошла крестьянка с ребенком на руках, кланялась изваянию и подносила к нему ребенка. В завершение она положила перед бабой монету как жертву за избавление ребенка от лихорадки^821. Как видим, несмотря на все почти тысячелетние старания христианства, языческие представления достаточно крепко держались в простом народе.

А.Н. Афанасьев приводит русское поверье о лихорадке, которая представлялась простым народом в облике девяти или двенадцати сестер, живущих в аду. Это злые безобразные девы, чахлые, заморенные, вечно голодные, иногда даже слепые и безрукие. Чехи считали, что их девяносто девять. 2 января Мороз выгоняет их из ада, и они летят к людям, становясь опасными с 25 февраля. Невидимые, они целуют свои жертвы (о том, кому болезнь обметала губы, говорилось «его поцеловала лихоманка»), а иногда оборачиваясь соринкой или мухой, падают в пищу или попадают в глаз. Согласно народным представлениям, если бросить эту соринку или муху в печь, то лихорадка сгорит, а если вложить ее в яичную скорлупу и подвесить в трубу, то будет страшно мучиться. В Тульской губернии считали, что шесть этих сестер уже погибли подобным образом, а три еще рыщут по миру. Показательно, что, боясь раздражать лихорадку, крестьяне зачастую звали ее не настоящим именем, а, стремясь задобрить, ласково именовали ее кумой, добрухой, теткой и т. п. В некоторых местах на Руси старшую лихорадку называли Невея, что, как отмечал А.А. Потебня, роднит лихорадку со смертью (др. – русск. навь). С другой стороны, А.Н. Афанасьев отмечал ее связь с названиями нечистой силы: ворогуша – лихорадка и враг (ворог) как обозначения дьявола; лихой – злой дух, др. – русск. лихновьць – сатана и лихорадка. Заболевшие лихорадкой шли на то место, где, как они считали, в них вселилась эта болезнь, обсыпали вокруг себя ячневою крупой, кланялись на все стороны со словами: «прости, сторона-мать сыра земля! Вот тебе крупицы на кашу; вот и тебе кумаха!» Как отмечает А.Н. Афанасьев, обращение к земле замечательно, так как в ее недрах заключен тот страшный мир, где царствует смерть со своими помощницами-болезнями и пленниками-мертвецами^822.

«У чехов девица, захворавшая лихорадкою, должна трижды обежать пруд, и, обегая в первый раз, бросить в воду кусок хлеба, во второй – веретено, а в третий – пачку льна; эти приношения задерживают лихорадку в ее подводном жилище, и она уже не приходит в обычное время мучить больную»823. Данный ритуал показывает, что у западных славян эта болезнь соотносилась как с земледелием, так и с прядением – занятиями, присущими другим женским мифологическим персонажам. Интересен и белорусский способ предотвращения этой болезни: они ели с освященной вербы девять почек, чтобы не болели зубы и не было лихорадки. Таким образом, ветвь растения, связанная с одним женским персонажем, обладала силой отвращать зло, носителем которого выступал другой женский персонаж. Связаны были лихорадки и с другим архаическим матриархальным символом – змеем: «Крестьяне, в предостережении от лихорадок, носят на шее змеиную или ужовую шкурку или ожерелье из змеиных головок; для защиты от чар и недугов привязывают к шейному кресту голову убитой змеи…»824 В.В. Иванов уже высказывал предположение, что двенадцать лихорадок связаны с упоминавшимися выше двенадцатью пятницами. Не исключено, что первые являются негативными отражениями вторых, поскольку тому, кто соблюдает установленные для этого дня табу, эта болезнь не страшна: «Кто соблюдает пятницы, к тому, по общему поверью, не пристанет лихорадка»825. Данные языка показывают восприятие болезней как божьей кары различными славянскими народами: «Славянские названия болезней соединяют с ними мысль о карающем божестве: bogine – оспа, boza rana – язва, чума, bozy bic или boza moc (божья сила) – падучая, бешенство, boza ruka – паралич… В русских областных говорах: божье или божья немочь – падучая; божья – эпидемия («божья ходит»); одержимых припадками беснования и помешанных называли божевольными и божегневными, что свидетельствует за древнейшее воззрение на болезнь как на божью волю и божий гнев»826.

Образная народная речь даже отразила то, как представлялся нашим далеким предкам процесс распространения эпидемических заболеваний. Так, слово зараза было образовано от глагола разить, а слово язва обозначало не только болезнь, но и рану, в народе болезни называются прострел, стрелье и т. п. С другой стороны, русскому слову язва родственны хорутанские jeza «гнев», jezitise «сердиться», яросл. диал. яжжить – «вздорить»827. Данные лингвистические наблюдения подтверждаются народным описанием распространения сибирской язвы: «Народ думает, что это происходит от невидимых стрел, пускаемых язвою, которую олицетворяют в виде женщины, под покрывалом и в шапочке, похожей на клобук, в черной одежде, с распущенными по плечам черными волосами, разъезжающей по полям в черной колеснице на вороных конях и пускающей ядовитые стрелы во все стороны… О человеке, пораженном пущенною язвой стрелою, говорится, что того-то «в лицо, в шею язвило; стрелило», и образовались бранные слова: «чтобы его язвило, чтобы его стрелило». В противовес этой «черной» силе призывали в заговоре от сибирской язвы «небесные силы» во главе с Ильей-пророком – «небесных сил воеводою»: «Спустите мне тридцать ангелов в златокованном платье, с луки и стрелы. Отбивайте и отстреливайте… ветроносное язва… туда, куда крылатая птица отлетает, на черные грязи, на точусие болота…»828

Весьма показательно, что спасителем от язвы выступает именно Илья-пророк, на которого в данном заговоре переносится титул архангела Михаила. По всей видимости, данная подробность была обусловлена тем обстоятельством, что новый христианский персонаж заменил в народном сознании прежнего громовержца Перуна, который, как верховный бог новой патриархальной религии, отвращал от людей то зло, которое несли им отвергнутые персонажи матриархальной мифологии. С другой стороны, само представление о болезни, вызываемой вредоносными стрелами того или иного сверхъестественного персонажа, весьма архаично и восходит к эпохе индоевропейской общности. Образ действия сибирской язвы в глазах русских крестьян ХIХ в. весьма напоминает описание эпидемии, возникшей в результате стрел Аполлона, внявшего мольбам своего жреца Хриза:

Так вопиял он, моляся; и внял Аполлон сребролукий:

Быстро с Олимпа вершин устремился, пышущий гневом,

Лук за плечами неся и колчан, отовсюду закрытый;

Громко крылатые стрелы, биясь за плечами, звучали

В шествии гневного бога: он шествовал, ночи подобный.

Сев наконец пред судами, пернатую быструю мечет;

Звон поразительный и́здал серебряный лук стреловержца.

В самом начале на месков напал он и псов празднобродных;

После постиг и народ, смертоносными прыща стрелами;

Частые трупов костры непрестанно пылали по стану.

Девять дней на воинство божие стрелы летали…829

Причиной болезни эпос называет бога, однако не меньшую опасность могла представлять и его родная сестра Артемида, «гордая луком» или, как она далее характеризуется Гомером, «златолукая ловли богиня, гордая меткостью стрел Артемида, сестра Аполлона» («Илиада» ХХ, 39; 70–71).

Показательно, что вместе они посылают смерть людям в ряде сюжетов греческой мифологии. Так, когда смертная царица Ниоба вздумала хвалиться многочисленным потомством перед Летой, божественной матерью Артемиды и Аполлона, месть не заставила себя долго ждать:

Пищи забыть не могла и несчастная матерь Ниоба,

Матерь, которая разом двенадцать детей потеряла,

Милых шесть дочерей и шесть сыновей расцветавших.

Юношей Феб поразил из блестящего лука стрелами,

Мстящий Ниобе, а дев – Артемида, гордая луком.

Мать их дерзала равняться с румяноланитою Летой:

Лета двоих, говорила, а я многочисленных матерь!

Двое сии у гордившейся матери всех погубили^830.

Точно также вместе они несут смерть жителям острова Сира, избавленных от эпидемий:

Есть (вероятно, ты ведаешь) остров, по имени Сира…

Там никогда не бывает губящего холода, люди

Там никакой не страшатся заразы; напротив, когда там

Хилая старость объемлет одно поколенье живущих,

Лук свой серебряный взяв, Аполлон с Артемидой нисходят

Тайно, чтоб тихой стрелой безболезненно смерть

посылать им^831.

Таким образом, представление об эпидемии как невидимых стрелах карающего людей божества восходит к эпохе индоевропейской общности.

Глава 18

Царевна Лебедь: истоки образа

В одиннадцатой главе уже приводилось утверждение Иржи Стржедовского о том, что в языческой Моравии Венера-Красопани была изображена на золотой колеснице, которую везли два белых голубя и два лебедя. Поскольку написано это было весьма поздно, в самом начале ХVIII в., данное свидетельство вызывает вполне обоснованные сомнения. Однако вне зависимости от того, восходили сведения Стржедовского к более древним источникам или нет, образ лебедя играл весьма важную роль в славянском фольклоре, и притом с самых древних времен. Рассказывая об основании будущей столицы Киевской Руси в VI в., автор «Повести временных лет» отмечает: «[и] бъıша 3 братьӕ. єдиному имѧ Кии. а другому ІЦекъ. а третьєму Хоривъ [и] сестра ихъ Лъıбедь. Сѣдѧще Кии на горѣ гдѣже нъıне оувозъ Боричевъ»832. Однако летописное упоминание еще не первое свидетельство о культе лебедя в данном регионе. Рассказывая о готском короле Германарихе, создавшем свою державу в Северном Причерноморье, историк VI в. Иордан пишет: «Вероломному же племени росомонов, которое в те времена служило ему в числе других племен, подвернулся тут случай повредить ему. Одну женщину из вышеназванного племени (росомонов), по имени Сунильду, за изменнический уход (от короля), ее мужа, король (Германарих), движимый гневом, приказал разорвать на части, привязав ее к диким коням и пустив их вскачь. Братья же ее, Сар и Аммий, мстя за смерть сестры, поразили его в бок мечом. Мучимый этой раной, король влачил жизнь больного»833. Все это событие относится к IV в., поскольку Германарих умер примерно в 376 г. Имена всех росомонов переделаны на готский лад. Имена братьев однозначному переводу не поддаются, а имя Сунильды переводится как «лебедь» – точно так же звали и сестру Кия, основавшего Киев несколько столетий спустя. Что же касается названия самого племени росомонов, то многие историки видят в нем одно из первых упоминаний о русах.

Возникает образ девы-лебедя, правда уже в негативном контексте, и в «Слове о полку Игореве», посвященном событиям уже ХII в.: «Въстала обида въ силахъ Дажьбожа внука, вступила дѣвою на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синѣмъ море у Дону; плещучи, упуди жирня времена»834 – «Встала обида в войсках Дажьбожа внука, вступила девою на землю Трояню, восплескала лебедиными крыльями на синем море у Дона; плескаясь, прогнала времена обилия». Образ этот оказался глубоко укоренен и в отечественном фольклоре: «Народные русские сказки говорят о вещих («мудрых») девах, которые плавают в морских и речных водах то белыми лебедями, то златоперыми рыбками; пойманная на удочку и кинутая наземь, рыбка эта оборачивается красной девицей, выходит замуж за сказочного героя, всех пленяет красотою, всех превосходит силой чародейного ведения»835. Аналогичные представления были свойственны и другим славянским народам: «Вилы могли оборачиваться в лебедей. У них бывают лебединые ноги»836. Логическим продолжением этой традиции стал образ Царевны Лебеди в знакомой, наверное, каждому с детства «Сказке о царе Салтане», написанной А.С. Пушкиным по мотивам русских народных сказок:

Глядь – поверх текучих вод

Лебедь белая плывет.

(…)

Тут она, взмахнув крылами,

Полетела над волнами

И на берег с высоты

Опустилася в кусты,

Встрепенулась, отряхнулась

И царевной обернулась:

Месяц под косой блестит,

А во лбу звезда горит;

А сама-то величава,

Выступает, будто пава;

А как речь-то говорит,

Словно реченька журчит.

Все эти многочисленные свидетельства побуждают нас более внимательно отнестись к известию Стржедовского о связи Венеры-Красопани с голубями и лебедями. В древности голубь был связан с малоазиатскими богинями любви, однако, согласно представлениям людей античности, колесница Афродиты была запряжена вертишейкой или воробьями. Следовательно, данный текст чешского писателя не является точным воспроизведением античных представлений. Хоть изредка древнегреческая богиня любви на вазах и изображалась на лебеде^837, однако в античности эта птица была устойчиво связана с образом Аполлона. Посвященный этому божеству гимн гласил: «Когда родился Аполлон, Зевс, украсивши его золотой миртой и мирой, дал ему, кроме этого, возможность следовать на колеснице, которую влекли лебеди, и послал его в Дельфы… Аполлон же, взойдя на колесницу, пустил лебедей лететь к гиперборейцам…»838 На колеснице, запряженной лебедями, Аполлон неоднократно изображался как в античной поэзии, так и в античной вазописи. Гипербореев античная традиция помещала где-то на севере, и весьма показательно, что на северо-западе от Греции в Дупляе близ Белграда были найдены две модели колесниц, датируемых концом II тысячелетия до н. э. Колесницы запряжены тремя птицами, похожими на лебедей или уток. На одной колеснице стоит мужская фигура, над которой имеется своеобразный зонт, украшенный 12 лучами и являющийся, судя по всему, символом солнца. Все эти обстоятельства дали исследователям основания сопоставить данные находки с греческим мифом о запряженной лебедями колеснице Аполлона, на которой он летал на север. Следует также отметить, что на севере Германии на сегодняшний день было найдено уже семь повозок, на осях которых сидят водоплавающие птицы^839. Сами изображения датируются эпохой лужицкой культуры и, хоть антропоморфная фигура на повозке отсутствует, они, по всей видимости, имеют определенное отношение к мифу о божестве, передвигающемуся на запряженной птицами колеснице. Как отмечает Б.А. Рыбаков, подобная бронзовая коляска с тремя колесами, четырьмя водоплавающими птичками и двумя быками была найдена в Польше у Каловиц. Поскольку немецкие и польская находки территориально находятся в относительной близости от Моравии, где на запряженной птицами колеснице изображалась Венера-Красопани, это является еще одной причиной, по которой не следует с порога отметать данное известие как недостоверное.

Однако как греческие мифы, так и находка из Дупляя изображает на запряженной лебедями колеснице не богиню, а бога. В этом отношении к описанию Стржедовского оказываются ближе не они, а бронзовый браслет из клада в Радолинеке близ Познани, датируемый VII в. до н. э. На этом браслете изображены шесть солнечных дисков, часть которых дополнена изогнутыми лебедиными шеями. Кроме них на браслете имеется изображение женской фигуры в широкой юбке с поднятыми вверх руками. Над ней еще один солнечный диск, а по сторонам – ещё два солнечных диска с лебедиными шеями в виде латинского «s». Стоит женщина на слегка изогнутой полосе, которая может быть интерпретирована как украшенная лебедиными головами ладья. Таким образом, хоть на данном браслете богиня и не изображена непосредственно в колеснице, однако ее роль могла играть ладья, а связь с лебедями показана совершенно отчетливо. Интересна как поза богини, похожая на позу богинь в более поздней русской вышивке, так и то, что данный браслет был найден на землях, которые могли входить в территорию славянской прародины.

Следует отметить, что образ летящего на птицах божества или, в более ранний период, ассоциировавшегося с птицей божеством восходит к периоду индоевропейской общности. Его следы мы видим и у кельтов, связывавших с богиней Бригитой (Бригантию или Брайд) ястреба, коноплянку, кулика, а также хранивших память о «волшебном лебеде Брайд». Интересно отметить, что в римскую эпоху эта богиня ассоциировалась с Минервой и изображалась с копьем и глобусом^840 – еще одной чертой, которую поздние авторы приписывали славянской Венере. Как отмечают лингвисты, само имя Бригиты было образовано от корня brig, который в кельтских языках означал «высокий, возвышенный». Поскольку данные понятия соотносятся и с одним из вариантов значения славянского слова берег, то не исключена генетическая связь данной кельтской богини со славянскими берегинями. В пользу этого предположения говорит и то, что кельтская традиция знает не одну, а сразу трех Бригит: «Бригита – поэтесса, то есть дочь Дагды. Именно этой Бригите, которая является женщиной-поэтом или женщиной мудрости, поклоняются поэты, потому что ее покровительство было великим и славным. По этой причине называют таким же именем богиню поэтов, сестрами которой были Бригита, женщина медицины, и Бригита, женщина кузнечного ремесла. Эти богини – три дочери Дагды»841. Очевидно, что все эти богини восходят к одному образу, однако его восприятие как трех сестер находит свою параллель в множественном числе берегинь. Хоть данный текст и называет Бригит дочерьми кельтского бога Дагды, однако эта богиня первоначально властвовала «над огнем, над искусством и над красотой… под небесами и в глубине морей». Согласно ирландским преданиям, ее вскормила белая корова – богиня Морриган-Боан, ассоциировавшаяся также с рекой Бойн на этом острове. Выше было показано, что образ божественной коровы восходит к временам матриархата и, следовательно, данный миф также восходит к этой эпохе. После христианизации кельтов их народные легенды стали именовать Бригиту кормилицей или даже матерью Иисуса Христа, что, по мнению исследователей, является следствием представлений о ней как о матери богов в языческую эпоху^842.

Еще более интересную параллель мы находим в Древней Индии. Там на лебеде или на колеснице, запряженной семью лебедями, передвигался создатель вселенной Брахма. Традиционно он изображался четырехликим с кувшином с водой в руке, что отчасти напоминает западнославянского бога богов Святовита, точно также имевшего четыре лика и рог с вином. Однако на лебеде также изображается и его жена Сарасвати, причем на кушанской статуэтке она сидит на лебеде в виде обнаженной богини любви. Весьма интересно, что согласно одному из вариантов мифа Сарасвати родилась из головы Брахмы,843 подобно тому, как Афина родилась из головы Зевса. Подчеркивание способности рожать мужского божества самостоятельно, без участия своей супруги, в обоих случаях является подчеркиванием его всемогущества, возникших во время утверждения патриархальных представлений. Однако, в отличие от Зевса, Брахма возжелал Сарасвати, которая, в результате подобного необычного рождения, фактически являлась его дочерью. Хоть она и пыталась скрыться от него, но в конце концов стала его женой. Однако инцестуальные браки были свойственны в первую очередь матриархальной эпохе, а в патриархальную, как это видно из индийского же мифа о Яме и Ями, уже решительно отвергались. Само имя Сарасвати означает буквально «относящаяся к воде», возникшее еще в эпоху индоиранской общности (ср. авест. Harahvaiti). Как отечественные, так и зарубежные исследователи отмечают ее связь с уже известной нам иранской богиней вод: «Ардвисура Анахита – это древняя индоиранская богиня плодородия, связанная с водой; ее индийской параллелью является Сарасвати»844. Сходство с Ардви-Сурой Анахитой превращается в тождество, если мы примем во внимание, что один ведийский гимн так характеризует богиню: «Чистая Сарасвати» (РВ I, 3,10). Очевидно, что эпитет «чистая» по смыслу полностью соответствует эпитету «незапятнаная», вошедшему в наименование иранской богини. В обоих случаях мы имеем не личные имена богинь, которые тщательно скрывались, а, по сути дела, их эпитеты, подчеркивающие связь обеих с водной стихией. И это далеко не единственная черта, объединяющая двух богинь. Е.Е. Кузьмина отмечает: «По представлениям индоиранцев, богиня-мать ассоциировалась с мировым деревом и сидящими на нем священными птицами. В индоиранской мифологии птица, особенно водоплавающая, выступала олицетворением и спутницей богини-матери, связанной с водной стихией, – Сарасвати и Ардвисуры Анахиты, а пара уток в фольклоре всех индоевропейцев была символом супружеской любви»845. Возникновение мифа о них как минимум в эпоху индоиранской общности, отголоски более высокого положения Ардви-Суры Анахиты по сравнению с Ахура Маздой в иранской мифологии, инцестуальный брак Сарасвати со своим собственным отцом в совокупности показывают, что первоначальный единый образ обеих богинь возник, скорее всего, в эпоху матриархата.

Уже в брахманах Сарасвати отождествляется с богиней речи Вач, а в послеведийский период становится богиней красноречия и мудрости, супругой Брахмы^846. Ведийские поэты описывают реку Сарасвати следующим образом:

(Та,) чья бесконечная, непетляющая,

Опасная, подвижная, бурная

Стремнина мчится, громко ревя…

(Та,) что выделяется величием среди великих (рек),

Блеском (затмевает) другие (реки),

самая деятельная из деятельных…

(РВ VI, 61, 8, 13)

Более того, в другом месте риши особо отмечали:

О самая материнская, самая лучшая река,

Самая лучшая богиня Сарасвати!

(РВ II, 41,16)

В другом месте риши называет ее «асурской среди рек» (РВ VII, 96, 1), что в очередной раз указывает на древность возникновения ее культа, поскольку в более позднюю эпоху асурами именовались в основном противники богов. Однако это не единственное качество этой богини-реки:

Заполнив земные (просторы),

Широкое пространство – воздух,

Пусть Сарасвати защитит нас от хулы!

Пребывая в трех местах, семичастная,

Пять родов (людских) укрепляющая,

Да будет она призываема при каждой награде!

(РВ VI, 61, 11–12)

Указание на три места подчеркивает то обстоятельство, что ведийские арии считали ее пребывающей одновременно на земле, в воздухе и на небе. Понимание ее не только как земной, но и небесной реки подтверждается тем, что в ведийской космогонии Млечный Путь назывался Сарасвати^847. Описание ее как укрепляющую всю совокупность арийских племен находит свое соответствие в другом гимне, в котором говорится, что воспевающему ее человеку Сарасвати дает жизненную силу (РВ Х, 30, 12). В свете разобранных выше индоевропейских представлений для нас совсем не удивительно увидеть у этой богини и функцию покровительницы брака и рождения потомства:

Стремясь получить жену, (мы,) холостые,

Стремясь получить сына, (мы,) с прекрасными дарами

Призываем Сарасвати.

(РВ VII, 96, 4)

Действительно, она дает своему почитателю сына (РВ VI, 61, 1), вкладывает плод в чрево матери (РВ Х, 184, 1). Если для поселений ариев она создала край, богатый реками, то для их врагов она струит яд и убивает людей из далеких краев (РВ VI, 61, 2–3). Более того, из текста другого гимна следует, что она имеет самое непосредственное отношение и к продолжительности жизни, являясь, в определенном смысле, богиней судьбы:

В тебе, богине, о Сарасвати,

Покоятся все сроки жизни.

Опьянись у потомков Шунахотры!

Даруй нам потомство, о богиня!

(РВ II, 41,17)

В какой-то степени от нее зависел и исход борьбы с противниками:

Если к тебе, о богиня Сарасвати,

Обращаются, когда установлена ставка,

Как к Индре в борьбе с врагами.

(РВ VI, 61, 5)

Она создает счастье и несет его людям (РВ VII, 96, 3). Неоднократно подчеркивается и ее связь с молитвами, т. е. с сакральной поэтической речью:

Великий поток освещает

Сарасвати (своим) знаменем.

Она господствует надо всеми молитвами.

(РВ I, 2,12)

«Сарасвати, приводящая к успеху нашу поэтическую мысль» (РВ II, 3,8) в другом месте именуется «покровительницей молитвы» (РВ VI, 61, 4). Связь с поэтической речью роднит ее и с кельтской «женщиной-поэтом или женщиной мудрости» Бригитой, которой поклоняются поэты. Однако это не единственная ассоциация, которую вызывает образ Сарасвати. В еще одном гимне, обращенном к ведийской богине, ее автор отмечает:

Она понеслась вперед питательным бурлящим потоком.

Сарасвати – оплот, железная крепость.

(…)

Совершая эти (жертвенные возлияния) от вас

вместе с поклонениями, —

Наслаждайся, о Сарасвати, восхвалением! —

Прибегая к твоей самой сладостной защите,

Мы хотим, как под деревом, находиться в укрытии!

(РВ VII, 95, 1,5)

Соотнесение Сарасвати в одном и том же гимне с крепостью и деревом представляет разительную аналогию образу новгородской Мокоши, который реконструируется на основании более позднего образа Софии. Очевидно, что подобные достаточно редкие и весьма необычные для облика богинь черты не могут быть случайным совпадением и свидетельствуют о возникновении соответствующих образов Мокоши и Сарасвати в эпоху индоевропейской общности. Необходимо также отметить, что с образом дерева соотносится и Брахма, имеющий со своей супругой Сарасвати одинаковое ездовое животное. Если та или иная богиня оказывается связана с водой, судьбой, браком и является покровительницей рожаниц, то это можно объяснить особенностью архаического мышления, в котором эти понятия были достаточно тесно между собой связаны. Однако если выстраивается одновременная связь этих образов с такими понятиями, как вода-покровительница брака и материнства-слово-мудрость-дерево-город, то мы вправе говорить о генетическом родстве образов таких богинь. Следует также отметить, что река Сарасвати в йоге считается символом сушумны – главного невидимого энергетического канала человеческого тела. Однако в тантрической йоге сушумна также называется мокшамарга – «дорога к освобождению»848. Таким образом, в индийской эзотерической традиции Сарасвати была связана с понятием мокша. Все эти факты в своей совокупности показывают, что индийская Сарасвати имеет одни истоки не только с иранской Ардви-Сурой Анахитой, но и новгородской Софией-Мокошью, имя которой также является не именем в собственном смысле этого слова, а, согласно наиболее обоснованной этимологии, связанным с влагой эпитетом.

Единственное отличие, которое существует между отечественной и индийской богиней, заключается в том, что ни древнерусские письменные источники, ни более поздние этнографические записи не отмечают связи Мокоши с лебедем. Однако, учитывая то, что христианские поучения стремились не описать, а полностью уничтожить языческие верования, в результате чего к ХIХ в. образ Мокоши в живой народной традиции сохранился в явно сниженном и фрагментарном виде, данное различие нельзя считать решающим. К этому следует добавить, что, помимо позднего свидетельства Стржедовского, есть целый ряд косвенных данных, свидетельствующих, что подобная связь между славянской богиней и лебедем все-таки была. Во-первых, в качестве любовно-брачной символики гуси и лебеди фигурируют в фольклоре различных славянских народов^849 и в подобном контексте вполне могли быть связаны с богиней любви.

Во-вторых, уже в самой ранней славянской традиции мы видим одновременную семантическую связь женского персонажа, реки и лебедя. Речь идет о сестре Кия Лыбеди. Если в честь трех братьев-основателей были названы холмы на месте будущей столицы, то в честь сестры была названа протекавшая там река, упомянутая в летописи при описании событий 968 г., когда враги осадили Киев: «[и] ѿступища Печенѣзи ѿ града. и не бѧше льзѣ конѧ напоити. на Лъıбеди»850. Интересно отметить, что возле устья Лыбеди известна Девич-гора, а еще одна река Лыбедь является левым притоком р. Трубеж, впадающим в Оку^851. Таким образом, связанная с образом лебедя река известна и в регионе, в котором зафиксирована и река Мокша. С учетом этого нет ничего невозможного в том, чтобы архаичное сознание связало с образом лебедя и другой связанный с водой женский персонаж. В-третьих, на северной стене Мартирьевской паперти Новгородской Софии было обнаружено средневековое изображение бегущей собаки, а впереди нее – стая улетающих птиц, которых С.В. Жарникова определила как гусей или лебедей^852. Север в общеиндоевропейской традиции был наиболее сакральной частью света, и именно на северной грани Збручского идола была изображена Мокошь. В свете этого изображение водоплавающих птиц именно на северной стене Софийского собора представляется достаточно интересным фактом. В-четвертых, именно в данной части собора была обнаружена и надпись № 21: «…(ки) те пиро(ге въ) печи, гридьба въ корабли… перепелъка пар(е в) ъ доуброве, пост(ави) кашоу, по(ст) ави прироге, тоу иди».

Рис. 19. Навершие из Любшанского городища

А.А. Медынцева интерпретировала ее как песенку-считалку, однако с ней не согласилась Т.В. Рождественская, совершенно справедливо связав ее с комплексом похоронных представлений: «Однако ее метафорический смысл и местоположение в Мартирьевской паперти собора вблизи от гробницы архиепископа Мартирия позволяют связать этот текст с погребальным ритуалом. Представления о покойнике в замкнутом пространстве гроба как гребной дружине (гридьбе) в корабле или как о пироге в печи, о покинувшей тело душе как о перепелке, парящей в дубраве, упоминание о поминальной тризне с ритуальными кушаньями («постави кашу, постави пироге…») и о проводах на тот свет («ту иди») восходят, несомненно, к языческим истокам. Видимо, не случайно оба этих текста были тщательно зачеркнуты современниками, а чуть ниже надписи на стене Мартирьевской паперти тогда же появилась надпись: «оусохните ти роуки» (№ 204)»853. Хоть в данной достаточно ранней древнерусской надписи речь идет не о лебеде, а о перепелке, это может быть объяснено начавшимся процессом размывания языческих представлений. Как будет показано ниже, лебедь также был связан с представлением о путешествии души умершего на тот свет, причем связь эта была исключительно древняя. Тот факт, что изображение водоплавающих птиц и упоминание птицы в связи с погребальным ритуалом были вырезаны древними новгородцами именно на стенах Софийского собора, а не в какой-нибудь другой церкви Новгорода, которых было в этом городе не один десяток, наглядно свидетельствует, что в сознании жителей этого города существовала какая-то связь между ними и образом Софии, точнее, того языческого персонажа, черты которого восприняла «двоеверная» новгородская София.

Данный вывод подтверждается и анализом тех образов, которые в народной традиции ассоциировались с понятием мудрости. Непосредственно связана с лебедью героиня известной сказки «Царевна-лягушка»: «Стали гости есть-пить, веселиться; Василиса Премудрая испила из стакана да последки себе за левый рукав вылила; закусила лебедем да косточки за правый рукав спрятала. Жены старших царевичей увидали ее хитрости, давай и себе то ж делать. После, как пошла Василиса Премудрая танцевать с Иваном-царевичем, махнула левой рукой – сделалось озеро, махнула правой – и поплыли по воде белые лебеди; царь и гости диву дались. (…)

Тем временем Иван-царевич улучил минуточку, побежал домой, нашел лягушечью кожу и спалил ее на большом огне. Приезжает Василиса Премудрая, хватилась – нет лягушечьей кожи, приуныла, запечалилась и говорит царевичу: «Ох, Иван-царевич! Что же ты наделал? Если б немножко ты подождал, я бы вечно была твоею; а теперь прощай! Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве – у Кощея Бессмертного». Обернулась белой лебедью и улетела в окно»854. Отметим, что первая зооморфная ипостась героини подчеркивает ее связь с нижним миром и в этом отношении напоминает образ змеи, один из древнейших в матриархальной идеологии. Однако, если в лягушку ее оборачивают, то в лебедя она превращается сама, по собственной воле. Кроме того, сам эпитет героини подчеркивает ее связь с Премудростью как и у новгородской Софии. В другой сказке этим же эпитетом наделяется Елена, к которой в обличье голубок летают учиться дочери черта: «На то место налетело голубиц видимо-невидимо, весь луг прикрыли; посредине стоял золотой трон. Немного погодя осияло и небо и землю – летит по воздуху золотая колесница, в упряжи шесть огненных змеев; на колеснице сидит королевна Елена Премудрая – такой красы неописанной, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать! Сошла она с колесницы, села на золотой трон; начала подзывать к себе голубок по очереди и учить их разным мудростям. Покончила ученье, вскочила на колесницу и была такова!»855 Хоть небесная колесница Елены Премудрой запряжена не лебедями и голубями, а змеями, тем не менее сказка подчеркивает ее связь с птицами. В качестве последних фигурируют голуби, однако можно предположить, что под воздействием христианства на этих птиц перешло представление об их связи с мудростью. Это, в частности, нашло свое отражение в том, что духовный стих о происхождении вселенной сохранился в отечественной традиции под названием «Голубиной книги», хоть отдельные его варианты отмечают связь данной книги и с водоплавающими птицами:

Со небес книга совалилася,

Выпадала Книга Голубиная,

Голубиная, лебединая…856

Окончательно помогает решить вопрос, была ли связана Мокошь с лебедями, находка зооморфного навершия головной булавки из Любшанского городища, датируемого VIII–IХ вв. (рис. 19). На ней изображены четыре лебединые головы, а внизу две согнутые в локтях и поднятые вверх руки. Каких-либо указаний на то, мужской или женский персонаж изображен внизу на самой булавке не имеется. Однако если внимательно присмотреться, то можно заметить, что его создатель придал лебединым шеям такое очертание, что пустое пространство между ними приняло форму веретена. Благодаря такой замаскированной подсказке становится ясно, что лебеди на навершии связаны с богиней-покровительницей прядения и ткачества, т. е. с Мокошью. Четырехголовость богини, недвусмысленно указывает на ее высокое положение в пантеоне, напоминая этой чертой как четырехголового Святовита на Рюгене, так и четырехголовую Мать Сыру Землю из Рязани. Единственным отличием является то, что в двух последних случаях были изображены человеческие, а не лебединые головы, однако и эта черта подчеркивает связь Мокоши не только с этими птицами, но и с высшей небесной сферой. Значимость этой археологической находки еще и в том, что Любшанское городище – это древнейшее из известных на сегодняшний день славянских поселений на севере Руси, основанное раньше Ладоги и Новгорода. Более того, благодаря конструктивным особенностям строительства исследователями был сделан вывод о его основании выходцами из западнославянских земель. Исследовавшие его археологи отмечали, что «в середине (возможно, в начале) VIII в. на Любше воздвигается крепость качественно нового типа. Ее создатели не являлись аборигенными жителями Восточной Европы… Изначально здесь осела популяция, связанная по происхождению с западными славянами»857. Таким образом, мы видим, что культ лебедей и, очевидно, связанной с ними богини, был свойственен уже самой первой волне славянской колонизации севера будущей Руси, вышедшей из западнославянского региона. Как называлось это городище в древности неизвестно, а название, под которым оно известно в научной литературе, оно получило от впадающей в Волхов реки Любши, на берегах которой оно и было построено. Однако само название восточнославянской реки находит свою прямую аналогию в названии племени любушан, упомянутого Адамом Бременским при перечислениии им славян на территории современной Германии^858. Также оно перекликается с именем Либуши, легендарной правительницы чехов, причем оба имени восходят к слову любовь, что дополнительно указывает на связь богини любви со сделанной там находкой. Косвенно на распространенность ее культа в этом регионе указывает то, что в соседней Ладоге в церкви Рождества Иоанна Предтечи, впервые упоминаемой в летописи с 1276 г., придел был посвящен Параскеве Пятнице. Более того: прямо под Малышевой горой, на которой стоит эта церковь, находится святой источник, названный в честь Пятницы. Как известно, подобные источники первоначально были языческими святынями и лишь впоследствии связывались с христианскими святыми. Очевидно, что замена языческой богини на Пятницу произошла не позднее строительства церкви Рождества Иоанна Предтечи, а, возможно, еще раньше, поскольку христианизация Ладоги завершается в конце ХI в.859 Показательно, что находящийся по соседству с рекой Любшей населенный пункт носит название Бабино. Следует также отметить, что в Старой Ладоге также был найден гребень, украшенный двумя головами лебедей. Такие же гребни были найдены в Пскове и Камно, что указывает на распространенность культа этой птицы на севере Руси^860. В ходе раскопок Новгорода было найдено 5 деревянных наверший с головой лебедя, а на Суздальщине и Черниговщине были найдены подвески с изображением мужчины, летящего на двух лебедях^861. Таким образом, находка любшанского навершия, с одной стороны, подтверждает генетическую связь новгородской Софии-Мокоши с западнославянскими богинями-покровителями городов, а с другой – такую же ее генетическую связь с индийской Сарасвати.

Однако образ лебедя в отечественной традиции имел также и отрицательные значения. Выше уже приводился фрагмент из «Слова о полку Игореве», где Обида «восплескала лебедиными крыльями на синем море», прогоняя на Руси времена обилия. Как отмечает Б.А. Рыбаков, в ряде беломорских вариантов былины о Михаиле Потыке его умершая жена Марья Лебедь Белая в могиле превращается в змею и пытается погубить своего мужа. С миром смерти может быть связан лебедь и в сказках. Так, в сказке «Гуси-лебеди» именно эти птицы крадут маленького ребенка: «Гуси-лебеди давно себе дурную славу нажили, много шкодили и маленьких детей крадывали…»862 Похищенный ими ребенок оказывается у бабы-яги, фактически в царстве смерти, а когда сестра спасает своего брата, то именно эти птицы гонятся за ними.

Подобную же двойственность мы видим у лебедя и в ряде других традиций. Так, уже упоминавшаяся кельтская Брайд могла восприниматься не только в образе птицы, но и змеи, которая «появляется из кургана». На одном из камней британского Эвбери, под которым находилось захоронение, был изображен гибрид змеи и лебедя, кусающий себя за хвост^863. В захоронении Ведбек на территории современной Дании, датируемом примерно 4800 г. до н. э., в одной из могил младенец был обернут в лебединое крыло^864. В германо-скандинавской традиции судьбу героя предвещают «лебяжьебелые» валькирии в «Песни о Хельги, сыне Хьерварда» или девы-лебеди, предрекающие Хагену гибель всего войска в «Песни о Нибелунгах». Еще более показательно «Видение Гюльви», где говорится, что лебеди плавают в источнике Урд, у которого живут уже знакомые нам девы судьбы норны^865. Впоследствии в Древней Греции лебеди стали ассоциироваться уже не с мифическими девами, а с философами как носителями мудрости.

Рис. 20. Антская фибула, VII в.

Об этом говорит легенда о том, как Сократ перед встречей с Платоном увидел во сне лебедя у себя на коленях. Однако в других регионах мира связь этой птицы с магическим способом добывания знаний сохранялась весьма продолжительное время: у многих народов Сибири считалось, что шаман в облике лебедя путешествует по другим мирам, а в урало-алтайской мифологии верховная богиня Умай в образе лебедя высиживает и пестует душу будущего шамана. Следует отметить, что и само слово камлание, означающее шаманское действо, означает «порхать, парить в воздухе», а сам шаман во время пляски подражал движениям и голосам птиц. Саамские шаманы на спине волшебного лебедя Сайво-лодде переносились «в таинственное царство, где они узнавали то, что спрятано от простых смертных». Определенные черты, схожие с шаманизмом, исследователи усматривают в образе вещего Бояна, процесс творчества которого «Слово о полку Игореве» описывает следующим образом:

Тогда напускал десять соколов на стадо лебедей:

какую лебедь настигали,

та первой и пела песнь…

Боян же, братья, не десять соколов

на стадо лебедей напускал,

но свои вещие персты

на живые струны воскладал;

они же сами князьям славу рокотали^866.

Поющие князьям славу струны-лебеди рождают естественную ассоциацию с Софией, записывающей в свою книгу славу первопроходцев. Кроме того, связь этой птицы с мудростью позволяет нам лучше понять причину того, почему связанная с лебедем Мокошь после крещения была соотнесена в Новгороде именно с Софией Премудростью божией.

Примерно также, если даже не в больших размерах, в Евразии было распространено представление о деве-лебеди, у которой во время купания герой похищает одежду и делает ее своей женой. Образ девы-лебедя присутствует в фольклоре ирландцев, французов, немцев, чехов, русских, литовцев, скандинавов, индийцев, карел, эстонцев, калмыков, кумыков, коми, чувашей, мари, башкир, казахов, каракалпаков, желтых уйгур, бурят, ойрат, монголов (халха), чулымских татар, алтай-кижи, тувинцев, манси, ненцев, эвенков, эвенов, орочей, японцев, юкагиров и чукчей. Если принять во внимание генетически родственные сюжеты, в которых волшебной женой становятся гусыня, утка или журавль, то ареал распространения этого мифа дополнительно охватит Китай, Индонезию и Филиппины^867. Следует также отметить, что в различных концах Старого Света подчеркивалось высокое положение девы-лебедя и восприятие ее как дочери верховного божества. Так, буряты и монголы считали ее дочерью великого бога неба Тэнгриа, владеющего книгой судеб^868. В Аравии было известно арабское представление о трех богинях-лебедях как дочерях Аллаха^869. В греческой мифологии образ лебедя принимает сам Зевс для соблазнения очередной своей возлюбленной. Следы генетически связанных с этим представлений присутствуют и в русской традиции. С.В. Жарникова отмечает: «Зачастую именно утица, лебедь или гусь маркируют собой сферу сакрального в обрядовых песнях календарного цикла»870. Обращая внимание на одно интересное противопоставление в записанной П.В. Шейном в Псковской губернии песни:

Не гуси летят, не лебеди,

Христос воскрес на весь свет! —

исследовательница напоминает, «что и колядовщики, и волочебники воспринимались в народной традиции как воплощение душ предков, которым подавалось ритуальное подаяние, и связь их с гусями-лебедями, судя по всему, не была случайной»871.

Однако лебедь, гусь или другая водоплавающая птица в целом ряде традиций связывалась не с дочерью бога или даже с самим верховным божеством, а с творением мира. Ограничившись примерами из индоевропейской мифологии, отметим, что в некоторых упанишадах Первобог Пуруша, из тела которого в индийской традиции создается вселенная, приравнивается к хансе (лебедю или гусю)872. О последнем «Шветашватара упанишада» говорит следующее: «Единый «гусь» в середине этого мира, он, поистине, огонь, проникший в океан…»873 Даже когда в «сниженном» варианте лебедь стал всего лишь ездовым животным Брахмы и Сарасвати, эта связь в завуалированном виде все равно сохранилась: Брахма в индийской мифологии был богом-творцом нашего мира, а его супруга – богиней речи, точно также творящей вселенную. Выше уже упоминалось изображение из хорезмского храма Кой-Крылган-калы на котором было изображено Первобожество с головой серого гуся, спина которого переходила в мужскую голову с усами и бородой, а грудь – в женскую голову. Данная находка показывает существование подобных представлений в иранской традиции. Об их наличии у древних славян свидетельствует антская фибула VII в. из окрестностей г. Зенькова на Полтавщине (рис. 20). В верхней ее части изображен мужчина, руки которого плавно переходят в шеи двух водоплавающих птиц (уток или лебедей). Тонкие перемычки в середине могут быть приняты за ноги мужчины, соединяющие его с фигурой лягушки, четыре конечности которой также оканчиваются шеями птиц, причем две из них смотрят вверх, а две – вниз. Данные языкознания показывают, что вселенная также представлялась и в образе лягушки: «…литов. varle «лягушка», но др. – англ. weorold «вселенная»; русск. лягушка, но др. – инд. loka «вселенная»874. Это наблюдение позволяет нам соотнести нижнюю фигуру с Царевной-лягушкой русских сказок, творящей микромир во время своего танца. Три пары птичьих голов, последняя из которых смотрит вниз, явно символизируют три уровня мироздания – небо, землю и подземный мир. Все птичьи головы соединены друг с другом телами четырех змей, две нижние из которых двуглавы, в результате чего шести головам птиц точно соответствуют шесть голов змей. В результате в этой антской фибуле оказываются соединены воедино те же космогонические элементы, которые символизировали цельнокупность еще не разделенного вселенского Первосущества и в хорезмском памятнике: три уровня мироздания, мужское и женское начала, водоплавающие птицы и змеи. Примечательно, что в этом памятнике славянской традиции, иллюстрирующем начало мироздания, мы видим опять соседство друг с другом гусей или лебедей со змеями.

Однако в чем заключается причина того, что лебедь оказывается своего рода общим знаменателем для таких понятий, как вода и дерево, жизнь и смерть, верх и низ, мудрость и змея, верховный бог и его дочь и даже создание вселенной? С одной стороны, лебедь обладает способностью свободно перемещаться по трем сферам бытия – воде, земле и воздуху, что давало архаическому сознанию основание видеть в нем своего рода символ цельнокупности этих стихий и считать его посланцем богов. В этом отношении лебедь семантически тождественен другим водоплавающим птицам, которые фигурируют в ряде связанных с ним сюжетов. Однако есть еще один факт, который, может быть, объяснит то значение, которое придавали образу лебедя многие народы на просторах Евразии. Дело заключается в том, что в 15 000—16 000 гг. до н. э. Денеб, наиболее яркая звезда в созвездии Лебедя, была ближайшей к Северному полюсу звездой, являясь фактически полярной. Когда она удалилась от полюса, ее место заняла дельта Лебедя, другая звезда из этого созвездия, которая указывала на север мира до 13 000 г. до н. э. Таким образом, на протяжении примерно трех тысяч лет Лебедь был полярным созвездием, указывая на Северный полюс мира. Поскольку Млечный Путь воспринимался как мировое древо, то в данный период созвездие Лебедя могло обозначать птицу на вершине этого дерева. Более того, в ряде традиций созвездие Скорпиона воспринималось в качестве змеи, и в определенные моменты времени древние люди могли воочию увидеть на звездном небе мировое древо, внизу которого находилась змея, а на вершине – птица. Данный образ присутствует в мифологии многих народов нашей планеты и Э. Коллинз предположил, что он был обусловленен данным астрономическим наблюдением. Насколько обоснована эта гипотеза? Английский исследователь собрал в своей книге достаточно большой материал, однако, хоть она и была им названа «Мистерия созвездия Лебедя», из приведенных им фактов следует, что небесная птица отождествлялась различными народами не только с лебедем, но также с грифом, индейкой, цаплей, орлом или гусем. Однозначно говорить об отождествлении данного созвездия с лебедем мы можем, начиная только с древнегреческой астрономии, а для более раннего периода подобные факты отсутствуют. Тем не менее четыре основные звезды этого созвездия без особого труда могут быть приняты за образ летящей птицы, которая в различных регионах могла соотноситься с наиболее распространенными и почитаемыми там птицами, чем и объясняется достаточно широкая вариативность. Отмеченная выше широкая распространенность образа лебедя в мифологиях индоевропейцев, арабов и представителей других языковых семей севера и востока Евразии позволяет предположить, что он отождествлялся ими с данным созвездием, когда оно занимало свое положение у Северного полюса. Наиболее древнее изображение птицы на шесте, которое может быть интерпретировано как небесная птица на мировой оси, встречается нам в наскальном рисунке из французской пещеры Ласко и датируется 15 000—14 500 гг. до н. э. Другое приводимое Э. Коллинзом изображение птицы на каменном столбе из Невали-Чори относится к эпохе раннего неолита. Однако в обоих этих случаях на вершине столба был изображен не лебедь, а какая-то другая птица. Тем не менее археологические данные подтверждают древность появления этого образа в Евразии. То, что культ лебедя уходит своими корнями в эпоху каменного века доказывает изображение этой птицы в захоронении, найденном в сибирском поселке Мальта. Более того, оно входило в комплекс предметов, использовавшихся как календарь каменного века и, что достаточно показательно, завершало его. Осуществивший расшифроку этой календарной системы В.Е. Ларичев предположил, что «Солнце, судя по всему, виделось человеком эпохи палеолита Сибири в облике стремительно мчащегося по небесному своду лебедя»875. Радиоуглеродный анализ показал, что на данной стоянке люди жили 14 750 лет назад тысяч лет назад. То, что изображение лебедя было найдено в захоронении, указывает на связь этой птицы с погребальным обрядом эпохи палеолита. Более того: непосредственно рядом с ним находилась пластина, украшенная волнистыми линиями, интерпретируемыми исследователями как изображения змей. Если это так, то связь лебедя со змеей также восходит к каменному веку. Следует также отметить явное господство матриархальных представлений у создателей данного календаря: в Мальте и находящейся неподалек Бурети было найдено около 40 статуэток, большая часть которых изображает «Венер» палеолита. И это не единственные примеры существования культа лебедя в древнюю эпоху. Как отмечал Б.А. Рыбаков, деревянные ковши в виде лебедя известны ещё в уральском святилище бронзового века Горбуновском торфянике, а в деревенском быту русского народа они сохраняются в качестве ритуальных вплоть до XIX в., когда их хранили даже в часовнях и пили из них по «канунам».

Гипотеза Э. Коллинза объясняет одновременную связь лебедя с образом дерева, понятиями мудрости, жизни и смерти. Однако насколько эта гипотеза подкрепляется материалами славянской традиции? Выше уже отмечалось, что в русской сказке именно гуси-лебеди похищают мальчика и уносят его к бабе-яге, фактически в страну смерти. Согласно похоронному причитанию умершие оборачивались в том числе и этой птицей: «та прилизь же ты до мене, мiй братику, хоть сивымъ голубемъ, хоть яснымъ соколомъ, хоть билымъ либидемъ»876. С другой стороны, славяне Рюгена считали, что аист приносит детей только летом, а в остальное время года это делают лебеди^877. Таким образом, лебедь действительно исполнял роль психопомпа, «перевозчика душ» в представлениях наших далеких предков и в этом отношении сделанные Э. Коллинзом выводы подтверждаются славянской мифологией. Следует отметить, что подобная двойственная роль лебедя полностью соответствует этимологии имени Мокоши из санск. moksha – «избавление», «освобождение», которое может быть понято и как освобождение рожаницы от родовых мук при рождении ребенка, и как осовобождение души от тела в момент смерти. Более трудным является ответ на вопрос, действительно ли у наших далеких предков существовала астральная проекция данных мифологических представлений на звездное небо. Млечный Путь на Руси назывался «Гусиная дорога», «Диких гусей дорога», «Птичий путь»878 и, таким образом, соотносится с мифологемой о птицах, переносящих человеческие души в загробный мир – ирий. Исследователи обычно считают подобные названия результатом влияния на восточных славян финно-угров и балтов. Однако подобные же названия Млечного Пути зафиксированы у поляков и живущих на территории современной Германии лужичан, в отношении которых вряд ли можно говорить о финно-угорском или балтском влиянии. Следует отметить, что восприятие Млечного Пути как птичьего зафиксировано у многих народов Евразии и Северной Америки. Так называли его венгры, лужичане, поляки, белорусы, русские, украинцы, туркмены, саамы, финны, эстонцы, ливы, латыши, литовцы, мари, чуваши, мордва, удмурты, коми, башкиры, казанские татары, каракалпаки, казахи, кипчаки, киргизы, ханты, манси, среднеамурские эвенки, южные тутчони, оджибва (тимагами), северные солто, восточные болотные кри. В большинстве случаев Млечный Путь просто называется «Птичий путь», когда же идет конкретизация, чаще всего называются гуси, гораздо реже утки, аисты и журавли. В качестве лебединой дороги у всех этих народов Млечный Путь обозначается дважды: в одном эстонском варианте объяснения этого названия («по Дороге Птиц птицы летят на юг и обратно; впереди – белая, похожая на лебедя птица с головой девушки; орлы и ястребы прячутся от нее в облачных скалах; летом она живет на северном утесе, птицы кормят ее сладкими северными ягодами») и второй раз у части чувашей («лебеди живут у Молочного озера, осенью улетают туда по Млечному Пути»)879. Широкое распространение восприятия Млечного Пути как птичьей дороги в Евразии и Северной Америке указывает на весьма древнее возникновение подобной мифологемы, восходящей, по всей видимости, к каменному веку. Что касается конкретного определения птиц, то, по всей видимости, здесь действительно имело место финно-угорское влияние, облегчившееся тем, что в отечественном фольклоре гуси часто служат эквивалентом лебедя.

Что касается названия созвездия Лебедя, то на Руси под данным именем оно впервые упоминается в памятнике ХI в. при описании античной картины звездного неба: «Гли ми… своя звѣзды, Ариядьнинъ вѣньць… и скврьнаву Лебедь… и Льва»880. Тем не менее рассмотренная выше любшанская зооморфная булавка является косвенным указанием на то, что еще до знакомства с византийской переводной литературой созвездие в образе лебедя присутствовало в картине звездного неба наших предков. Различные исследователи неоднократно отмечали, что древнерусские головные украшения несли солярную и лунарную символику, что свидетельствует о том, что голова соотносилась с небом. Однако в этом случае с небесной сферой могла соотноситься и украшенная изображениями лебедей головная булавка. Что касается устной традиции, зафиксированной в ХIХ – ХХ вв., то людям это созвездие было известно под названиями «Большой хрест», «Петров крест», «Крест»881. Очевидно, что подобное название не является исконным и образовалось под воздействием христианства, которое утвердилось благодаря тому, что само созвездие действительно имеет крестообразную форму. Однако в христианстве именно апостол Петр является хранителем ключей от рая. Таким образом, даже восприняв новое название созвездия Лебедя, народное сознание сохранило семантическую связь между ним и Млечным Путем, объединенных между собой идеей направляющихся в рай человеческих душ. Следует отметить, что в славянской традиции также известны примеры переосмысления Млечного Пути как дороги к некоему сакральному центру, воспринимаемому уже в христианском контексте (ср. такие его русские названия, как «Дорога в Иерусалим», «Дорога из Москвы в Иерусалим», «Моисеева дорога», «Небесная дорога», украинское «Шлях в Киiв», польское Droga do Rzuma «Дорога до Рима»882), однако количественно они уступают восприятию его в качестве птичьего пути. Тот факт, что, несмотря на принятие христианства Млечный Путь и созвездие Лебедя остались в народном сознании объединенными образом рая, а первый во многих случаях воспринимался как птичий путь, делает весьма вероятным предположение, что первоначально и созвездие Лебедя виделось нашим далеким предкам в качестве какой-то водоплавающей птицы. Отголоском соотнесенности Млечного Пути с женскими персонажами является один вариант названия созвездия Ориона, а именно «Девичьи зори», которое А.Н. Афанасьев объяснил так: «У нас же есть предание о трех вещих сестрах, которым, после их кончины, досталось весь век гореть тремя звездами возле Млечного Пути – на дороге, ведущей в царство небесное; звезды эти называются девичьи зори»883. Данное название вытеснило более древнее восприятие Ориона в качестве Небесного охотника и явилось следствием матриархальной революции. Тем не менее, примечательно, что и оно связывает путь человеческих душ в загробный мир с вещими сестрами, бывшими изначально, по всей видимости, богинями. Следует также обратить внимание, что в сказке «Данило Бессчастный» чудесная птица, на поиски которой отправляется главный герой, описывается следующим образом: «Лебедь-птица, красная девица, сквозь перьев бы тело виднелось, сквозь тело бы кости казались, сквозь костей бы в примету было, как из косточки в косточку мозг переливается, словно жемчуг пересыпается»884. Разумеется, этот текст и не является непосредственным описанием небесного созвездия, однако в еще меньшей степени он является описанием реальной птицы, хорошо знакомой нашим предкам. Необычная прозрачность тела девы-лебедя в данной сказке вполне могла быть результатом переосмысления восприятия созвездия, в котором через рисуемый мысленным взором наблюдателя контур небесной птицы жемчужным светом просвечивали отдельные звезды.

Приведенные в этой главе материалы показывают причины, по которым образ лебедя соотносился архаическим сознанием с различными, зачастую полностью противоположными понятиями, бывшими чрезвычайно важными для древнего человека. Как показывают археологические находки, образ этот зародился еще в каменном веке и весьма вероятно был связан с занимаемым на протяжении многих тысячелетий Лебедем места полярного созвездия, указывавшего на северную вершину мира. Это обстоятельство придало этой птице космогоническое значение и связало ее с переселением человеческих душ. Очевидно, что миф о лебеде, приносящем человеческие души на Землю при рождении и уносящем их на небо после смерти, является более молодым по сравнению с мифом о Матери Сырой Земле, порождающей людей подобно растениям и после смерти вновь принимающей их в свое лоно. В силу этого он и оказался связан с другой богиней. Благодаря имеющимся данным мы можем датировать возникновение образа богини-лебедя примерно 15 000 г. до н. э., и это относит время его складывания к эпохе не индоевропейской, а предшествовавшей ей ностратической языковой общности. Именно к тем далеким временам восходит архетип чарующего до сих пор своей гордой белоснежной красотой образа девы-лебедя, отразившийся в образах кельтской Бригиты, славянской Мокоши, индийской Сарасвати и в своем сниженном образе доживший в фольклоре различных народов Европы и Азии практически до наших дней. Об исключительной значимости этого образа красноречиво говорит и то, что после патриархальной революции ряд мифов соотносил с ним греческого Зевса и индийского Брахму. Тем не менее в народном сознании образ лебедя продолжал по преимуществу быть связан с женским началом. Свободно перемещаясь между земным и потусторонним миром, не зная преград между тремя уровнями мироздания, эта водоплавающая птица видит и, соответственно, знает все или почти все во вселенной. В силу этого с образом лебедя человеческое сознание соотнесло не только неразрывную связь женского начала с жизнью и смертью, но и воплотило в этом женском архетипе понятие мудрости, естественным образом сочетающейся с белоснежной красотой и сотворением мира или возникновением какого-нибудь начала. Одновременно с этим лебедь стал символом верной любви, причем любви уже не материнской, а между возлюбленными. Благодаря комплексному изучению мифологических, фольклорных, археологических и астрономических данных мы теперь лучше представляем происхождение и истинное значение пушкинского образа Царевны Лебеди, этого возвышенного архетипа, дошедшего до нас из глубины многих тысячелетий.

Глава 19

Русалки

Лучше понять одновременное наличие у той или иной богини совершенно различных, а иной раз и взаимоисключающих черт нам помогут русалки – персонажи «низшей» мифологии, но именно благодаря своему невысокому статусу не оказавшихся целью главных нападок духовенства. Возникновение их образа в языческую эпоху особых сомнений не вызывает – скорее всего, именно их имел в виду Прокопий Кесарийский, писавший в VI в. о почитании славянами рек и нимф, которым они приносят жертвы. При этом образ и функции русалок достаточно хорошо были изучены исследователями, собравшими о них богатый этнографический материал. Рассмотрение персонажей «низшей» мифологии, о которых достаточно много известно, поможет нам лучше понять логику мифопоэтического сознания и в отношении образов «высшей» мифологии, сведений о которых сохранилось гораздо меньше.

Многие исследователи начиная с XIX в. видели в русалках души умерших предков. Д.К. Зеленин, в принципе соглашаясь с этим определением, внес в него существенное уточнение, указав, что русалками становились лишь умершие неестественной смертью люди, чем объясняется наличие в их облике черт, сближающих русалок с опасной для людей вредоносной нечистой силой. Другие исследователи рассматривали русалок как духов природы, тесно связанных с дождем и урожаем, водой и плодородием, которые лишь под влиянием христианства стали восприниматься как вредоносные существа и отождествляться с «заложными» покойниками, т. е. умершими неестественной смертью. Полевые исследования, проведенные уже в ХХ в. Л.Н. Виноградовой, показали достаточно разнообразные варианты ответов на вопрос о том, кто становится русалкой. В Полесье наиболее частым ответом было утверждение, что ими становились девушки (иногда просто «люди»), умершие или родившиеся на Русальной неделе (в большинстве мест считалось, что эта неделя следует за Троицей). Вдвое меньшее количество опрашиваемых отвечало, что русалками становились утонувшие девушки. Другие считали их невестами, умершими до свадьбы, некоторые причисляли к ним и не вступивших в брак парней: «И хлопцы были русалки… которы хлопец невенчаны». Наконец, достаточно много считали, что русалками становились дети, умершие до крещения. Весьма показательно двойственное понимание природы русалок. С одной стороны, их воспринимали как «праведные, безгрешные души», а с другой – как нечисть. Этнографами были засвидетельствованы обе формально противоречащие друг другу трактовки этого образа: «З мертвецоў они, вроде, – и дивчатки, и хлопчики е: всякие ж умирають. Не кожный миртвец може буты русалкой – (только) як достоин того. Малые менш грехи мають»; «Тильки праведни люди бачили русалок…»; «Русалки – то якись святы люди…» С другой стороны, встречались и прямо противоположные утверждения: «Русалки поганы люди, як черти, нехрищоны…»; «От так, як черти, от так и русалки… Русалки з мертвыми имеюць якую-то связь»; «Русалка – это ведьма, может отобрать молоко у коров»885. Также им приписывалась способность к оборотничеству, в том числе лягушек, а также птиц, кражи детей, заплетать коням гривы и кататься на них.

Описание внешности русалок также заметно разнилось одно от другого. Одни их изображали как страшных, немолодых и уродливых женщин, описание которых напоминало бабу-ягу, другие – как красивых молодых девушек. Встречались и средние их характеристики, просто как женщины с распущенными волосами либо ребенка, и, наконец, в качестве полуженщины-полурыбы. Что касается последнего описания, то почти все исследователи согласны с тем, что это достаточно позднее описание, обусловленное влиянием книжных представлений. Д.К. Зеленин и С.В. Максимов отмечали региональные различия описаний русалок: на севере Руси их обычно изображали безобразными старухами, а на юге – красавицами. Последний исследователь полагал, что образ красавицы наиболее древний, а восприятие их в качестве некрасивых уродливых женщин более позднее, результат извращения первоначальных верований.

Считалось, что если при русалке есть гребень, то она может затопить любое место, расчесывая свои волосы, но если волосы ее обсохнут, то она немедленно погибнет. Оберегом от русалок считалась полынь: прежде чем купаться, надо было бросить эту траву в воду, а направляясь в лес – вплести в венок. При встрече русалка обычно справшивала человека: «что у тебя – полынь, мята или петрушка?» Правильным ответом являлось «полынь», при упоминании о которой русалка убегала, если ответить неправильно, то со словами «ты же наша душка» русалка начинала щекотать свою жертву. Помимо этого, она могла испугать, задушить, свернуть голову человеку, увлечь его на тот свет. В русской песне по этому поводу пелось:

Русалка-царица,

Красная девица!

Не загуби душки,

Не дай удавитца;

А мы тебе кланяемся^886.

Наиболее часто в Полесье информаторы упоминали щекотку, однако это представление было не очень распространено на севере Руси. По данному признаку русалки сближаются с полуденницами, лешими и кикиморой. Интересно отметить, что, согласно записанному в Воронежской губ. поверью, русалки были связаны и с лихорадкой: «…на троицкой неделе ходят русалки в белых рубашках с распущенными волосами и пугают людей; кого испугают, у того будет лихорадка»887. Приписываются им также любовь к пению и танцам, в частности на межах. Качаются они также на ветвях, сопровождая это выкриками «куги-куги!» или, в отдельных случаях, «ку-ку!»

В качестве места обитания русалок так же назывались самые разные варианты: вода, леса, отдельные деревья, ржаное поле, перекрестки дорог, кладбища, болото. Живущих в реках русалок называли водянами, а в морях – морянами. Про последних в Астраханской губернии рассказывали, что, появляясь из воды, они поднимали бурю и качали корабли. Имеются предания и о русалках, живущих в лесу, во всяком случае, часть времени. Как отмечал А.Н. Афанасьев, на Днепре даже целый лес назывался гаем русалок. Проведенный Л.Н. Виноградовой анализ сведений о местах обитания русалок позволил уточнить эти противоречивые данные и показал присутствие в них определенной закономерности, в соответствии с которой эти места менялись в зависимости от времени года. Особое внимание исследовательница обратила на сообщения, в которых четко разграничивались места обитания русалок в зависимости от сезонных периодов: «обитают в воде только с осени до Русальной недели (первая после Троицы). Тогда они выходят из воды и поселяются на ветвях деревьев, особенно на березах»; «До Троицына дня живут в водах… с Троицына дня до Петрова дня шатаются по земле, живут тогда в лесах и на деревьях. Любимое их дерево клен и дуб»; «Русалки забираются в реки с осени и проводят там всю зиму. Около Троицына дня они выходят на сушу и остаются в течение всего лета»; «Русалки и в жите, и в воде живут: зимой – в воде, а в Русальный тыждень выходят в поля и леса»; «Русалки из воды вылезают… ходют по житу, потом в море уходят»888. Неоднократно отмечалась связь этих сверхъстественных существ с цветением ржи: «Русалки до тех пор живут во ржи, пока рожь не процветет»; «Можно увидеть ў дванадцать часоў дня русаўку. Када жыто красуеца – ихня гулянко: гудять, пишчать, кричать». Это обстоятельство, равно как и то, что во время Русальной недели их можно было увидеть в жито, в поле, «по межах» в определенной степени сближает русалок с полуденницами, которых тоже видели в поле в двенадцать часов дня.

Тесно связанные с цветением ржи, русалки исполняли охранительную функцию в отношении посевов, защищая созревающую растительность и содействуя ее цветению и урожаю. Однако двойственный характер этих существ проявлялся и здесь: неоднократно отмечалось, что русалки портили посевы, а также могли вредить людям и их скоту. С другой стороны, где русалки играли и резвились, там, как считали крестьяне, трава растет зеленее, а посевы обильнее. По мнению специалистов, эта же идея лежит в основе «проводов» русалки в ржаное поле: «В этой связи рассмотренные выше поверия о том, что русалки гуляют по житу, «щоб цьвило, шоб урожай быў», что хлеб родится обильнее в местах, где они бегали, позволяют расценивать вождение ряженой в жито как ритуал, направленный на обеспечение урожайности полей. В таком случае русалка представлялась опекуном хозяйства и урожайности полей, поскольку – как и «деды» – могла помогать своим родственникам с «того света»889.

В.К. Соколова отмечает календарную приуроченность наибольшей активности этих существ: «Вслед за троицей шла русальная (граная) неделя, а следующее за троицыным днем воскресенье называлось в некоторых южнорусских и центральных областях русальное, или русалкино заговенье; в этот день изгоняли, «провожали» русалок…»890 В этот период они становились особенно опасны, поэтому русальную неделю не купались, а, выходя из села, девушки обязательно брали с собой полынь в качестве оберега от русалок. Для обряда «проводов» русалки выбирали девушку, которую максимально украшали зеленью: «Именно венки и другая зелень является наиболее устойчивым знаком ряжения «русалкой» в полесской традиции. Практически во всех описаниях фигурируют сплетенные специально для обряда «проводов» венки. В тех записях, где есть указание, из чего они делались, чаще всего упоминаются хмель, ветки березы и крапивы. Обычным считалось использование для венков цветов – васильков, колокольцев, папортников, колосьев ржи и другой зелени»891. Показательно, что зеленью закрывалось все лицо ряженой, чтобы она ничего не видела, – деталь, перекликающаяся с мотивом «слепоты» других обитателей загробного мира. Вечером ряженую выводили из села – чаще всего в ржаное поле, в ряде случаев на кладбище. Считалось, что после «проводов» русалок можно не бояться и везде спокойно ходить. «Провожали» русалок обычно в рожь для обеспечения плодородия. Рассматривая детали «русальной» традиции, Л.Н. Виноградова отмечала его скрытые и явные связи с обрядами, производимыми с березой на Троицу. В других местах было записано поверье, что русалки в последней день посвященного им периода забираются на большой дуб и исчезают. Как уже отмечалось, дуб был тесно связан как с культом Перуна, так и с загробным миром.

Одновременно русалкам приписывалась способность насылать на поля град и ливни. Тем не менее некоторые данные позволяют понять причину подобной двойственности. П.П. Чубинский зафиксировал мнение о том, что русалки портят посевы тех хозяев, которые работают в десятый понедельник после Пасхи, который считался праздником русалок. Также в троицко-русальный период запрещалось косить, рвать траву и даже полоть грядки. Данную группу запретов Л.Н. Виноградова объясняет тем, что в данный период травы и злаки становилась вместилищем или олицетворением русалок-«навий». Таким образом, вредоносность русалок в отношении посевов можно считать следствием их кары нарушителям запретов: «Такая двойственность полезных и вредоносных действий определяется, по-видимому, представлением о том, что русалки вредят нарушителям ритуальных запретов, характерных для троицко-русального периода, и помогают тем, кто почитает их праздник и соблюдает все предписанные традицией нормы поведения»892. Подробно исследовавшая фольклорные представления о русалках Л.Н. Виноградова отмечает, что, несмотря на многочисленные негативные действия русалок, основной их функцией в полесской традиции является все-таки защита цветущих злаковых полей или содействие цветению и урожаю.

Необходимо отметить, что русалкам приписывалась функция обеспечения не только запретов, связанных с земледелием. Касались эти запреты и почитания предков: «Часть поминальных блинов оставляется на могиле в жертву русалке. Кто на русальной неделе забывает о своих покойниках и не делает им приношений, тому мстят русалки»893. В другом случае современная быличка о том, как русалка не позволила брать воду в реке ночью, относится к сфере соблюдения запретов в быту. Автор повествования описывал это так: «Мы только подошли – стоит женщина! Вся в белом, как снегурка. Все у нее горит около головы так. У этой проруби конской стоит и грозит пальцем: «Вы знаете, что в двенадцать часов ночи на прорубь ходить нельзя? Хоть у соседки ковшик воды попроси, а не ходи». Вот так стоит и грозит…»894

Кроме того, Л.Н. Виноградова констатирует, что по этнографическим источникам известна связь русалок с прядением, пряжей, нитками, полотном или полотняной одеждой. Для этого периода в Полесье характерен запрет ткать, прясть или шить, поскольку в противном случае русалка будет приходить по ночам и прясть в хате. В ряде случаев русалкам приписывается функция контроля за выполнением запрета прясть по пятницам. Нечего и говорить, что все эти особенности, сближают русалок с Мокошью и унаследовавшей многие функции этой богини «двоеверной» Параскевы Пятницы. Считалось также, что при встрече с русалкой в нее надо бросить куском полотна либо прикрыть холстом ребенка русалки. В благодарность за это русалка награждала урожаем льна, ловкостью в прядении, некончающимся куском полотна^895. Показательно, что на Украине во время Русальной недели в дар этим сверхъестественным существам вешали на деревья холсты, полотенца, сорочки и мотки ниток. Следует отметить, что подобные сверхъестественные женские существа присутствуют в фольклоре и других славянских народов.

Глава 20

Жрицы и колдуньи

Понятно, что служительницами богинь были так же женщины. Церковный устав Ярослава фиксирует существовавшую среди них специализацию уже после Крещения Руси: «Аще жена будеть чародейница или наузница и вълъхва или зелейница…»896 Таким образом, мы видим, что, несмотря на произошедшую несколько тысячелетий назад патриархальную революцию, достаточно развитое женское жречество сохранилось и к христианской эпохе.

Рис. 21. Древнерусская колдунья с рогом. Новгород, середина XII в.

Новая религия также не смогла его полностью искоренить, и о знающих зелья-травы женщинах неоднократно говорится как в письменных документах, так и в фольклоре. Так, например, в районе Волги сохранилось предание о Маришке, которая из-за родителей не вышла замуж и, в конечном итоге, поселилась на одной горе, названной впоследствии ее именем. «Собирала на горе травы, разговаривала с разными птицами. (…) Она могла заклинать звезды для плодородия овец. Люди ходили к ней туда, и она лечила всех разными травами»897. От тех же далеких времен до нас дошло изображение на бляшке древнерусской колдуньи с рогом (рис. 21). Однако этим специализация жриц не исчерпывалась. Арабский путешественник ибн-Фадлан описал виденные им лично похороны руса на Волге, во время которого была убита девушка, добровольно вызвавшаяся сопровождать покойного в загробный мир: «Ее подвели к судну, она сняла запястья, бывшие на ней, и подала их старой женщине, называемой ангелом смерти, эта же женщина убивает ее. Затем сняла она пряжки (ножные кольца), бывшие на ее ногах, и отдала их двум девушкам, прислуживавшим ей; они же дочери известной под прозванием ангела смерти»898. Этот жутковатый персонаж невольно напоминает нам бабу-ягу, а упоминание двух ее дочерей, так же участвовавших в ритуале, говорит о том, что данная специализация, скорее всего, переходила по наследству от матери к дочери.

Возможно, что отголоском той далекой эпохи является песня, в которой любовница атамана разбойников так толкует значение своего сна:

А и мне ли, красной девушке,

В тюрьме сидеть, во неволюшке:

А за то, про то красной девушке, —

Что пятнадцати лет на разбой пошла,

Я шестнадцати лет души губила,

Я зарезала парня белокурого,

Из белой груди сердце вынула,

На ножу сердце встропахнулося,

А и я, млада, усмехнулася^899.

Понятно, что грабители подчас убивали своих жертв, однако вырезание у них сердца – черта, не свойственная обычному разбойнику, а больше подходящая для человеческого жертвоприношения. С другой стороны, человеческое сердце использовалось в различных магических ритуалах, совершавшихся многие столетия спустя после крещения. Так, например, причину пожаров в Москве в 1547 г. ее жители видели в том, что в столице объявились «многие сердечники, выимали из людей сердца». Главной виновницей была объявлена Анна Глинская «с детьми и людьми», которая будто бы вынимала из людей сердца, этим «сердечным» настоем кропила дома, чем и вызывала пожары^900.

Нечего и говорить, что после свержения матриархата и тем более, после насаждения христианства, прежние жрицы стали восприниматься уже как ведьмы. Русские причитания так красочно описывают их могущество:

Красная девица

По бору ходила,

Болесть говорила,

Травы собирала,

Корни вырывала,

Месяц скрала,

Солнце съела.

Чур ее колдунью,

Чур ее ведунью!901

О власти колдуний над небесными светилами говорится и в последующей фольклорной традиции: «Было село (рассказывают в Черниговской губернии) в котором проживало до тысячи ведьм; то и дело крали они святые звезды и до того довели небо, что «ничим було свитить нашому гришному миру». Тогда бог послал святого Андрея (замена Перуна), который ударил своею палицею – и все ведовское село провалилось сквозь землю…»902 Если даже в таком «сниженном» варианте ведьмы могли распоряжаться звездами по своему усмотрению, то тем более управлять всеми небесными явлениями могла Великая богиня-мать эпохи матриархата. Согласно украинским поверьям, приводимым А.Н. Афанасьевым, ведьмы крадут с неба дождь и росу, унося их в завязанных крынках или мешках. Однажды ведьма похитила дождь, и все лето не упало ни одной капли. Раз она ушла в поле, а дома оставила наймичку, строго велев ей не дотрагиваться до горшка, что стоял под покутом. Мучимая любопытством, та достала горшок, развязала его, внутри ничего не видно, только слышит голос «вот будет дождь! Вот будет дождь». Дождь сразу полил, хозяйка прибежала, бросилась к горшку, накрыла его, и дождь сразу же перестал. Ведьма стала бранить наймичку: «если бы еще немного оставила горшок непокрытым, то затопило бы всю деревню». Как видим, уровень могущества ведьм в народном сознании постепенно снижался, опускаясь с небесных светил до различных погодных явлений. Так, например, о крутящемся вихре чехи говорили «ведьмы чаруют». В крестьянском быту колдуньи могли украсть у соседей плодородие с полей или молоко у коров и присвоить их себе. С помощью различных магических действий они могли влиять как в положительном, так и в отрицательном смысле на природное и человеческое плодородие.

Точно также ведьмы могли «испортить» человека, наслать на него болезнь или смерть. Показательно сравнение в народной легенде колдунов и колдуний: «Шилиха – об ней будь сказано – была от всего света злеющая-презлеющая колдунья, только окаянная в то и жила, что добрых людей портила. Бывало, ни одна свадьба не пройдет без того, чтобы Шилиха не испортила молодых иль-бо не сделала какой пакости хозяевам… Занимались в старину этим делом, нечего греха таить, и мужчины; но те делали все-таки с пощадой; есть когда и заговорят, бывало, однако через некоторое время опять отговорят. Мужчина там какой бы ни был, а супротив женщины все-таки имеет честь и совесть. А Шилиха, чтоб ей и в аду-то места не было, все делала насмерть». Вместе с тем данная легенда отмечает, что колдун-мужчина проигрывает соревнование с Шилихой, оказывается в колдовском мастерстве все-таки слабее ее: «И мужчины-воржецы побаивались входить с нею в спор: всех, вишь, была она сильнее насчет чертовщины»903. Хоть колдуньи делали людям как добро, так и зло, с течением времени к ним постепенно формировалось отрицательное отношение. В заговорах люди на Руси в ХIХ в. просили защиты «от бабьих зазор, от хитрого чернокнижника, от заговорного кудесника, от ярого волхва, от слепого знахаря, от старухи-ведуньи, от ведьмы киевской и злой сестры ее – муромской»904.

Достаточно похожую картину мы видим у западных славян. О весьма развитом женском жречестве свидетельствует чешская традиция. Так, описывая дочерей Крока, одного из первого предводителей этого народа, Козьма Пражский сообщает: «Старшая по рождению называлась Кази; в знании трав, в искусстве прорицания она не уступала Медее Колхидской; в искусстве же врачевания – Пеонию, даже парок (богинь судьбы, перед смертью человека перерезающих нить его жизни. – М.С.) она часто заставляла прекращать свое нескончаемое занятие.

Волшебством судьбу заставляла служить

пожеланьям своим.

(…)

Достойна хвалы была Тэтка, рожденьем хоть и вторая,

Женщина тонкого вкуса, свободно, без мужа жила.

(…)

Тэтка научила глупый и невежественный народ поклоняться горным, лесным и водяным нимфам, наставляла его во всех суевериях и нечестивых обычаях. (…) Третья, по рождению самая младшая, но превосходившая всех мудростью, называлась Либуше… и эта, столь славная женщина… стала прорицательницей. Так как она предсказывала народу многое и притом правильно, то все племя, собравшись после смерти ее отца на общий совет, избрало Либуше себе в судьи»905.

Однако сфера деятельности жриц западных славян не ограничивалась лечением, прорицанием, организацией культа или управлением племенем. В их ведении находились и обряды, которые непосредственно влияли на исход войны. Колдунья из племени лучан перед решающей битвой сообщает своему пасынку: «Знай, что чешские эвмениды своими чарами взяли верх над нашими, поэтому все наши [воины] до единого будут убиты, а победа достанется чехам». Между тем сами чехи уже не в состоянии были сопротивляться противнику и «обратились за советом к одной волшебнице и настаивали, чтобы она сказала, что нужно делать в таком опасном положении и какой исход получит предстоящая битва. Волшебница, обладавшая даром прорицания, не задерживала их долго непонятными изречениями и сказала: «Если вы хотите одержать победу, вы должны прежде всего исполнить веление богов. Принесите им в жертву осла, чтобы снискать их покровительство. Приносить такую жертву повелевают верховный бог Юпитер, Марс, его сестра Беллона, а также зять Цереры». Тем временем был найден несчастный ослик. Как было приказано, он был убит, разрублен на тысячу кусков и тотчас же съеден всем войском. Когда таким образом люди подкрепились ослиным мясом, совершилось событие, подобное чуду: появились радостные отряды и люди, готовые умереть, как лесные кабаны; и подобно тому, как после тучи солнце всегда ярче и отраднее для глаза, так и после бездействия это войско стало проворнее и отважнее в битве»906. Использование осла язычниками-чехами в священном ритуале вызывает некоторые сомнения: скорее всего, эту деталь придумал сам христианский летописец для того, чтобы показать языческие обряды в невыгодном свете. Поскольку, как свидетельствуют многочисленные наблюдения, целью ритуального поедания жертвенного животного было получение людьми его качества, на самом деле, как можно предположить, исходя из текста, в жертву был принесен кабан, после чего, отведавшие его мяса воины и были «готовы умереть, как лесные кабаны».

Поскольку еще к моменту принятия христианства женское жречество имело достоточно развитую специализацию, можно предположить, что некогда оно имело и определенную иерархию. О ее былом существовании говорит и восточнославянское поверье о том, что на Лысой горе живет старшая из ведьм, к которой обязаны являться все чародейки^907. Отечественная сказка о Елене Премудрой, колесница которой запряжена шестью змеями, учащей колдуний «разным мудростям», также предполагает существование хотя бы первоначальной иерархии в виде учительницы – ученицы. Зарождение женского жречества следует опять-таки отнести к эпохе каменного века, поскольку, как свидетельствуют археологические данные, именно женские знаки занимают центральное место в пещерном искусстве, и именно женщины исполняли экстатические музыкальные мистерии на верхнепалеолитической стоянке в Мезине. О возникновении же в их среде иерархии говорит найденная в румынском Подури 21 змеевидная статуэтка, датируемая V тыс. до н. э. Как предположила М.Г. Гимбутас, данный набор мог обозначать богиню-змею и ее служительниц, образовываших постоянный конклав жриц. Очевидно, что господствовавшее положение женской жреческой иерархии в управлении обществом было сломлено во время патриархальной революции, однако в той или иной форме остатки этой иерархии могли дожить и до эпохи христианизации.

О том, какое положение в обществе эти жрицы могли занимать во время матриархата, красноречиво свидетельствует сообщение Тацита о германцах, которые к описываемому моменту хоть и вышли из этой эпохи, но сохраняли отдельные ее пережитки: «В правление божественного Веспасиана мы видим среди них Велуду, долгое время почитавшуюся большинством как божество…»908 Не исключено, что подобное обожествление жриц имело место и у славян. «Духовный регламент Петра В. упоминает о свершавшемся в народе символическом обряде, в котором нельзя не признать обломка старинного языческого культа, хотя и подновленного христианскою обстановкою. «Слышится (сказано в этом законодательном памятнике), что в Малой России в полку стародубском в день уреченный праздничный водят жонку простовласую, под именем Пятницы, а водят в ходе церковном, и при церкви честь оной отдает народ с дары и со упованием некия пользы»909. В более позднюю эпоху случаи обожествления живых «христов» и «богородиц» были отмечены в некоторых народных сектах. Об устойчивости этой сектантской традиции говорит то, что в Чебоксарах еще в 1930 г. схватили ходивших по деревням «христа» и «богородицу»910. В конце ХIХ в. Максимов констатировал: «У казаков на Дону (или лучше у казачек) едва ли и теперь не живет живая Пятница недалеко от Старочеркасска, девка лет 70-ти, под названием Ельчихи. Старочеркасские староверы от мала до велика в известное время, по утренним и вечерним зарям, ходят к ней на всеобщее богомолье. Святоша эта, имеющая обыкновение, при выходе во двор, не притрагиваться руками к воротам и заборам, почитаемым ею погаными, сообщает изуверам какие-то тайны, причащает их и т. п.»911. Поскольку подобное обожествление имело место спустя почти тысячелетие после христианизации, полностью противореча самим основам этой религии и активно искореняясь властью и духовенством, то вполне возможно, что в эпоху матриархата те или иные жрицы пользовались подобным, если не еще большим почитанием среди соплеменников и могли полновластно распряжаться их жизнью и судьбой.

Если патриархальная революция вырвала власть из рук женщин, но сохранила женское жречество как таковое, то с принятием новой религии положение стало меняться. Христианство активно уничтожало как прежние верования, так и их носителей. Патриаршья грамота 1586 г. на основание Львовского братства гласила: «а если бы в котором месте или селе будет чаровица или ворожка – сосуды диавольския, или волшебница… да истребится от церкве, и тех, которые диаволом прельствишися до чаровниц и до ворожок ходят, отлучайтеся»912. Дело, однако, не ограничивалось одними отлучениями. В 1411 г. псковичи сожгли двенадцать вещих жёнок. Князь И.А. Можайский сжег за волшебство мать Григория Мамона. Повесть о волховании, написанная для Ивана Грозного, доказывала необходимость строгих наказаний для чародеев и приводит в качестве примера для подражания царя, который вместе с епископом «написати книги повелѣ и утверди, и проклятъ чародѣяние, и въ весѣхъ заповѣда такихъ огнемъ пожечи»913. Хоть сожжение колдуний на Руси и не достигло такого размаха, как в Западной Европе, однако подобные казни, вдохновляемые ревнителями православия, имели место и в нашей стране. Хоть тысячелетнее гонение и не смогло полностью искоренить всех без исключения колдуний, тем не менее оно явно нанесло существенный удар как по их численности, так и по объему знаний, постепенно делая все менее значимой их роль в жизни общества.

Глава 21

Черная сторона матриархата

Как было показано в восьмой главе, после отказа от идеи небесного происхождения человеческой души коллективное сознание в поисках своего утраченного единства обращается к инцесту как средству его восстановления. Однако, раз вступив на путь потакания собственным темным инстинктам, матриархальное сознание на этом не остановилось, а стало погружаться во все более страшную тьму, в которой все труднее и труднее становилось сохранить человеческий облик. Одним из проявлений подобной духовной деградации стало совокупление с животными, разрушающее грань между ними и человеком. Выше уже отмечалось бытование в славянской традиции мифа о браке женщины со змеем. Как отмечал Ю.И. Смирнов, в одном только Полесье зафиксировано четыре варианта сказки «муж-уж». Кроме того, в русском фольклоре неоднократно встречается мотив сожительства женщины с медведем или волком, а в греческих мифах известен мотив брака с быком. Аналогичные мотивы имеются в фольклоре как индоевропейских, так и неиндоевропейских народов. Анализируя истоки кельтской литературы, Р. Грейвс пришел к выводу, что в основе ее лежит Тема – «древняя история в тринадцати частях с эпилогом о рождении, жизни, смерти и воскресении бога Прибывающего Года, где главное место уделено его поражению в битве с Богом Убывающего Года, в которую он вступил за любовь непостоянной и всевластной Триединой Богини, их матери, жены и убийцы»914. Соединение в лице Великой богини ипостасей матери, жены и убийцы своих сыновей, становящихся впоследствии мужьями и жертвами, свидетельствует о глубокой психопатологии женской психики, которая, пользуясь собственной безнаказанностью и всемогуществом, погружалась в самые темные бездны подсознательного, реализуя свои самые извращенные и страшные фантазии. Отголоски этих представлений оказались более чем живучи и находили свое выражение еще в шабашах ведьм: «Майский козел, как ясно из английских ведьминских обрядов и шведского майского представления Bukkerwise, становился мужем богини, потом его приносили в жертву и возрождали: то есть жрица богини при всех совокуплялась с царем года, одетым в шкуру козла, после чего его убивали, а потом возрождали в виде его преемника, или же козла приносили в жертву вместо него, а он продолжал царствовать»915. Как было показано в третьей главе, подобные представления о браке Великой богини с животным восходят к глубокой древности.

Не проводя грани между половым совокуплением между человеком и животным, древнее сознание перестало делать различие и между тем, кого можно и кого нельзя потреблять в пищу. Понятно, что явление каннибализма присутствовало в первобытном обществе, однако теперь стала стираться грань между близкими родичами и чужаками. Достаточно распространен в индоевропейском, да и в мировом фольклоре образ сестры-людоедки. Так, например, в русской сказке «Ведьма и Солнцева сестра» конюх предупреждает главного героя: «Иван-царевич! У твоей матери скоро родится дочь, а тебе сестра; будет она страшная ведьма, съест и отца, и мать, и всех подначальных людей…»916 Образ всепожирающей сестры-людоедки присутствует в фольклоре различных народов от Марокко и Хорватии до Японии и Алеутских островов^917, что говорит о глубокой древности его возникновения. Помимо хрестоматийного образа бабы-яги как людоедки, в отечественном фольклоре встречается еще и Лихо Одноглазое и, что показательно, опять в виде женщины: «Лихо олицетворяется в наших сказаниях бабой-великанкой, жадно пожирающей людей»918. Зарезанных ею людей она жарит в печи, а гостя потчует отрубленными головами.

С течением времени убийство людей с целью обеспечения себя пищей стало превращаться для женщин в забаву, призванную удовлетворить их садистские наклонности. Как показывают многочисленные пережитки отдельных элементов матриархата у различных индоевропейских народов, в какой-то период произошло явное вырождение данного общественного устройства, в результате чего власть оказалась у охваченных безудержным стремлением мучить других людей престарелых женщин. Представление о реалиях той эпохи дают нам как свидетельства о безумствах древнегреческих вакханок, разрывающих на части не только животных, но и своих детей, как это случилось с фиванским царем Пенфеем, растерзанным на части жрицами Диониса во главе со своей матерью Агавой, так и сообщение Страбона: «Передают, что у кимвров (киммерийцев) существует такой обычай: женщин, которые участвовали с ними в походах, сопровождали седовласые жрицы-прорицательницы, одетые в белые льняные одежды, прикрепленные (на плече) застежками, подпоясанные бронзовым поясом и босые. С обнаженными мечами эти жрицы бежали через лагерь навстречу пленникам, увенчивали их венками и затем подводили к медному жертвенному сосуду вместимостью около двадцати амфор; здесь находился помост, на который восходила жрица и, наклонившись над котлом, перерезала горло каждому поднятому туда пленнику. По сливаемой в сосуд крови одни жрицы совершали гадания, а другие, разрезав трупы, рассматривали внутренности жертвы и по ним предсказывали своему племени победу»919. Поскольку в пересчете на современные меры вместимость жертвенного сосуда составляла почти 524 литра, и вряд ли крови в нем было только на донышке, можно представить, сколько людей приносили в жертву эти жрицы. В свете этого уже не вызывает удивления тот факт, что в романе Т. Мэлори «Смерть Артура», мифическая Владычица Озера, прибыв к королевскому двору, сразу требует себе одну, а еще лучше две человеческие головы. В том же романе имеется и еще одна колоритная зарисовка: позавидовав красоте одной королевы, две другие королевы-ведьмы обрекли несчастную заживо вариться в кипятке на протяжении пяти лет. Показательно, что когда Ланселот избавил красавицу-королеву от мучений, он одновременно, по просьбе ее подданных, убил страшного дракона, обитавшего под могильной плитой. Матриархат и в данном случае был связан с этим фантастическим животным. Хоть подобные проявления женской жестокости кажутся абсолютно чужеродными в куртуазном рыцарском романе, на самом деле они являются отголоском матриархальных нравов, некогда царивших в кельтском обществе. Не менее кровожадными и пугающими были индийские богини Кали и Дурга. Первая описывалась как украшенная ожерельем из черепов женщина черного цвета. В двух своих руках она держала отрубленные головы, в двух других – меч и жертвенный нож, а свисавший изо рта длинный язык был окрашен кровью ее жертв. Даже согласно свидетельству достаточно поздних памятников, ведьмы могли навести на человека порчу и даже лишить его жизни.

Не менее кровожадными и ужасными были и скандинавские девы-воительницы валькирии. Во время битвы при Клонтарве между викингами и ирландцами в 1014 г. одному человеку по имени Дарруд было видение: «Он подошел к этому дому, заглянул в окошко и увидал, что там внутри сидят какие-то женщины и ткут. У станка вместо грузил были человеческие головы, утком и основой были человеческие кишки, нить подбивалась мечом, а вместо колков были стрелы. Они пели такие висы:

Соткана ткань,

Большая, как туча,

Чтоб возвестить

Воинам гибель.

Окропим ее кровью.

Накрепко ткань,

Стальную от копий,

Кровавым утком

Битвы свирепой

Ткать мы должны.

Сделаем ткань

Из кишок человечьих.

Вместо грузил

На станке черепа,

А перекладины —

Копья в крови.

Гребень – железный,

Стрелы – колки.

Будем мечами

Ткань подбивать…

Потом они разорвали сверху донизу свою ткань, и порвали ее в клочья, и каждая из них взяла то, что у нее осталось в руке. Дарруд отошел от окошка и пошел домой. А женщины сели на коней и ускакали, шестеро – на юг и шестеро – на север»920. В жестокости с ними вполне могли соперничать и мифологические женские персонажи южнославянского фольклора – самовилы. Так, например, песня «Терем самовилы» так описывает ее жилище:

Возводила самовила,

Возводила стройный терем,

Между небом и землею

Возводила, в черных тучах.

Как она столбы вбивала,

Что ни столб – юнак пригожий,

Как закладывала стены,

Бревна – девы-белолички,

Как стропила городила —

Черноглазые молодки.

Крыла кровлю, но не тесом,

А младенцами грудными,

А старушки в белых юбках

Стали кольями ограды,

А дверными косяками —

Старцы с белой бородою.

Но семидесьти младенцев

Недостало самодиве,

Чтобы свой достроить терем.

И послала самовила,

В Прасково наказ послала,

В Прасково наказ крестьянам:

«Дайте, прасковцы, мне выбрать

В людных селах придунайских

Семьдесят грудных младенцев,

Чтобы свой достроить терем!»921

Как отмечает Н.М. Гальковский, у западных славян с вилами соединялось представление о чем-то дурном и позорном: чеш. vila – «сумасшедший», vilny – «сладострастный, распутный», польск. wila – «сумасшедший, глупец»; в польском фольклоре вилами были души красивых девушек, которым за их грехи суждено вечно носиться между небом и землей. Само слово вила, по мнению А.Н. Веселовского, происходит от и.-е. uel – «гибнуть». Сербские сказания рисуют вил не только пряхами, но они также мечут смертоносные стрелы, отравляют источники, насылают на людей болезни и отнимают у них разум.

Примерно так, как и валькирий, описывает славянскую деву-воительницу видение чешского князя Пршемысла, предрекавшее ему тяготы в грядущей Девичьей войне: «И вот в зареве пожара узрел я девушку. Из-под шлема спадали у нее длинные волосы; в одной руке держала она меч, в другой – чашу. На земле лежали в крови и во прахе убитые мужчины. Как безумная, металась девушка и попирала мертвых ногами. Затем набрала она крови полную чашу и, подобно хищному зверю, с неистовой жадностью стала пить ее»922. Характеризуя общие черты женских персонажей славянской «низшей» мифологии, Л.Н. Виноградова и С.М. Толстая отмечают: «Общими для всех является лишь склонность заманивать, увлекать людей (особенно выраженная у русалки), способность насылать болезни и порчу (наименее свойственная русалке), похищать людей, губить, умерщвлять человека разными специфическими для каждого мифологического персонажа способами (русалка – топит, душит, щекочет до смерти и т. п.; богинка – топит, сбрасывает с моста, отрывает голову, выпивает кровь, убивает вальками и т. п.; самодива – стреляет из лука, сбивает вихрем, насылает болезни и т. п.; вила – убивает взглядом, выпивает сердце ребенка и т. п.)»923.

В уже упомянутой русской сказке «Василиса Прекрасная» баба-яга «никого она к себе не подпускала и ела людей, как цыплят», а «избушка яги-бабы» описывается так: «забор вокруг избы из человечьих костей, на заборе торчат черепа людские, с глазами; вместо дверей у ворот – ноги человечьи, вместо запоров – руки, вместо замка – рот с острыми зубами»924. В другой русской сказке «Марья Моревна» баба-яга живет в тридесятом царстве, за огненной рекой – границей, отделяющей мир живых от мира мертвых. Возле ее дома двенадцать шестов, на одиннадцати шестах по человеческой голове, а последний, незанятый, предназначается для головы Ивана-царевича, если он не устережет принадлежащих яге кобыл. Во многих восточнославянских сказках дом бабы-яги «тыном огороженный, на каждой тычине – по голове». О том, что под этими ужасающими мифологическими персонажами при всем их преувеличении имелась реальная основа, свидетельствует упоминание ангела смерти и ее дочерей ибн-Фадланом еще в Х в.

Следует отметить, что избушка из человеческих костей бабы-яги или «дом кости» хеттской традиции вряд ли является плодом беспочвенной фантазии. Геродот так описывал обычаи современных ему тавров, живших на территории Крыма: «У тавров существуют такие обычаи: они приносят в жертву Деве потерпевших крушение мореходов и всех эллинов, кого захватят в открытом море следующим образом. Сначала они поражают обреченных дубиной по голове. Затем тело жертвы, по словам одних, сбрасывают с утеса в море, ибо святилище стоит на крутом утесе, голову же прибивают к столбу. Другие, соглашаясь, впрочем, относительно головы, утверждают, что тело тавры не сбрасывают со скалы, а предают земле. Богиня, которой они приносят жертвы, по их собственным словам, это – дочь Агамемнона Ифигения. С захваченными в плен врагами тавры поступают так: отрубленные головы пленников относят в дом, а затем, воткнув их на длинный шест, выставляют высоко над домом, обычно над дымоходом. Эти висящие над домом головы являются, по их словам, стражами всего дома»925. Богиню тавров древние греки отождествляли с Артемидой, и весьма показательно, что человеческие черепа украшали святилище, посвященное именно женскому божеству, выполняя функции его стражей.

Несколько иную историю возникновения культа женского божества у тавров изложил Диодор Сицилийский. Согласно ему, этим народом первоначально правил Перс, отличавшийся свирепым нравом. «У Перса была дочь Геката, дерзостью и беззаконием превосходившая даже своего отца. Увлекаясь охотой, она в случае неудачи вместо зверей убивала из лука людей, а увлекаясь изготовлением смертоносных зелий, она изобрела так называемый аконит, и испытывала силу каждого зелья, добавляя его в пищу чужеземцам. Приобретя большой опыт в этих делах, Геката прежде всего погубила зельем отца и унаследовала царскую власть. Затем она воздвигла святилище Артемиде, в котором стала приносить в жертву богине приплывающих в ее страну чужеземцев, прославившись так своей свирепостью». От брака с собственным дядей Геката родила двух дочерей – Кирку и Медею. Первая продолжала изучать всяческие зелья и, выйдя замуж за царя сарматов, «перво-наперво погубила мужа зельями и, унаследовав царскую власть, учинила много жестокостей и насилия по отношению к подданным. Поэтому она и утратила власть и, согласно некоторым мифографам, бежала на просторы Океана…»926 Как видим, патриархальная революция произошла и у ираноязычных кочевников, отразившись в предании о свержении власти безжалостной колдуньи.

Изложенная Диодором Сицилийским версия мифа связывает зловещую Гекату с образом Артемиды Таврической, которой тавры приносили человеческие жертвы. Согласно наиболее распространенной древнегреческой традиции ее жрицей в Крыму была Ифигения. В не сохранившемся до наших дней «Каталоге женщин» Гесиод отмечал, «что Ифигения не умерла, но по воле Артемиды стала Гекатой»927. Интересно сопоставить и приводимый Никандром вариант мифа, согласно которому Артемида превратила Ифигению в вечно юное и бессмертное божество, которое получило на берегах Понта новое имя «родовспомогательница»928. Итак, мы видим, что одно и то же женское божество могло быть одновременно связано как с рождением новой жизни, так и с кровавыми человеческими жертвоприношениями.

В довершение ко всему у данных фурий пропал даже материнский инстинкт либо же принял извращенные формы. Выше уже в этой главе приводился пример кельтской мифологии, где Великая богиня одновременно была матерью, женой и убийцей своих сыновей. И данный пример не является единичным. Известная сказка братьев Гримм «Двенадцать братьев» начинается с такого описания: «Жили да были король с королевой; жили они в полном согласии и прижили двенадцать человек детей, и все были мальчуганы. Вот король и говорит королеве: «Если тринадцатый ребенок, которого ты родишь, будет девочка, то всех двенадцать мальчишек велю убить, чтобы и богатства у ней было больше, и все наше королевство ей одной принадлежало»929. Очень многое в этом начале сказки непонятно. Королю должно было бы хотеться иметь наследником сына – продолжателя рода и защитника своих владений, однако всех своих сыновей он готов незамедлительно убить в случае рождения дочери. В том случае, если дочь, получив все королевство, впоследствии вышла бы замуж, то все ее богатство и трон стали бы принадлежать ее будущему мужу. Очевидно, что переход всех своих владений в руки зятя был бы для короля менее предпочтителен, чем сохранение их в руках его родного сына. И тем не менее король-отец готов собственноручно пресечь свой род по мужской линии, лишь бы все досталось его дочери. Однако эта странная ситуация проясняется, если мы обратимся к генетически родственной норвежской сказке, использующей тот же сюжет. В ней рассказывается, что после того как у королевы капля крови из носа упала на снег, она захотела иметь дочь белую, как снег, и красную, как кровь. За это королева готова отдать двенадцать своих сыновей. Троллиха, сверхъестественное существо женского пола, обещает королеве исполнить ее желание и, по условиям договора, заберет ее сыновей, как только дочь окрестят^930. В данном контексте все становится на свои места: дочь желает иметь именно королева, а не король, и для исполнения своего желания именно мать готова пожертвовать всеми своими сыновьями. Весьма показательно, что помочь выполнить ее желание обещает именно женское сверхъестественное существо. Все эти факты говорят, что подобный сюжет отражает идеологию матриархального, а не патриархального общества. Это обстоятельство объясняет столь решительное предпочтение, которое отдается девочке перед двенадцатью сыновьями, которых с легкостью готовы принести в жертву, лишь бы получить потомство женского пола или, как в немецкой сказке, обезопасить ее права в будущем.

Однако подобные представления были в древности свойственны не только германскому миру. В среднеднепровском регионе археологами было исследовано городище зарубинецкой культуры под названием Бабина гора, датируемое I в. до н. э. – I в. н. э. На соседнем холме был раскопан могильник, в котором встречаются как трупосожжения, так и трупоположения. Особенность данного могильника составляет то, что в нем целых 25 % всех трупоположений составляют захоронения младенческих черепов без ритуального инвентаря. Б.А. Рыбаков сопоставил результаты этих археологических раскопок с теми древнеруссскими поучениями против язычества, которые упоминали жертвоприношения младенцев^931. Характерное название городища показывает, какому именно божеству, женскому или мужскому, приносились в жертву младенцы.

Аналогичное название зафиксировано около Збручского святилища, и там также мы находим остатки человеческих жертвоприношений: «На селище Бабина долина, вытянутом вдоль ручья на 700 м, насчитывается больше 80 западин, четыре из которых были раскопаны. Две из них представляли собой остатки вполне обычных для X–XII вв. жилищ-полуземлянок… В четвертом раскопанном сооружении совершались жертвоприношения. На полу этого прямоугольного сооружения (его размеры 2,3×2,8 м, глубина в материке около 30 см) находился костяк женщины, лежащий в полном анатомическом порядке, но без головы. Туловище было в одежде – сохранились подковки от обуви, пряжка и долото на поясе. Оно было небрежно брошено около стены помещения и при этом сильно изогнулось, согнуты и разбросаны в разные стороны кости рук и ног. Кроме того, на полу помещения лежали кости ребенка, в том числе кисти рук в анатомическом порядке, многочисленные кости животных… В северном углу помещения устроена круглая нитеобразная печь, на сильно прокаленном поду которой была оставлена жертва – череп маленького ребенка и с обеих его сторон ноги теленка, направленные копытцами к детскому черепу. Судя по развалам глиняных сосудов из печи, жертвоприношение относится к XII в.»932. Интересно отметить, что рядом с предполагаемым капищем 3 второго збручского (крутиловского) святилища было найдено еще одно человеское жертвоприношение, в непосредственной близости от которого наряду с другими предметами находился серебряный браслет со змеевидными головками на концах^933.

«Житие князя Константина Муромского», прославляя победу христианства, отмечает: «О тѣмъ же престаша отцы дѣтей закалати на жертву бѣсомъ и сквернаго Моамеда пророкомъ называть, рѣкамъ и езеромъ требы класти…»934 Если исключить почитание Магомета, в чем автор жития совершенно безосновательно обвинил язычников, то упоминание принесения детей в жертву непосредственно соседствует с почитанием рек и озер, ассоциировавшихся, как показано выше, именно с женским началом. Атмосферу эпохи матриархата, когда порождающее материнское начало стало восприниматься как смертельно опасное и даже вампирическое явление, доносит до нас заговор от материнского гнева: «Загневилась моя родимая матушка, ломала мне кости, счипала мое тело, топтала меня в ногах, пила мою кровь»935. Ужасающей трансформации подвергся не один только материнский инстинкт. В одной песне описывается ужасная месть девушки оставившему ее возлюбленному:

Уж естьу меня

Да два брата родных,

Я велю тебя поймать,

Велю тебя потерять.

Я из мяса твоего

Пирогов напеку,

А из сала твоего

Я и свеч налью,

Из буйной головы

Чашу выделаю,

Из ясных очей,

Да две чарочки,

Из костей же твоих

Я кровать смощу.

Созову я гостей,

Красных девиц вседушей,

Загадаю им загадку,

Не хитру, не мудру,

Не хитру, не мудру,

Не отгадливу:

«Уж что таково?

Я на милом сижу,

И я милым подношу,

Милым подчиваю,

Ах мил передо мною

Свечою горит?»936

Даже вне зависимости от того, происходили ли такие каннибальские пиршества в действительности, эта песня наглядно показывает, до чего могло дойти омраченное женское сознание в условиях безнаказанности.

Следует иметь в виду, что почти все эти исторически зафиксированные примеры имели место уже в эпоху патриархата, когда женщин поневоле сдерживала главенствующая роль мужчин как в обществе, так и в сфере религиозно-этических представлений. Что же было в эпоху господства матриархата, когда в руках у женщин находилась власть, как в обществе, так и в религиозной сфере и отсутствовали какие-либо сдерживающие их ограничения? Очевидно, что в период господства полуобезумевших жриц, особенно в период обострения у них психических расстройств, в обществе царил ужас, которому, как казалось, не будет конца.

Отечественная фольклорная традиция описывает это как кромешную тьму. Так, например, в сказке про Ивана Попялова говорится: «В том царстве, где жив Иван, не было дня, а все ночь; ета зрабив змей», а когда «убили таго змея, взяли змееву галаву, и, пришовши к яго хате, яны (братья-змееборцы. – М.С.) разламили галову – и став белый свет па всяму царству»937. В белорусской сказке «Удовин сын» главный герой, узнав, что в погоню за ним собирается мать змеев, выпускает на небо солнце, месяц и звезды: «А то на сто восемдзесят годов было затменiе, што ня видзев нихто ни сонца, ни месика у вочи, затым што Чудо-Юда зняв их з неба и завладав»938. Таким образом, власть змея и, соответственно, всевластие жриц воспринимались народным сознанием как тотальная тьма, причем ее исключительная продолжительность свидетельствует, что здесь имелась в виду тьма не только физическая, но и духовная. Однако устремленный к свету дух наших предков не хотел жить во тьме и в конце концов героическое мужское начало восстало против этой клики злобных фурий. Пришедший Герой сразил змея, этого зримого символа власти жриц. Однако в целом ряде отечественных преданий говорится, что после этого за ним в погоню пускается мать змеев, гигантский вид которой наводит ужас. С этой темной ипостасью Великой богини невозможно сражаться, и пустившийся в бегство Герой находит от нее спасение в кузнице божественного кузнеца. И только небесный бог оказался способен обуздать стремящееся поглотить людей темное женское начало, но это была уже другая история.

Заключение

Приведенный в этой книге материал показывает, что у наших далеких предков еще в Средневековье существовал целый ряд женских мифологических образов: Матери Сырой Земли, Мокоши, Зари-Заряницы, рожаниц и бабы-яги. Поскольку, как показало наше исследование, рожаницы были достаточно тесно связаны с Мокошью, а Заря-Заряница тождественна ей, то мы можем говорить о трех основных богинях древнерусского язычества. Каждый из этих образов по-своему отражал ту или иную сторону женского божественного начала. О том, что подобное разделение не является случайным результатом дошедших до наших дней разрозненных свидетельств, говорят и данные древнечешской традиции, в которой на «сниженном» уровне трех вещих сестер-жриц воспроизводится примерно такая же схема. Имена дочерей Крока, старшую из которых звали Кази, вторую – Тэтка, и младшую – Либуше, достаточно прозрачны и «говорящи». Исследователи отмечают, что имя первой образовано от глагола казнить, имя третьей – от глагола любить, в то время как имя средней обозначает тетку, старшую родственницу-женщину. Из этого вытекает следующий вывод: «Имена двух старших сестер суть социокультурные функции – старшая связана со смертью и загробным миром, средняя покровительствует «своему» роду и семейным отношениям…»939, а младшая покровительствует любви. Очевидно, что в своей совокупности имена трех сестер отражали совокупность основных функций Великой богини в чешском язычестве. На основании этой этимологии с определенными оговорками казнящая Кази может быть соотнесена с отечественной бабой-ягой, Тэтка – с Матерью Сырой Землей, а Либуша – с богиней любви Мокошью. Сохранение подобной схемы в Средневековье как у восточных, так и у западных славян дает нам основание относить ее возникновение как минимум к эпохе славянской общности.

Однако, наряду с выраженной тенденцией к разделению основных функций между главными богинями, мы видим и многочисленные примеры взаимного пересечения тех или иных черт у женских мифологических персонажей. Хоть изначальной сферой Матери Сырой Земли и является земное плодородие, обеспечивающее жизнь людям и животным, однако она и в буквальном смысле этого слова является Матерью для живущих на ней людей, принимая их после смерти в свое лоно, бывшее также загробным миром, и, через какой-то промежуток, возрождая их вновь подобно травам и деревьям. Более того: как всеобщая Мать, она является хранительницей нравственного закона, по которому живут ее дети. Мокошь не только связана с животворящими водами и является богиней любви, но также помогает рожаницам разрешиться от бремени, может определять срок человеческой жизни и посмертную судьбу, может даже нести смерть нарушителям запретов. При этом она также связана и с плодородием, и с прядением, и с деревом, и с планетой Венерой, и со словом и мудростью, и с лебедем, и с устройством общества. С другой стороны, баба-яга – это не только мир смерти, но она также связана и с земледелием, и с чередованием дня и ночи, и с прядением, и даже фигурирует в любовном заговоре. Таким образом, наряду с явно выраженной тенденцией к закреплению за той или иной богиней основной сферы ее деятельности, сохраняется множество случаев взаимного пересечения их функций, полиформенность женских мифологических персонажей и их несводимость к какой-либо одной догматически жестко очерченной функции. Аналогичную картину мы видим и на уровне «низшей» мифологии, где русалки одновременно связаны и с водой, и с деревьями, и с плодородием полей, и с прядением, и с миром смерти, и с соблюдением установленных норм. Данный пример показывает, что подобная многоплановость образа не ошибка, а правило, обусловленное тем, что, в отличие от монотеистических религий, язычество не знало фиксированной кодификации образов, в ходе которого более или менее последовательно исключалось все, что не соответствовало представлениям жречества о характере божества, и вырабатывалась единая, обязательная для всех верующих догма.

Отмеченное взаимопересечение различных функций и атрибутов может быть объяснено двумя способами: 1) изначально образы богинь принципиально отличались друг от друга, но с течением времени определенные свойства одного божества стали переноситься на другое на том основании, что все они являются женскими мифологическими персонажами; 2) первоначально существовал один исходный всеохватывающий женский персонаж, различные ипостаси которого постепенно стали восприниматься как отдельные богини, каждая из которых в большей или меньшей степени «унаследовала» от своего первообраза большую часть его характеристик, из которых одни стали для нее главными, а другие – второстепенными. Данные археологии, сравнительной мифологии, психологии, и, наконец, прямые свидетельства письменных источников говорят в пользу второго объяснения. Во второй главе уже были приведены данные античных и средневековых авторов о существовании у различных индоевропейских народов, в том числе и у славян, всеобъемлющего образа Великой богини. Археологические данные позволяют хотя бы примерно определить время возникновения этого образа. Данные сравнительной мифологии также говорят в пользу постепенного расщепления первоначального образа. Так, например, в одной шотландской легенде говорится о том, что в течение трех зимних месяцев на земле господствует злая одноглазая богиня Кайлеах, представляемая в виде «старой женщины». Она держит в плену добрую Бригит, которая является покровительницей урожая, браков и рожаниц, которую, в конечном итоге, освобождает рыцарь на белом коне. Однако в другом варианте легенды Кайлеах и Бригит это одно и то же лицо, просто в канун весны «старая женщина» превращается в молодую. В Ирландии Бригит ассоциировалась с Ану или Дану, а другая ее ипостась Черная Аннис требовала себе человеческих жертв. Предполагается, что первоначально Кайлеах почиталась предками шотландцев как высшее божество и первоматерь мира. Такой же двойственный характер носит и германская богиня плодородия и смерти Хольда, являющаяся одновременно и благой, и злой^940. Аналогичные представления существовали и у многих народов. Так, например, мордва обычно представляла Волгу-Рававу в виде красивой девушки, однако в ряде случаев она описывалась и в облике старухи со страшными большими зубами и большими глазами^941. Детальное исследование древнегреческой мифологии показывает первоначальное взаимное пересечение функций и весьма тесную связь богини любви Афродиты и помогающей рожаницам Илифии, последней и богини-охотницы Артемиды, Афродиты и определяющих людскую судьбу мойр, мойр и карающих за преступления эриний. Однако и в греческой мифологии с течением времени в каждом из этих образов становилась доминирующей какая-либо одна черта или сфера деятельности, способствовавшая все большему отличию между собой этих мифологических персонажей.

Таким образом, можно со значительной степенью уверенности предположить, что Мать Сыра Земля, Мокошь и баба-яга являются не изначальными богинями наших далеких предков, а восходят к единому образу некогда всемогущей Великой богини-матери. Именно в связи с ней мы впервые можем уверенно говорить о понятии божества и, следовательно, именно с ней было связано одно из древнейших и сильнейших психических переживаний человечества. Эта могущественнейшая богиня была подательницей жизни и носительницей великой силы материнства, порождающей все и вся во Вселенной, но она же была и причина смерти. В ее власти было не только произрастание земной растительности и людей на нашей планете, равно как и круговорот вод, но и такие космические явления, как смена дня и ночи, солнце и планета Венера. В образе Великой богини в качестве единого нерасчлененного целого сливалось добро и зло, забота и ненависть, мудрость и безумие, зима и лето и, в конечном итоге, жизнь и смерть. Культ ее возник до начала обработки земли, но после возникновения земледелия она так же оказалась с ним связана достаточно тесным образом. С возникновением ткачества именно с этим ремеслом стали соотносить понятие судьбы и нити человеческой жизни, полноправной владычицей которой была Великая богиня. В ряде традиций после свержения Небесного охотника она узурпировала его функцию покровителя охоты и стала почитаться хозяйкой зверей. В других своих ипостасях она была богиней любви и хранительницей родового нравственного закона, определявшего жизнь общества.

К этому следует добавить, что для получения представления о действительном образе Великой богини, какой почитали ее некогда наши далекие предки, недостаточно просто механически сложить образы Матери Сырой Земли, Мокоши и бабы-яги. Все они уже являются ее «сниженными» вариантами эпохи патриархата, из которой и происходят наши сведения об этих богинях. Для представления истинного облика Великой богини эпохи матриархата нам следует не просто получить сумму известных нам впоследствии свойств и функций женских божеств, а воспринять всю эту совокупность характеристик на качественно более высоком уровне всеохватывающего и всевластного божества. Именно в такую всемогущую славянскую Великую богиню верили жившие близ Афона болгары. От такой богини не просто зависело все в нашем мире, более того – в какой-то мере она и была всем этим миром.

То чувство, которое испытывали к ней наши далекие предки в каменном веке, невозможно понять, если не иметь в виду, что посвященная ей религия давала ответ на два сильнейших переживания, связанных с началом и концом человеческой жизни. Уже с самого начала развития психоанализа ученые обратили внимание на т. н. травму рождения, которую О. Ранк, один из учеников Фрейда, рассматривал как ключевую. Действительно, каждый человек переживает сильнейшее потрясение, когда в момент рождения разрывается его связь с материнским организмом и он навсегда теряет райскую ситуацию внутриутробного существования, оказываясь в чуждом ему внешнем мире. Вряд ли приходится сомневаться, что это самое первое переживание оказывает подспудное мощное воздействие на всю последующую жизнь человека. Другим очень мощным переживанием является страх смерти, причудливо переплетающийся со стремлением к ней, причем последнее расценивается психоаналитиками как подсознательное стремление к возвращению в материнскую утробу. Фигура Великой богини впервые в истории дала людям возможность если не избавиться полностью, то, во всяком случае, смягчить одновременно оба эти чувства. Восприятие вселенной как тела богини, внутри которого находится и живет человек, в какой-то степени психологически компенсировало его родовую травму, частично снимая последствия переживаний от разрыва с матерью. Представление о смерти как возвращении в лоно Матери Земли для последующего рождения подобно растениям и травам безусловно смягчало страх смерти. Если последний впервые был преодолен образом Небесного охотника, ставшего архетипом умирающего и воскресающего бога, то одновременный ответ на важнейшие переживания, связанные с началом и концом жизни, был впервые дан образом всепорождающей, всеобъемлющей и всепоглощающей Великой богини. Очевидно, что этот величественнейший образ, равно как и связанные с ним сильнейшие религиозные и психологические переживания и привели к формированию в человеческой психике архетипа Матери и других женских образов.

Вся совокупность данных указывает, что период господства матриархальных представлений в религиозной жизни наших предков следует датировать каменным веком. Таким образом, можно утверждать, что истоки зафиксированных в Средневековье образов славянских языческих богинь имеют исключительно древние корни. Материальные свидетельства указывают как на древнейший культ змеи, впервые зафиксированный, если предложенная Ш. Коулсон датировка подтвердится, около 70 тысяч лет тому назад. Затем около 30 тысяч лет назад у человечества появилось антропоморфное изображение «Венер» палеолита, и, наконец, около 16 тысяч лет тому назад мы видим изображение лебедя. Хоть образ этой водоплавающей птицы предполагает существование представления о небесной обители душ, что в определенной степени является разрывом с предыдущими хтоническими матриархальными образами, однако и в трансформированном виде эти представления сохраняют предшествующую таинственную слитность противоположных начал. Как было показано выше, богиня, мировое древо, птица на его вершине и змея в его корнях могли рассматриваться не только как отдельные образы, но в своей совокупности как единое целое, в котором одна ипостась с легкостью переходила в другую, и, самое главное, каждая из них сохраняла неразрывную связь одновременно как с жизнью, так и со смертью. Сравнительная мифология также констатирует широкое географическое распространение у различных народов соответствующих сюжетов, что косвенно также свидетельствует о древности их зарождения. Расселение человечества в более северные широты рано или поздно привело к возникновению культа могучего тура, с которым столкнулись наши предки. Впоследствии, в 10—8 тысячелетиях тому назад были одомашнены бык и корова, что также нашло свое отражение в мифологии. Наконец, около 7 тысяч лет тому назад возникает прядение и ткачество, в результате чего появляется яркий образ нити человеческой судьбы и ткущих ее космических богинь. Таким образом, многие рассмотренные архетипы, не говоря уже об исходном архетипе Великой богини-матери, уходят своими корнями даже не в индоевропейскую, а в ностратическую общность, а в некоторых случаях можно говорить и об общечеловеческой общности.

Насколько мы можем судить, с течением времени и по мере развития различных сторон жизни общества, ипостаси Великой богини начали превращаться в образы отдельных богинь. Особенно интересным представляется образ Мокоши. Благодаря всестороннему анализу дошедшего до нас материала мы получили возможность существенно расширить наши знания об этой богине по сравнению с тем, что было известно предшествовавшим исследователям. Выяснилось, что она была связана не только с водой, прядением, рождением детей, но также с всемогущей судьбой, мировым древом, образом лебедя, словом и запечатленным в этом слове мудростью, городской общиной и властью. Связь Мокоши с водоплавающей птицей позволила нам датировать возникновение этого образа, который через литературу Древней Руси и народный фольклор дошел практически до наших дней, запечатленный гением А.С. Пушкина. С другой стороны, изучение происхождения культа Мокоши показало сначала тесные связи славян с индоиранским миром, а в более поздний период в очередной раз подтвердило тесные связи новгородских словен с западными славянами. Последние контакты возникли в период, предшествовавший призванию варягов, образованию Древнерусского государства и проливают свет на этот исключительно важный и более чем спорный период русской истории.

Однако у матриархата, наряду со многими положительными чертами, была и своя темная сторона, которая с течением времени все более усиливалась. Эта эпоха началась с убийства если не бога, то первопредка: Артемида «случайно» убивает Ориона и «случайно» присваивает себе часть его функций, а в восточнославянской традиции богиня солнца просто-напросто проглатывает Небесного охотника. И эта изначальная принципиальная исключенность мужского начала давала о себе знать на протяжении всей истории матриархата. Психическое равновесие было необратимо нарушено, и все попытки найти замену полноценному супругу Великой богини оказались тщетными. Мы видели, что его пытались заменить зооморфными супругами в виде змеи и быка, с которыми богиня вступала в брак, а затем, как показывают некоторые традиции, убивала. К числу других попыток относились образ двуполого Первобожества и инцест брака и сестры. В условиях всевластности и безнаказанности жриц, некоторые из которых возможно даже обожествлялись как воплощение богини, не знали меры. С психологической точки зрения весь этот процесс описал А.С. Пушкин в «Сказке о рыбаке и золотой рыбке», показавший, что, несмотря ни на что, старуха никогда не была довольна, а ее требования и притязания росли безгранично. Во что могла вылиться тирания старых обезумевших от собственной безнаказанности и всевластия фурий, великолепно показывают примеры, зафиксированные уже в историческую эпоху, когда их прежней власти уже был положен предел. Тьма духовная и тьма физическая сгущалась над нашими предками, что отразилось в сказках о господстве змея.

Вопреки стремлению некоторых феминисток представить матриархат как не знающее войн счастливое общество, в котором оба пола под руководством мудрых жриц живут в гармонии как друг с другом, так и с природой, факты показывают, что все было не совсем так. Действительно, в эпоху матриархата мы не видим следов постоянных войн, во всяком случае, сравнимых с эпохой патриархата. Однако вместо этого мы видим общество, опутанное многочисленными и разнообразными табу и запретами, нарушение которых жестоко карается, вплоть до смерти. Показательно, что о связи формирований запретов именно с женщинами говорит не только собранный в книге материал, на и данные психологии: «Во многих случаях мы обнаруживаем у мужчин характерный осадок от детских отношений с матерью. Во-первых, это ужас перед женским запретом, так как обычно именно мать заботится о ребенке и именно от матери мы получаем представления не только о тепле, заботе и нежности, но и о запрете»942. Также мы видим общество, во главе которого стояли жрицы, среди которых далеко не последнюю роль играли жрицы смерти (вспомним, что в чешской традиции Кази была старшей из трех сестер), и в этом обществе никто не был огражден от проявлений их садизма или безумия. Возможно, первоначально это общество и стремилось жить в гармонии с природой, хоть не совсем ясно, как этого можно было достичь, с самого начала подавив мужское начало и отказав богу в равном статусе с богиней. В результате, чем дальше, тем больше верх в этом обществе стали брать самые худшие проявления омраченного женского сознания. Как было показано в исследовании о Свароге, зло, вырвавшееся из самых темных глубин подсознательного, было побеждено и обуздано лишь с помощью божественного сверхсознания, олицетворяемого мужским началом.

В конечном итоге власть богинь и их служительниц была низвергнута, а многие древние образы и мифы были переосмыслены. Патриархальной идеологией были решительно отвергнуты скотоложество, инцест, людоедство и крайние проявления садизма. Однако необходимо подчеркнуть, что это кардинальное изменение религиозных представлений произошло в рамках единого языческого мировоззрения и потому не было столь болезненно, как случившаяся тысячелетия спустя ломка. Несмотря на одержанную победу, женские божества не были уничтожены. В большинстве случаев они были лишены своих наиболее разрушительных качеств и оттеснены с главенствующего положения в пантеоне. Наглядным примером этого является последнее место Мокоши в перечне богов Владимира в Киеве в 980 г. К тому же торжество патриархальной религии во главе с богом войны – громовержцем не было тотальным, и еще в историческую эпоху мы видим в славянском мире несколько примеров если не сохранения матриархальных представлений во всей их полноте, то, во всяком случае, их совершенно явные следы. Болгары близ Афона продолжали почитать свою всемогущую богиню, Жива была главной богиней полабов, Мокошь играла огромную роль в жизни новгородских словен и занимала главное положение в Збручском святилище.

Гораздо труднее женским божествам пришлось после Крещения Руси, когда новое духовенство сознательно и целенаправленно разрушало язычество как единую систему мировоззрения и мирочувствования, навязывая вместо него народу чужеземную религию. Язычеству был нанесен тяжелейший удар, многие верования были утрачены, за исключением севера на Руси в живом народном быту было забыто само имя Мокоши, не говоря уже про связанные с богами и богинями мифы, однако и в этих тягостных условиях нельзя не отметить исключительную жизнестойкость славянского духа. Хоть духовенство и уничтожило изображения богов и святилища наших предков, а их самих заставило ходить в свои церкви и поклоняться христианскому богу и его святым, однако люди во многом перенесли свои прежние представления на персонажей новой религии, что и обеспечило им широкую популярность в народной среде. В отношении женских персонажей этот процесс проявился едва ли не более ярко и отчетливо, чем в отношении мужских. Если в отношении языческих богов мы видим перенесение их отдельных черт на Илью-пророка, святых Власия, Кузьму и Демьяна, Георгия – подчас важных, но отнюдь не ключевых персонажей христианской религии, – то в случае с богинями мы видим перенесение их черт не только на святую Параскеву, но и на Софию и Богоматерь, занимавших гораздо более высокое положение в новой религии. Многочисленные примеры, приведенные в этой книге, показывают, что на мать основателя христианства были перенесены многие черты былой Великой богини. Почитание же Матери Сырой Земли продолжалось непосредственно, даже безо всякой маскировки под тот или иной персонаж новой религии. Таким образом, одновременно с искоренением язычества и насаждением православия параллельно шел процесс оязычивания многих персонажей христианской религии. Следовательно, несмотря на то, что формально христианство одержало победу, языческие святилища были разрушены, народ крещен, а память о языческих богах постепенно забывалась, эту победу нельзя считать полной и окончательной. Это обстоятельство хорошо понимали современники. Отечественные ревнители православия горько упрекали народ в массовом «двоеверии», а зарубежный наблюдатель кардинал д’Эли отмечает: «Русские в такой степени сблизили свое христианство с язычеством, что трудно было сказать, что преобладало в образовавшейся смеси: христианство ли, принявшее в себя языческое начало, или язычество, поглотившее христианское вероучение»943. Еще более категоричен краковский епископ Матвей, который в XII в. в письме св. Бернару Клервоскому констатировал: «Народ же русский множеству ли бесчисленному, небу ли звездному подобный, и веры правило православной и религии истинной установления не блюдет… Христа лишь по имени признает, а по сути в глубине души отрицает»944.

В чем же заключается причина подобной исключительной жизнестойкости образов древних отеческих богинь, когда связанные с ними представления не просто сохранились до нашего времени, но и смогли в ряде случаев достаточно существенно изменить новые монотеистические представления, навязываемые нашему народу всей силой государственного и церковного принуждения? Этот удивительный факт можно объяснить лишь тем, что древнейшие народные представления об источнике жизни и смерти оказались сильнее всех догм чужеземной религии. Огромная мощь подсознательного влияния архетипов, идущая из глубин тысячелетий, не может не поражать. Каждый, в ком бьется русское сердце, по-прежнему воспринимает родную землю как свою Мать, хоть ему уже может быть не знакомо выражение Мать Сыра Земля. Еще до недавнего времени практически каждый русский с детства знал из пушкинской сказки величественный образ Царевны Лебеди, хоть о его истинном значении не догадывались даже взрослые. А в это самое время, когда читатель держит в руках эту книгу, точно также, как и почти тысячу лет назад, когда на Руси происходила смена религии, в высоте неба продолжает свой величественный полет созвездие Лебедя, далекого от суетных попыток людей своей волей отменять начертанные в небесах божественные образы. И этот вечный полет в конце концов вновь приведет эту красивую и гордую птицу в самую северную точку нашего мира, на вершину мирового древа. И все эти образы настолько глубоко укоренились в коллективном бессознательном, что над ними оказалась невластной никакая смена религий, которой лишь удалось лишить наш народ осознанного их восприятия, однако полностью уничтожить которые ей оказалось не под силу.

Примечания

1 Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 79.

2 Аничков Е.В. Язычество и древняя Русь. СПб., 1914. С. 385.

3 Этимологический словарь славянских языков (далее – ЭССЯ). Вып. 1. М., 1974. С. 193.

4 Луна, упавшая с неба. М., 1977. С. 214.

5 Азбукин А. Очерк литературной борьбы представителей христианства с остатками язычества в русском народе // Русский философический вестник. 1896. № 2. С. 249.

6 Василенко В.М. Русская народная резьба и роспись по дереву ХVIII – ХХ вв… М., 1960. С. 36.

7 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 93–94.

8 Маторин Н. Женское божество в православном культе. Пятница-богородица. М., 1931. С. 36.

9 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 677. Прим. 1.

10 Тульцева Л.А. Религиозные верования и обряды русских крестьян на рубеже ХIХ и ХХ веков (по материалам среднерусской полосы) // СЭ, 1978. № 3. С. 34.

11 Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М., 2009. С. 70.

12 Срезневский И.И. Материалы к словарю древнерусского языка. Т. 1. СПб, 1893. С. 295.

13 Там же. С. 270.

14 Там же.

15 Рут М.Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 1987. С. 15.

16 Там же. С. 34.

17 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 239–240.

18 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 4. М., 1973. С. 63.

19 Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 3. Ч. 2. М., 1989. С. 963.

20 Серяков М.Л. «Голубиная книга» – священное сказание русского народа. М., 2012. С. 222–223.

21 Серяков М.Л. Забытый прародитель человечества. М., 2012.

22 Никитинский И.Ф. Тиуновское святилище – школа кокшаров XV века? Вологда, 2007. С. 52.

23 Матерь Лада. М., 2004. С. 385.

24 Там же. С. 375–376.

25 Там же. С. 377–378.

26 Там же. С. 379.

27 Буслаев Ф.И. Сочинения. СПб., 1910. Т. 2. С. 14.

28 Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950. С. 297.

29 Городцов В.А. Дако-сарматские религиозные элементы в русском народном творчестве // Труды ГИМ. М., 1926. Вып. 1. С. 8.

30 Чичеров В.И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI–XIX вв. М., 1957. С. 113.

31 Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870. С. 139–140.

32 Матерь Лада. М., 2004. С. 346.

33 Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 129.

34 Виноградова Л.Н. Зимняя календарная поэзия западных и восточных славян. М., 1982. С. 194.

35 Городцов В.А. Дако-сарматские религиозные элементы в русском народном творчестве // Труды ГИМ. М., 1926. Вып. 1. С. 18.

36 Там же. С. 19.

37 Апулей. Золотой осел. Лукиан. Диалоги. Л., 1992. С. 179–182.

38 Грейвс Р. Белая Богиня. Екатеринбург, 2005. С. 89–90.

39 Античные гимны. М., 1988. С. 136.

40 Гесиод. Теогония. М., 2001. С. 24–25.

41 Здесь и далее все ссылки на «Ригведу» даются по изданию: Ригведа. Мандалы I–IV. М., 1989; Ригведа. Мандалы V–VIII. М., 1995; Ригведа. Мандалы IX–X. М., 1999.

42 Широкова Н.С. Культура кельтов и нордическая традиция античности. СПб., 2000. С. 247–248.

43 Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1998. С. 177.

44 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 440.

45 Семенов В.А. Первобытное искусство. СПб., 2008. С. 43.

46 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 243.

47 Там же. С. 244.

48 Там же. С. 333.

49 Голан А. Миф и символ. М., 1993. С. 166–167.

50 Семенов В.А. Первобытное искусство. СПб., 2008. С. 117.

51 Виноградова Л.Н., Толстая С.М. Материалы к сравнительной характеристике женских мифологических персонажей // Материалы к VI Международному конгрессу по изучению стран Юго-восточной Европы. София, 30.VIII.89—6.IХ.89. Проблемы культуры. М., 1989. С. 99.

52 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 478–479.

53 Бой на Калиновом мосту. Л., 1985. С. 115–116.

54 Жарникова С.В. Архаичные мотивы северорусской орнаментики (к вопросу о возможных праславянско-индоиранских параллелях). Автореферат кандидатской диссертации… М., 1988. С. 21.

55 Ттам же. С. 9—10.

56 Семенов В.А. Первобытное искусство. СПб., 2008. С. 56–57.

57 Там же. С. 225.

58 Там же. С. 206.

59 История Европы. Т. 1. Древняя Европа. М., 1988. С. 75–76.

60 Виноградов В. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. СПб., 1908. Вып. 1. С. 66.

61 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 506–507.

62 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1. М., 1984. С. 290–291.

63 Легенды и предания Волги-реки. Нижний Новгород, 2002. С. 113.

64 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 662.

65 Гомер. Илиада. Л., 1990. С. 128–129.

66 Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972. С. 8.

67 Серяков М.Л. Забытый прародитель человечества. М., 2012.

68 Матерь Лада. М., 2004. С. 251.

69 Михайлов Н.А. Балтийские боги в сербо-лужицком пантеоне А. Френцеля // Балто-славянские исследования, 1997. М., 1998. С. 394.

70 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 377.

71 Юнг К.Г. Психологические типы. СПб., 2001. С. 330.

72 Там же. С. 325.

73 Берзин Э.О. Почему враждовали боги? // Атеистические чтения. Выпуск 18. М., 1989. С. 45–46.

74 Семенов В.А. Первобытное искусство. СПб., 2008. С. 41.

75 Там же. С. 115.

76 Лосев А.Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. М., 1957. С. 124–125.

77 Там же. С. 134.

78 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 75.

79 Гринцер П.А. Притхи // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 336.

80 Иванов В.В. Корова // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 5.

81 Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 2. Тбилиси, 1984. С. 519.

82 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 660.

83 Романов Е. Белорусский сборник. Т. 1. К., 1885. С. 322, 324, 329.

84 Липец Р.С. Образ древнего тура и отголоски его культа в былинах // Славянский фольклор. М., 1972. С. 106.

85 ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 321.

86 Фаминцын А.С. Божества древних славян. СПб., 1884. С. 236.

87 Там же. С. 236.

88 ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 63–64.

89 Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 537.

90 Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 264.

91 Сумцов Н.Ф. Тур в народной словесности // Киевская старина, 1887. Т. 17. С. 77.

92 Липец Р.С. Образ древнего тура и отголоски его культа в былинах // Славянский фольклор. М., 1972. С. 107.

93 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 163.

94 Гальковский Н.М. Борьба христианства… Т. 2. С. 187.

95 Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 2. Тбилиси, 1984. С. 565–566.

96 Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1955. С. 149.

97 Словарь Вологодских говоров. Вологда, 1983. С. 53.

98 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 659, 666.

99 Топоров В.Н. Божья коровка // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 181–182.

100 http://www.symbolarium.ru/index.php/Бык

101 Толстые Н.И и С.М. Заметки по славянскому язычеству. 5. Защита от града в Драгачеве и других сербских зонах // Славянский и балканский фольклор. М., 1981. С. 115.

102 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 659.

103 Сумцов Н.Ф. Хлеб в обрядах и песнях. Харьков, 1885. С. 131.

104 Потебня А.А. О мифическом значении некоторых обрядов и поверий. 1. Рождественские обряды // ЧОИДР, 1865. Кн. 2, апрель – июнь. С. 52.

105 Сумцов Н.Ф. Хлеб в обрядах и песнях. Харьков, 1885. С. 124–125.

106 Ровинский П. Черногория в ее прошлом и настоящем. Т. 2. Ч. 1. СПб., 1897. С. 687–688.

107 Маринов Д. Народна вера и религиозни народни обичаи // Сборник за народни умотворения и народопис. Кн. XXVIII. София, 1914. С. 64–66.

108 Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 2. М., 1967. С. 115.

109 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 118.

110 Виноградова Л.Н., Толстая С.М. Материалы к сравнительной характеристике женских мифологических персонажей // Материалы к VI Международному конгрессу по изучению стран Юго-восточной Европы. София, 30.VIII.89—6.IХ.89. Проблемы культуры. М., 1989. С. 92.

111 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 712.

112 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 117–118.

113 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 75.

114 Максимов С.В. Нечистая неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 298.

115 Липец Р.С. Образ древнего тура и отголоски его культа в былинах // Славянский фольклор. М., 1972. С. 105.

116 Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 182, прим. 697.

117 Маринов Д. Народна вера и религиозни народни обичаи // Сборник за народни умотворения и народопис. Кн. XXVIII. София, 1914. С. 64–66.

118 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1. М., 1984. С. 216–225.

119 Фирдоуси. Шахнаме. Т. 1. М., 1993. С. 613.

120 Там же. С. 52.

121 http://statehistory.ru/books/15/Olga-Kuzmina_Respublika-Svyatoy-Sofii/2

122 Белова О.В. Славянский бестиарий. М., 2000. С. 149.

123 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 160.

124 Криничная Н.А. Персонажи преданий: становление и эволюция образа. Л., 1988. С. 50–51.

125 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 277, 280.

126 Тэйлор Э. Первобытная культура. М., 1939. С. 287.

127 Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982. С. 51.

128 Голан А. Миф и символ. М., 1993. С. 53.

129 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 659.

130 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 304–305.

131 Анучин Д.Н. Сани, ладьи и кони как принадлежность похоронного обряда // Труды Московского археологического общества. Т. 14. М., 1890. С. 136.

132 Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972. С. 18.

133 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 377–378.

134 Еврипид. Трагедии. Т. 2. М., 1999. С. 415.

135 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. М., 1967. С. 100.

136 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 87.

137 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 132.

138 Бой на Калиновом мосту. Л., 1985. С. 291.

139 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 588–589.

140 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 535.

141 Бой на Калиновом мосту. Л., 1985. С. 54.

142 Толстые Н.И и С.М. Заметки по славянскому язычеству. 5. Защита от града в Драгачеве и других сербских зонах // Славянский и балканский фольклор. М., 1981. С. 103–104.

143 Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // ИОРЯС. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 187–188.

144 Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1981. С. 190.

145 Былины. Л., 1984. С. 217.

146 Демидович П. Из области верований и сказаний белорусов // ЭО, 1896. № 1. С. 118.

147 Василенко В.М. Образ дракона-змия в новгородских деревянных ковшах // Древности славян и Руси. М., 1978. С. 330.

148 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 166.

149 Велецкая Н.Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М., 1976. С. 35.

150 Былины. Л., 1984. С. 238.

151 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 551.

152 Толстая С.М. Материал к описанию полесского купальского обряда // Славянский и балканский фольклор. М., 1978. С. 138.

153 Формозов А.А. Материалы к изучению искусства эпохи бронзы юга СССР // СА, 1958. № 2. С. 141.

154 Артамонов М.И. Киммерийцы и скифы. Л., 1974.

155 Сказки и предания Самарского края. Собр. и зап. Д.Н. Садовниковым. СПб., 1884. С. 363.

156 Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870. С. 100–101.

157 Былины. Л., 1984. С. 237.

158 Матерь Лада. М., 2004. С. 386.

159 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 36.

160 Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. М., 1996. С. 178.

161 Иллич-Свитыч В.М. Опыт сравнения ностратических языков. Т. 1. М., 1971. С. 308.

162 Формозов А.А. Очерки по первобытному искусству. М., 1969. С. 145–146.

163 Попов Л. Каменный питон раскрыл секрет самого первого культа на Земле // http://www.membrana.ru/particle/592

164 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 260.

165 Романов Е.Р. Белорусский сборник. Т. 1. Вып. 1–2. К., 1885. С. 369.

166 Там же. С. 370.

167 Толстой Н.И. Из наблюдений над полесскими заговорами // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 137.

168 Русский эротический фольклор. М., 1995. С. 350.

169 Там же. С. 351.

170 Белова О.В., Виноградова Л.Н., Топорков А.Л. Земля // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 315.

171 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 260.

172 Березкин Ю.Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/144_27.htm

173 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 544–545.

174 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 307.

175 Песни южных славян. М., 1976. С. 26.

176 Петров В. Мiтологема «сонца» в украинских народных вiруваннях та вiзантiйско-геллiнiстичний культурный цикл // Етногрфiчний вiсник. Кн. 4. К., 1927. С. 100–101.

177 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 80.

178 Цейтлин Г. Знахарства и поверья в Поморье // Известия Архангельского Общества изучения Русского Севера. 1912. № 1. С. 156.

179 Чешские и словацкие народные сказки. М., 1990. С. 21.

180 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 475–476.

181 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 390.

182 Срезневский И.И. Роженицы у славян и других языческих народов. М., 1855. С. 11.

183 Иллич-Свитыч В.М. Опыт сравнения ностратических языков. Т. 1. М., 1971. С. 228.

184 Безсонов П. Калики перехожие. М., 1861. Вып. 2. С. 287.

185 Виноградов В. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. СПб., 1908. Вып. 1. С. 61.

186 Даль В. Толковый словарь русского языка. М., 1999. Т. 1. С. 673.

187 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 151.

188 Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. М., 1989. Т. 1. Ч. 1. С. 771.

189 Святский Д.О. Очерки истории астрономии… Ч. 2. С. 25.

190 Романов Е.Р. Белорусский сборник. Витебск, 1891. Вып. 5. С. 17.

191 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 73.

192 Романов Е.Р. Белорусский сборник. Витебск, 1891. Вып. 5. С. 26.

193 Тульцева Л.А. Религиозные верования и обряды русских крестьян на рубеже ХIХ и ХХ веков (по материалам среднерусской полосы) // СЭ, 1978. № 3. С. 38.

194 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 48.

195 Майков Л. Великорусские заклинания. СПб., 1869. С. 75.

196 Виноградов В. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. СПб., 1909. Вып. 2. С. 9.

197 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 85.

198 Там же. С. 86.

199 Там же. С. 273–274.

200 Там же. С. 481.

201 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 587.

202 Иванов В.В., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974. С.199.

203 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 401.

204 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 791.

205 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 785.

206 Святский Д.О. Очерки истории астрономии в Древней Руси. Ч. 1 // Историко-астрономические исследования. М., 1961. Вып. 7. С. 123.

207 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 56.

208 Федотов Г. Стихи духовные. М., 1991. С. 69–70.

209 Легенды i паданнi. Мiнск, 1983. С. 37.

210 Лелеков Л.А. Спандармат // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 466.

211 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 145.

212 Комарович В.Л. Культ рода и земли в княжеской среде ХI – ХIII вв. // ТОДРЛ. Т. 16. 1960. С. 99.

213 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 247–248.

214 Соколова В.К. Весенне-летние обряды русских, украинцев и белорусов ХIХ – начала ХХ века. М., 1979. С. 75.

215 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 790.

216 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 145–146.

217 Монгайт А.Л. Археологические заметки // КСИА, 1951. № 41. С. 130–133.

218 Матерь Лада. М., 2004. С. 383.

219 Вагнер Г.К. Четырехликая капитель из Боголюбова // Славяне и Русь. М., 1968. С. 391–392.

220 Тульцева Л.А. Религиозные верования и обряды русских крестьян на рубеже ХIХ и ХХ веков (по материалам среднерусской полосы) // СЭ, 1978. № 3. С. 33–34.

221 Шейн П.В. Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п. Т. 1. М., 1898. С. 551–552.

222 Амброз А.К. О символике русской крестьянской вышивки архаического типа // СА, 1966. № 1. С. 65–66.

223 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 485.

224 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 405.

225 Федотов Г. Стихи духовные. М., 1991. С. 75–76.

226 Забияко А.П. Категория святости. Сравнительное исследование лингво-религиозных традиций. М., 1998. С. 151.

227 Рыбаков Б.А. Стригольники. Русские гуманисты ХIV столетия. М., 1993. С. 98.

228 Федотов Г. Стихи духовные. М., 1991. С. 72.

229 Ончуков Н. О расколе на низовой Печере // Живая старина, 1901. Вып. 3–4. С. 438.

230 Аничков Е.В. Язычество и древняя Русь. СПб., 1914. С. 94.

231 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 148.

232 Славянский фольклор. М., 1987. С. 146.

233 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 681.

234 Буслаев Ф.И. Сочинения. Т. 2. СПб., 1910. С. 184.

235 Там же. С. 188.

236 Федотов Г. Стихи духовные. М., 1991. С. 78.

237 Комарович В.Л. Культ рода и земли в княжеской среде ХI – ХIII вв. // ТОДРЛ. Т. 16. 1960. С. 99.

238 Белова О.В. Николай // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 399.

239 Белова О.В., Виноградова Л.Н., Топорков А.Л. Земля // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 316.

24 °Cлавянская мифология. М., 2002. С. 48.

241 Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. Новосибирск, 1987. С. 101.

242 Федотов Г. Стихи духовные. М., 1991. С. 56.

243 ЭССЯ. М., 1990. Вып. 17. С. 257.

244 Там же. С. 254–257; Словарь древнерусского языка. М., 1991. Т. 4. С. 513.

245 ЭССЯ. Вып. 17. С. 254.

246 Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. М., 1958. С. 516.

247 Даниленко В.Н. Энеолит Украины. К., 1974. С. 119.

248 Иллич-Свитыч В.М. Опыт сравнения ностратических языков. Т. 1. М., 1971. С. 220.

249 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. М., 1967. С. 93.

250 Меркулова В.А. Очерки по русской народной номенклатуре растений. М., 1967. С. 77.

251 Гаты Заратуштры. СПб., 2009. С. 175.

252 Иванов В.В. Заметки о типологическом и сравнительно-историческом исследовании римской и индоевропейской мифологии // Труды по знаковым системам. Т. IV. Тарту, 1969.

253 Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1998. С. 198.

254 Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 2. Тбилиси, 1984. С. 530–531.

255 Членова Н.Л. Волга и Южный Урал в представлениях древних иранцев и финно-угров во II – начале I тыс. до н. э. // СА, 1989. № 2. С. 234.

256 Топоров В.Н. Мифопоэтический образ бобра в балтийско-славянской переспективе: генетическое, ареальное и типологическое // Балто-славянские исследования, 1997. М., 1998. С. 428.

257 Белова О. В. Славянский бестиарий. М., 2000. С. 64.

258 Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М., 1995. С. 345.

259 Топоров В.Н. Асуры // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 118.

260 Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи. М., 1977. С. 121.

261 Матье М.Э. Избранные труды по мифологии древнего Египта. М., 1996. С. 267.

262 Бадж Э.А.У. Египетская книга мертвых. СПб., 2011. С. 152.

263 Матье М.Э. Избранные труды по мифологии древнего Египта. М., 1996. С. 197.

264 Матье М.Э. Древнеегипетские мифы. М.-Л., 1956. С. 54.

265 Тураев Б.А. Египетская литература. Т. 1. М., 1920. С. 181.

266 Клочков И. С. Ашшур // http://www.colecta.ru/select.php?idf=1655

267 Лундин А.Г. Асират // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 113.

268 Аверинцев С.С. Ашер // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 113.

269 Jobes G. Dictionary of mythology. V. 1. NY, 1962. P. 135.

270 Якобсон Р. Роль лингвистических показаний в сравнительной мифологии // VII Международный конгресс антропологических и этнографических наук. Т. 5. М., 1970. С. 609.

271 Иванов В.В., Топоров В.Н. Славянская мифология // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 454.

272 Толстой Н.И. Богородица // Славянские древности. Т. 1. М., 1995. С. 218.

273 Матерь Лада. М., 2004. С. 386–387.

274 Там же. С. 388.

275 Комарович В.Л. Культ рода и земли в княжеской среде ХI – ХIII вв. // ТОДРЛ. Т. 16. 1960. С. 104.

276 Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 267.

277 Кабакова Г.И., Толстая С.М. Зачатие // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 282.

278 Агапкина Т.А. Дерево // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 63.

279 ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 76.

280 Там же. С. 400–401.

281 Толстая С.М. Душа // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 166.

282 Виноградова Л.Н., Усачева В.В. Зелень // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 311.

283 Там же. С. 311.

284 ЭССЯ. Вып. 3. М., 1976. С. 104.

285 Толстая С.М. Душа // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 166.

286 Виноградова Л.Н. Мифологический аспект полесской «русальной» традиции // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 127.

287 Балов А.В. О характере и значении древних купальских обрядов и игрищ // Русский архив, 1911. Кн. 3. С. 24–25.

288 Карский Е.Ф. Белорусы. Т. 3. Ч. 1. М., 1916. С. 191.

289 Библиотека русского фольклора. Народная проза. М., 1992. С. 57.

290 Анненков Н. Ботанический словарь. СПб., 1878. С. 211.

291 Лелеков Л.А. Мартйа и Мартйанаг // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 121; Бундахишн // http://avesta.tripod.com

292 Лелеков Л.А. Гайомарт // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 261.

293 Кабакова Г.И. Мужчина // Славянские древности. Т. 3. М., 2000. С. 317.

294 Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 2. Тбилиси, 1984. С. 778.

295 Иванов В.В. Юмис // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 679.

296 Гринцер П.А. Икшваку // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 504.

297 Богаевский Б.Л. Земледельческая религия Афин. Т. 1 // Записки Историко-филологического факультета Императорского Петроградского Университета. Ч. 130. Пг., 1916. С. 100–101.

298 Там же. С. 178–179.

299 Там же. С. 134.

300 Там же. С. 97–98.

301 Овидий. Собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1994. С. 17.

302 Грейвс Р. Белая Богиня. Екатеринбург, 2005. С. 306.

303 Павсаний. Описание Эллады. Т. 2. М., 2002. С. 323–324.

304 Тацит К. Сочинения в 2 томах. Т. 1. Анналы. Малые произведения. Л., 1970. С. 354.

305 Сказания красного дракона. Волшебные сказки и предания кельтов. М., 1996. С. 218.

306 Иванов В.В., Топоров В.Н. Индоевропейская мифология // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 529.

307 Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 207.

308 Левинтон Г.А. Инцест // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 547.

309 Снорри Стурлусон. Круг земной. М., 1995. С. 15–16.

310 Гомер. Илиада. Л., 1990. С. 202.

311 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 722–723.

312 Бахтин В. «Под Ивана под Купала собирать двенадцать трав» // Ленинградская правда. 6 июля 1990 г. № 156.

313 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 722.

314 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1. М., 1984. С. 149.

315 Там же. С. 151.

316 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 2. М., 1985. С. 319.

317 Линтур П.В. Балладная песня и народная сказка // Славянский фольклор. М., 1972. С. 178.

318 Путилов Б.Н. История одной сюжетной загадки (былина о Михаиле Казарине) // Вопросы фольклора. Томск, 1965. С. 18.

319 Илья Муромец. М.-Л., 1958. С. 28–29.

320 Агапкина Т.А. Инцест // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 418.

321 Там же. С. 419.

322 Рис А., Рис Б. Наследие кельтов. М., 1999. С. 265–266.

323 Юнг К.Г. Психология переноса. М., 1997. С. 162–163.

324 Семенов В.А. Первобытное искусство. СПб., 2008. С. 56.

325 Хорни К. Женская психология. СПб., 1993. С. 10.

326 Гусева Н.Р. Индуизм. М., 1977. С. 143.

327 Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. 1. С. 54–55.

328 Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 265.

329 Виноградов В. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. Вып. 3. СПб., 1910. С. 4.

330 Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950. С. 297–298.

331 Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 3. Ч. 1. М., 1989. С. 472–473.

332 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1955. С. 296.

333 Там же. С. 297.

334 Тихоницкая Н.Н. «Спорина» в жатвенных обрядах и песнях, преимущнно белорусских // Язык и литература. Т. 7. Л., 1932. С. 60.

335 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. М., 1971. С. 737–738.

336 Тихоницкая Н.Н. «Спорина» в жатвенных обрядах и песнях, преимущнно белорусских // Язык и литература. Т. 7. Л., 1932. С. 60.

337 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1955. С. 296.

338 Зернова А.В. Материалы по сельскохозяйственной магии в Дмитровском крае // СЭ. 1932. № 3. С. 31.

339 Тихоницкая Н.Н. «Спорина» в жатвенных обрядах и песнях, преимущнно белорусских // Язык и литература. Т. 7. Л., 1932. С. 61.

340 Усачева В.В. Колос // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 555.

341 Труды Этнографическо-статистической экспедиции в юго-западный край. Материалы и исследования, собранные П.П. Чубинским. СПб., 1872. Т. 3. С. 193.

342 Усачева В.В. Корень // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 596–597.

343 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1955. С. 296–297.

344 Тихоницкая Н.Н. «Спорина» в жатвенных обрядах и песнях, преимущнно белорусских // Язык и литература. Т. 7. Л., 1932. С. 60.

345 Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 168.

346 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 35.

347 Тихоницкая Н.Н. «Спорина» в жатвенных обрядах и песнях, преимущнно белорусских // Язык и литература. Т. 7. Л., 1932. С. 61.

348 Усачева В.В. Колос // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 555.

349 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1955. С. 297.

350 Былины. Л., 1984. С. 103.

351 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1955. С. 297.

352 http://www.token.ru

353 Тихоницкая Н.Н. «Спорина» в жатвенных обрядах и песнях, преимущнно белорусских // Язык и литература. Т. 7. Л., 1932. С. 69–70.

354 Там же. С. 67.

355 Там же. С. 74–75.

356 Там же. С. 80.

357 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. М., 1971. С. 738.

358 Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 2 (VII–IХ вв.). М., 1995. С. 431.

359 Арсентьев И.А. Короткая ночь долгой войны. М., 1988; // http: // eroplan.boom.ru

360 http://www.memo.ru/memory/simbirsk

361 Удальцов А.Д. Основные вопросы этногенеза славян // Советская этнография. Сборник статей. М.-Л., 1947. С. 7, прим. 2.

362 Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 129.

363 Руберт И.Б. Становление и развитие английских регулятивных текстов. Диссертация… докт. филолог. наук. СПб., 1996. С. 325.

364 Nicolaus Marschalk. Chronicon der mecklenburgischen Regenten. Leipzig, 1739. S. 571 (пользуюсь случаем, чтобы принести свою искреннюю благодарность П.Н. Ермолаеву за перевод данного фрагмента).

365 Матерь Лада. М., 2004. С. 389–390.

366 Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 29.

367 Матерь Лада. М., 2004. С. 417.

368 Виноградов В. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. СПб., 1909. Вып. 2. С. 30.

369 Никитинский И.Ф. Тиуновское святилище // Культура русского Севера. Вологда, 1994. С. 41.

370 Там же. С. 58.

371 Там же. С. 59.

372 Никитинский И. Ф. Тиуновское святилище – школа кокшаров XV века? Вологда, 2007. С. 49.

373 Давыдов О. Места силы. Пятьдесят шестое – Тиуновское святилище // http://www.peremeny.ru/column/view/433

374 Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 119.

375 Толстая С.М. Полесский народный календарь. Материалы к этнографическому словарю // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 195–196.

376 Агапкина Т.А. Марк // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 183.

377 Голубкова О.В. Женские мифологические образы в верованиях восточных славян Сибири // http://www.sati.archaeology.nsc.ru/Home/pub/Data/?html=sv25.htm&id=573

378 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 411.

379 Соколова В.К. Весенне-летние обряды русских, украинцев и белорусов XIX – начала XX в. М., 1979. С. 98.

380 Потебня А.А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914. С. 184.

381 Голан А. Миф и символ. М., 1993. С. 157.

382 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 389–390.

383 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 115.

384 Голан А. Миф и символ. М., 1993. С. 157.

385 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 160–161.

386 Виноградов В. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. СПб., 1908. Вып. 1. С. 94.

387 Маторин Н. Женское божество в православном культе. Пятница-богородица. М., 1931. С. 22.

388 Там же. С. 26.

389 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 294.

390 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 2. М., 1985. С. 283.

391 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 347.

392 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 115.

393 Там же. С. 98.

394 Литвинский Б. А. Нуристанская мифология // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 229–230.

395 Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 228.

396 Ильинская В.А. Навершия из Майкопского и Новочеркасского музеев // СА, 1967. № 4. С. 298–299.

397 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 102.

398 Жарникова С.В. Золотая нить. Вологда, 2003. С. 146.

399 Лысенко Н.Н. Асы-аланы в Восточной Скифии. СПб., 2002. С. 85.

400 Амброз А.К. Раннеземледельческий культовый символ («ромб с крючками») // СА, 1965. № 3. С. 20.

401 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 244.

402 ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 105.

403 Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 36–37.

404 Яцимирский А.И. Хрестоматия по славянским древностям. Верования. Ростов-на-Дону, 1916. С. 38–39.

405 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 48.

406 Матерь Лада. М., 2004. С. 79–80.

407 Никитинский И.Ф. Тиуновское святилище // Культура русского Севера. Вологда, 1994. С. 42–43.

408 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. М., 1967. С. 380.

409 Винокур И.С. Духовная культура славян Правобережной Украины I тыс. н. э. // Славянская археология, 1990. Этногенез, расселение и духовная культура славян. Материалы по археологии России. Вып. 1. М., 1993. С. 191.

410 Формозов А.А. Еще раз о наскальном рельефе у с. Буша в Поднестровье // http://www.vincult.org.ua/Busha/pages/Formazov.htm

411 Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 2. Тбилиси, 1984. С. 619–621.

412 Зеленин Д.К. Тотемный культ деревьев у русских и белоруссов // Известия АН СССР, сер. VII. 1933, № 8. С. 591.

413 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 655.

414 Земцовский И.И. Поэзия крестьянских праздников. Л., 1970. С. 158.

415 Зеленин Д.К. Тотемный культ деревьев у русских и белоруссов // Известия АН СССР, сер. VII. 1933, № 8. С. 595–596.

416 Там же. С. 628.

417 Соколова В.К. Весенне-летние обряды русских, украинцев и белорусов XIX – начала XX в. М., 1979. С. 200, 206.

418 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 94.

419 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 50.

420 Зеленин Д.К. Тотемный культ деревьев у русских и белоруссов // Известия АН СССР, сер. VII. 1933, № 8. С. 600.

421 Там же. С. 620.

422 Соколова В.К. Весенне-летние обряды русских, украинцев и белорусов XIX – начала XX в. М., 1979. С. 196.

423 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 382.

424 Виноградова Л.Н. Мифологический аспект полесской «русальной» традиции // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 126.

425 Тульцева Л.А. Религиозные верования и обряды русских крестьян на рубеже ХIХ и ХХ веков (по материалам среднерусской полосы) // СЭ, 1978. № 3. С. 42.

426 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 498–499.

427 Голан А. Миф и символ. М., 1993. С. 157.

428 Усачева В.В. Судьба благословенных и проклятых деревьев в традиционной культуре славян // Этноботаника: растения в языке и культуре. СПб., 2010. С. 135.

429 Агапкина Т.Д. Дерево // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 61.

430 Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 2. Тбилиси, 1984. С. 637–643.

431 Бой на Калиновом мосту. Л., 1985. С. 71.

432 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 95.

433 Виноградова Л.Н. Мифологический аспект полесской «русальной» традиции // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 122.

434 Потебня А.А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914. С. 92.

435 Волга в песнях и сказания. Саратов, 1937. С. 112.

436 Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870. С. 98–99.

437 Там же. С. 100–101.

438 Белова О.В., Толстая С.М. Рай // Славянские древности. Т. 4. М., 2009. С. 398.

439 Семенов В.А. Обряды жизненного цикла в традиционной духовной культуре русских Нижней Печеры (в контексте мифо-поэтических представлений) // Устные и письменные традиции в духовной культуре Севера. Сыктывкар, 1989. С. 119.

440 Шульгин В. О состоянии женщин в России до Петра Великого. К., 1850. С. 11.

441 Шергин Б. У Архангельского города, у корабельного пристанище. М.-Пг., 1936. С. 28.

442 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 325.

443 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1. М., 1984. С. 120–121.

444 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 8.

445 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 23.

446 Там же. С. 25.

447 Там же. С. 41.

448 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 178.

449 Там же. С. 165.

450 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 236.

451 ЭССЯ. Вып. 19. М., 1992. С. 131.

452 Зубов Н.И. О теониме Мокошь // Этимологические исследования. Свердловск, 1981. С. 158.

453 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. Т. 2: Древнерусские слова и поучения, направленные против остатков язычества в народе // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 23.

454 Там же. С. 24.

455 Иванова А.Ф. Словарь говоров Подмосковья. М., 1969. С. 267.

456 ЭССЯ. Вып. 19. М., 1992. С. 131.

457 Левкиевская Е.Е., Толстая С.М. Параскева-Пятница // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 633.

458 Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. 4. Знаковые системы культуры, искусства и науки. М., 2007. С. 399.

459 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 33.

460 Петрухин В.Я. Язычество славян в свете междисциплинарных исследований // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1984. М., 1985. С. 201.

461 Гильфердинг А. Собрание сочинений. СПб., 1874. Т. 4: История балтийских славян. С. 159, прим. 635.

462 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 267.

463 Иванов В.В., Топоров В.Н. К реконструкции Мокоши как женского персонажа в славянской версии основного мифа // Балто-славянские исследования, 1982. М., 1983. С. 187.

464 Седов В.В. Международный симпозиум по славянскому язычеству в Югославии // СА, 1988. № 2. С. 288.

465 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1967. Т. 2. С. 640.

466 Барсов Е.В. Об олонецких древностях // Олонецкий сборник. Вып. 3. Петрозаводск, 1894. С. 185.

467 Токарев С.А. Религиозные верования восточнославянских народов ХIХ – начала ХХ в. М., 1957. С. 120.

468 Криничная Н.А. Нить жизни. Петрозаводск, 1995. С. 8.

469 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 158.

470 Мокшин Н.Ф. О теониме Мокошь, гидрониме и этнониме Мокша // Ономастика Поволжья, 4. Саранск, 1976. С. 329.

471 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1967. Т. 2. С. 640.

472 Ильинский Г. Из истории древнеславянских языческих верований // Известия общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. Т. 34. Вып. 3–4. Казань, 1929. С. 8.

473 Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956. С. 281.

474 Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 437.

475 Гусева Н.Р. К вопросу о значении имен некоторых персонажей славянского язычества // Личные имена в прошлом, настоящем, будущем. М., 1970. С. 339.

476 Иванов В.В., Топоров В.Н. К реконструкции Мокоши как женского персонажа в славянской версии основного мифа // Балто-славянские исследования, 1982. М., 1983. С. 189, прим. 42.

477 Кочергина В.А. Санскритско-русский словарь. М., 1987. С. 522.

478 Мокшин Н.Ф. О теониме Мокошь, гидрониме и этнониме Мокша // Ономастика Поволжья, 4. Саранск, 1976. С. 331, 335.

479 Агеева Р.А. Страны и народы: происхождение названий. М., 1990. С. 63–64.

480 Иванов В.В., Топоров В.Н. К реконструкции Мокоши как женского персонажа в славянской версии основного мифа // Балто-славянские исследования, 1982. М., 1983. С. 193.

481 Валенцова М.М., Узенцова Е.С. Тканье // Славянские древности. Т. 5. М., 2012. С. 273.

482 Малицкий Н.В. Древнерусские культы сельскохозяйственных святых по памятникам искусства // Известия ГАИМК. Т. XI. Вып. 10. 1932. С. 7.

483 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 516.

484 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 194.

485 Ранович А.Б. Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства. М., 1990. С. 274.

486 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 129.

487 Там же. С. 342.

488 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1955. С. 407.

489 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1955. С. 547.

490 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 192–193.

491 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 84.

492 Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982. С. 135.

493 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 240.

494 Левкиевская Е.Е., Толстая С.М. Параскева-Пятница // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 632–633.

495 Там же. С. 631.

496 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 241.

497 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 81–82.

498 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 240.

499 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 79–80.

500 Матерь Лада. М., 2004. С. 275.

501 Библиотека для чтения. 1848. Т. ХС, отд. III. С. 57.

502 Юдин А.В. Ономастикон русских заговоров. М., 1997. С. 88–89.

503 Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1998. С. 173–174.

504 Аничков Е.В. Язычество и древняя Русь. СПб., 1914. С. 93.

505 Библиотека русского фольклора. Народная проза. М., 1992. С. 64–65.

506 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 354.

507 Шиндин С.Г. Миф о сотворении мира и русские заговоры // Известия АН Латвийской ССР. 1989. № 10. С. 78.

508 Маторин Н. Женское божество в православном культе. Пятница-богородица. М., 1931. С. 35.

509 Безсонов П. Калики перехожие. М., 1861. Вып. 2. С. 303–304.

510 Маторин Н. Женское божество в православном культе. Пятница-богородица. М., 1931. С. 24.

511 Виноградов В. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. СПб., 1909. Вып. 2. С. 11.

512 Маторин Н. Женское божество в православном культе. Пятница-богородица. М., 1931. С. 109.

513 Голубкова О.В. Женские мифологические образы в верованиях восточных славян Сибири // http://www.sati.archaeology.nsc.ru/Home/pub/Data/?html=sv25.htm&id=573

514 Памятники литературы древней Руси. Конец ХV – первая половина ХVI века. М., 1984. С. 641, 643.

515 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 35.

516 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 49.

517 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу, Т. 1. М., 1865. С. 237.

518 Матерь Лада. М., 2004. С. 36.

519 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 85.

520 Максимов С.В. Нечистая, неведомая, крестная сила. СПб., 1903. С. 510.

521 Там же. С. 510.

522 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 90–91.

523 Максимов С.В. Нечистая, неведомая, крестная сила. СПб., 1903. С. 511–512.

524 Там же. С. 512.

525 Некрасов И.Ю. Замечания по поводу русского народного сказания о двенадцати пятницах // Филологические записки, 1870. № 3. С. 6.

526 Чичеров В.И. Зимний период русского земледельческого календаря XVI–XIX вв. М., 1957. С. 40.

527 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 22.

528 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1955. С. 554.

529 ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 357.

530 Толстая С.М. Полесский народный календарь. Материалы к этнографическому словарю // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 240.

531 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1955. С. 554.

532 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 514.

533 Славянская мифология. М., 2002. С. 400.

534 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 233.

535 Там же. С. 233.

536 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1955. С. 554.

537 Виноградова Л.Н. Зимняя календарная поэзия западных и восточных славян. М., 1982. С. 206–207.

538 Брокгауз Ф.А., Ефрон И.А. Энциклопедический словарь. СПб., 1898. Т. ХХV. С. 944–945.

539 Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 2. Ч. 2. М., 1989. С. 1720.

540 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 84.

541 Криничная Н.А. Нить жизни. Петрозаводск, 1995. С. 13.

542 Валенцова М.М., Узенцова Е.С. Тканье // Славянские древности. Т. 5. М., 2012. С. 272.

543 Басилов В.Н. Дэвы // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 417.

544 Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. 4. Знаковые системы культуры, искусства и науки. М., 2007. С. 399.

545 Иванов В.В., Топоров В.Н. К реконструкции Мокоши как женского персонажа в славянской версии основного мифа // Балто-славянские исследования, 1982. М., 1983. С. 195.

546 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 71–72.

547 Там же. С. 77.

548 Рыбина Е.А. Торговля средневекового Новгорода. Великий Новгород, 2001. С. 278.

549 ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 30.

550 Там же. С. 50.

551 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 426–427.

552 Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1998. С. 189.

553 Славянская мифология. М., 2002. С. 33.

554 Левкиевская Е.Е., Толстая С.М. Параскева-Пятница // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 632.

555 Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 240.

556 Левкиевская Е.Е., Толстая С.М. Параскева-Пятница // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 632.

557 Юдин А.В. Ономастикон русских заговоров. М., 1997. С. 89.

558 Кочергина В.А. Санскритско-русский словарь. М., 1987. С. 522.

559 Горан В.П. Древнегреческая мифологема судьбы. Новосибирск, 1990. С. 48.

560 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 234–235.

561 Майков Л. Великорусские заклинания. СПб., 1869. С. 63.

562 Там же. С. 63.

563 Там же. С. 62.

564 Гуревич Ф.Д. Каменные идолы Себежского музея // КСИА, 1954. Вып. 54. С. 179.

565 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 86–87.

566 Там же. С. 87–88.

567 Там же. С. 80.

568 Голубкова О.В. Женские мифологические образы в верованиях восточных славян Сибири // http://www.sati.archaeology.nsc.ru/Home/pub/Data/?html=sv25.htm&id=573

569 Славянская мифология. М., 2002. С. 400.

570 Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1998. С. 189.

571 Судник Т.М. Белорусские заговоры, обращенные к воде // Этнолингвистика текста. Семиотика малых форм фольклора. 1. М., 1988. С. 72–73.

572 Серяков М.Л. «Голубиная книга» – священное сказание русского народа. М., 2012. С. 265–296.

573 Матерь Лада. М., 2004. С. 273.

574 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 740.

575 Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 250.

576 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 24.

577 Срезневский И.И. Роженицы у славян и других языческих народов. М., 1855. С. 15.

578 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 94.

579 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 416.

580 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 178.

581 Владимиров П.В. Поучения против древнерусского язычества и народных суеверий // Памятники древнерусской церковно-учительной литературы. СПб., 1897. Вып. 3. С. 229.

582 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 169.

583 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 47.

584 Там же. С. 25.

585 Там же. С. 87–89.

586 Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1981; Рыбаков Б.А. Язычество древней Руси. М., 1988.

587 Клейн Л.С. Памяти языческого бога Рода // Язычество восточных славян. Л., 1990.

588 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 97.

589 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 2 // Записки императорского Московского археологического института. Т. ХVIII. М., 1913. С. 24–25.

590 Там же. С. 24.

591 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 157.

592 Там же. С. 156.

593 Срезневский И.И. Роженицы у славян и других языческих народов. М., 1855. С. 13.

594 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 186.

595 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 323.

596 Срезневский И.И. Роженицы у славян и других языческих народов. М., 1855. С. 9.

597 Веселовский А.Н. Разыскания в области русского духовного стиха. СПб., 1889. Вып. 5. С. 173–174.

598 Там же. С. 235.

599 Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т. 3. Ч. 1. М., 1989. С. 608.

600 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 326–339.

601 Там же. С. 368.

602 Потебня А.А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914. С. 235.

603 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 334.

604 Клейн Л.С. Памяти языческого бога Рода // Язычество восточных славян. Л., 1990. С. 21.

605 ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 409.

606 ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 69.

607 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 420.

608 Комарович В.Л. Культ рода и земли в княжеской среде ХI – ХIII вв. // ТОДРЛ. Т. 16. 1960. С. 90.

609 Голан А. Миф и символ. М., 1993. С. 15.

610 Жарникова С.В. Золотая нить. Вологда, 2003. С. 103.

611 Пандей Р.Б. Древнеиндийские домашние обряды. М., 1990. С. 100–104, 246.

612 Валенцова М.М. Нить // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 402.

613 Левкиевская Е.Е. Навоз // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 353–354.

614 Толстой Н.И., Усачева В.В. Волосы // Славянские древности. Т. 1. М., 1995. С. 421–422.

615 Матерь Лада. М., 2004. С. 387.

616 Там же. С. 386–389.

617 Там же. С. 393.

618 Веселовский А.Н. Народные представления славян. М., 2006. С. 481.

619 Там же. С. 499–500.

620 Там же. С. 529.

621 Потебня А.А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914. С. 96.

622 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 409–410.

623 Срезневский И.И. Роженицы у славян и других языческих народов. М., 1855. С. 12.

624 Криничная Н.А. Нить жизни. Петрозаводск, 1995. С. 23.

625 Валенцова М.М., Узенцова Е.С. Тканье // Славянские древности. Т. 5. М., 2012. С. 275.

626 Славянская мифология. М., 2002. С. 395.

627 Криничная Н.А. Нить жизни. Петрозаводск, 1995. С. 24.

628 Там же. С. 12.

629 Валенцова М.М. Нить // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 407.

630 Потебня А.А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914. С. 92.

631 Криничная Н.А. Нить жизни. Петрозаводск, 1995. С. 18.

632 Потебня А.А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914. С. 95.

633 Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 64.

634 Валенцова М.М., Узенцова Е.С. Тканье // Славянские древности. Т. 5. М., 2012. С. 277.

635 Никифоровский Н.Я. Простонародные приметы и поверья, суеверные обряды и обычаи… в Витебской Белоруссии. Витебск, 1898. С. 138.

636 Голубкова О.В. Женские мифологические образы в верованиях восточных славян Сибири // http://www.sati.archaeology.nsc.ru/Home/pub/Data/?html=sv25.htm&id=573

637 Литвинский Б.А. Семантика верований и обрядов памирцев // Средняя Азия и ее соседи в древности и Средневековье. М., 1981. С. 116.

638 Валенцова М.М. Кудель // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 19–20.

639 Валенцова М.М. Нить // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 403.

640 Там же.

641 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1979. С. 69, 127.

642 Славянская мифология. М., 2002. С. 395.

643 Там же. С. 394.

644 Йеттмар К. Религии Гиндукуша. М., 1986. С. 285.

645 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 467–468.

646 Славянская мифология. М., 2002. С. 395.

647 Там же. С. 71.

648 Плутарх. Избранные жизнеописания. М., 1987. Т. 2. С. 166.

649 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 222.

650 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 413.

651 Голубкова О.В. Женские мифологические образы в верованиях восточных славян Сибири // http://www.sati.archaeology.nsc.ru/Home/pub/Data/?html=sv25.htm&id=573

652 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. М., 1964. С. 297.

653 Там же. С. 301, 361–362.

654 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. М., 1971. С. 811.

655 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 4. М., 1973. С. 64, 130.

656 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 3. М., 1980. С. 533.

657 Валенцова М.М., Узенцова Е.С. Тканье // Славянские древности. Т. 5. М., 2012. С. 271.

658 Криничная Н.А. Нить жизни. Петрозаводск, 1995. С. 11.

659 Жарникова С.В. Архаичные мотивы северорусской орнаментики (к вопросу о возможных праславянско-индоиранских параллелях). Автореферат кандидатской диссертации… М., 1988. С.19–20.

660 Жарникова С.В. Золотая нить. Вологда, 2003. С. 163.

661 Криничная Н.А. Нить жизни. Петрозаводск, 1995. С. 28.

662 Валенцова М.М. Ткачество // Славянские древности. Т. 5. М., 2012. С. 279.

663 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 467–468.

664 Матерь Лада. М., 2004. С. 41.

665 Павсаний. Описание Эллады. Т. 1. М., 2002. С. 54.

666 Там же. С. 47.

667 Павсаний. Описание Эллады. Т. 2. М., 2002. С. 107.

668 Там же. С. 212.

669 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 328.

670 Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. 4. Знаковые системы культуры, искусства и науки. М., 2007. С. 399.

671 Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 185.

672 Там же. С. 247.

673 Античные гимны. М., 1988. С. 149.

674 Голан А. Миф и символ. М., 1993. С. 180.

675 Гесиод. Теогония. М., 2001. С. 27.

676 Там же. С. 116.

677 Платон. Филеб; Государство; Тимей; Критий. М., 1999. С. 415–416.

678 Горан В.П. Древнегреческая мифологема судьбы. Новосибирск, 1990. С. 147–148.

679 Томсен Д. Исследования по истории древнегреческого общества. М., 1958. С. 339–340.

680 Срезневский И.И. Роженицы у славян и других языческих народов. М., 1855. С. 17.

681 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 353–354.

682 Палеолит СССР. М., 1984. С. 208.

683 Ламберт Д. Доисторический человек. Кембриджский путеводитель. Л., 1991. С. 203.

684 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 72–73.

685 История Европы. Т. 1. Древняя Европа. М., 1988. С. 80.

686 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 281.

687 Городцов В.А. Дако-сарматские религиозные элементы в русском народном творчестве // Труды ГИМ. М., 1926. Вып. 1. С. 19.

688 Амброз А.К. О символике русской крестьянской вышивки архаического типа // СА, 1966. № 1. С. 72.

689 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 157.

690 Зубов Н.И. О теониме Мокошь // Этимологические исследования. Свердловск, 1981. С. 154.

691 Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 49, 51.

692 Кузьмина Е.Е. О двух перстнях амударьинского клада с изображением цариц // СА, 1979. № 1. С. 42.

693 Щукин М.Б., Еременко В.Е. К проблеме кимвров, тевтонов и кельтоскифов: три загадки // АСГЭ, 1999. № 34. С. 137.

694 Егоров Д.Н. Колонизация Мекленбурга в XIII в. Славяно-германские отношения в средние века. Т. 1. М., 1915. С. 394, прим. 31.

695 Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1998. С. 174–175.

696 Там же. С. 177.

697 Светоний Г.Т. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1991. С. 15.

698 Рис А., Рис Б. Наследие кельтов. М., 1999. С. 82–83.

699 Миляева Л.С. Памятник галицкой живописи XIII в. // СА, 1965. № 3. С. 253.

700 ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 98.

701 Там же. С. 379.

702 Там же. С. 384.

703 Там же. С. 58.

704 Там же. С. 60, 261.

705 Там же. С. 87, 91.

706 Там же. С. 89.

707 Там же. С. 88.

708 Там же. С. 365.

709 Там же. С. 55.

710 Янин В.Л. Таинственный XV век // http://www.znanie-sila.ru, http://www.znanie-sila.ru/projects/issue_129.html

711 Аверинцев С.С. К уяснению смысла надписи над конхой центральной апсиды Софии Киевской // Древнерусское искусство и художественная культура домонгольской Руси. М., 1972.

712 Зиновий Отенский. Сказание известно, что есть Софеи Премудрость // Сказания Новгорода Великого. СПб., 2004. С. 176–178.

713 Успенский А. И. Переводы с древних икон, собранные иконописцем и реставратором В.П. Гурьяновым. Ч. 1–2. М., 1902. С. 31.

714 Флоровский Г. В. О почитании Софии, Премудрости Божией, в Византии и на Руси // Труды V съезда русских академических организаций за границей. Ч. 1. София, 1932. С. 485–500.

715 Виленский С.Г. Византийско-славянские сказания о создании храма Святой Софии Царьградской. Одесса, 1900.

716 Яковлева А.И. «Образ мира» в иконе «София Премудрость божия» // Древнерусское искусство. Проблемы и атрибуции. М., 1977. С. 394.

717 ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 77.

718 Там же. С. 87.

719 Там же. С. 361.

720 Там же. С. 76, 289.

721 Там же. С. 55.

722 Там же. С. 56.

723 ПВЛ. М.-Л., 1950. Ч. 1 С. 117.

724 Порфиридов Н.Г. Древний Новгород. М.-Л., 1947. С. 171.

725 Лазарев В.Н. Феофан Грек и его школа. М., 1961. С. 36.

726 Сидорова Т. А. Волотовская фреска «Премудрость создала себе дом» и ее отношение к новгородской ереси стригольников // ТОДРЛ. Т. 26. Л., 1971. С. 218.

727 Арциховский А.В. Изображения на новгородских монетах // Известия АН СССР. Серия истории и филологии. Т. V. № 1. 1948. С. 104.

728 Медынцева А.А. Древнерусские надписи новгородского Софийского собора. М., 1978. С. 52.

729 Там же. С. 145.

730 Павлов А.С. Неизданный памятник русского церковного права XII в. // ЖМНП. 1880. Ч. 271. Октябрь. С. 291.

731 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М., 1989. С. 147–148.

732 Топоров В.Н. Вач // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 220.

733 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М., 1989. С. 189.

734 Там же. С. 198.

735 Ефименко П.С. О Яриле, языческом божестве русских славян // Записки Русского географического общества. 1869. Т. 2. С. 90.

736 Юдин А.В. Ономастикон русских заговоров. М., 1997. С. 120, 135–136.

737 Яковлева А.И. «Образ мира» в иконе «София Премудрость Божия» // Древнерусское искусство. Проблемы и атрибуции. М., 1977. С. 398.

738 Бой на Калиновом мосту. Л., 1985. С. 53.

739 Шергин Б. Изящные мастера. М., 1990. С. 66–67.

740 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 375.

741 Славянская мифология. М., 2002. С. 400.

742 ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 151.

743 Там же. Стб. 124.

744 Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870. С. 193.

745 Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 413.

746 Арциховский А.В. Изображения на новгородских монетах // Известия АН СССР. Серия истории и филологии. Т. V. № 1. 1948. С. 105.

747 Яковлева А.И. «Образ мира» в иконе «София Премудрость божия» // Древнерусское искусство. Проблемы и атрибуции. М., 1977. С. 394.

748 Беларуская міфалогія. Минск, 2006. С. 325–326.

749 Татищев В.Н. История Российская. Т. 1. М., 2005. С. 447.

750 Городцов В.А. Дако-сарматские религиозные элементы в русском народном творчестве // Труды ГИМ. М., 1926. Вып. 1. С. 12, 14.

751 Якушкин П. Путевые заметки из Новгородской и Псковской губерний. СПб., 1860. С. 119.

752 Исаенко В.Ф. Неолитический сосуд с рисунком из Белоруссии // СА, 1971. № 2. С. 212.

753 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 89–90.

754 Лаушкин Д.К. Деревянная фигурка антропоморфного существа из Старой Ладоги // Фольклор и этнография Русского Севера. Л., 1973. С. 259.

755 Панова Т.Д. О назначении мелкой деревянной антропоморфной скульптуры Х – XIV вв. // СА, 1989. № 2. С. 90–91.

756 Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 101.

757 Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 46.

758 Boguslawski W. Dzieje Slowianszezyzny polnocno-zachodniej do polowy XIII W. T. II. Poznan, 1899. S. 308.

759 Никонов В.А. Краткий топонимический словарь. М., 1966. С. 247.

760 Матерь Лада. М., 2004. С. 417.

761 Там же. С. 42.

762 Маторин Н. Женское божество в православном культе. Пятница-богородица. М., 1931. С. 116.

763 Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 188.

764 Топоров В.Н. Мифопоэтический образ бобра в балтийско-славянской переспективе: генетическое, ареальное и типологическое // Балто-славянские исследования, 1997. М., 1998. С. 455–460.

765 Янин В.А., Алешковский М.Х. Происхождение Новгорода (к постановке проблемы) // История СССР. 1971. № 2. С. 41.

766 Геродот. История. М., 1993. С. 188.

767 Романов Е.Р. Белорусский сборник. Витебск, 1891. Вып. 5. С. 44.

768 Левкиевская Е.Е., Толстая С.М. Параскева-Пятница // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 633.

769 Славянская мифология. М., 2002. С. 400.

770 Татищев В.Н. История российская. Т. 1. М.-Л., 1962. С. 110.

771 ЭССЯ. Вып. 19. М., 1992. С. 133–134.

772 Зубов Н.И. О теониме Мокошь // Этимологические исследования. Свердловск, 1981. С. 156–157.

773 Янин В.А., Алешковский М.Х. Происхождение Новгорода (к постановке проблемы) // История СССР. 1971. № 2. С. 56.

774 Яковлева А.И. «Образ мира» в иконе «София Премудрость божия» // Древнерусское искусство. Проблемы и атрибуции. М., 1977. С. 394.

775 Маторин Н. Женское божество в православном культе. Пятница-богородица. М., 1931. С. 105–106.

776 Топоров В.Н. Пряжа // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 344.

777 Серяков М.Л. Дажьбог, прародитель славян. М., 2012. С. 287–295.

778 Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 167.

779 «Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях ХI – ХIII вв. М., 1987. С. 58.

780 Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 299.

781 Макарий. Археологическое описание церковных древностей в Новгороде и его окрестностях. Ч. 1. М., 1860. С. 567–568.

782 ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 487.

783 Чернов А. Хроники изнаночного времени. СПб., 2006. С. 148.

784 Матерь Лада. М., 2004. С. 378.

785 Там же. С. 212–213.

786 Валенцова М.М. Марена // Славянские древности. Т. 3. М., 2000. С. 180–181.

787 Соколова В.К. Весенне-летние обряды русских, украинцев и белорусов ХIХ – начала ХХ века. М., 1979. С. 231.

788 Матерь Лада. М., 2004. С. 375.

789 Там же. С. 380.

790 Там же. С. 381.

791 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 586–587.

792 Черепанова О.А. Мифологическая лексика Русского Севера. Л., 1983. С. 102.

793 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 2. М., 1985. С. 260–267.

794 Петрухин В.Я. Яга // Славянские древности. Т. 5. М., 2012. С. 614.

795 Матерь Лада. М., 2004. С. 76.

796 ЭССЯ. Вып. 6. М., 1979. С. 68.

797 Петрухин В.Я. Яга // Славянские древности. Т. 5. М., 2012. С. 614.

798 Жарникова С.В. Золотая нить. Вологда, 2003. С. 73.

799 Топоров В.Н. Хеттская salŠU.GI и славянская баба-яга // Краткие сообщения Института славяноведения. Вып. 38. М., 1963. С. 34.

800 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 93.

801 Славянский фольклор. М., 1987. С. 39.

802 Гимбутас M.Г. Цивилизация Великой Богини: Мир Древней Европы. М., 2006. С. 267.

803 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 573.

804 Померанцева Э.В. Межэтническая общность поверий и быличек о полуднице // Славянский и балканский фольклор. М., 1978. С. 145.

805 Там же. С. 149.

806 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1. М., 1984. С. 127–132.

807 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 589, 591.

808 Бой на Калиновом мосту. Л., 1985. С. 280.

809 Там же. С. 262.

810 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 594–595.

811 Криничная Н.А. Нить жизни. Петрозаводск, 1995. С. 9.

812 Черепанова О.А. Мифологическая лексика Русского Севера. Л., 1983. С. 104.

813 Без-Корнилович М.О. Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии с присовокуплением и других сведений к ней же относящихся. СПб., 1855. С. 109.

814 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 587.

815 Черепанова О.А. Мифологическая лексика Русского Севера. Л., 1983. С. 107–108.

816 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 588.

817 Черепанова О.А. Мифологическая лексика Русского Севера. Л., 1983. С. 109.

818 Хорни К. Женская психология. СПб., 1993. С. 85.

819 Потебня А.А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914. С. 26.

820 Янин В.Л., Зализняк А.А. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1990–1996 гг.). М., 2000. С. 15.

821 Шамбинский С.К. Языческая религия древних славян // Книга для чтения по русской истории. Т. 1. М., 1904. С. 125.

822 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 84–85.

823 Там же. С. 76.

824 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 563.

825 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу, Т. 1. М., 1865. С. 241.

826 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 58–59.

827 Потебня А.А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914. С. 24.

828 Липец Р. С. Общие черты в поэтических жанрах русского фольклора XIX в. // Славянский фольклор и историческая действительность. М., 1965. С. 316.

829 Гомер. Илиада. Л., 1990. С. 6.

830 Там же. С. 355.

831 Гомер. Одиссея. СПб., 2000. С. 296.

832 ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 9.

833 Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 91–92.

834 Повести Древней Руси. Л., 1983. С. 384.

835 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 247.

836 Маторин Н. Женское божество в православном культе. Пятница-богородица. М., 1931. С. 68.

837 Селиванова Л.Л. Аполлоновы лебеди (к семантике образа в религиозных представлениях античности) // Человек и общество в античном мире. М., 1998. С. 363.

838 Лосев А.Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. М., 1957. С. 276, 407–408.

839 Slawenburg Raddusch. Cottbus, 2004. S. 66.

840 Коллинз Э. Мистерия созвездия Лебедя. М., 2008. С. 143–144.

841 Широкова Н.И. Культура кельтов и нордическая традиция античности. СПб., 2000. С. 215.

842 Коллинз Э. Мистерия созвездия Лебедя. М., 2008. С. 143.

843 Там же. С. 260–265.

844 Кузьмина Е.Е. О двух перстнях амударьинского клада с изображением цариц // СА, 1979. № 1. С. 40.

845 Кузьмина Е.Е. О двух перстнях амударьинского клада с изображением цариц // СА, 1979. № 1. С. 43–44.

846 Топоров В.Н. Сарасвати // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 409.

847 Елизаренкова Т.Я. Примечания // Ригведа. V–VIII. М., 1995. С. 605.

848 Энциклопедия тантры. М., 1997. С. 432.

849 Гура А.В. Гусь // Славянские древности. Т. 1. М., 1995. С. 572–575; Гура А.В. Лебедь // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 88–89.

850 ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 67.

851 ЭССЯ. Вып. 17. М., 1990. С. 12–13. С учетом распространенности образа лебедя в отечественной традиции вряд ли можно согласиться с мнением авторов словаря об отсутствии связи между словами лебедь и лыбедь.

852 Никитина Ю. И. Рисунки-граффити из Софии Новгородской // СА. 1990. № 3. С. 226; Жарникова С.В. Золотая нить. Вологда, 2003. С. 73.

853 Рождественская Т.В. Древнерусские надписи на стенах храмов. СПб., 1992. С. 21.

854 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 2. М., 1985. С. 266.

855 Там же. С. 199.

856 Безсонов П. Калики перехожие. М., 1861. Вып. 2. С. 310.

857 Рябинин Е.А., Дубашинский А.В. Любшанское городище в Нижнем Поволховье (предварительное сообщение) // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 202.

858 Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 41.

859 Мусин А.Е. Христианизация Новгородской земли в IX–XIV веках. СПб., 2002. С. 103.

860 Кондратьева О.А. Зооморфные гребни IX – Х вв. // КСИА. Вып. 166. М., 1981. С. 106.

861 Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 666, 536.

862 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1. М., 1984. С. 148.

863 Коллинз Э. Мистерия созвездия Лебедя. М., 2008. С. 137–139, 144.

864 Там же. С. 167–168.

865 Младшая Эдда. Л., 1970. С. 36.

866 Повести Древней Руси. Л., 1983. С. 395.

867 Березкин Ю.Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/122_29.htm

868 Орлов А.С. Дева-лебедь в Слове о полку Игореве // ТОДРЛ. Т. 3. М.-Л., 1936. С. 32–34.

869 Коллинз Э. Мистерия созвездия Лебедя. М., 2008. С. 41.

870 Жарникова С.В. Образы водоплавающих птиц в русской народной традиции (истоки и генезис) // Культура русского Севера. Вологда, 1994. С. 108.

871 Там же. С. 109.

872 Упанишады. М., 1967. С. 122.

873 Там же. С. 129.

874 Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. М., 1996. С. 104.

875 Ларичев В.Е. Мудрость змеи. Новосибирск, 1989. С. 170.

876 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 220.

877 Гура А.В. Лебедь // Славянские древности. Т. 3. М., 2004. С. 88–89.

878 Рут М.Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 1987. С. 13.

879 Березкин Ю.Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/146_21.htm

88 °Cловарь русского языка ХI – ХVIII вв. Вып. 8. М., 1981. С. 183.

881 Рут М.Э. Русская народная астрономия. Свердловск, 1987. С. 22.

882 Там же. С. 13, 37.

883 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 209.

884 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 2. М., 1985. С. 365.

885 Виноградова Л.Н. Мифологический аспект полесской «русальной» традиции // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 92–94.

886 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 243.

887 Соколова В.К. Весенне-летние обряды русских, украинцев и белорусов ХIХ – начала ХХ века. М., 1979. С. 216.

888 Виноградова Л.Н. Мифологический аспект полесской «русальной» традиции // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 98–99.

889 Там же. С. 129.

890 Соколова В.К. Весенне-летние обряды русских, украинцев и белорусов ХIХ – начала ХХ века. М., 1979. С. 213.

891 Виноградова Л.Н. Мифологический аспект полесской «русальной» традиции // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 112.

892 Там же. С. 101.

893 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 244.

894 Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. Новосибирск, 1987. С. 53.

895 Виноградова Л.Н. Мифологический аспект полесской «русальной» традиции // Славянский и балканский фольклор. М., 1986. С. 101–104.

896 Голубинский Е. История русской церкви. Т. 1. М., 1901. С. 636.

897 Легенды и предания Волги-реки. Нижний Новгород, 2002. С. 380.

898 Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870. С. 99—100.

899 Волга в песнях и сказания. Саратов, 1937. С. 119.

900 Скрынников Р.Г. Царство террора. СПб., 1992. С. 92.

901 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 455–456.

902 Там же. С. 455.

903 Библиотека русского фольклора. Народная проза. М., 1992. С. 375–376.

904 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 446.

905 Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 36–37.

906 Там же. С. 50–51.

907 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 471, 478.

908 Тацит К. Сочинения в 2 томах. Т. 1. Анналы. Малые произведения. Л., 1970. С. 357.

909 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 241.

910 Маторин Н. Женское божество в православном культе. Пятница-богородица. М., 1931. С. 11.

911 Максимов С.В. Крылатые слова. СПб., 1890. С. 84–85.

912 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 601–602.

913 Там же. С. 611.

914 Грейвс Р. Белая Богиня. Екатеринбург, 2005. С. 26.

915 Там же. С. 518.

916 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1. М., 1984. С. 110.

917 Березкин Ю.Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/173_2.htm

918 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. М., 1869. С. 591.

919 Страбон. География. М., 1964. С. 269.

920 Исландские саги. М., 1956. С. 751–752, 754.

921 Песни южных славян. М., 1976. С. 39–40.

922 Ирасек А. Старинные чешские сказания. М., 1987. С. 55–56.

923 Виноградова Л.Н., Толстая С.М. Материалы к сравнительной характеристике женских мифологических персонажей // Материалы к VI Международному конгрессу по изучению стран Юго-Восточной Европы. София, 30.VIII.89—6.IХ.89. Проблемы культуры. М., 1989. С. 103.

924 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1. М., 1984. С. 127–132.

925 Геродот. История. М., 1993. С. 213.

926 Диодор Сицилийский. Историческая библиотека // http://www.ancientrome.ru/antlitr/diodoros/diod04-f.htm

927 Павсаний. Описание Эллады. Т. 1. М., 2002. С. 105.

928 Толстой И. Ахилл и священная Левка // Журнал министерства народного просвещения, 1916. Т. 65, сентябрь. С. 327.

929 Братья Гримм. Собрание сочинений в двух томах // http://lib.rus.ec/b/147485/read

930 Березкин Ю.Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам // http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/167_52.htm

931 Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С.145–147.

932 Тимощук Б.А., Русанова И.П. Второе збручское (крутиловское) святилище (по материалам раскопок 1985 г.) // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 90.

933 Там же. С. 86.

934 Яцимирский А.И. Хрестоматия по славянским древностям. Верования. Ростов-на-Дону, 1916. С. 38–39.

935 Сахаров И.П. Сказания русского народа. Т. 1. Кн. 2. СПб., 1841. С. 20.

936 Волга в песнях и сказания. Саратов, 1937. С. 130.

937 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. М., 1984. Т. 1. С. 214–215.

938 Романов Е.Р. Белорусский сборник. Вып. 3. Витебск, 1887. С. 127.

939 Щавелев А.С. Славянские легенды о первых князьях. М., 2007. С. 141–142.

940 Голан А. Миф и символ. М., 1993. С. 13, 139.

941 Членова Н.Л. Волга и Южный Урал в представлениях древних иранцев и финно-угров во II – начале I тыс. до н. э. // СА, 1989. № 2. С. 237.

942 Хорни К. Женская психология. СПб., 1993. С. 94.

943 Замалеев А.Ф., Зоц В.А. Мыслители Киевской Руси. К., 1987. С. 30–31.

944 Там же. С. 30.

Content

Михаил Серяков
Богини славянского мира

Вступление

Глава 1 От берегинь до Перуна и от Перуна до наших дней, или что мы знаем о древних богинях

Глава 2 Великая Богиня-Мать

Глава 3 Супруги Великой богини: бык

Глава 4 Супруги Великой богини: змей

Глава 5 Небесные богини

Глава 6 Мать Сыра Земля

Глава 7 Дети Земли, или «растительный» миф индоевропейцев

Глава 8 Инцест и его значение

Глава 9 Обоеполое божество

Глава 10 Споры и Спорыш

Глава 11 Богини, связанные с растительностью

Глава 12 Богиня-дерево

Глава 13 Мокошь

Глава 14 Рожаницы и судьбички

Глава 15 Богини, связанные с властью

Глава 16 Загадка новгородской святой Софии

Глава 17 Морана и Баба-яга

Глава 18 Царевна Лебедь: истоки образа

Глава 19 Русалки

Глава 20 Жрицы и колдуньи

Глава 21 Черная сторона матриархата

Заключение

Примечания