Александр Зернин

Леонид Павлов

Балтийцы

Тебе, Андреевский флаг

© ООО «Издательство «Вече», 2008

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2013

Морские были

Этим авторам было что рассказать современникам и потомкам, и хотя в изгнании далеко не все флотские офицеры занялись творческой работой, количество их успешных литературных дебютов било все рекорды. Останься они в России, несомненно, составили бы гордость отечественной маринистики, и куда там было бы до них прозаикам «нижней палубы» вроде Новикова-Прибоя, взиравшего на окружавший его мир с точки зрения матроса…

Судьба распорядилась иначе. Жизнь за границей на положении апатридов или подданных иных государств выдвигала перед большинством из них на первый план борьбу за выживание, монотонные чиновные будни, обязательства отрабатывать гостеприимство и убежище принимавшей их страны. В большинстве случаев литературные занятия вынужденно отходили на второй или даже третий план.

Морякам на Руси всегда было чем гордиться, и более чем двухвековая история отечественного флота веское тому подтверждение. Среди офицеров Императорского флота, продолживших борьбу с большевиками после Октябрьского переворота 1917 года, можно выделить не менее десятка имен, правдиво и увлекательно зарисовавших разнообразные эпизоды Гражданской войны на море и на суше и великое и трагическое время Великой войны 1914–1918 годов.

Знакомство со всеми выпущенными в русском зарубежье произведениями морских офицеров потребует, вероятно, публикации отдельной серии книг, а пока в наших силах предоставить возможность оценки написанного в рамках отдельного тома избранных рассказов активных участников белой борьбы.

В предлагаемой книге читатель найдет рассказы трех офицеров, в целом дающих исчерпывающую картину повседневной жизни и службы Императорского флота накануне больших испытаний, в дни учебы в Морском корпусе и в дни поражений и побед Великой войны.

Автор рассказов, объединенных под общим названием «Балтийцы», Александр Владимирович Зернин (1891–1962), – старший лейтенант русского флота, на подводной лодке «Волк». Окончив Морской корпус, он был произведен в 1911 году в мичманы и начал свою службу в Балтийском флоте. На этом же театре военных действий Зернин принимал участие в некоторых морских операциях в войне 1914–1918 годов. Служил младшим штурманом на «Баяне» и штурманским офицером на подводной лодке «Волк», а потом и командиром эскадренного миноносца «Послушный».

На Гражданской войне Зернин продолжил службу на юге России в добровольческом флоте, когда главнокомандующий Вооруженными силами Юга России генерал-лейтенант А.И. Деникин приказом № 1317 от 27 июня 1919 года создал Средне-Днепровскую флотилию под командованием капитана 1-го ранга Григория Ивановича Бутакова. В составе одного из ее дивизионов Зернин командовал канонерской лодкой К-8 «Кременчуг». В трагические дни Крыма в Русской армии генерал-лейтенанта Петра Николаевича Врангеля старший лейтенант Зернин, с учетом его богатого штурманского опыта, был переведен в преподаватели штурманского класса во вновь открывшемся Морском корпусе в Севастополе. А после падения Крыма в Бизерту прибыл транспорт «Кронштадт», ведомый опытной штурманской рукой Зернина. Русская эскадра окончила свой путь, и старший лейтенант Зернин надолго осел в колониальном жарком Тунисе, замыслив описать свой флотский опыт для будущих поколений.

На страницах опубликованной книги «Балтийцы», вышедшей в Париже в 1931 году, старший лейтенант Зернин рассказал о боевой жизни Балтийского флота в годы Великой войны. Свидетельства очевидца и участника описываемых событий привлекли внимание любителей жанра морского рассказа и русской читающей публики в целом. Даже едкие либеральные критики воздержались от обычных в таких случаях нападок. Книга нравилась многим и более того, била в цель достоверностью описанных морских приключений.

Газета «Русский инвалид» от 7 октября 1931 года устами своего литературного обозревателя сообщала: «Зернин в ряде живых и глубоко захватывающих рассказов о боевой службе и деятельности отдельных миноносцев и подводных лодок воспроизводит беспримерную доблесть офицеров и матросов… в неравной борьбе морских сил Балтийского моря с могущественным Германским флотом. Геройская гибель „Сивуча“ с отданием воинских почестей остаткам команды доблестно погибшей канонерской лодки, составляет одну из славных страниц истории Российского Императорского флота».

Александр Владимирович Зернин любил не только избранную однажды морскую профессию, но всегда интересовался военно-морской историей и, будучи оторван от флотской службы, с 1920 года не прекращал внимательно следить за развитием морского дела и техники.

Многочисленные и подробные дневники и записки старшего лейтенанта Зернина, сделанные им еще в дни войны, послужили неплохим материалом для будущей литературной работы, которой офицер в изгнании продолжал уделять по-прежнему достаточно времени.

К слову сказать, Зернин начал печататься еще в России в 1914 году и не оставлял перо вплоть до своих последних дней в Ницце. После его кончины остался незавершенный роман «На берегу и в море», который еще ждет своей публикации в России.

На протяжении своей жизни за границей Александр Зернин нередко публиковался в «Морском сборнике», сотрудничал с рядом журналов и газет, как русских, так и французских, до 1962 года проживая в Тунисе. В той стране Зернин был прихожанином, а позже и старостой православной церкви Воскресения Христова и служил в качестве топографа при французской колониальной администрации. В начале 1962 года Александр Владимирович перебрался с севера Африки во Францию и поселился возле Ниццы, где и скончался 11 марта того же года.

Другой автор сборника окончил Морской корпус в 1912 году, а еще через три года – Офицерский артиллерийский класс. В годы Великой войны Николай Петрович Солодков служил в Морском генеральном штабе, и когда в стране разразилась Гражданская война, он перешел на преподавательскую работу, став уже в Русской армии офицером-воспитателем Морского корпуса, деятельность которого возобновилась 20 октября 1919 года в Севастополе. Военно-морские учреждения понемногу возникали на территории России, куда еще не проникла большевистская администрация.

Начальник портов и судов Черного моря контр-адмирал Саблин полностью поддержал идею. Морское управление в Таганроге под начальством вице-адмирала А.М. Герасимова помогло открыть занятия в новом Морском корпусе к началу учебного года. Директором был назначен молодой старший лейтенант Машуков. 20 октября 1919 года в присутствии вице-адмирала Ненюкова и контр-адмирала Саблина состоялось торжественное открытие корпуса. Новый протопресвитер военного и морского духовенства епископ Вениамин отслужил молебен на плацу корпуса. Офицеры и воспитанники корпуса устроили овации капитану 2-го ранга Машукову и долго его качали.

В старшие лейтенанты Николай Солодков был произведен при Врангеле, и за пределами Отечества ходил в составе Русской эскадры со своими гардемаринами на учебном парусном судне Мариупольского мореходного училища «Свобода», бывшая «Великая княгиня Ксения Александровна», под командованием старшего лейтенанта Александра Гавриловича Рыбина. В прежние времена гардемарины ходили на подобных судах в качестве матросов. Однако бывали случаи, когда они выполняли обязанности помощника капитана, боцмана, а также рулевых. Так произошло и в 1921 году.

Осенью 1924 года Франция признала Советскую Россию и установила дипломатические сношения. Это сразу отразилось и на Бизерте, и на судьбе русских моряков. Морской корпус был переименован и просуществовал еще около года, до мая 1925-го, но тогда там остались только кадеты. Вскоре советская власть прислала комиссию под председательством бывшего профессора Морской академии генерала Крылова для осмотра кораблей. Комиссия признала корабли негодными к плаванию; с кораблей было свезено все, что можно, и на пустые корпуса были поставлены французские караулы. Вслед за этим корабли были проданы на слом. Началась подлинная агония русской эскадры, все еще продолжавшей стоять на Бизертинском рейде. Она продлилась более 11 лет, пока русские корабли медленно разбирались по частям.

Постепенно Бизерту стали покидать гардемарины, офицеры и адмиралы. Николай Петрович Солодков перебрался в Данциг, а со временем и в Берлин. В столице «тысячелетнего рейха» он долгое время состоял членом «Союза взаимопомощи служивших в Российском флоте», а после войны проживал в небольшом городке Зигбурге, где и скончался 22 марта 1964 года.

«Морские рассказы» Солодкова впервые увидели свет в 1968 году в Париже, стараниями его сына Юрия Николаевича Солодкова, в виде небольшого объема книжечки с Андреевским флагом на обложке. Рассказы были хорошо подобраны публикатором, охватывая огромные временные пространства истории русского флота. Можно с уверенностью увтержать, что почти все из них в равной степени интересны и заслуживают внимания. Мы же, руководствуясь критерием отбора военной прозы белогвардейцев, включили в сборник лишь те из них, которые в наибольшей степени были созвучны нашей теме.

Имя третьего автора сборника мало что говорит даже специалистам, а между тем лейтенанта флота Леонида Иоасафовича Павлова можно считать своего рода образцом офицера Императорского флота, продолжавшего вооруженную борьбу с большевиками и после окончания Гражданской войны. Но обо всем по порядку.

Выпускник ускоренного курса Морского корпуса 1915 года, напутствованного самим государем императором и благословленного образком святого Георгия Победоносца императрицей Александрой Федоровной, мичман Леонид Павлов оказался на Черноморском флоте. Окончание войны, позорная сдача Русского флота германцам, Севастопольская «варфоломеевская ночь», устроенная большевиками флотским офицерам, привели его в ряды Добровольческих сил Юга России. Вскоре мичман Павлов оказался среди офицеров Каспийской флотилии, на пароходе «Европа». Это, прежде торговое, судно было вооружено двумя орудиями с дальностью до 70 кабельтовых и снабжено прожектором, радиотелеграфом, дальномером и переговорными трубами. Командовал судном лейтенант Николай Александрович Мацылев, вернувшийся позже, в начале 1950-х годов, из Китая и умерший в СССР.

Затем Леонид Павлов был переведен на эсминец «Дерзкий» 1-го дивизиона Черноморского флота под командованием лейтенанта Леонида Леонидовича Житкова, где уже лейтенантом пребывал в должности ревизора до самой эвакуации флота из Крыма. А дальше его путь лежал в Бизерту, оттуда – на Балканы. Там, в Югославии, Павлов не только прожил весь довоенный период своей жизни, но и в 1941 году вступил в Русский корпус, созданный стараниями генерала Михаила Федоровича Скородумова, сначала для обороны от нападений агрессивно настроенных местных коммунистов, а затем для вооруженной борьбы с партизанами Иосипа Броз Тито.

Нужно ли говорить, что после поражения Германии в 1945 году за чинами Русского корпуса началась самая настоящая охота. По Ялтинскому соглашению часть из них, даже не являвшихся гражданами СССР, были насильственно выданы британцами советским органам госбезопасности, осуждены и этапированы в лагеря.

Лейтенант Павлов счастливо избежал выдачи и вскоре после войны оказался в США, где долгое время оставался председателем кают-компании и членом Общества бывших морских офицеров в Сан-Франциско. В этом городе им были написаны почти все его рассказы об истории российского флота, о славных и героических страницах русских морских побед, а в 1977 году – посмертно – они, собранные воедино, вышли в виде книги рассказов «Под Андреевским флагом» в Сан-Франциско, в издательстве Globus Publications Владимира Азар-Азаровского.

Леонид Павлов создал вдохновенные картины морской жизни и описал собственную судьбу, повествуя об учебе в Морском корпусе. Им запечатлены картины боев на Балтийском и Черном морях во время Великой войны. Автор успел отдать дань и милой флотской старине, посвятив несколько историй морским событиям XIX века. Избранные рассказы Павлова, вошедшие в эту книгу, наилучшим образом дают представление о художественном даровании их автора и о тех стараниях, которые прикладывал Леонид Иоасафович к сохранению и передаче духа истории Российского флота будущим поколениям как в эмиграции, так и на его родине.

Можно сказать, что замыслы авторов сборника поделиться пережитым с соотечественниками воплотились, и знакомство российского читателя с их замечательной прозой продолжается.

О.Г. Гончаренко

Александр Зернин

Балтийцы

В шторм

Миноносец «Послушный» стоит у бонов Свеаборгского порта. Белые струйки пара вырываются из его труб, мешаясь с черными клубами дыма. Он готов к походу. Ему назначено срочно доставить из Гельсингфорса в Ревель командира линейного корабля «Андрей Первозванный», который немедленно после того должен был выйти в море.

Дует шквалистый ветер и гудит в снастях. Низко нависшие штормовые облака мчатся над головой, почти задевая мачты. В море очень свежо, но в гавани почти тихо. Лишь торопливая рябь дрожит на поверхности воды. Под напором ветра миноносец водит носом из стороны в сторону, слегка налегая на соседей. Скрипят сходни. Командир посматривает на небо и молчит. Вахтенный начальник на мостике приготовляет карты. Боцман с командой заваливает на палубу шлюпки и крепит их по штормовому. У сходен сидят два судовых пса: рыжий пойнтер Джек и дворняга Жучка. Дрожа от сырости, они тоскливо позевывают в предчувствии близкой передряги.

– Вашсокродь! командир «Андрея Первозванного» подходит к трапу, – доложил командиру миноносца вахтенный унтер-офицер.

– Убери собак, – ответил командир, идя навстречу. Вахтенный оттаскивает собак в сторону и передает вестовому, который гонит их на бак.

– Вались в носовой кубрик, подсердешные, – ласково говорит им боцман. – Выпадешь за борт, не поймаем. Ишь какова погода.

Вахтенный свистит трелью. Команда становится смирно. На миноносец входит командир «Андрея» и вместе с командиром миноносца молча поглядывает на небо. Затем гость спускается в кают-кампанию, а командир миноносца идет на мостик.

Отданы швартовы. Забурлив винтами, «Послушный» легко выскакивает на середину бухты и, отбрасывая в стороны пенящиеся струи, движется к проливу Густав-Сверн. Свежий ветер бросает ему навстречу соленую водяную пыль, сметая ее с мелких беспокойных волн, разбежавшихся по рейду.

По обеим сторонам пролива подымаются высокие берега, увенчанные старинными фортификационными постройками. За ними видны крепостной собор и квадратные здания казарм. В глубине пролива на минуту наступает тишина. Не слышно ветра, и мимолетное чувство зависти к спокойно гуляющим на берегу солдатам стыдливо мелькает в сознании. Но задумываться некогда. «Послушный» делает последний поворот, и перед ним во всей своей широте раскрывается бушующее море. Он сразу падает носом точно в яму, и гребень волны обрушивается ему на бак. Клочья пены летят на мостик.

– Лишние вниз! – приказывает командир.

Палуба пустеет. Только из полуоткрытого машинного люка видна голова инженер-механика Миши Порывкина, скептическим взором оценивающего состояние моря.

Миноносец вдруг боком наискось поднялся на волну и в следующую минуту повалился на противоположный борт, зачертив палубой по воде. Волна хлынула в машинный люк. Голова инженер-механика исчезла, и крышка плотно захлопнулась над ней.

Вахтенный начальник, мичман, крепко вцепившись в поручни на мостике, старался бестрепетно смотреть вперед и все оглядывался на командира, пример которого должен был служить ему руководством.

Командир, незадолго перед тем прибывший из академии, казался мичману салонным моряком, теоретиком. В нем не было решительно ничего, напоминающего морского волка. Штормовой переход был своего рода экзаменом для нового командира. Вахтенный начальник с любопытством, украдкой, взглядывал на него. Из машинного люка на него же повернута была голова инженер-механика Миши. Рулевой старшина и боцман с тем же любопытством поглядывали на него через иллюминатор носового кубрика.

Командир стоял посредине мостика, крепко ухватившись за тумбу машинного телеграфа. Рядом с ним рулевой сердито вертел штурвал, с трудом удерживая миноносец на данном курсе. Волна сбивала миноносец. Он шел зигзагами, рыская в стороны и поминутно зарываясь носом в воду по самую носовую пушку, которая, бороздя поверхность волн, взметала снопы брызг и пены, летевшие на мостик и мешавшие смотреть вперед.

От холодного ветра, завывавшего в снастях, стыли руки и лицо. От размахов качки, казалось, все небо стремительно перемещалось из стороны в сторону. Растянутый бег волн, мутно-зеленых, покрытых пеною, как сетью, утомлял зрение и отуплял слух. Как во сне, донеслись до мичмана слова командира:

– Ищите Эранс-Грунд. Надо исправить курс. Нас сильно сдрейфовало.

Командир был бледен и озабочен. Он приложил к глазам бинокль, но сейчас же соленые брызги растеклись по стеклам, и командир опустил руку.

Вахтенный начальник, напрягая зрение, обвел глазами горизонт. Справа от курса над гребнями волн видны были две тоненькие мачты, увенчанные красными плетеными шарами. Это был плавучий маяк Эранс-Грунд. Мичман указал на него командиру.

– Держи на плавучку, – приказал командир рулевому. Рулевой с облегчением поднял глаза от компаса, взволнованного качкой, и вцепился взором в плавучий маяк, силуэт которого стал медленно расти. Около него был виден белый контур пассажирского парохода, делавшего очередной рейс из Гельсингфорса в Ревель. Видно было, как он с трудом боролся против волны и почти не сдвигался с места.

Мичман опять заметил голову инженер-механика, выглядывавшего через машинный люк. С трудом спустившись по трапу и цепляясь за штормовой леер, натянутый вдоль палубы, он подошел к машинному люку. Из люка слышался приятный, чмокающий стук машины. Работа ее была не ровна. Винты ежеминутно выскакивали на воздух, и тогда машина давала перебои. Машинный унтер-офицер и его подручный, утирая лица паклей, стояли на клапанах, по мере возможности прикрывая их во время перебоев. Мичман стал около люка. Его обдало теплым дыханием разогревшегося смазочного масла.

– Как у вас? – спросил он механика.

– Да что тут. Три четверти вахты лежит вповалку и травит. Ферапонтов стонет, что у него сию минуту кишки пойдут горлом. Хоть бы молчал, подлец. Свиридов и Поляков молодцы – одни за всех. Только так долго не выдержать. Сколько ходу до Ревельского рейда?

– От Эранс-Грунда останется сорок миль.

– При такой волне больше двенадцати узлов дать нельзя. Значит, еще три с половиной часа пути. Можем скиснуть, а тогда выбросит на камни и конец всему. Как командир?

– Ничего. Молчит.

– Не для академиков такая погода. Смотрите, пассажирский пароход ворочает обратно.

От плавучего маяка, который был уже недалеко, надо было менять курс и идти к волне лагом, то есть принимая раскаты волн прямо в борт. Плавучий маяк, небольшое судно с мачтами, на которых ночью зажигались красные огни, а днем были красные шары, – стояло на якоре у места поворота. Оно почти опрокидывалось на волне, то валясь с одного борта на другой, то вздымаясь носом и уходя в воду кормой. Мачты его чертили в воздухе огромные круги. Все было задраено на нем. Волны свободно перекатывались через борт. Команда маяка заперлась внизу. Наверху нельзя было держаться без опасности для жизни.

– Вот житье каторжное, – кивнул инженер-механик на маяк.

Пассажирский пароход, тяжело переваливаясь на волне, повернул на обратный курс. Видно было, как у него на мостике кто-то безнадежно махал руками, указывая на море.

«Послушный», обогнув маяк, стал ворочать на новый курс. Корма круто подалась в сторону и огромная волна сейчас же перекатилась через палубу, залив мичмана по колено. Инженер-механик захлопнул свою крышку. Полминуты спустя миноносец повалился на правый борт навстречу новой гряде волн, и вахтенный начальник с ужасом заметил, как на размахе дугой изогнулись мачты. И когда в следующее мгновенье миноносец повалило влево, с треском сломалась стеньга и, запутавшись в снастях, упала клотиком на ют. Антенна беспроволочного телеграфа легла на трубы и, перегорев сейчас же, раскинулась по палубе, путаясь под ногами.

Инженер-механик выглянул из люка.

– Доложите командиру, что так держаться мы не можем, – сказал он.

В душу мичмана закралось сомнение. Волны свободно вливались на палубу и подбивали шлюпки. Крепко цепляясь за леер, мичман двинулся на мостик.

Его поразило бледное лицо командира. Рулевой едва держался на ногах, не скрывая приступов морской болезни. Стол с картами был залит водой, проникшей внутрь под стеклянную крышку. Над головой скрипела стеньга фок-мачты, угрожая переломиться и упасть на мостик. Вахтенный начальник с тревогой посмотрел наверх.

– Мне кажется, что при такой погоде нам не удастся пересечь море, – робко проговорил он, отирая соленую пену, залепившую ему глаза.

Командир помолчал секунду. Потом ответил, едва разжав зубы.

– Слушайте, мой дорогой. Когда волею Петра Великого у России появился флот, он сразу принял в свою душу лучшие традиции прочих флотов мира и с тех пор никогда и ни в чем не отступил от них. Мы должны помнить бесстрашие и настойчивость Нельсона, Сюффрена и других. Но у нас есть и свои великие имена. Ушаков, Нахимов, Макаров, Николай Оттович Эссен. Каждый из нас в трудные минуты должен спрашивать себя, как поступил бы в данном случае, скажем, адмирал Макаров? Думаете ли вы, что он повернул бы теперь назад?

Миноносец стремительно лег на бок. Реи, казалось, вот-вот коснутся гребней волн. У вахтенного начальника захватило дух. Корпус миноносца дрожал от перебоев. Но командир продолжал:

– Пассажирский пароход повернул обратно. Но мы и он не одно и то же. Военный корабль – все равно, что часовой на посту. От возложенного на него долга его освободить может только смерть. А потому мы должны или дойти, или погибнуть. Вспомните «Русалку».

И мичман вспомнил памятник на Екатеринентальском пляже и на нем надпись – «Россияне не забывают своих героев-мучеников».

– Велите боцману со свободной командой принайтовить сломанную стеньгу, а если это невозможно, то столкнуть ее за борт.

Мичман передал приказание.

Размахи качки стали еще сильнее. Берега скрылись из виду. Вокруг – разбушевавшееся море, покрытое белыми гребнями, и стремительный бег волн. Миноносец, переваливаясь с одного борта на другой и зарываясь носом в воду, медленно двигался вперед. Вахтенный начальник, вцепившись в поручни, стоял рядом с командиром, мокрый с головы до ног. Поздно было надевать дождевое платье, так как не было возможности переодеться, и он стоял на месте, сгибая поочередно правое и левое колено навстречу качке. Мостик то уходил из-под его ног, падая куда-то вниз, и мичман чувствовал, что его тело как бы лишалось веса, – то вдруг, нажимая снизу, взмывал вверх, – и мичман едва удерживал на ногах утроенную тяжесть своего тела.

Большая волна водопадом обрушилась на полубак и сорвала крепко принайтовленную вьюшку с перлинем. Вьюшка, обломав поручни вокруг носовой пушки, свалилась за борт и стала разматываться на волне вдоль борта. Размотавшийся перлинь угрожал попасть в винты. Командир изменил курс и приказал подобрать вьюшку.

Мичман спустился на орудийную площадку, наблюдая за работой боцмана и комендоров. Немыслимо казалось что-либо сделать. Палуба уходила из-под ног, волны обрушивались на площадку. Однако боцману удалось часть перлиня вытянуть на бак, остальное прихватить по борту к стойкам и шлюпбалкам.

– Молодцы! – тихо крикнул командир, едва двигая губами. Окоченевший, бледный, он стоял, не отрываясь от тумбы.

Когда миноносец лег на прежний курс, волна ударила под мостик и, продавив дверь под полубаком, залила носовой кубрик и смыла вахтенного начальника с орудийной площадки под полубак. Зацепившись за сломанную стойку рукавом, он повис над дверью, тщетно нащупывая ногами ступеньки трапа. «Господи, какой стыд», – подумал он. Его сейчас же сняли. Оторванный рукав остался болтаться на обломке стойки.

Застигнутые в своем помещении волной матросы стали выскакивать наверх и со сконфуженными лицами озирались по сторонам.

– Держись, держись, молодцы! – слабо крикнул со своего места командир.

Мичман заглянул в носовой кубрик. Люди вышли оттуда. В углу, на рундуке, растопырив ноги, стоял Джек. Жучка вплавь перебиралась к нему с другого борта. Трюмный старшина проворно спустил воду в таранное отделение и привел в действие водоотливную донку.

– Владимир Николаевич, – позвал мичмана командир, – обойдите помещения и навестите гостя.

Вахтенный начальник еще раз заглянул в кубрик и стал пробираться на корму. Инженер-механик выглянул из люка.

– Ну что? – спросил он.

– Командир не повернет, – лаконически ответил мичман. Срываясь ногами со ступенек, он пустился вниз и заглянул в кают-компанию. Против входной двери был книжный шкаф. Книги и бумаги, сложенные в нем, выбили на качке фанерную дверцу и рассыпались по полу. Через разбитый при падении стеньги световой люк, в кают-компанию заплескивала вода. Мичман хотел было собрать размокшие книги, но не мог ничего сделать, так как обеими руками должен был держаться за стенки, чтобы не упасть.

Командир «Андрея Первозванного» лежал на диване, зацепившись одной ногой за шкаф и держась рукой за медный козырек под иллюминатором над его головой. При всем этом он казался спящим. Лицо было спокойно. Глаза закрыты.

Стол с оторванными ножками лежал опрокинутым вверх дном. Иллюминаторы поминутно уходили в воду, и кают-компания погружалась во тьму.

Вахтенный начальник повернул обратно. В уборной что-то страшно сопело. Под трапом он увидел распростертого среди осколков посуды вестового, стонавшего от мучительной икоты.

Чувствуя, что оставаться внизу дольше невозможно, мичман поспешил наверх. Он дошел до кормового помещения и заглянул в него. Сюда волны почти не попадали, и вся свободная от вахты команда собралась здесь, растянувшись вповалку на полу и на нарах. Кислый запах рвоты ударил мичману в лицо. Он повернулся и пошел на мостик.

– Все… в порядке… – доложил он.

– Течи нет?

– Течи нет, но почти всюду попадают волны.

– Ничего. Работают донки.

Командир замолчал. Мичман крепко обнял стойку дальномера и замер на своем месте. Миноносец по-прежнему валяло с боку на бок, но мичман ничего уже не чувствовал, ни о чем не думал, ничего не говорил. Под мостиком от качки разошлись фланцы вспомогательной паровой трубы. Стал сочиться пар. Как сквозь сон, слышал мичман стук зубила и ворчанье подвахтенного машиниста. Он изредка взглядывал на командира, и ему до слез радостно было, что вот бледный командир прочно стоит на своем месте, никуда не уйдет и никогда не отступит. И он понял, что теперь он сам никогда в жизни не сможет поступить иначе, что он сразу стал старше и сильнее.

– Вашсокродь! Вульфский знак слева по носу, – доложил сигнальщик.

– Смотри вехи по носу справа, – ответил командир.

Впереди показался берег. Но мичману было все равно. Ему казалось, что он может простоять так еще долго и что его никогда не оставят силы. Он начал искать вехи и быстро нашел их прямо по курсу. Они были повалены волной и временами пропадали за гребнями.

Миноносец переменил курс. Перед ним, как на дальней декорации, обозначились островерхие башни старого города. Белая полоска пены отметила деревянный мол гавани. На рейде, прервав сообщение с берегом, стояла бригада линейных кораблей. Миноносец поднял позывные, отдавая этим честь адмиралу.

– Идти в гавань, – ответил сигналом адмирал.

Миноносец уменьшил ход. Покрытые тиной срубы гавани то вздымались над волнами, то закрывались ими совершенно. Надо было попасть в ворота. Командир «Андрея» поднялся на мостик.

Огромные валы медленно катились мимо ворот. Перед командиром миноносца была труднейшая задача – войти в гавань на штормовой волне, не зацепив ворота. Видно было, как он колебался. Но, взяв поправку на неизбежный снос, он сразу дал полный ход. Падая носом в разверзавшиеся перед ним морские недра, миноносец, точно толчками, приближался к молу. Все стоявшие на мостике крепко впились в поручни руками. Инженер-механик по пояс высунулся из своего люка.

– Наддай, наддай! – украдкой покрикивал он в машину.

Миноносец поднялся носом почти над срезом стенки и влетел в ворота. Под ударами волн осталась корма. Ее бросило под ветер. Нос оказался перед крайней сваей.

– Отводи! – нервно бросил командир рулевому.

Нос слегка коснулся сваи, острие форштевня сейчас же загнулось вправо.

– Какой позор, – с волнением промолвил командир.

– Нет, нет, – быстро возразил командир «Андрея». – Поход выполнен образцово, я сочту долгом доложить об этом адмиралу. Форштевень вам выправят в полдня.

В гавани почти не было волны. Лишь ветер гудел в снастях и снопы брызг и пены летели через мол.

«Послушный» отдал якорь посреди гавани и подошел кормой к стенке. Подали сходни. Командира «Андрея» ждал баркас под парусами. Крепко пожав руку командиру миноносца, он сошел на стенку.

Команде было дано время обедать.

Вечерело. Мичман поднялся на мол и долго не мог оторвать взора от разбушевавшегося моря. Лишь когда совсем стемнело, он вернулся на миноносец. Проходя мимо кормового люка, заглянул вниз. В кубрике все было уже прибрано. Мокрое платье вынесено наверх. Утомленная походом команда спала. В глубине кубрика, на переборке, темной позолотой поблескивал образ Николая Чудотворца. Слабое мерцание лампады озаряло его строгий лик и благословляющую руку.

Поход

Неделю спустя после прибытия Миртова на миноносец ранним утром, когда завороженная природа в сладкой истоме пробуждалась и заря багряным золотом блистала на востоке, – флот снялся с якорей и корабли длинными четкими колоннами потянулись с рейда в море.

Мичман Миртов вышел наверх, неся футляр с картами под мышкой. Ему казалось, что все должно быть еще в глубоком оцепенении сна, что это лишь на его долю пришлось томительное раннее вставанье, когда каждый атом его тела жаждал сонной неги и покоя.

Но, поднявшись на верхний мостик миноносца, он увидел в движении весь рейд. Линейные корабли во главе с «Рюриком» уже вытянулись в кильватерную колонну. На мостике флагманского корабля весь штаб и сам адмирал, зорко наблюдающий съемку с якорей.

Покрытые комьями мокрой глины и залепленные илом якоря медленно подползали к своим клюзам, которые, как ноздри чудовищного зверя, зияли в носах кораблей. Струя воды, метко направленная из пипки, смывала ил и глину, и якоря очищенными втягивались в свою ноздрю.

На всех реях «Рюрика» поднялись сигналы.

– Шестому дивизиону миноносцев вступить в кильватер отряду заградителей, – доложил сигнальный старшина содержание сигнала.

Начальник дивизиона добродушно посматривал на свои миноносцы, видя, что с их стороны не будет задержки.

– Федор Иванович, – ласково картавя, обратился он к командиру, – ложитесь в кильватер «Енисею».

– Уже в кильватере, – ответил тот.

– Ну вот и хорошо. Я знаю, у нас все идет само собой, как заведенные часы, – благодушно продолжал начальник дивизиона, сознавая свою совершенную ненужность. Герой Японской войны, контуженный и обожженный взрывом, потерявший зрение на один глаз, он был всецело в зависимости от своих командиров, которые видели в нем не начальника, а кроткого, немешающего пассажира. Тем не менее дивизион отлично выполнял учебный план и получал призы, а начальник дивизиона – награды, поражавшие его неожиданностью. Он знал, что ровно ничем их не заслужил, но всему личному составу дивизиона доставляло огромное наслаждение уверять его в противном.

– Что это от вас, Владимир Николаевич, так хорошо пахнет? – шутливо спросил он Миртова.

– Вчера на вечере в Морском собрании одна дама подарила мне свой носовой платок.

– Сигнальщики! С «Енисея» семафорят! – крикнул командир.

Те уже видели это, но замешкались, высвобождая семафорные флажки, застрявшие между поручнями и обвесом. Секунду спустя они уже принимали семафор.

– Что же это вы, сигнальщики, сами не смотрите, – безгневно напустился на них начальник дивизиона, мешая им читать семафор.

– Николай Федорович, – деликатно отвлек его командир и стал показывать на карте схему предстоящих боевых эволюций, как бы спрашивая некоторых его указаний.

На мостик поднялся флаг-офицер и окончательно затмил начальника дивизиона.

– «Подвижный» подтянулся наконец, – энергично заговорил он. – У него заело с якорным канатом. Теперь все в порядке.

– Ну вот и отлично, – обрадовался начальник дивизиона. – А я и не знал.

– Я запрашивал по линии с кормового мостика.

– Прекрасно. А как наш ревнитель военно-морских знаний?

– Спит.

– Ха-ха-ха, – неторопливо посмеялся начальник дивизиона. – Известное дело, в четыре часа утра крепко спится. Как вы их распределили?

– По одному на каждый миноносец. У нас слушатель академии генерального штаба, болгарский капитан.

– Ну и пусть себе спит, – продолжал посмеиваться начальник дивизиона.

Отряд заградителей и миноносцы, назначенные вместе с ним изображать неприятеля, понемногу обогнали линейный флот и склонились к весту.

Благодатная тишина царствовала над морем. Берега заволакивались голубой дымкой и скрывались в отдалении. Мелкие волны тихо плескались по бортам.

Миноносцы шли за концевым заградителем, купаясь в широкой струе, пенистой дорогой стлавшейся за ним. Это был старый корабль со множеством надстроек, непозволительных для современного боя, и выступов, замедлявших ход. Но он был красив своими стройными, ненужными больше мачтами и тяжелым рангоутом. От него веяло уютом старины, уносившей мысль к тем счастливым временам, когда для боя нужно было меньше техники и расчета, но больше доблести и чувства.

Начальник дивизиона и командир ушли вниз, оставив Миртова на вахте.

Скрывшись из поля зрения линейного флота, отряд повернул на ост, атакуя центральную позицию, на которой его должны были встретить действующие корабли. Как только показались линейные суда, шедшие навстречу, Миртов послал доложить командиру. Офицеры на всех миноносцах поднялись наверх записывать отдельные стадии воображаемого боя и прокладывать расстояния и направления на противника через каждую минуту. Таким образом вычерчивалась на карте полная картина боевых локсодромий, описанных обеими сторонами, имевшими задание охватить голову противника.

Боевые эволюции тянулись до полудня и были повторены дважды. После чего флот собрался вместе и тремя колоннами двинулся к Балтийскому морю для производства ночных маневров.

Тихо проплыли и исчезли с горизонта лесистые очертания островов, и широкая морская гладь раскинулась вокруг, сливаясь с небесами.

Вечером флот подошел к одному из островов Монзунда, и все множество кораблей стало на якорь в глубине хорошо обследованного стратегического рейда.

На горизонте показались тяжелые свинцовые учи. Блистали зарницы. Ночью надо было ожидать грозы.

Адмирал сигналом потребовал к себе всех командиров кораблей первого и второго ранга, а с миноносцев – начальников дивизионов.

Николай Федорович немедленно сел на вельбот и отправился на «Рюрик».

Ночная атака

Вернувшись от адмирала, начальник дивизиона сейчас же собрал всех своих командиров. Тесная кают-компания наполнилась до отказа.

Развернув карту, начальник дивизиона объявил, что ему приказано сегодня ночью атаковать эскадру, для чего миноносцы его дивизиона должны немедленно покинуть рейд и выбрать себе стоянку в другом месте.

– Конечно, нет надобности отходить далеко. Мы станем здесь, в соседней бухте, – указал он на карте место, предложенное флаг-офицером.

– Теперь нам надо выбрать час, – неторопливо продолжал начальник дивизиона. – Это предоставлено нашему усмотрению, чтобы атака была неожиданной. В свою очередь эскадра перестроится совершенно в ином порядке и займет неизвестное нам пространство рейда. Мы должны, пользуясь темнотой, незаметно проникнуть в бухту, прорвав дозоры, и выпустить учебные мины с мнущимися зарядными отделениями – по линейным кораблям и крейсерам. С того момента, как мы будем открыты, на всех кораблях будет вестись ежеминутная запись маневра. Выпуск мин надо записывать с точностью до секунды. То же сделают и атакованные корабли, отметив секунду попадания по секундомеру, пущенному по ракете открывшего нас корабля. Это необходимо, чтобы потом разобраться, какой миноносец кого атаковал и с каким успехом. Мины подберут атакованные корабли, так как мы должны стрелять не останавливаясь, пока не пройдем всей эскадры. Так вот, в котором же часу предпочтительней, по-вашему, атаковать?

– Давайте, в полночь, – предложил один из командиров.

– Хорошо, – немедленно согласился начальник дивизиона.

– Лучше было бы немного попозже. До полуночи, наверно, все будут бодрствовать. Лучше оттянуть до того времени, когда все, не дождавшись, лягут спать и наверху останутся только вахтенные.

– Верно, лучше попозже. Ну, скажем, в два часа.

– Николай Федорович, – энергично вмешался флаг-офицер, – лучше всего вовсе не назначать часа, а атаковать в зависимости от погоды. Сегодня надо ожидать грозы. Вот мы и нагрянем одновременно с ней.

– Совершенно правильно, – одобрил начальник дивизиона. – Так и сделаем, господа. Объявляю заседание закрытым.

Командиры отбыли на свои миноносцы, после чего дивизион немедленно снялся и в густых сумерках перешел в соседнюю бухту.

Небо медленно затягивалось тучами. Погромыхивал гром. Миноносцы стояли под полными парами.

Но вот точно что-то треснуло над бухтой. Молния ослепительным зигзагом прорезала густую тьму, и сразу хлынул дождь.

Было лишь немного за полночь. Начальник дивизиона хотел оттянуть еще, но флаг-офицер побаивался, что гроза перестанет, а потому решено было идти сейчас же.

Дивизион тихо снялся и под проливным дождем вышел в море. Через полчаса он повернул и взял курс к рейду, где имел стоянку флот. На мостике собрались все офицеры и ревнитель, надевший матросское дождевое платье. Дивизион уменьшил ход, чтобы не выдавать себя искрами из труб, неизбежными на форсированном ходу.

– Ни зги не видно, – проворчал командир. – Этак можно запросто влипнуть кому-нибудь прямо в борт.

Командир, как академик, был расчетлив и любил действовать наверняка.

– Ничего, Федор Иванович, – успокаивал его начальник дивизиона. – Свернем себе нос и только всего. Командующий морскими силами только похвалит. Он обещал свое заступничество, если риск будет целесообразен.

– Конечно, – быстро подтвердил флаг-офицер. – Мы идем в атаку, а атака без риска нецелесообразна.

– Правда, Федор Иванович, – обрадовался начальник дивизиона. – Валяйте полный ход.

– Сигнальщики! Передайте по линии: «буки» (больше ход)! – крикнул флаг-офицер.

Сигнальщики бойко замигали фонарем. Миноносец запульсировал всем корпусом от большого числа оборотов.

– Ни зги не видно… – продолжал ворчать командир.

Дождь лил не переставая.

Вдруг молния ударила где-то совсем рядом и осветила дозорный контрминоносец, стоявший у входа на рейд перед самым носом у атакующего дивизиона.

– Право руля! – крикнул командир.

Все на мгновение ослепли. Но дозорный корабль заметил миноносцы, и длинная хвостатая ракета вылетела с него в небо.

– Не будь молнии, разрезали бы его пополам. Какая уж тут целесообразность, – высказывал свое неудовольствие командир.

– Больше ход! – в увлечении крикнул начальник дивизиона. – Теперь нельзя медлить.

Командир повиновался и дал резкий звонок в машину.

– О-ох напоремся на кого-нибудь. Ни зги не видно.

Увидев ракету, все корабли эскадры, как по волшебству, открыли прожекторы и направили навстречу миноносцам снопы ослепляющих лучей. Загремели орудия, стрелявшие холостыми зарядами.

– Николай Федорович, я решительно ни черта не вижу: мы летим на эскадру с закрытыми глазами, – возмущался командир.

Молнии поминутно рассекали небо, и хлестал проливной дождь, довершая впечатление первозданного хаоса.

Миртов, стоя внизу, у минных аппаратов, напрягал зрение, стараясь рассмотреть ближайшие силуэты. Наметив цель между двух смежных слепивших его прожекторов, он самолично повернул аппарат.

– Пли! – крикнул он.

Мина, всхлипнув, вылетела за борт и, оставляя за собой слегка светящийся след, устремилась в неизвестность.

Миртов замкнул секундомер и, подбежав ко второму аппарату, повторил тот же маневр.

– Мины выпущены! – доложил он, бегом подымаясь на мостик.

В этот момент дружный залп орудий с неизвестного корабля совсем рядом справа оглушил всех на мостике миноносца.

Ревнитель схватил Миртова за рукав.

– Господи! – шептал он, не скрывая своего испуга.

– Лево руля! – скомандовал командир, отводя миноносец от стрелявшего корабля.

– Ба-ах! – раздалось вдруг слева. И при вспышке орудийного выстрела стоявшие на мостике увидели, что миноносец, только что избежав столкновения с одним кораблем, мчится прямо на другой.

– «Цесаревич»! – крикнули сигнальщики.

– Право на борт! – коротко приказал командир.

Миноносец даже накренился от резкого переложения руля с одного борта на другой.

– Носовое орудие, пли! – скомандовал Миртов без особой надобности, но для усиления эффекта.

– Бах! – грохнуло орудие холостым зарядом. При вспышке выстрела все увидели, что нос миноносца откатился от «Цесаревича», но зато он сядет на него раскатившейся кормой.

– Отводи! – скомандовал командир. Но миноносец всем корпусом навалился на борт «Цесаревича» и с треском, ломая шлюпбалки, на полном ходу прочертил по всей его длине.

– Бах! – оглушительно рявкнуло прямо в уши. С «Цесаревича» вылетела огненная колбаса и, шипя, повисла на поручнях у носовой пушки миноносца. Комендоры отскочили к противоположной стороне.

– Господи! Что же это такое? – шептал ревнитель, вцепившись Миртову в плечо.

– Это отсыревший порох. Бывает с холостыми. Столкни за борт, молодцы! – крикнул командир, стараясь покрыть гул, грохот и хаос.

Выскочил боцман с обгалдером в руках. Стремительно взлетел на орудийную площадку и столкнул огненную колбасу за борт.

Миноносец выскочил на свободную воду и уменьшил ход.

– Ободрались начисто, – сказал командир, усиливаясь разглядеть поломки. – Как-то другие?

Гром и молния, орудийные выстрелы и сверкание прожекторов, точно гигантскими светящимися щупальцами водивших по небу и воде, – силы стихии и силы человеческие слились в невиданной феерии, потрясая зрение и слух.

– Я ничего подобного не видел, – взволнованно повторял ревнитель, вызывая улыбки офицеров.

– Ну, довольно «Петрушки», – сказал командир, стопоря машину. – Это у нас называется – показывать «Петрушку». Такого положения на войне не будет, ибо никакой флот не рискнет стать на якорь в неприятельских водах, без плотной завесы из истребителей и быстроходных дозорных судов. Все дело решилось бы еще до входа нашего на рейд и, вероятно, без особых световых эффектов.

– Федор Иванович, это необходимо для воспитания находчивости личного состава, – с ласковой вразумительностью протянул начальник дивизиона. – Мы немножко сгустили атмосфе-гу, но тем легче будет нам действовать в менее густой.

Через минуту прожектора потухли и стрельба прекратилась. Корабли открыли мирные якорные огни.

Сигнальщики начали принимать сигнал с флагманского корабля: «Шестому дивизиону миноносцев адмирал изъявляет свое удовольствие. Стать на якорь по диспозиции».

Последний отдых

Закончив шлюпочные учения в Тагалахте и дневные эволюции в открытом море, эскадра тихо подходила к Гангэудду, к местам, прославленным первою победой Русского флота на Балтийском море.

В глубине рейда, по берегам бухты, за грядой розовых гранитных скал и зеленых мшистых островков раскинулся курорт. Живописные дачи просвечивали сквозь зеленое кружево молодого сосняка, хвойное дыхание которого доносилось до кораблей, еще облитых чистотой и свежестью моря.

Оба пляжа пестрели нарядной публикой. Белые летние платья и цветные зонтики яркими пятнами играли на песке. Целая стая байдарок скользила от берега навстречу кораблям, бороздя тихую гладь воды своими легкими носами и оставляя позади быстро тающий ровный след.

Эскадра шла тремя колоннами: посредине – линейные корабли и крейсера, по сторонам – эскадренные миноносцы. Вторая минная дивизия шла отдельно, проникая на рейд одновременно с эскадрой боковыми входами через шхеры.

На «Рюрике», несшем адмиральский флаг, шары, обозначавшие уменьшение хода, поднялись под ноки рея – корабли застопорили машины.

«Стать на якорь всем вдруг», – поднялся сигнал и за ним исполнительный флаг, со спуском которого все корабли одновременно должны отдать якорь.

На всех мостиках вахтенные начальники, держа перед правым глазом призму Белля, регулировали расстояние до впереди идущего корабля, дабы интервалы между ними были везде одни и те же. Теперь это было особенно важно, так как с отдачей якоря фиксировалась малейшая ошибка, неприятной тяжестью ложась на самолюбие личного состава.

Сигнальщики замерли, вперив взоры в бело-красный исполнительный флаг на адмиральском корабле. И вдруг, дернувшись всем телом, точно по ним промчался ток, вскричали:

– Исполнительный долой!

– Ат-дать я-корь! – провозгласили на всех кораблях голоса старших офицеров. Серые массы якорей соскользнули из-под полубаков и, взметнув высокие всплески, упали в воду. Оглушительный грохот якорных цепей, мчавшихся за якорями на морское дно, зарокотал далеко вокруг. И, когда смолк, старший боцман на каждом корабле, приложив руку к козырьку, с достоинством доложил на мостик:

– Отдан якорь.

Такова традиция, хотя только глухой мог не знать, что якорь отдан.

На всех кораблях отвалились выстрела, и мощные стрелы вынесли с ростер за борт паровые катера, из труб которых легкими клубами уже подымался дым. Они неторопливо стравливались на воду, сейчас же давали ход – и подходили к трапу.

Первый рейс на берег совершили артельщики и писаря: за провизией и за почтой. На адмиральском катере отправился один из флаг-офицеров сообщить дирекции курорта, что эскадра даст у них сегодня бал, на который приглашает всех обитателей курорта. Адмирал признавал право молодежи на приличное веселье; кроме того, это побуждало публику к знакомству с флотом. Команде назначено гулянье с утра следующего дня.

Перед заходом солнца все парковые аллеи сверкали белизной кителей и летних дамских туалетов. Открытую эстраду в центре пляжа занял адмиральский оркестр, уже гремевший на весь парк. Второй оркестр, струнный, расположился на хорах в танцевальном зале, через который, предводимая метрдотелем, двигалась шеренга пылесосов. На огромной веранде – бесчисленные ряды столиков, украшенных цветами. Лакеи в белых смокингах готовили парадную сервировку.

Тихий вечер. Солнце коснулось горизонта и красным огненным столбом дрожит в воде. Теплый сумрак накрывает сосновый парк. На главной аллее веселый шум и смех.

От кургауза видно, как минута молчания неспешно катится по главной аллее. Белые кителя почтительно отступают к краю: офицеры вереницами становятся во фронт, образуя стройные шеренги, между которыми подвигается скромная фигура адмирала, сопровождаемая свитой. Она двигается вперед очень медленно – адмирал каждому подает руку и каждому смотрит в глаза своим ясным взглядом. Шаг за шагом он проходит всю аллею и появляется на пляже в тот момент, когда с «Рюрика» слетает салютное облачко и гремит выстрел, сопутствующий спуску флага. Солнце исчезает под горизонтом. К адмиралу спешно подходит флаг-офицер и подает телеграмму, доставленную прямо с поста службы связи. Адмирал читает молча и задумчиво идет по пляжу.

Из курзала вырываются манящие звуки первого вальса. Начинается бал. Особый, летний бал, когда танцы чередуются с прогулками по парку и томный вальс уступает место томному шепоту под ласковый воркот дремлющего моря.

В танцевальном зале яркий свет, яркие летние платья, разгоревшиеся щеки, аромат духов. Стройный лейтенант во всем белом дирижирует вальсом с фигурами. Пот градом катится по его смуглому лицу. Танцующие, покорные бальной дисциплине, исполняют без заминки все прихоти дирижера.

Кавалеры становятся на одно колено и целуют пальчики своих дам. Разгоряченные пары выбегают на веранду. Лакеи едва поспевают бегом доставлять освежающие напитки. Около всех столиков вазы со льдом, и в них вспотевшие бутылки с искристым дорогим вином.

Моряки шутя учат своих дам пить сода-виски, но прелесть этого напитка им трудно доказать, а потому шампанское сверкает и шипит во всех бокалах. Дамам подают фрукты и мороженое.

Пока не танцуют – играет румынский оркестр на веранде. Дирижер, зажав скрипку между плечом и подбородком, сверкая черными глазами, раскачивается всем туловищем в такт сладострастным звукам захлебывающегося венского эстрадного вальса. Ему подносят бокал. Он выпивает залпом и вытирает надушенным платком вспотевшее лицо.

– Маэстро! Танго! – кричат ему.

Он улыбается, блестя белыми зубами, и музыканты играют гениальный меланхолично-страстный танец.

Звенят бокалы. Провозглашаются тосты за прекрасных дам. Перед верандой рвется фейерверк. Ракеты, бороздя воздух огненными хвостами, улетают в небо и разноцветными звездами рассыпаются над парком. Гремит опять оркестр. У барышень сладко кружится голова.

Перед Миртовым и его друзьями за столиком две барышни. Одна в золотых кудрях, завитками падающих на лоб, пунцовая от движения и от комплиментов, которые ей щедро расточаются со всех сторон. Другая – бледная, темноволосая, в гладкой прическе, с глазами, оттененными легкой синевой. У нее тонкие черты лица, в глазах скрытое пламя, а губы точно змейки. Она сдержанно отвечает на шутки и остроты. Миртов несколько раз поймал на себе ее темный взгляд. Мать ее обеспокоена предпочтением, которое заметно оказывается блондинке.

– Ты не устала, Лидочка? – спрашивает она. И, наклонившись к ней, довольно громким шепотом добавляет:

– Ведь ты, Лида, не бесприданница. Ты будешь иметь все, что пожелаешь.

– Grand rond! – громко раздается в зале. Начинается котильон. Молодежь устремляется в зал. Открывают настежь огромные окна, в которые видно море в лунной чешуе и иллюминация на пляже.

По пляжу, в сопровождении двух флаг-капитанов, тихо идет адмирал. К нему опять быстро подходит дежурный флаг-офицер и подает телеграмму. Адмирал опять читает молча и идет на пристань. Там, ярко сверкая рубиновым и изумрудным отличительными огнями, его ждет адмиральский катер.

В дверях зала – сербский капитан, ревнитель военно-морских знаний.

– Как вам нравится у нас? – спрашивает его Миртов.

– Знаете что? – отвечает тот. – Мне тридцать восемь лет, но я только вчера – в море и сегодня – здесь увидал, что еще и не начинал жить.

Миртов двинулся было, чтобы пригласить на котильон бледную Лиду, но в этот момент подошел флаг-офицер.

– Слышали новость? – обратился он к стоявшим у входа. – Убит эрцгерцог Франц-Фердинанд.

– Ну и слава Богу. Одним из главных врагов России меньше. Теперь можно вздохнуть спокойно, – сказал кто-то.

– А может быть, и совсем наоборот, – возразили другие.

– Кто убил? – упавшим голосом спросил сербский капитан.

Дым, дым, дым

На «Рюрике» в адмиральском кабинете собрались флагманы и чины штаба. Все сосредоточенны и молчаливы. Перед адмиралом на столе мобилизационный часовик. Адмирал говорит тихо, но каждое его слово, как молот, падает на сердце слушающих его людей.

– Мы не политики, но наш долг быть готовыми ко всему.

– Флот всегда мобилизован, – вставляет свое слово начальник штаба.

Адмирал сосредоточенно молчит и смотрит на развернутую перед ним карту, испещренную мобилизационными курсами и секретными фарватерами. Потом опять говорит тихо, отчеканивая каждое слово.

– Под предлогом маневров линейный флот и миноносцы теперь же перейдут на Свеаборгский рейд. Заградители, крейсера и прочие суда под тем же предлогом немедленно перейдут в мобилизационные базы, и, таким образом, возможный сигнал о мобилизации застанет всех уже на должном месте и дальнейшее выполнение мобилизационного плана получит весьма важное ускорение. Я назначаю поход на завтра в пять часов утра. Сделайте соответствующий сигнал.

Чины штаба в молчании расходятся по каютам. Флагманы отбывают на свои отряды.

На мачтах «Рюрика» начинает мелькать клотиковый огонь – флагманские сигнальщики дают сигнал о походе…

* * *

На внешнем и внутреннем Свеаборгском рейде весь русский флот.

Съезд на берег запрещен. Офицеры и команда в полном составе на кораблях. Все ждут таинственно краткого радио, которое решит судьбу России.

«Дым, дым, дым», – мобилизация.

«Огонь, огонь, огонь» – война.

Мелкие суда, не имеющие радио, смотрят на грот-мачту «Рюрика»: в момент объявления мобилизации адмиральский флаг будет заменен особым флагом командующего флотом. В мирное время этого звания, так же как на суше звания командующего армией, не существует.

Синяя рябь играет между серых стальных громад. Ветер холодный, предосенний. По небу быстро плывут разорванные облака.

Ранним утром заградители, тучные, как библейские быки, ушли куда-то. Но сигнала о мобилизации все нет.

На юте броненосного крейсера «Рюрик» – маленькая, крепкая фигура адмирала. Живой и ясный взор его быстро скользит по кораблям. Нет «Андрея Первозванного», потерпевшего небольшую аварию несколько дней тому назад. Он в Кронштадте. Будет готов через неделю. Но он нужен сегодня, сию минуту, для дела, ради которого существует флот, ради которого жил, работал и учился его личный состав.

Адмирал Эссен, бесстрашный воин, рыцарь и герой Артура, мудрый флотоводец, которому Россия обязана возрождением своего флота, мерно ходит по юту «Рюрика», опустив по швам руки, чуждый манерности и позы.

В батарейной палубе начинается богослужение. Адмирал присутствует на нем, погруженный в свои думы. Под конец службы к нему тихонько подходит флаг-капитан с синим листком в руках. На листке – три слова: «дым, дым, дым».

– Принесите флаг, – приказывает адмирал.

Флаг появляется немедленно. Его кладут на аналой. Священник читает молитву и кропит его святой водой. Адмирал прикладывается ко кресту, целует флаг и говорит, обращаясь к командиру:

– Этот флаг вы поднимете теперь и перед боем. Если же меня постигнет смерть и могилой моей не будет море, то этим флагом вы покроете мои останки.

Играют большой сбор. Офицеры и команда выстраиваются во фронт на юте. Дует холодный ветер, расправляя во всю ширину красивый флаг командующего флотом. Флаг медленно подымается на грот-мачту. Навстречу, вниз, так же медленно спускается обыкновенный адмиральский флаг. На ноках рей сигнал: «Дым, дым, дым. Оставаться на местах».

Эти же слова невидимые волны радиотелеграфа разносят по всему Балтийскому морю и его портам.

Поднимается новый сигнал, приглашающий начальника второй минной дивизии. Контр-адмирал Курош прибывает на катере через пять минут и после краткого разговора с командующим флотом отбывает к себе на миноносцы.

Через полчаса втораяя минная дивизия снимается с якоря. Миноносцы длинной вереницей проходят через Лангэрн и режут корму флагманскому кораблю флота. Команды во фронте. Командующий флотом здоровается с каждым миноносцем. В ответ несется дружный хор:

– Здравь желаем, ваш-сок-стиль-ство, ура-а-а!

Голова колонны скрывается за островами, концевые миноносцы еще режут корму. «Ура» протяжно и безостановочно несется, периодически прерываемое вскриками «здравия желаем, ваш-сок-стиль-ство». Вторая минная дивизия с этой ночи становится в дозор и закроет собою вход в Финский залив.

Адмирал смотрит вслед. На глазах его блестят слезы. Один из младших флагманов, прибывший на «Рюрик», добивается свидания с адмиралом по делу, не соответствующему важности момента. Начальник штаба останавливает его:

– Вы видите – командующий флотом плачет, – тихо говорит он, оттесняя контр-адмирала к трапу.

К «Рюрику» подходит и держится на траверзе большой катер начальника охраны рейдов. Дежурный флаг-офицер берет мегафон и громким голосом передает на катер:

– Командующий флотом повелел сегодня потушить все маяки, створные огни, мигалки и светящиеся буи.

– Есть, – отвечают с катера, и катер отходит. Торжественно и необычно звучит дотоле неупотребительное слово «повелел».

На «Рюрике» новый сигнал: «Финляндскому генерал-губернатору. С сегодняшнего дня прекращается коммерческое и пассажирское мореплавание в Балтийском море, шхерах и заливах».

Центральная сигнальная станция отвечает: «Ясно вижу».

Под предводительством начальника охраны рейдов выходит боновая партия. Целая флотилия мелких судов работает до вечера у окраин рейда. Рейд медленно затягивается длинной змеевидной линией бонов.

Первые выстрелы

Вот уже ровно месяц, как пятый и шестой дивизионы миноносцев, базируясь на Лапвик, – опорный шхерный пункт для миноносцев, – держат ночные дозоры, крейсируя поперек Финского залива между банками «Олег» и «Аполлон».

Они работают в две смены. Поочередно – одну ночь проводят в море, другую отдыхают, готовые сняться с якоря в любой момент.

Осеннее море ревет. Равноденственные штормы треплют нежные корпуса миноносцев и расшатывают механизмы. Нервно стучат машины, требующие отдыха и переборки, греются подшипники, пар просвистывает сквозь фланцы. Люди извелись и устали.

Неприятеля не видно и не слышно. Но он близко. Тень его витает совсем рядом…

На днях шторм разбушевался с такой силой, что меньшие водоизмещением миноносцы шестого дивизиона не смог ли держаться против волны и провели ночь под защитой каменистой гряды у входа в Гангэ. Гудело море и на следующий день, точно заключив союз с притаившимся врагом.

И наблюдательные посты донесли, что видят посторонние дымы, как раз в том месте, где наши миноносцы обычно держали свою завесу. Линейный флот, стоя у центральной позиции, насторожился, готовый каждую минуту к бою. Но дымы исчезли так же неожиданно, как появились. Постам службы связи показалось, что среди этих дымов высился странный силуэт, похожий на паром. Может быть, просто переутомилось зрение и перенапряглись нервы. Но все посты показывали одно и то же.

Молчаливый заход неприятельских судов в наши воды мог означать только одно – постановку мин. А потому на следующий день, когда волна немного стихла, – длинной, вьющейся между каменистыми островками лентой потянулись в море тральщики и миноносцы.

На мостике тральщика «Проводник» – лейтенант Князев, только что покинувший миноносцы, где он был групповым минным офицером, – захотевший посвятить себя новой, интересной и особенно опасной службе.

Выйдя на свободную воду, тральщики сейчас же стали в пары и двинулись по направлению, указанному наблюдательными постами.

Миноносцы повернули в открытое море и веером разошлись в дозор.

Круглая, умягченная зыбь размашисто ходила по морю гладкими стальными валунами. Миноносцы, раскачиваясь на зыби, то легко вздымались на холодный гладкий гребень, то зарывались носом в воду, отбрасывая по бортам шипящую, клокочущую пену.

На линии «Апполон» – «Олег» миноносцы дали малый ход и, не теряя друг друга из виду, стали медленно передвигаться от норда к зюду и обратно, наблюдая за той частью горизонта, откуда можно было ожидать появления врага.

На малом ходу зыбь переносилась трудно. Килевая и боковая качка, слагаясь с поступательным ходом вперед, создавали винтообразное движение, которое, по выражению сигнальщиков, ломило глаза и выматывало душу. От холодного ветра ныло в висках. Монотонно и снотворно журчала за бортом пена.

Начальник дивизиона спустился вниз. Командир миноносца «Видный», флаг-офицер и вахтенный начальник остались на мостике. Крепко держась за поручни, они вглядывались в горизонт и жадными взорами искали невидимого врага. Но горизонт был пуст. Темно-стальное море четкой линией отделялось от бледно-голубого неба, по которому снежными громадами неслись белые кучевые облака.

– Пятую неделю болтаемся, как в проруби, и хоть бы раз неприятеля увидели, – ворчал командир, сердито попыхивая папиросой. – Болтались ночью, а теперь еще и днем. «Ни сна, ни отдыха измученной душе»… – пропел он неподражаемым козлитоном.

Миноносец окунулся носом в воду, и волна заплеснула мостик. Командир, отряхиваясь, гневно бросил вымокший окурок и отвел душу крепкой бранью.

– Даже покурить не даст, так ее и разэтак…

Миноносец осел кормой, накренился, медленно перевалился на другой борт и, рыскнув по волне в сторону, опять грузно зарылся носом в воду. Правый винт, выскочив из воды, быстро замелькал в воздухе, разбрызгивая пену и сотрясая миноносец. Один из сигнальщиков украдкой наклонился за борт.

– Тэк, тэк, – заметил командир. – Блевать блюй, а службу исполняй. Это тебе не москательная торговля. Скабской, что ли?

– Калуцкий, вашсокродь.

– То-то и оно. Не принюхался еще к воде. Ты не смотри, умная твоя голова, как размахивает. Смотри только вдаль: качку меньше замечать будешь… канатная твоя фабрика. Господа, – повернулся он к офицерам, – вы можете идти пить чай, если что-нибудь из этого выйдет. Когда будет нужно, я вызову вас наверх. А пока нет надобности всем сразу расходовать свои силы.

Офицеры спустились в кают-компанию. Внизу качка чувствовалась еще сильнее. Со стола убраны были все предметы. Кожаные подушки съехали с дивана на пол и медленно ползали под столом, застревая между ножек. Уныло скрипел посудный шкап. В кают-компании стоял зеленоватый сумрак, который то светлел, то вдруг сгущался, когда иллюминаторы погружались в воду.

Вестовой, разъезжаясь ногами по полу и хватаясь за встречные предметы, подал офицерам по полстакана чаю, который они приняли в руки, так как на столе ничто не держалось.

От перебоя поминутно обнажавшихся винтов все внутри миноносца дрожало тяжелой металлической дрожью.

Разговор не клеился. Миноносец вдруг повалился на бок, и иллюминаторы ушли так глубоко, что в кают-компании стало совсем темно. Сидевшие на диване офицеры почувствовали, что они лежат. Но в следующее же мгновенье миноносец перевалился на другой борт. Ножки стола с треском вырвались из медных гнезд, и стол грузно перевернулся вверх ногами. Сидевшие на диване автоматически встали и, махнув рукой, отправились в каюты.

Но и в каюте было не многим лучше. Лежавший на койке ясно чувствовал стремительное перемещение центра тяжести своего тела от головы к ногам и обратно. Голова то тяжело наезжала на подушку, а ноги уходили куда-то вверх, то вдруг испытывала противную легкость и отставала от подушки, а ноги крепко становились на стенку шкапа.

Флаг-офицер силился уснуть, чтобы отделаться от неприятного ощущения качки, но пребывал лишь в состоянии тяжелой дремоты. С фотографии, висевшей перед ним, большими ясными глазами на него смотрела женская головка, осененная густыми светлыми кудрями. Когда он открывал глаза, то неизменно встречался с нею взором.

– О, если бы ты знала… – прошептал он, наезжая головой на переборку. Глаза его сомкнулись. Миноносец затрясся от перебоя.

«Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали…», зазвенела в его голове приятная мелодия сантиментального романса.

Сквозь закрытые веки флаг-офицеру привиделись иные, мирные картины. Он быстро катился под горку на автомобиле. По сторонам дороги вдоль палисадников – белые благоухающие розы. И розы в руках и на шапочке у его соседки. Автомобиль быстро скатился вниз и стал подыматься в гору, такую крутую, что он невольно откинулся на спинку и ноги его поднялись кверху. Ему стало неловко и страшно за соседку…

Дверь отодвинулась со скрипом.

– Вашсокродь, – услышал он. – Начальник дивизиона просит вас наверх.

Флаг-офицер вскочил, надел пальто и выбежал наверх, крепко цепляясь за поручни уходившего из-под ног трапа.

Едва удерживаясь на ногах, он поспешил на мостик, с наслаждением вдыхая чистейший морской воздух и стараясь быть совершенно бодрым.

– Честь имею явиться, – сказал он начальнику дивизиона.

– Хе-хе-хе, – добродушным смехом встретил его командир. – Притворяется, будто не спал. Ну ладно, ладно. Посмотрите-ка вон туда, – махнул он рукой к горизонту.

Флаг-офицер взглянул через левое крыло мостика и увидел три черных дыма со стороны открытого моря.

– Наконец-то! – вырвалось у него. Приложив к глазам бинокль, он стал внимательно разглядывать дымы.

– Ну что? – спросил у него начальник дивизиона.

– По обстановке, данной нам от службы связи, там нет наших кораблей. Значит, это неприятель.

– Так. Дайте мне телеграфный бланк.

И начальник дивизиона размашистым почерком написал радиотелеграмму: «Вижу неприятеля в квадрате № 85. Курс – ост».

– Зашифруйте и отправьте поскорее, – велел он.

– Телеграфиста на мостик! – крикнул командир.

Флаг-офицер вынул секретный код и быстро зашифровал телеграмму. Телеграфист стремглав побежал в радиорубку.

– Семен Ильич, – обратился начальник дивизиона к командиру. – Ворочайте навстречу, чуть уклоняясь влево, чтоб увидеть профиль. Давайте полный ход.

Миноносец повернул на зюд-ост. Звякнул машинный телеграф, и черный дым густо повалил изо всех труб. На большом ходу качка сразу уменьшилась.

Неприятель продолжал идти прежним курсом. Через несколько минут стала видна вся колонна. Впереди виден был силуэт легкого крейсера, истребителя миноносцев.

– Кто это? – спросил начальник дивизиона.

– Крейсер типа «Аугсбург».

– Тогда нам тут делать нечего. Давайте на партию траления. Надо предупредить, чтобы сматывали манатки.

Офицеры, приложив к глазам бинокли, неотступно следили за неприятельским крейсером. Миноносец, вибрируя от большого числа оборотов, мчался по направлению к партии Тталения, место которой отмечалось в восточной части горизонта тоненькими струйками дыма.

Неприятель шел позади слева, слегка нагоняя миноносец. Под первой трубой неприятельского крейсера сверкнул зеленоватый огонек и двадцать секунд спустя недалеко от миноносца легким фонтаном поднялся из воды высокий белый всплеск, медленно растаявший на ветру…

– Первый выстрел по Русскому флоту, – сказал командир.

Сейчас же вслед за первым поднялось еще три всплеска, один за другим, ближе, ближе, – точно кто-то невидимый легкой поступью подбегал к миноносцу, исторгая из волн дымчато-белые, тающие в воздухе фонтаны.

– После первого перелета можно будет поздравить вас, господа, с боевым крещением, – сказал командир офицерам.

– Дайте телеграмму: «Иду на соединение с партией траления. Неприятель меня преследует», – приказал начальник дивизиона.

Миноносец мчался полным ходом, не отвечая на выстрелы неприятеля, так как расстояние до него намного превышало дальность выстрела 75-миллиметровых пушек, которыми миноносец был вооружен.

Расстояние увеличилось еще. Неприятель прекратил огонь, но продолжал следовать за миноносцем. Струйки дыма тралящего каравана приблизились. Стали видны крошечные силуэты, сбившиеся на небольшом пространстве. Из самой их середины поднялся вдруг высокий белый столб, надолго остановившийся над горизонтом. Все повернули на него свои бинокли. Столб медленно таял в воздухе. По обе его стороны обнажились два красных конуса непонятного вида.

– Это взорвалась мина, – сказал флаг-офицер. – Но что значат эти конусы?

В молчаливом напряжении все старались разгадать загадку.

– Знаете что? Это погиб один из тральщиков. Он разорвался пополам, и мы видим отдельно его нос и корму, погружающиеся в воду и повернутые к нам подводной частью.

– Ну вот, что за страхи вы рассказываете, – возразил кто-то.

– Не страхи, а так и есть, – согласился командир. – Сразу видно, что не крестились мы еще боевым крещением: по мирной привычке ищем благополучного исхода.

Разорвавшийся силуэт исчез под водой.

– Утонул, – тихо проговорил начальник дивизиона, приподняв фуражку. – Пошлите сказать механику, чтобы дал максимальный ход. Может быть, они не приняли нашей телеграммы. Надо скорей сблизиться и отправить их домой. Поднимите сигнал: «Возвратиться».

Сигнальщики засуетились. Механик сам явился на мостик и, узнав, в чем дело, спешно спустился в кочегарки. Густой дым жирными, тяжелыми клубами повалил из труб. Нервно и протяжно завыли вентиляторные машинки, усиливая тягу. До тралящего каравана оставалось около 35-кабельтов, что составляло десять минут ходу.

Наконец стало видно, что с головного тральщика семафорят. Сигнальщики схватились за флажки, чтоб отвечать. Флаг-офицер сам начал читать семафор.

– Что они говорят? – нетерпеливо спрашивал начальник дивизиона.

– Не видно. Дым мешает.

– Отведите немного к зюду, – приказал начальник дивизиона.

Командир изменил курс.

– Теперь видно?

– Да… «Вы… идете… по…» – не понял. Сигнальщики, отмахните: «Не понял». «Вы… идете…» – сигнальщики, сделайте: «Ясно вижу». «Вы идете по… минному… полю…»

– Застопорьте машины, – приказал начальник дивизиона.

Звякнул машинный телеграф.

– Комендоры носового орудия – на бак, – крикнул командир. – На самый форштевень! Смотреть в воду и докладывать, что видно в воде.

Комендоры соскользнули с орудийной площадки и, вцепившись в поручни, уставились глазами в воду.

– Дайте самый малый ход. Надо выбираться.

– Слева мина! С колпаками! – закричал один из комендоров.

– Право руля, – приказал командир.

– Прямо по носу мина! – крикнул другой.

– Больше право, – приказал командир рулевому. – Юрий Федорович, спуститесь сами на бак и докладывайте о минах, – повернулся командир к вахтенному начальнику.

Миноносец тихо двигался вперед. Пар, нагнетенный в котлах для самого большого хода, не находя себе употребления в машине, стал густыми белыми струями стремительно вырываться через предохранительные клапаны. Оглушительное шипение засверлило уши.

– Не слышу! – надорванным голосом кричал вахтенному начальнику командир. Вахтенный начальник показал рукою влево. Сразу вспотевший рулевой завертел штурвал.

– Одерживай, – остановил его командир. – Не раскатывай корму.

Наклонившись через поручни, начальник дивизиона с командиром смотрели, как по левому борту, уплывая назад, тихо колебался под водой целый букет рогатых мин, точно связанных вместе.

Миноносец медленно прошел между тральщиками и вышел на свободную воду под кормой их начальника, собиравшего к себе свою славную стаю.

– Вы чудом прошли через северный угол минного поля, – сказал в рупор начальник партии траления. – У нас взорвался тральщик «Проводник». «Прочный» спасает команду.

– Возвращайтесь! – крикнул в ответ начальник дивизиона. – Подходит неприятель. Я останусь здесь, пока не будут подняты люди.

В этот момент два белых фонтана стремительно взлетели из воды по обеим сторонам концевого тральщика, не успевшего убрать свои тралы.

Опять все бинокли устремились на неприятеля, который, развернувшись всем бортом, стал обстреливать тралящие суда с расстояния, недосягаемого для артиллерии миноносца. Он не подходил ближе, опасаясь минного поля, разделявшего его и тралящий караван. Охраняемый двумя большими миноносцами, он, спокойно застопорив машины, открыл беглый огонь. Концевой тральщик «Якорь» весь закрылся всплесками от падавших вокруг него снарядов. Зеленые огоньки бегали по борту неприятельского крейсера. Глухо гремели отдаленные выстрелы. Вокруг отставшего тральщика целым лесом вырастали все новые и новые каскады. Его вовсе не стало видно.

– Конец, – мрачно произнес начальник дивизиона и стал смотреть на миноносец «Прочный», оставленный с утра при партии траления для связи. Не смущаясь падающими вокруг снарядами, «Прочный» продолжал спасать едва державшихся на воде людей.

Стрельба вдруг затихла. Все невольно устремили взоры на тральщик, покрытый всплесками от беспрерывно падавших снарядов. Сквозь мутную завесу медленно таявших каскадов тихо выдвинулся темный силуэт, спокойно продолжавший свой путь вперед.

– Жив курилка! – воскликнул вахтенный начальник.

– Не шутите в такую минуту, – строго заметил командир, – там могут быть раненые и убитые.

Неприятель вдруг круто повернул и, сильно задымив, стал быстро уходить на вест.

– Почему это? – подумал флаг-офицер и, медленно осмотрев в бинокль горизонт, увидал на фоне шхер крейсера «Макаров» и «Баян», шедшие полным ходом на пересечку курса неприятельским судам. Слегка искаженные рефракцией серые силуэты крейсеров казались растянутыми и осевшими носом, точно они уходили в воду. И на мгновенье показалось флаг-офицеру, что все это происходит на странном, неживом, как бы внечувственном экране. И эти крейсера, точно нарисованные на далекой декорации, и вся эта движущаяся панорама, в центре которой стонут и умирают люди.

Тральщики вытянулись в длинную колонну, направляясь в шхеры.

Подошел «Прочный».

– Всех подобрали? – спросил начальник дивизиона в рупор.

– Поднял семнадцать человек, – ответил голос «Прочного». – Погиб лейтенант Князев и с ним двенадцать человек команды.

Бой у Эстергарна

Первая бригада крейсеров: «Адмирал Макаров», «Баян», «Олег» и «Богатырь» – уже два месяца стоит на стратегическом рейде Люм у выхода в Балтийское море, чтобы в случае проникновения неприятеля в Финский залив отрезать его с тыла.

Время тянется томительно скучно.

Отцвели ландыши и незабудки, своею скромной красотою так оживлявшие суровую финляндскую природу. Кругом – гранитные мшистые острова, поросшие сосной. Безлюдье. Лишь редкие рыбачьи хижины среди диких скал и мрежи на пустынном берегу.

Сегодня, 17-го июня, что-то важное творится в отрезанных от судовой жизни командирских кабинетах. Командиры только что вернулись от начальника бригады и немедленно же пригласили к себе старших офицеров и старших специалистов. Прочие офицеры с терпеливым любопытством ждут в кают-компании.

За круглым столиком ведут нескончаемую игру в трик-трак. Под аккомпанемент пианино шумно распевают «Типерери».

Игумен Вассиан мирно дремлет в кресле после сытного обеда, распустив веером седую бороду на полном животе.

Около него двое шахматистов в трудные моменты с пафосом декламируют морскую поэму о Сидонии Медине и о сватовстве Филиппа:

– Но королева была упряма

И им сказала прямо:

Что это сватовство —

Одно лишь хвастовство.

Игумен, не подымая отяжелевших век, грустно вздохнул.

И, вильнув пышным задом,

Пошла от них садом.

Дала в морду дежурному лорду

И, сося пеперменты,

Удалилась во внутренние апартаменты.

Игумен поднял веки.

– И что за охота вам гадости декламировать, – мрачно сказал он.

– А вы, батя, зачем слушаете? Шли бы к себе в каюту да помолились.

Игумена не очень уважали, так как был он несколько сонлив, любил покушать и в религиозной области ничем себя не проявлял.

В эту минуту старший офицер и старшие специалисты с таинственным видом вошли в кают-компанию. Взоры всех обратились на них. Музыка, декламация, шахматы и триктрак сразу прекратились.

– Господа, я могу поздравить вас с предстоящей боевой операцией, – сказал старший офицер и, заняв свое председательское место, кратко изложил офицерам суть предстоящего дела.

Штаб флота получил агентское сообщение, что 19-го числа весь германский флот собирается на смотр в Киле. Поэтому первой бригаде крейсеров приказано сегодня же вечером выйти в Балтийское море и на рассвете следующего дня бомбардировать Мемель. Каждый крейсер получает свой сектор для обстрела. Плутонговым командирам надлежит немедленно обсудить с артиллеристами план ведения стрельбы. Вечером на смену крейсерам придет вторая бригада и займет их место на Люмском рейде. В море к крейсерам присоединятся «Рюрик» и миноносцы.

Воодушевление сразу овладело всеми. До вечера, склонившись над планом Мемеля, плутонговые командиры изучали цель обстрела.

А перед заходом солнца на стратегическом шхерном фарватере показались огромные силуэты «Громобоя» и «России», за ними «Диана» и «Аврора».

Обменявшись приветственными сигналами и визитами адмиралов, первая бригада снялась с якоря и, спустившись до самого выхода в море у острова Утэ, пошла шхерами на ост, дабы создать у немецких подводных лодок, дежуривших около Утэ, впечатление ухода в тыл после смены.

На другом стратегическом рейде, у острова Эрэ, крейсера застали линейные корабли «Цесаревич» и «Славу», посланные сюда на случай, если крейсера, столкнувшись в море с более сильным врагом, будут иметь необходимость в поддержке.

Створные огни на Эрэ вспыхнули на полчаса, чтобы дать возможность крейсерам под покровом ночи выбраться из шхер в море и – по миновении надобности – потухли.

На рассвете, в легкой мгле, со стороны Финского залива показался красавец «Рюрик». Встреча с ним была рассчитана математически точно. Лаконическим сигналом адмирал приказал ему быть концевым. «Рюрик» подоспел на рандеву прямо из Кронштадта, где он в течение нескольких месяцев чинился после тяжелой аварии, понесенной им зимою во время похода с минами к немецким берегам.

Утром крейсера вышли в открытое море. Курс на Мемель. Корпуса их дрожат и точно дышат, запыхавшись от полного хода.

Но как бы ни шуровали кочегары, как ни старались машинисты – перед крейсерами 300 миль пути. Они вынуждены идти весь день совершенно открыто. И если в море нет большого неприятельского флота, то всегда есть дежурные подводные лодки, которые или атакуют, или предупредят по радио о движении наших судов к неприятельским берегам. Трудно, невозможно почти, думать, что крейсера нагрянут к Мемелю врасплох.

И вот сама природа неслышно становится на нашу сторону в этой жуткой игре на жизнь и смерть. Легкая завеса тумана опускается вокруг. И весь день крейсера идут по спокойному морю, как в шапке-невидимке, скрытые от нескромных взоров и от ударов из-под воды.

К вечеру туман густеет. Концевые корабли колонны – «Рюрик» и присоединившийся к нам днем «Новик» – давно уже не видны. По законам мореплавания в тумане все корабли должны идти малым ходом, давая о себе знать сиреной через каждую минуту. Теперь смешно даже вспоминать об этом. Крейсера продолжают свой мощный бег – в густом тумане и в темноте. Каждый крейсер видит перед собой только слабо мигающий кильватерный огонь, исчезающий сейчас же, как только идущий сзади выйдет из кильватерной струи. А найти потом трудно, иногда и невозможно. Поэтому чрезвычайное напряжение царит на мостиках. Рулевые, вцепившись в медные пальцы штурвалов, чутко держатся за огонек. Вахтенные начальники не выпускают из рук шнура, условными звонками прибавляя или убавляя по 5—10 оборотов машины, чтобы нагнать или слегка отстать в случае сближения или удаления.

Вахта страшно трудна в такой момент. Командиры не покидают рубки. Штурмана следят за каждой пройденной милей. Комендоры спят у своих пушек.

На верхней палубе потушены все огни. Гробовая тишина. Широкая пенистая дорога мириадами влажных искр стелется за кораблями. Журчат забортные струи. Море точно дышит в спокойном, тихом сне.

Вдруг яркое пятно света блеснуло слева. Все насторожились. Каждый на своем месте и каждый, как натянутая струна…

Невозможно решить, что это. Догадки бесполезны. На адмиральском корабле замигал зеленый огонек: «Ворочаю вправо». Сигнал немедленно пробежал по всей колонне с крейсера на крейсер. Теперь только бы не оторваться друг от друга на повороте. Найти потерянное место в тумане невозможно.

«Баян» благополучно повернул за адмиралом, не выйдя носом из кильватерной струи. В этот момент, слева, в мутном сумраке ночи промелькнули два силуэта.

В закрытых палубах сдавленно протрубили горны. Боевая тревога. Команда неслышной поступью, босиком, разбежалась по местам. Спеша на мостик, младший штурман натолкнулся у машинных люков на темную фигуру. Присмотревшись, увидел, что это игумен Вассиан, в епитрахили, с кропилом. Младший штурман улыбнулся. Он думал, что игумен спит. Но вот – он на посту по боевой тревоге. Несколько капель святой воды упало лейтенанту на лицо, принеся с собой таинственно обновляющую свежесть.

На мостике глубокое молчание. Бригада идет измененным курсом, уклоняясь от возможных встреч, чтобы не опоздать отдать Мемелю свой страшный салют на рассвете.

Слабым миганием ратьера адмирал запрашивает по линии о составе колонны. Запрос быстро передается с крейсера на крейсер. «Рюрик» и «Новик», бывшие концевыми, – не отвечают. Оторвались во время неожиданного поворота. Неудачный маневр. Бригада лишилась своего сильнейшего корабля. Но цель дана, и адмирал ведет к ней корабли без колебаний.

Кругом туман; капельки росы влажной пылью осели на башнях, пушках и надстройках, и, если приложить к ним руку, тоненькие струйки побегут в рукав.

Старший офицер вызывает наверх всех офицеров. До Мемеля близко. Может быть, придется пройти через сторожевую цепь. Офицеры группами прогуливаются по юту. Ночная сырость прохватывает насквозь. Покуривают в кулак, так как всякий огонь снаружи запрещен.

Мемель близко, но он закрыт туманом. Дальше идти нельзя. Можно наскочить на сети и боковые заграждения.

Адмирал передает сигнал: «Буду крейсировать между Мемелем и Хоборгом до тех пор, пока не пройдет туман».

Бригада поворачивает и идет на Готланд. Через два часа ворочает обратно. Командир и штурмана бодрствуют в ходовой рубке.

Тихонько стучит в дверь телеграфист. В рубке гасят свет и после того, как телеграфист вошел и закрыл дверь за собой, зажигают снова. Командир принимает радио командующего флотом. Штурмана расшифровывают ее по секретному коду.

«В квадрате 987 курсом 195 и ходом 22 узла идет крейсер „Аугсбург“».

Штурмана сейчас же наносят на карту место неприятельского корабля и прокладывают его курс и скорость. Быстро решается тактическая задача, требующая ответа на вопрос: какой курс должна взять бригада, чтобы встретить «Аугсбург» в 7 часов утра. Ответ – курс 295.

Но командующий флотом не дает приказания о бое. Мемель или «Аугсбург» – решит начальник бригады. Запрашивать ни о чем нельзя, так как телеграфирование в море может нас обнаружить.

Скрытое волнение охватывает всех в штурманской рубке. Решение начальника бригады должно последовать сию же минуту.

– Сигнальщикам смотреть в оба, – приказывает старший штурман из рубки на мостик по трубе.

Младший штурман не выдерживает, выходит из рубки, взлетает на мостик и сквозь мокрую тьму видит прямо по носу слабое мерцание ратьера. Он знает, что сигнальщики выше всякой похвалы и что они сигнала не пропустят, но все же читает сам. У него так сильно бьется сердце.

– Аз-Иже, Аз-Иже, – адмирал показывает курс, – двести… девяносто… пять…

Младший штурман, обжигая руки о мокрые поручни, скатывается с мостика в штурманскую рубку.

– Двести девяносто пять! – почти кричит он, врываясь в рубку, и конфузится, видя перед собою командира.

Вахтенный начальник докладывает о сигнале по трубе.

На адмиральском корабле быстро мигает красный огонек. Крейсера, не отрываясь от кильватерной струи, ворочают влево и ложатся на курс 295. Итак – бой в 7 часов утра. Командир приглашает к себе в рубку старшего артиллериста.

Вокруг по-прежнему легкий туман. Он может быть причиною того, что встреча не состоится. Но крейсера придут к месту боя, какова бы ни была погода. Бой, точно по расписанию, назначен в 7 часов утра. Еще есть время отдохнуть. Младший штурман спускается вниз и, несмотря на томящие его волнение и любопытство, быстро засыпает.

Гулкою дробью постукивает рулевая машинка. Поворчит и отдохнет. Опять поворчит и снова отдохнет. Легко спится под ее ворчанье. Но вот и другой стук. Слегка дребезжит дверь. Вестовой просовывает в каюту голову и, подергивая штурмана за полу пальто, внушительным шепотом докладывает:

– Вашсокродь, боевая тревога!

Лейтенант мгновенно вскакивает и вылетает наверх. «Что так рано», – думается ему.

Но наверху уже рассвело. Туман отодвинулся далеко к горизонту. Волны рябят стальной чешуей. Солнце лениво проглядывает через прозрачную пелену тумана и золотит крылья чаек, плавающих в воздухе вокруг кораблей.

Под полубаком бьют пять склянок. Половина седьмого. Офицеры и команда на местах. Медленно ворочаются башни, проверяя механизмы. В батарейной палубе щелкают тяжелые затворы. Дальномерщики вращают на тумбе бар и струд, зорко вглядываясь в горизонт.

В боевой рубке артиллеристы надевают свою сбрую, – широкий пояс с кронштейном, поддерживающим у подбородка переговорную трубу, наушники с микрофоном, бинокли с градуированным полем зрения.

Командир и старший штурман впереди штурвала смотрят в узкую, горизонтально вырезанную в броне щель. Младший штурман сбоку, у откидного столика, прилаживает карту с прокладкой курса корабля.

Без десяти семь еще ничего нет. Может, ничего не будет.

Без пяти – легкое облачко дыма подымается над туманной полосой, стелющейся по горизонту. Крейсера идут точно рассчитанным курсом. Встреча неизбежна.

Прорезавшись через туманную завесу, на горизонте появляется трехтрубный крейсер.

– «Аугсбург»!

Указание командующего флотом оказалось вполне точным. Впрочем не совсем. Позади «Аугсбурга» вытянулся вверх еще один дымок. За ним третий – четвертый – пятый. «Аугсбург» не один. С ним еще четыре корабля.

Их силуэты выступили из тумана, и перед бригадой крейсеров вытянулась целая колонна.

На чьей стороне сила – еще сказать нельзя. Три концевых силуэта кажутся приземистыми, растянутыми по воде… Может быть, дредноуты, а может быть, только миноносцы. Но решение принято. Будет бой.

Из носовой башни «Макарова» сверкнул огонь. Гулко разнесся по морю первый выстрел. Вызов брошен. Отступление невозможно.

– Расстояние 80 кабельтов! – передали из дальномерной рубки.

– Товсь, – нервно крикнул в трубу старший артиллерист и, после второго выстрела с адмирала: – Пли!

«Баян» вздрогнул. В прорези боевой рубки дохнуло теплой воздушной волной, едва не сорвавшей с голов фуражек. Тупая боль кольнула в уши. Ординарец мичман пустил в ход секундомер. Снаряд пролетит 80 кабельтов в 25 секунд. Корабль узнает падение своего снаряда по секундомеру, измеряя время его полета.

Все ждут. Пристрелка. Мичман молча следит за бегущей стрелкой. С двадцати начинает считать вслух.

– Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре… Падение!

За «Аугсбургом» поднимается белый столб воды. Перелет.

– Два кабельтова меньше, – командует старший артиллерист.

– Пли…

– Двадцать один, двадцать два… Падение!

Столб закрывает цель. Недолет и вилка.

– Прицел 79, беглый огонь.

Башни начинают самостоятельную стрельбу. Гул орудийных выстрелов наполняет воздух. Немыслимо говорить.

Сквозь тяжелый рев стрельбы послышался свистящий звук.

– Тий-йюп!

Под бортом «Баяна» встали три белых столба. Неприятельский залп накрыл его.

– Тий-йюп! – слышится с другого борта, и сейчас же за этим металлический треск и лязгающее мяуканье осколков от разорвавшихся снарядов.

Младший штурман вспомнил о сигнальщиках, стоящих на мостике открыто. Надо выйти к ним.

Боевая рубка опять сотрясается от залпа. На нее каскадом летит водяная пыль. Зловещее мяуканье режет ухо. Штурману немного страшно. Но выйти все же надо. Сигнальщики одни. Штурман оставляет свое место в боевой рубке и выходит на открытый воздух.

– Тий-йюп!.. тий-йюп!.. – слышится вокруг. Мостик окутан облаком водяной пыли. Штурман смотрит сквозь него на горизонт.

Немецкая колонна растянулась. «Аугсбург», дав полный ход, отошел вперед. Перед бригадой прямая цель – заградитель «Альбатрос» и три миноносца. Огонь перенесен на них. «Альбатрос» в густом лесу белых водяных столбов. Ход его падает. Валится мачта. Стрельба его слабеет. Уже не слышно мяуканья под бортом. Миноносцы пытаются прикрыть его собой. В строе пеленга они отважно идут в атаку на бригаду. Силуэты их растут.

– Как красиво, – слышится сверху. Младший штурман подымает голову и видит на площадке главного компаса ревизора, невозмутимо щелкающего фотографическим аппаратом навстречу неприятельским снарядам.

Командир отдает приказание младшему артиллеристу установить огневую завесу, беглый огонь на постоянный прицел 40 кабельтов, и перед атакующими миноносцами вырастает на этой дистанции целая стена водяных столбов. Не решаясь пройти сквозь эту стену, они выпускают свои мины и ворочают обратно. От места их поворота потянулись по направлению к крейсерам борозды быстро режущих воду торпед. Следуя движениям адмирала, крейсера ворочают навстречу минам и вдогонку миноносцам. Мины, отмечая пенистыми струями свой бег, прошли благополучно между кораблями.

На месте поворота миноносцев появилась полоса жирного белого дыма. По воде, под дымом, протянулась полоса огня. В боевой рубке высказывается предположение, что миноносцы отделили себя от нас газовой волной. Но спустя минуту крейсера проходят через нее, не чувствуя вреда. То была лишь дымовая завеса, которую немецкие миноносцы хотели прикрыть гибнущий «Альбатрос».

Увидев, что цель не достигнута, миноносцы, обогнув бригаду, зашли с противоположной стороны и повторили маневр атаки, чтобы отвлечь крейсера от «Альбатроса». Крейсера снова ответили огневой завесой и продолжали преследовать «Альбатрос».

Изрешеченный нашими снарядами, со сбитой мачтой и сильным креном, «Альбатрос» повернул на обратный курс, пытаясь скрыться за островком Эстергарн.

Младший штурман неожиданно заметил, что горизонт очистился вполне и невдалеке открылись берега острова Готланд.

– С «Макарова» семафор: «„Баяну“ отрезать неприятеля с норда», – громко доложил сигнальный старшина.

«Баян», круто положив руля, повернул за «Альбатросом», чтобы взять его под обстрел с северной стороны островка, куда тот хотел укрыться.

– Подходим к нейтральным водам, – доложил старший штурман командиру.

– Прицел 30 кабельтов! Пли! – командует младший артиллерист.

Вступившая в действие шестидюймовая артиллерия дает залп, и в борту «Альбатроса» ясно обозначаются, зияя чернотой, четыре новых пробоины. Приспустив флаг, с большим креном он идет к берегу, чтобы выброситься на мель.

– Прекратите огонь, – велит командир.

– Прицел четыре меньше! Пли! – не унимается младший артиллерист, который не видит ничего, кроме цели, и не слышит командира, так как уши его закрыты слуховыми приемниками. В борту «Альбатроса» зазияли еще четыре черных круга… Содрогнувшись всем корпусом, он выбрасывается на камни.

– Прекратите огонь.

– Прицел два меньше!..

Старший штурман оттаскивает артиллериста за пояс от аппаратов и снимает с него наушники. Тот возмущенно оглядывается и хочет протестовать.

– Прекратите огонь, – повторяет свое приказание командир. – Неприятель в нейтральных водах.

Младший артиллерист повинуется, но не отрывает глаз от цели.

На «Альбатросе» все разбито. Флаг спущен. Сам он на боку.

Неприятельские миноносцы, бесплодно израсходовав все мины, быстро отходят к зюду, где на горизонте видны новые дымки.

Крейсера выстраиваются в кильватерную колонну и ворочают на норд. Надо уходить. Теперь всполошится весь германский флот. Погоня неизбежна.

Море совсем затихает и затягивается штилевыми полосами, волнующими воображение сигнальщиков, которым все море начинает казаться испещренным струями бегущих отовсюду мин.

Трубят отбой. Команда собирается на утреннюю молитву. Кроткое «Отче наш» огласило воздух, встревоженный другим пением, железным пением пушечных жерл. Минуту назад – война, теперь – мир… Но нет – мира нет: последние слова молитвы вдруг оборвались огромным всплеском, столбом вырвавшимся из-под правого борта.

Резкие звуки горнов зовут на место по боевой тревоге. Второй такой же мощный всплеск подымается с левого борта. «Баян» уже в вилке. Стреляет кто-то, чья пристрелка является шедевром артиллерийского искусства.

Штурмана, перенесшие карты в легкую штурманскую рубку, проворно сворачивают их и бегут в броневую. Через несколько секунд все уже на местах. В прорези боевой рубки виден большой четырехтрубный крейсер, подошедший на помощь германскому отряду. Типичная конструкция труб не оставляет сомнений: это «Роон». Флагманский корабль германского артиллерийского отряда. Его огонь чудовищно точен. Своей мишенью он избрал «Баян», шедший сейчас концевым. Вокруг «Баяна» вырос целый лес огромных водяных столбов. Но «Роон» стреляет почти с предельной для восьмидюймовой артиллерии дистанции, а потому его снаряды не пронизывают борт, а падают на излете почти по вертикали и рвутся в воде под самым бортом.

«Адмирал Макаров», идущий головным, не отвечает на огонь, приберегая запас 8-дюймовых снарядов на случай крайней нужды. Шестидюймовые батареи еще не могут вступить в бой. «Баян» ведет поединок с «Рооном», отвечая ему всего лишь из двух своих восьмидюймовых пушек. Его падения видны близ «Роона». Артиллерист спокойно делает свои расчеты по таблицам и корректирует стрельбу. В рубке мертвая тишина, нарушаемая тяжкими, глухими взрывами под самым бортом. Все понимают, что положение гораздо более серьезно, чем в бою с «Альбатросом».

Младший штурман опять делает попытку выйти на незащищенный мостик, чтобы побыть среди сигнальщиков, лишь морально прикрытых контуром боевой рубки.

У выхода из боевой рубки он видит игумена, в епитрахили, с кропилом в руках. Величавое спокойствие разлито на его лице. Взрыв у таранного отделения потрясает мостик. Струей воздуха игумен и младший штурман отбрасываются к рубке. Сигнальщики испуганно жмутся друг к другу. Игумен невозмутимо движется вперед – и кропит их святой водой. Все стягивают фуражки и крестятся. Медленно, точно за богослужением, игумен спускается с мостика, подходит к носовой башне и кропит ее водой. Орудие мечет огонь из своего жерла, оглушая страшным громом. Воздушная волна рвет волосы и рясу. Игумен тихо поворачивает назад и, крестообразно помахивая кропилом, идет на корму по спардеку. Штурман и сигнальщики невольно оглядываются ему вслед. Игумен тихо движется по левому борту, ничем неприкрытый.

Глухой, давящий виски взрыв сотрясает весь корабль. С правого шкафута взлетает столб огня и щепок. Лязг разрываемого железа режет слух. Облако пара со свистом вылетает из лопнувшего паропровода и растекается по шкафуту. Видно, как щепки и обрывки железа, кувыркаясь в воздухе, падают вокруг игумена. Он останавливается и кропит разорвавшуюся трубу.

Из камбузной двери стремительно выскакивает трюмный Шерамутдинов, расторопный матрос, татарин. Он проворно перекрывает пар и вводит в действие запасную проводку. Игумен благословляет его крестом и кропит водой. Шерамутдинов, не отрываясь от работы, сбрасывает с головы шапку.

Игумен медленно поворачивается и богослужебной поступью идет дальше. Водяная пыль от всплесков тонкой завесой накрывает его и мелкими каплями серебрится на рясе и на клобуке. Он идет к кормовой башне.

– Недолет, – говорят в рубке.

– Ворочает, – докладывают с дальномерного поста.

«Роон» начинает отставать и медленно погружается в туманную полосу, лежащую на горизонте. Однако гул его стрельбы продолжает доноситься до «Баяна», хотя всплесков под бортами уже нет.

Младший штурман входит в боевую рубку. Гул стрельбы не прекращается.

– Это вступил в бой «Рюрик», – догадываются в рубке. – По-видимому, он спустился ночью к зюду дальше нас.

Стрельба учащается и вдруг тяжелой дробью рассыпается по морю. После этого затихает.

Из радиорубки звонит телефон:

– «Рюрик» ведет бой с «Рооном». Атакован подводной лодкой.

Стрельбы больше не слышно. Несколько минут спустя «Рюрик» дает радио: «Иду на соединение с бригадой. Прошу указать ее место».

«Адмирал Макаров» дает по радио просимые указания, после чего сигналом приказывает идти ломаными курсами для затруднения атак подводных лодок. На мостике устанавливается усиленное наблюдение. По морю тянутся штилевые полосы, очень похожие на следы от бегущих мин. Крейсера, то тот, то другой, неожиданно покидают строй и описывают циркуляцию, уклоняясь от подозрительных борозд. Может быть, напрасно. Но пример «Паллады» слишком очевиден, чтобы им пренебрегать.

Крейсера передают по линии на «Макаров» о количестве раненых и о полученных повреждениях.

На «Баяне» чинят паропровод и прибирают обломки. Снаряд с «Роона» пробил наружный борт и, сделав в верхней палубе огромную воронку, разорвался в батарейной, подбив 75-миллиметровое орудие и в щепки разнесши шлюпку, висевшую над местом взрыва. Осколками были пробиты некоторые паровые трубы и разорван котел со щами, заправленными с утра для командного обеда. Стряпню пришлось начать сызнова, после того, как на место был установлен запасной котел.

На корабле праздничное настроение. Командир, сняв фуражку, благодарит отца Вассиана за доблестное поведение в бою.

Радиорубка принимает донесение начальника бригады командующему флотом. Гордые успехом, все ждут внушительных и гордых слов, и потому в первый момент разочарованы скромным тоном радиограммы.

«Поручения не исполнил, – телеграфировал адмирал Бахирев командующему флотом. – Туман воспрепятствовал бомбардировке Мемеля. Ночью крейсировал около германских берегов, ожидая прояснения погоды. Получив ваше указание о наличии неприятеля в квадрате 987, лег на встречный курс в расчете сойтись с ним на рассвете. В 7 часов открыл неприятельский крейсер и миноносцы. Вступил с ними в бой, в результате которого германский заградитель „Альбатрос“, получив серьезные повреждения, спустил флаг и выбросился на берег у маяка Эстергарн. На бригаде 14 раненых. Повреждения ничтожны».

Через полчаса приносят ответное радио командующего флотом: «Поздравляю с успехом. Не увлекайтесь преследованием. Возвращайтесь в Ревель».

Крейсера идут на норд, предвкушая заслуженный отдых. Навстречу, со стороны Финского залива, подынимаются дымки. После тревоги, пробитой на всякий случай, узнают «Цесаревича» и «Славу», идущих полным ходом на поддержку крейсерам. Они окружены миноносцами, которые охраняют их от подводных лодок. Броненосцы обмениваются приветственными сигналами с крейсерами и ворочают на параллельный с ними курс.

Миноносец «Внимательный» вдруг выходит из строя и бросается в сторону. «Вижу подводную лодку», – сигналит он.

Под носом «Внимательного» огромный белый бурун. Миноносец вдруг испытывает толчок на свободной воде. Сомнений нет. Он таранил немецкую подводную лодку. В трюме обнаруживается вмятина и течь. Откачивая воду, он возвращается в строй и идет вместе с крейсерами.

На кораблях сдержанное ликование. Опасность не миновала, пока корабли в открытом море. Но все вокруг празднично и тихо. Солнце устало клонится к закату. Вечерняя заря причудливыми красками расцвечивает берега Монзунда. Крейсера поворачивают в Финский залив.

Миновал день в ореоле мимолетной славы. На кораблях все затихает. Только вахтенные маячат на своих постах да штурмана в ходовых рубках, склонивши головы над картой, освещенной узкой полоской света из лампы, задвинутой металлическою ширмой, прокладывают пеленга и курсы. Командир дремлет рядом на диване.

Среди скал у Эстергарна лежит на боку разбитый «Альбатрос». Повалены мачты. Спущен флаг. Волны вливаются в пробоины и, выливаясь обратно, уносят с собою окровавленные обломки и никому уже не нужный скарб. Сонные чайки покачиваются на волнах.

По дороге в Висби тянется длинный ряд подвод. На соломе рядами лежат раненые с «Альбатроса». Их сопровождают шведские стражники в треугольных шляпах. Печальное шествие замыкается повозкой с трупом командира.

В носовой башне

Всю ночь густой туман лежал над морем. На заре он рассеялся немного, но горизонт оставался закрытым мглистой пеленой, красноватой на востоке и дымчато-сизой в других частях.

Вокруг «Рюрика» было пусто. Бригада крейсеров, за которою он шел в кильватер, исчезла. В густом ночном тумане на «Рюрике» не заметили перемены курса, и он шел теперь совсем один.

Тем не менее ночная радиотелеграмма командующего флотом указывала на наличие в этом районе неприятельских судов. Встречи с ними надо было ждать каждую минуту.

Одновременно с утренней побудкой горны протрубили боевую тревогу. Офицеры и команда заняли свои места для приготовления к бою.

Ходившая с вечера зыбь улеглась. Мелкие волны приятно рябили в глазах бирюзовой чешуей и ласково плескались за бортом, отгоняемые широкой пенистой струей, кипевшей вокруг корабля, шедшего полным ходом.

Холодное еще солнце лениво подымалось над морем и розоватым золотом играло на белых крыльях чаек, чертивших круги в воздухе, то ниспадая на воду, то взмывая к небесам.

За отсыревшим обвесом ходового мостика видна была высокая, статная фигура командира. Он мерным, твердым шагом ходил взад и вперед, изредка прикладывая к глазам бинокль.

Боевая вахта сигнальщиков, расставленных по отдельным секторам, напряженно вглядывалась в горизонт.

У главного компаса оба штурмана, а над ними на особой площадке – дальномерный офицер.

– В каком квадрате должен быть сейчас неприятельский дозор? – спросил командир у старшего штурмана.

– В восемьсот шестьдесят третьем, если он после дачи телеграммы не изменил скорости и курса.

– А как мы?

– Подходим. Неприятель должен открыться на норд-ост: мы как раз пересекаем его курс на Данциг.

– Сигнальщикам смотреть в оба.

Сигнальщики, зябко поеживаясь в утренней сырой прохладе, усердно пытали глазами горизонт, стараясь проникнуть взором за лежавшие на нем мглистые покровы.

– Как время? – спросил командир.

– Семь часов, – ответили из рубки.

– Если не было перемен, то сейчас должен открыться. Вперед смотреть.

– Есть вперед смотреть!

За горизонтом вдруг прокатился глухой раскат грома. Небо ясное.

– С какой стороны? – спросил командир, не доверяя слуху, ибо загоризонтный гул, казалось, шел сразу отовсюду.

– С норд-веста, Вашбродь, – удостоверил сигнальный старшина.

Раскат грома повторился. Еще и еще раз.

– Это наши крейсера вступили в бой. Надо же было нам оторваться, – мрачно процедил командир.

Глухие раскаты бежали по морю, догоняя друг друга, временами давая перебои, временами сливаясь в общий гул. Было ясно, что стреляли орудия крупного калибра.

– Позвоните старшему механику. Пусть кочегары подшуруют. Надо сблизиться.

Телефонист зазвонил в машину. Густой черный дым жирными тяжелыми клубами повалил из труб.

У всех амбразур и приоткрытых броневых башенных дверей столпились люди, с жадным любопытством слушая канонаду и усиливаясь рассмотреть что-либо за туманным горизонтом.

Гулкие взрывы слышались яснее. Будто лопалось в воздухе что-то не обнимаемое ни умом, ни чувством.

…И вдруг из-за туманной завесы вырвался четкий силуэт… За ним другой.

– По местам стоять! Дальномерщики – расстояние! – громко крикнул командир, уходя в боевую рубку, сопровождаемый штурманами.

Люди исчезли из амбразур. Броневые двери, движимые невидимою силой, накатились по рельсам на свои места, плотно закрыв входы в башни. И сейчас же самые башни повернулись вслед неприятелю, точно щупальцами двигая орудиями, разыскивая цель.

* * *

Лейтенант Арчеев сел на свой боевой стул, головою под броневым колпаком, слегка выступавшим над верхним срезом башни. С удовлетворением обвел взором сверкавшие белизной стены и блестевшие надраенною медью части орудий.

– Не подгадь, сердечные! – крикнул он внимательно смотревшей на него орудийной прислуге и приложил глаза к оптическому прицелу.

– Прицел 80 кабельтов! – прокричал соответствующий номер башенной прислуги, не спускавший глаз с циферблата, приводимого в действие из боевой рубки.

Орудия с приятным зудением подняли свои жерла на соответствующую высоту.

Телефон зазвонил над ухом Арчеева. Он взял слуховую трубку.

– Носовой башне стрелять по «Роону». Головной.

– Есть стрелять по головному, – ответил Арчеев, вешая трубку.

– Наводи на головной четырехтрубный, – приказал он комендорам.

– Есть на головной четырехтрубный, – ответили наводчики.

Башенный унтер-офицер Ковальчук, внушительно поглядывая на застывших по местам людей, тихонько подошел к башенному командиру.

– Это что же – «Роон»? – вполголоса спросил он у Арчеева.

– Германский броненосный крейсер «Роон». Ходит для поддержки дозоров, – ответил Арчеев.

– Какова у них артиллерия? – спросил снова Ковальчук.

– Четыре восьмидюймовых с борта.

– Так что слабее нас.

– Слабее. Но их двое. Второй типа «Бремен». А вон… еще миноносцы.

– А, так что мы одни.

– Товсь! – приказал Арчеев.

– Есть товсь! – ответили комендоры.

Зазвонил телефон.

– Пристрелка. Стрелять только по ревуну, – сказали из боевой рубки.

«Рюрик» лег на курсовой угол, позволявший стрелять главным башням с 10-дюймовыми орудиями, и пошел на пересечку курса германским крейсерам.

Запел ревун.

– Пли! – скомандовал Арчеев.

Башня содрогнулась. Глухой мощный гул наполнил воздух, захватив дыхание людей. Правое орудие быстро откатилось на компрессоре и сейчас же плавно стало подтягиваться на свое место.

Правый замочный сжатым воздухом продул оставшиеся в орудии газы. Орудие снизилось и приняло положение для зарядки.

Подносчики замкнули коммутаторы элеватора, и через несколько секунд из недр башни поднялся желобообразный медный стол с лежащими на нем отдельно снарядом и зарядом. Затвор орудия открылся. Из стальной коробки позади орудия, как по волшебству, выскочил автоматический прибойник, гибкий стержень из складных отдельных звеньев с диском на конце, втолкнул в орудие снаряд и, откатившись назад, повторным движением дослал за ним заряд, зашитый в картузе.

Затвор орудия тяжело замкнулся, сочно чавкнув, и орудие снова подняло свое жерло на соответствующую 80 кабельтовым высоту. Зарядный стол, под зудящее пение моторов, опустился в бездну.

Кормовая башня выстрелила одновременно с носовой.

Всплески от падения снарядов в воду белыми пенистыми столбами поднялись перед неприятельским кораблем.

– Оба недолет, – сказал Арчеев, наблюдавший стрельбу в оптический прицел.

– Прицел 85 кабельтов! – прокричал замочный, следя за стрелкой циферблата.

Жерла поднялись еще выше.

– Товсь! – сказал Арчеев.

Запел ревун.

– Пли!

Опять глухо содрогнулась башня, перехватив дыхание людей. Левое орудие мягко осело вниз и сейчас же плавно вернулось на свое место. Загудели моторы, и повторился параллельный маневр зарядки.

Водяные столбы поднялись по обе стороны неприятельского корабля.

– Вилка! – с удовлетворением произнес Арчеев.

В это время по борту «Роона» вспыхнули сразу четыре огонька, и через 20 секунд совсем близко от «Рюрика» поднялись высокие белые, медленно тающие в воздухе фонтаны.

– Так. Сейчас и мы будем в вилке, – промолвил Арчеев.

– Прицел 83 кабельтова. Беглый огонь! – прокричал замочный, передавая указание из боевой рубки.

– Беглый огонь! – скомандовал Арчеев.

Башня дала залп, и у обоих орудий сразу началась молчаливая лихорадочная работа. Зудели моторы. Поднимались и опускались зарядные столы. Вылетали и прятались змеевидные прибойники. Башня содрогалась и гудела.

Вокруг «Роона» поднялся целый лес белых столбов. Точно вереницы смертей в белых саванах гнались за ним. Два или три раза черный дымок над его бортом отметил попадание и взрыв на палубе неприятельского корабля.

В свою очередь восьмидюймовые снаряды «Роона» взметали вокруг «Рюрика» белые каскады, которые, рассеиваясь по ветру, мелким дождем падали ему на палубу и на борта. Но скоро перешли на недолеты. Получив несколько наших попаданий, «Роон» стал уходить.

– Прицел 90 кабельтов!

Жерла поднялись еще выше. Под самой носовой башней раздался вдруг сухой треск, и черный дым поднялся вокруг нее.

«Попадание в нас, около самой башни, – подумал Арчеев. – Но странно: „Роон“ уходит. У него уже все недолеты».

И, повернув свой прицел, Арчеев увидел, что по «Рюрику» стреляет «Бремен», державшийся в стороне и не тревожимый нашим огнем.

«Так. Впрочем, у него калибр меньше. Но хорошо бьет», – размышлял он, слыша новый треск под бортом и видя белые саваны, снова вставшие вплотную к «Рюрику» с обеих сторон.

Арчеев почувствовал легкую боль в висках. Зеленоватые блики зарябили в его глазах. Вздохнул с трудом.

«Что это меня так развинтило?» – подумал он и снова навел прицел на «Роон».

Не обращая внимания на «Бремен», «Рюрик» полным ходом шел вдогонку за «Рооном», представлявшим более ценную добычу. Кормовая башня вышла из курсового угла, и стреляла только носовая.

– Навались! навались, братцы! – крикнул Арчеев, с удивлением заметив вялость и медленность в движениях орудийной прислуги. Несколько человек сидело на железной настилке, поводя вокруг мутными глазами.

– Что такое, Ковальчук? – спросил Арчеев, поворачиваясь внутрь башни, чувствуя слабость во всех членах и зеленые круги перед глазами.

– Вроде угорели как бы, – ответил тот. – Ну, ну, шевелись, молодцы! Чего расселись? Потом отдыхать будешь.

И Ковальчук, сам едва передвигая ноги, стал тормошить сидевших на полу людей.

Арчеев почувствовал, что к сладковатому, уже давно дурманившему его запаху метилового ленточного пороха, которым заряжались орудия, примешивался другой – удушливый, давивший грудь.

– Неладно, Ковальчук, – проговорил Арчеев, слезая с боевого стула. – Надо стрелять дальше, а то немец уйдет.

Ковальчук стал на место свалившегося горизонтального наводчика и, наведя нить на неприятеля, нажал спусковой рычаг.

Орудие ухнуло, откатилось, накатилось и, когда замочный открыл затвор, из орудия тихо поползла тяжелая сизая струйка непродутого газа.

– Вот оно. Не действует продувание, – сказал Арчеев. – Но и не это только. Это бывало раньше, но такого действия не производило.

«Должно быть, немецкие снаряды! – мелькнула у него мысль. – Один разорвался под самой башней».

Зазвонил телефон. Арчеев приложил трубку к уху.

– Почему носовая башня редко стреляет?

– Испортилось продувание орудий. Прислуга угорела.

– Можете ли исправить повреждение?

– Попытаемся.

Чувствуя ужасающую слабость и помутнение в глазах, Арчеев стал исследовать продувательный трубопровод. Превозмогая ту же слабость, башенный унтер-офицер следовал за ним.

– Вот тут разошлися фланцы. Нужны болты.

Ковальчук достал инструменты.

– Ишь, как садит. Этак весь воздух утечет.

Напрягая все оставшиеся силы, Ковальчук придерживал фланцы, Арчеев завинчивал болты.

– Готово. Идем стрелять, Ковальчук.

Оба они сидели на железной настилке, не имея сил подняться.

– Кажись, помирать придется… – с трудом вымолвил Ковальчук.

– Погоди помирать, Ваня… Надо доделать дело.

Ковальчук с нежностью взглянул на башенного командира и, держась за стенку, подошел к пушкам.

Арчеев последовательно замкнул коммутаторы автоматической зарядки и, по окончании маневра, сел на место вертикального наводчика комендора.

– Прицел 95… Пли!..

Орудие качнулось. Продувание подействовало.

– Недолет.

– Прицел 97.

Арчеев, с трудом отдавая отчет в своих движениях, из последних сил повторил маневр зарядки.

– Отчего мы держимся, Ваня? – тихо спросил он. – Все лежат.

– Сознательность, Вашбродь.

– Сознание долга, Ваня. Верно понимаешь. Из одного двух делает.

И он, слегка ворочая медный штурвал, подвел начерченную в оптическом прицеле нить на носовую трубу «Роона».

– Пли!

Опершись лбом на гуттаперчевый наглазник, он сквозь мелькавшие перед глазами темные блики увидел, как на корме «Роона» поднялся черный взрыв.

– Носовая башня, отлично! – послышался дребезжащий голос из беспомощно висевшей телефонной трубки.

Арчеев не ответил. Все бежало и вихрем кружилось в его глазах. Он упал головой на прицел…

* * *

– Опять не стреляет носовая башня, – с досадой промолвил командир. – Еще одно попадание, и немец не уйдет.

Но «Роон» уже скрывался за горизонтом. Видя, что «Рюрик» прекратил стрельбу, стал уходить и «Бремен», который не мог поддерживать с «Рюриком» единоборства.

– Перископ на правом крамболе! – закричали сигнальщики.

Командир и штурман приложили к глазам бинокли. Справа по носу что-то торчало из воды.

– Лево на борт! Противоминной артиллерии открыть огонь! – приказал командир.

«Рюрик» плавно покатился носом влево. Небо и море, как огромная передвижная панорама, повернулись на полкруга. 120-миллиметровые орудия огласили воздух громкими резкими хлопками. На месте скрывшегося перископа забил целый строй пенистых фонтанов.

Сизая дымка на горизонте скрыла неприятельские корабли. «Рюрик» опять один.

– Надо догонять нашу бригаду, – сказал командир. – Запросите по радио ее место. Теперь можно не скрываться.

– Есть, – ответил старший штурман.

– В носовой башне точно умерли все. Спросите по телефону, в чем дело.

– Телефон не отвечает, – доложил телефонист.

– Бегом в носовую башню! – крикнул командир ординарцам и, выйдя из боевой рубки, стал с мостика смотреть, как ворочали медный штурвал, откатывая тяжелую броневую дверь.

Несколько секунд спустя расторопные ординарцы стали выносить на свежий воздух лежавшую без чувств, угоревшую и отравленную команду.

Вызвав доктора и санитаров, командир спустился вниз и подошел к башне.

Доктор поочередно щупал пульс и отгибал веки.

– Живы? – коротко спросил командир.

– Живы. Свежий воздух и кофе. А сейчас будем делать искусственное дыхание.

– Георгий Алексеевич! Как себя чувствуете? – спросил командир лежавшего на палубе Арчеева, видя, что тот открыл глаза.

– Хорошо, – шепотом ответил он.

Глаза его смотрели в небо, а небо сплошь было в чайках… Чайки и большие мотыльки с перламутровыми крыльями часто-часто рябили пред его глазами, заслоняя солнце и застилая небеса, так что временами наступала темнота. Море убаюкивающе шумело, покрывая слабо доносившиеся до его слуха голоса. Иногда совсем темнело пред глазами, и тогда он слышал голос матери, говоривший ему что-то по-французски. Но тут же слышалась и невероятно крепкая речь старшего офицера, распоряжавшегося переносом отравленных на кормовой мостик. Арчеев почувствовал укол в руку и запах камфоры. Он очнулся и снова забылся, испытывая ломящую боль в висках. И над всем этим – тихое и спокойное сознание, что все хорошо, все – как надо, все сделано, ничего не забыто.

«Сивуч» и «Кореец»

Бой с германскими крейсерами 6 августа 1915 года.

4-го августа 1915 года после продолжительных усилий, под покровом густого тумана, немцам удалось форсировать Ирбенский пролив и провести свои крейсера в воды Рижского залива.

Наши миноносцы, защищавшие пролив, отступили к Монзунду, закрывши минным заграждением подходы к нему с юга. Залив оказался в руках немцев, получивших доступ к Риге и Пернову. Наш Северный фронт оказался перед угрозой немецкого десанта в тыл его правого фланга.

Сосредоточенно-тревожное настроение охватило всех. На севере залива минная дивизия и подводные лодки готовились к отпору, но крепость Усть-Двинск и Рига как бы висели в воздухе. Вопрос их охвата с тыла, при владении немцами Рижским заливом, был вопросом нескольких дней.

В этот момент в Усть-Двинске находились две наши канонерские лодки – «Сивуч» и «Кореец» – командированные в распоряжение Северного флота для обстрела побережья, в которое упирался левый фланг германских армий. Эти канонерки своей отличной боевой службой и постоянным участием в боях уже успели заслужить добрую славу у сухопутных собратьев, поддерживая их своим огнем с моря.

4 августа, при наличии неприятеля в Рижском заливе, «Сивуч» и «Кореец» успешно бомбардировали расположение немецких батарей у местечка Кемерн, заставив немцев отвести эти батареи в тыл. Вернувшись в тот день в Усть-Двинск, канонерки приняли последнюю похвалу сухопутного начальства: «Покорно благодарим славных братьев моряков за помощь. Ваша стрельба была поразительно точна. Полковник кн. Меликов».

Но похвальная телеграмма не меняла обстановки. Командиры лодок знали, что дни их сочтены. Но эти сочтенные дни не должны быть пропущены даром. Несмотря на присутствие немцев в заливе, они успели еще раз выйти в море и ночью поставить минное заграждение на путях неприятеля к Усть-Двинску.

Вернувшись, они получили приказание идти в Моонзунд.

С рассвета, в день Преображения, началась срочная погрузка угля. Нельзя было терять ни минуты, так как у входа в Двину могли появиться неприятельские корабли.

На сердце камень. Рушилось дело, которому многие месяцы самоотверженно служили лодки. Командир «Корейца» от имени обеих лодок отправился к коменданту крепости проститься. Расставание было грустно – совместно пережитые минуты опасности и ответственной работы связывают людей узами родства.

– Но ведь неприятель уже в заливе, – удивлялся генерал, – вы можете встретить сильнейшего врага и погибнуть совсем напрасно.

– Мы это знаем, – отвечал командир «Корейца».

– Сколько же шансов за то, что вы дойдете до Моонзунда?

– Один на сто, – ответил командир.

Перед командирами лодок был выбор – сдаться у пристаней или рискнуть гибелью в неравном бою. Они выбрали последнее. И они условились, что в случае гибели одной из лодок оставшаяся должна уходить, не спасая тонущих людей, дабы не увеличивать триумфа неприятеля и своей гибелью, неминуемой при такой задержке. Решение это было принято на основании прецедента, имевшего место в английском флоте, когда одна и та же подводная лодка утопила три английских крейсера подряд вследствие того, что они останавливались у гибнувшего сотоварища, чтобы снять людей.

Перед выходом в море командир «Сивуча» капитан второго ранга Черкасов чувствовал себя нездоровым. Его мягкой, женственной натуре уже пришлось выдержать много серьезных испытаний. Ныне судьба назначила ему совершить акт бессмертного геройства. Ввиду его нездоровья капитан второго ранга Федяевский, командир «Корейца», сделал прощальные визиты, и в полдень лодки вышли в море, взяв кратчайший курс на Моонзунд. «Сивуч» как старший шел головным.

Позади – тихий благовест Преображения. Впереди – тихое, притаившееся море. Штиль. Влажная мглистая дымка, точно гарь от лесного пожарища, легкой завесой легла между лодками и невидимым врагом, дыхание которого сразу же коснулось обреченных. Едва выйдя в море, лодки приняли радио командующего флотом о неприятельских крейсерах, идущих в сопровождении миноносцев от поста Медис курсом на норд-ост.

Отступить? Отсрочить развязку? Но это означает бесславный плен у пристаней. Потеря Рижского залива казалась неотвратимой.

Лодки продолжают путь вперед.

В море тихо и мглисто. Пахнет гарью. И этот запах так успокаивает, близит с землей, хотя ее уже не видно.

Еще радио: «Два неприятельских крейсера и миноносцы – в квадрате 238».

Командиры и штурмана склоняются над картой: квадрат 238 прямо по носу в 25 милях. Но солнце клонится к закату. Ночь спасет, укроет.

Лодки идут прежним курсом.

Новое радио с наблюдательного поста на острове Кюно: «Неприятельский крейсер и два миноносца проходят курсом на Пернов». И от начальника минной дивизии, собравшейся в Моонзунде: «Большие неприятельские силы подходят с юга».

Куда идти? Неприятель движется к Моонзунду и к Пернову. У лодок отрезаны все базы. Вернуться? Невозможно. Обратный путь отсечен гранью сильнее смерти. Нужны немедленные указания, а спрашивать нельзя. Но лодки все слышат. Телеграфисты все время приносят на мостик радиотелеграммы. Самим же говорить нельзя, так как их характерная для небольших судов радиоволна немедленно навлечет на них неприятельские силы. Командующий флотом должен сам вспомнить о них. Лодки ждут и продолжают идти прежним курсом.

И вот сквозь телеграфные волны неприятельских судов, открыто разговаривающих в заливе, пробивается голос командующего флотом: «„Сивучу“ и „Корейцу“ идти под восточный берег и ждать темноты. С темнотой продолжать путь в Монзунд».

Солнце уже вступило в серую полосу гари и багровело красным шаром, посылая лодкам свой прощальный взор.

«Кореец» спрашивает по семафору: «Куда пойдем? Неприятель занимает пути на Пернов и на Моонзунд».

«Сивуч» показывает прежний курс. Идти под восточный берег согласно радио командующего флотом уже не имеет смысла, так как туда только что прошел неприятельский отряд.

Опять телеграфист бежит на мостик и подает новый голубоватый бланк. «Начальник Минной Дивизии оповещает о постановке мин у входа в Моонзунд. Для встречи и проводки лодок будет выслан конвоир».

И сейчас же вслед за сим: «Неприятельские крейсера и миноносцы держатся на линии Усть-Двинск – Патерностер», то есть прямо на курсе лодок.

Минута тягостного раздумья. «Сивуч» стопорит машины и передает семафором на «Кореец»: «Буду стоять здесь до полной темноты».

«Кореец» подошел и стал рядом.

Тускло-красный диск солнца медленно погружался в окутанное гарью море. Вокруг жуткая, томительная тишина…

Сквозь густые сумерки на востоке от лодок появился ряд дымков… Но еще немного, и ночь укроет. С обоих мостиков напряженно вглядываются в горизонт… Новые дымки – с юга. Неприятель со всех сторон.

Вечерняя мгла густеет, и из нее четко выступает силуэт трехтрубного крейсера… Неприятель… Но еще несколько минут, и все скроет ночь.

Тишина, тишина. Усыпляюще приятно тянет гарью. Мысли уносятся далеко, к земле. Хорошо пойти в лес за грибами. Мягко хрустел бы хворост на мшистой земле… Неприятель?.. Закрыть глаза, не видеть и не думать. Может быть, представится косогор и коровы у водопоя. Как хорошо. А открыть глаза… Тихо. Густые сумерки. На западе багряная полоска. И вот слева черно-сизый силуэт. Молчит. Тихо все, но ведь это смерть. А как тихо. Ласково журчат забортные струи. У орудий тихие, замолкшие люди. Они умрут через четверть часа. Они знают это, но не верят. Разве может быть смерть, когда так мирно, по-деревенски пахнет гарью…

Темный призрак слева близится и растет, опережая рост ночи. За ним, в клубах дыма, меньшие силуэты, миноносцы. Клубы дыма растут, обволакивают небо. Кто-то страшный разворачивает в небе черный плащ.

Неприятель близится. Силы неравны. Надо уходить.

Лодки дают полный ход вперед.

Но темный призрак настигает. Лодки, рассчитанные для вспомогательной, прибрежной службы, при полном напряжении могут дать всего 10 узлов. Слабо теплится надежда, что призрак не видит, что спасительная темнота ляжет между ним и нами.

На темном силуэте нервно замигал огонь. Опознавательный сигнал. Неприятель заметил лодки и ждет ответа. Что могут они ответить? Чужой опознавательный сигнал – тайна. Лодки молчат и стараются уйти.

По борту неприятеля, ослепительно прорезав тьму, вспыхнула зеленая молния, и вслед за нею прогремел орудийный гром. За кормой у лодок поднялось несколько водяных столбов. Лодки, не отвечая, продолжают уходить.

Неприятель умолкает и в течение нескольких минут молча следует по пятам, без всякого усилия, легко, настигая жертву.

Совсем стемнело. Но страшная тень неуклонно растет, быстро выходя на левый траверз и загораживая путь в Моонзунд. Уже не видно силуэта, но лишь темная давящая масса, которая наваливается слева и заставляет склонять курс в сторону от намеченной цели.

Все начинают томиться. Смерть подступила. Но почему она молчит и в мрачном молчании идет рядом, неотступная и жуткая, как немая тень Агасфера? Хоть бы конец скорее.

Комендоры замерли у орудий, стынет плечо, опертое на резиновый приклад. Офицеры не отнимают от глаз ночных биноклей. Но видно плохо.

Вдруг яркая вспышка опять до боли ослепила всех. С тяжким гулом над лодками пронеслись неприятельские снаряды.

– Прицел 30 кабельтов! Открыть огонь! – командуют на лодках.

Лодки дают ответный залп. Сквозь ночную тьму просвечивают падения снарядов, легкими фосфоресценциями встающие из моря. Силуэт неприятеля проектируется на них. Перелет.

«Пять кабельтов меньше» – показывает светящийся циферблат. Подносчики, скользя потными от волнения руками по латунным гильзам, вталкивают в орудия унитарные патроны.

Целить трудно. Неприятель слепит прожекторами. «Сивуч» весь залит белым светом, весь обнажен и открыт врагу. Вокруг него в лучах прожектора взлетают белые каскады, пересеченные радугой, повисшей в водяной пыли.

Снаряды пронизывают его незащищенный корпус. Он не выдерживает поединка и начинает склоняться вправо. Ворочает все круче. Уже многие орудия подбиты. Стреляют только две пушки. Наконец, пораженный сознанием тщетности своих усилий, «Сивуч» ложится на обратный курс и проходит по борту «Корейца». «Кореец» продолжает идти вперед, приняв на себя неприятельский огонь.

Снаряды рвутся теперь вокруг «Корейца», засыпая его осколками и заливая каскадами воды. «Кореец» отвечает изо всех пушек. Несмотря на это, неприятель подходит ближе. Циферблаты у орудий немедленно передают изменения прицела. Но шальной осколок перебивает провода, и циферблаты бездействуют. Стрельба выходит из-под управления и становится бессистемной. «Кореец» имеет несколько попаданий навылет. Рвутся паровые трубы, падают ранеными подносчики кормовой пушки. Их стон доносится на мостик. Гибель кажется неотвратимой.

И перед лицом смерти встают незаметные, простые люди и идут делать свое дело, точно нет этого града снарядов, этих сотрясающих корабль взрывов. Унтер-офицер Шацкий чинит проводку управления огнем. Она, конечно, будет снова перебита, но пока действует опять, и командир получает возможность корректировать стрельбу.

Машинный кондуктор Ермил Репин перекрывает пар, садящий через разорванную трубу, и ставит запасную. Телеграфный унтер-офицер Ильин поправляет оборванную антенну.

Стонут раненые подносчики. Машинный содержатель (писарь) Сурков, робкий и пугливый, предмет шуток и насмешек всей команды, смотрит из-под прикрытия на мешкотню у пушки, потерявшей обоих подносчиков сразу, и в трепете ждет близкого конца. Но вдруг, перекрестившись, идет к пушке и работает за обоих раненых так споро и умело, что пушка начинает стрелять, как стреляла раньше.

Неравный бой. Еще два-три удачных залпа, и крейсер пустит «Корейца» ко дну. Но наводчику носовой пушки улыбнулось счастье. Будучи ослеплен прожектором и почти не видя цели, он навел пушку на прожектор и удачным выстрелом сбил его в воду. Все мгновенно погрузилось во тьму.

Крейсер прекратил стрельбу, пытаясь ввести в действие кормовой прожектор. Ворочая впотьмах, он потерял «Корейца» и снова вспыхнувшим ярким лучом, как щупальцем, стал нервно шарить по морю, отыскивая ускользнувшую жертву.

«Кореец» шел прежним курсом. Неприятель продолжал поиски. Длинный белый луч торопливо бегал по воде и все не находил «Корейца». Мелькнула слабая надежда, что неприятель окончательно потерял след и, решив, что лодки больше уже не существует, отойдет.

Увы, в белом прожекторном луче вдруг вынырнул из темноты силуэт медленно уходившего «Сивуча». Почти с ним рядом оказались неприятельские миноносцы. «Сивуч» сильно пострадал при первой схватке и имел опасный крен.

С неприятельского крейсера вылетел в небо ярко засиявший голубоватым светом шар – осветительный снаряд – и стал медленно падать в море, освещая цель. За ним непрерывно стали вылетать другие, разливая вокруг «Сивуча» мертвенный, но яркий свет.

Все неприятельские суда сразу открыли по «Сивучу» беглый огонь. Стреляли жадно, бессистемно, в упор, навалившись всем животом. Вокруг «Сивуча» бил целый лес каскадов. Они светлыми саванами быстро вздымались из воды и неспешно исходили тонкой алмазной пылью. За ними в страшной пляске измотались другие, падая и вырастая вновь.

«Сивуч» не двигался. Лопнули паровые трубы. Повреждены машины. Рухнул мостик, увлекая за собой раненого командира. Корабль остался без головы…

Нет. Капитан второго ранга Черкасов встает из-под обломков и среди растущего хаоса подымается на ростры, продолжая управлять огнем оттуда. Но умолкают орудия, перебита прислуга, однако бой продолжается, потому что на «Сивуче» уцелела одна 75-миллиметровая пушка. И эта пушка все еще стреляет.

На рострах вспыхивает пожар. Огненные языки тянутся к небу. Пожар разгорается, и в огненном нимбе последний раз виден командир…

С крейсера залп, и капитан Черкасов исчезает, разорванный на части и сметенный в воду…

Пожар растет. Борт накаляется и багряно-темной полосой рдеет над водой. И через докрасна раскаленный борт все стреляет та же чудом сохранившаяся пушка. «Сивуч», весь в пламени, клонится мачтами к воде, но продолжает бой.

Два новых массивных силуэта вырастают с неприятельской стороны… Гремит залп орудий крупного калибра… Глухим взрывом, точно стоном, отдается с «Сивуча»… Он разрывается пополам и исчезает под водой. Мгновенно все погружается во тьму…

Нахлынула жуткая тишина. Немцы спустили шлюпки и подняли с воды оставшуюся в живых команду: трех офицеров и тридцать матросов, приняв их с воинскими почестями на свои корабли.

Тем временем «Кореец» отходил на север, стараясь выйти к острову Кюно на мелкие глубины, дабы после возобновления боя и неминуемой вслед за ним гибели корабля дать возможность экипажу достичь берега вплавь и не сдаваться немцам.

Командир приказал сжечь в кочегарке все секретные коды, карты и документы. Лодка тихо коснулась мели и остановилась. В этот момент потухло зарево боя с «Сивучем» и голубые светящиеся шары рассыпались по всему небу, отыскивая ускользнувшего «Корейца». Прожектора пересекали море по всем румбам и не находили ничего. Неприятель стал постепенно удаляться.

«Кореец», дав полный ход назад, снялся с мели и малыми глубинами пошел вдоль берега на норд. Он двигался самым малым ходом, так как карт уже не было и плавание совершалось по лоту.

Наскоро исправлялись повреждения. Палуба очищалась от обломков и стреляных гильз. На рассвете открылся восточный берег. Подойдя к нему на полмили, «Кореец» отдал якорь и осмотрелся.

Обстановка была по-прежнему тревожной. В море всюду неприятельские дымки. Офицер, посланный на берег, сообщил, что немцы у Пернова и берег, по-видимому, будет сегодня занят. Пограничная стража донесла о том же. Командир созвал совещание офицеров. Оно признало положение лодки безвыходным: ей грозил плен. Решено было ее взорвать и с боем пробиваться по берегу в Ревель.

С жестокой болью в сердце это решение было исполнено. Славный «Кореец» сел на дно, но надстройки остались над водой, что дало возможность потом снять с него пушки и использовать их на береговых батареях.

Но глубоко было горе доблестного экипажа и его бравого командира, когда на следующий день, на берегу, они узнали, что неприятель изгнан из Рижского залива, что положение восстановлено и залив снова в наших руках.

Высочайшим приказом капитан второго ранга Черкасов посмертно был награжден орденом Святого Георгия и произведен в следующий чин.

Первый поход подводной лодки «Волк»

1–9 мая 1916 года

I

Передо мной моя записная штурманская книжка. Она наполнена сухими, лаконическими записями и цифрами, поспешно заносившимися в разграфленные листки. Но каждая заметка, краткая и торопливая, вызывает пред глазами яркие и любопытные картины, иногда жуткие, иногда величественные, но все, без исключения, необыкновенные и не забываемые никогда. Их переживали немногие, ибо невелико число людей, плававших под водой.

Теперь, когда все тайное раскрывается и делается явным, я хочу заставить сухую и официальную хронику моей штурманской книжки рассказать понятным языком то, что делалось тогда вокруг, что думалось и переживалось…

«3 мая. 14 ч. 12 м., пеленг Верхнего Дагерорта – 117, лаг – 68,7. Поправка 0,4 и т. д.» – гласит краткая запись.

Спускаюсь с мостика вниз, чтобы проложить на карте последний пеленг русского маяка. Через несколько минут он скроется, и с ним исчезнет с горизонта последняя точка Русской земли. Впереди и вокруг пустынное, сумрачное, неприветливое море со всеми его тайными опасностями и секретами… Мины, подводные лодки, сети… Что теперь скалы и мели. Обычная забота мирного времени. О них даже не думают сейчас. Иные заботы отягощают ум. Достаточно бросить взгляд на секретную карту минных полей, и жуткое чувство подступает к сердцу: к норду, к зюйду, к осту – со всех сторон мины и мины. Плавающие и стоящие на месте, видные и невидные. Пробираемся осторожно, с волнением внимательно следя за лагом и постоянно проверяя курс, сличая магнитный и электрический компасы, ловя в секстант днем солнце, ночью звезды. Но на карте ведь только наши заграждения и найденные немецкие. А сколько не найденных? Где они? Быть может, наш тщательно проверяемый курс ведет нас к смерти. Об этом не хочется думать. Эти мысли все гонят от себя…

– Справа по носу плавающая мина, – кричит с мостика в люк сигнальщик.

– Проходим или надо менять курс? – спрашиваю я вахтенного начальника через люк и, узнав, что проходим, возвращаюсь к штурманскому столу.

– Иван Владимирович, будем расстреливать мину? – обращаюсь к командиру.

– Нет, не будем, – отвечает он, нервно смахивая с кожаной куртки соринку. – В таком месте останавливаться небезопасно, – это дежурный пост немецких подводных лодок. Нужно проскочить по возможности скорее. Поставьте на вахту лишнего сигнальщика, пусть смотрит в оба.

Командир говорит сухо и лаконически, только то, что нужно. Исполнив полученное приказание, я снял пальто и вошел в кают-компанию, где старший офицер и инженер-механик пили чай, изредка обмениваясь немногими словами.

Лодку начинало качать, а потому стол был утыкан палочками, между которыми стояли стаканы и прочая посуда. Только при таком устройстве можно было удержать на столе предметы. Впрочем, стаканы с чаем приходилось держать все время в руках, иначе чай из них выливался. Вестовой Сосунов, с трудом удерживая равновесие, хватаясь то за буфетный шкап, то за стол и стулья, подал мне наполовину расплескавшийся стакан чаю и поставил передо мной тарелку с сухарями, заткнув вокруг нее свободные палочки.

Мы сидели молча. Наш флотский юмор затих на время. Береговые темы не затрагивались вовсе. Мысли прикованы были к грядущему, жуткому и неизвестному.

Четверть часа спустя я вышел наверх и принял вахту. Погода была ясная, но ветреная. Волнение подынималось, но к вечеру, судя по барометру и менявшемуся направлению ветра, должно было стихнуть. Лодка твердо держалась на курсе, врезаясь длинным, тяжелым корпусом в волны, которые катились по всей палубе, омывая пушки и заплескивая мостик. В силу своеобразной конструкции подводных лодок мостик наш так мал, что приходится всю вахту стоять на месте, не имея возможности сделать даже трех шагов. Впрочем, это не было бы возможным и от качки. Приходилось держаться, обнявши перископную тумбу, и сосредоточенно глядеть вперед.

Принято думать, что вахтенный начальник коротает свое время в блаженных мечтах о невесте, о родных и знакомых, о береговых забавах и других утехах жизни. В данном случае этой идиллии, воспетой Станюковичем в его прекрасных рассказах, не существовало. Всякий, вышедший в море навстречу хитрому, притаившемуся врагу, решительно порывает с береговой жизнью и с самыми воспоминаниями о ней, ибо каждую минуту может произойти контраст, которого не выдержат никакие нервы. Внимание всецело поглощено морем, коварным, а не поэтическим, по вине врага.

На вахту в качестве добавочного сигнальщика для особо усердного наблюдения вышел сам боцман. Отрапортовав о принятии вахты, он сразу заговорил на злобы дня. О немцах, о минах, о непогодах и о том, что составляет обязательную тему у всякого боцмана – о своих прежних плаваниях. Болтовня его несколько утомляла, но в результате помогла достоять вахту, не скучая.

– Вот когда мы с господином Вальрондом на «Крокодиле» плавали, в запрошлом году, нас цеппелин травил, и как раз в этих самых местах, где мы сейчас есть, – степенно рассказывал боцман. – Плывем мы это в надводном положении, а он из облаков вдруг такой длинный и точно бы стоит. Нас заметил сию же минуту. Мы от него погружаться, и, как на несчастье, лодка в ту пору не могла уйти на полную глубину. Идем на 90 фут и слышим: тра-ах, тра-ах – бросает бомбы, значит. Лодка-то старая, трещит по всем швам. Мы думали, что пришел карачун. Ин ничего: минут двадцать потравил и отстал – решил, значит, что покончил с нами. Мы уж так до ночи и не вылезали. Всплыли часов в девять вечера, в полной темноте. Был месяц октябрь. Пока мы шли под водой, развело штормягу. Насилу добрались и стали на якорь, в нейтральных водах, значит. Стоим день, стоим два. Шторм все ревет. На третьи сутки пришел шведский миноносец и объявил, что мы нарушаем нейтралитет. Мы снялись. Походили немного. Шторм не утихает. До русских берегов не добраться никак. К вечеру вернулись обратно. Утром опять миноносец. Командир кричит, что это уже другая лодка и что мы только переждем шторм, а потом уйдем. Те смеются: «Холодно вам?» – спрашивают. – «Разумеется, холодно», – кричим. Пурга так и завывает. Тогда вдруг с миноносца на шесте протягивают нам бутылку коньяку. Миноносец качает, насилу поймали… Да… Любопытно все это было. Потом миноносец ушел. Мы тоже ушли к утру, когда потишало… Командир все это, как есть, по начальству отписал. Даже в Ставке об этом Государю докладывали.

– Ну что же Государь?

– Говорят, засмеялись и похвалили шведов. Они, конечно, люди неплохие, – и боцман пустился в дальнейшие воспоминания.

Вахта кончилась. Я спустился вниз. В кают-компании меланхолично попивали кофе и пускали граммофон.

Командир вышел из своей каюты и заглянул в кают-компанию.

– Отчего вы не спите, господа? – спросил он кратко. Вопрос казался немного странным: было около четырех часов пополудни.

– Мой совет, господа, спать во всякое свободное время – и днем и ночью, ибо могут произойти обстоятельства, которые заставят нас бодрствовать многие сутки не смыкая глаз.

Посмотрев барометр, лаг и счетчик электрического компаса, командир ушел обратно в свою каюту, приказав разбудить к перемене курса.

Попросив вахтенного начальника сообщить мне об открытии ожидавшегося вечером маяка, я последовал совету командира и лег спать.

II

Меня разбудили известием об открытии острова, в районе которого, по агентурным сведениям, нас могли ожидать всякие козни и засады. После краткого совещания с командиром мы решили, что выгоднее всего будет пройти остров возможно ближе к берегу и для этого дождаться, когда совсем стемнеет. Приняв это решение, мы застопорили машины и стали ждать.

Небо затягивалось тучами. Дул порывистый, но несильный ветер. Горизонт темнел. Наступила ночь. Мы дали ход машинам и двинулись дальше. Я не в очередь вступил на вахту, так как этот опасный курс требовал присутствия штурмана. На мостике остались я и два сигнальщика. Командир спустился в рубку. Берег был близко. Если бы не темнота, то нас легко могли бы увидеть. Мы напряженно озирались вокруг, стараясь возможно глубже проникнуть взором окружающий нас сумрак. Все томились желанием скорее пройти нехорошее место. По берегу в некоторых местах светились огни. Может быть, за морем наблюдали. Атмосфера была напряженна и тревожна…

Вдруг в темном небе разорвались тучи и яркая белая луна ослепила нас своим лучом. Лодка во всей своей наготе оказалась на серебристом фоне моря, освещенного луной, не имея возможности из-за недостатка глубины ни погрузиться, ни изменить курс. И в ту же минуту резкий звенящий свист на берегу прорезал воздух. Огонь вдали заколебался. Мимо него промелькнули тени…

Мистически холодное, жуткое чувство объяло нас. Я послал доложить командиру. Вместе с ним мы, напрягая зрение, следили за темной береговой полосой. Но там вдруг все сразу стихло. Точно притаилось. Дизеля работали на полный ход, слегка сотрясая лодку. Вода, пенясь, журчала по бортам и смыкалась за кормой в длинную серебристую струю. Через двадцать минут мы прошли опасный курс и проникли в воды, порученные нашему надзору. Мы переменили курс и вздохнули облегченно. Заметили нас или нет, так и осталось загадкой. Я спустился вниз и, не снимая пальто, лег на диван заснуть до следующего маяка.

Проснулся во время аврала погружения. Наверху рассвело. Встретился первый пароход. Не желая себя обнаруживать, командир решил дальше идти под водой.

Я подошел к свободному перископу. Небольшой белый пассажирский пароход под шведским флагом проходил совсем близко от нас. По палубе гуляли люди и равнодушно глядели на воду. Никому из них не приходило в голову, что в этот момент их внимательно рассматривают из-под воды. На палубе громоздились чемоданы, корзины и узлы. Очевидно, городские жители переезжали на дачу. Я смотрел на них, и преступная зависть шевельнулась во мне. Вот будут они сегодня гулять по зазеленевшим лугам, слушать щебетанье птиц и смотреть, как безмятежное солнце садится в море пред затихающей природой… А мы? Будем, как неведомый чудовищный зверь, бродить под водою, слушая завывание своих моторов, и на благодушный закат солнца смотреть в предательский перископ… Капли воды с отсыревшего потолка боевой рубки падают мне за воротник. Пароход скрылся в отдалении.

Мы недалеко от назначенной нам позиции. Командир не отходит от перископа. Охотничий зуд пробирается в самые миролюбивые сердца.

Проходит час, другой. Я сижу в кают-компании у моего штурманского стола и вычерчиваю циркуляции, которые описывает командир, сближаясь временами со встречными пароходами и разглядывая их в перископ. Пароходы все нейтральные. Мы начинаем скучать. Как-то не верится в успех. Играет граммофон.

Из рубки неожиданно раздается спокойный, но резкий голос командира: «Комендорам приготовить снаряды. Пулемет в рубку. Набрать сигнал „остановитесь“».

Граммофон, точно поперхнувшись, сразу обрывает свою песню, комендоры, запыхавшись, бегут в рубку, сигнальщики привязывают к длинному шесту сигнальные флаги по международной книге. Все насторожились. Молчание водворилось во всех концах лодки. Сердце стучит громко и часто. Никто, кроме командира, не знает, в чем дело.

– Всплывай-ай! – резко звучит голос из рубки. Рулевые, выпучив глаза и сжав губы, вертят штурвалы на всплытие. Стрелка глубомера бежит выше, выше. Вот слышен уже плеск волн. Солнечный луч вдруг врывается через мутное стекло иллюминатора. Командир энергичным взмахом руки поворачивает рычаг входного люка, откидывает крышку и выскакивает наверх.

– Сигнал поднять! Комендоры к орудиям!

Сигнальщики высовывают в люк длинный шест с флагами, комендоры по колено в воде пробираются к своим пушкам.

Я тоже поднимаюсь наверх и осматриваюсь. В двух кабельтовых впереди нас большой черный пароход. Пароход заметил нас не сразу. Только что не было никого вокруг, и вдруг за кормой – длинное зеленое непонятное судно.

Чтобы привлечь внимание, командир приказал пустить пароходу вдогонку два снаряда. Два гулких выстрела прокатились по морю. Люди на мостике парохода вздрогнули и обернулись назад. С этого момента начинается незабываемая картина, которая во всех мельчайших подробностях навсегда запечатлелась в моем мозгу.

Разобрав наш сигнал «Остановитесь», пароход поднял ответный флаг и застопорил машины. Мы вышли ему на траверз и остановились в четверти кабельтова от него.

Бросив быстрый взгляд вокруг и убедившись, что в настоящий момент нам ничто не угрожает, командир объявил, что даст возможность команде парохода спастись. Судьба парохода и людей решалась у нас на мостике быстрым и единоличным судом командира. Через полминуты другой лаконически-безжалостный сигнал поднялся над нашим мостиком – «Покинуть судно как можно скорее».

Я, не спуская глаз, смотрел на мостик парохода. Видно было, как сигнальщик сравнительно спокойно поднял ответный вымпел до половины и начал по книге разбирать сигнал. Узнав смысл сигнала, он панически вздернул ответный вымпел и, не выбрав фалы до места, бросил их по ветру и кинулся вниз, что-то громко крича. Спустя несколько секунд вся команда парохода была наверху. Шлюпки буквально падали в воду с раздернутыми талями, и в них беспорядочной живой струей сыпались по талям люди, садясь ногами на головы других и падая вниз. Таким же образом свалились в шлюпку и две женщины. После двухминутной суматохи шлюпки отвалили от борта. На пароходе не осталось ни души.

Убрав исполненный сигнал, мы высоко на шесте подняли над мостиком Андреевский флаг. Командир знаком приказал немецким шлюпкам подойти к нашему борту.

– Где капитан? – спросил он.

Представительный немец в форменной фуражке и пальто приподнялся и спросил, что угодно.

Старший офицер передал ему по-немецки приказание командира вернуться немедленно на пароход и привезти все судовые карты.

– Торопитесь. Даю сроку пять минут, после чего пароход будет утоплен, – добавил командир сухо и сжато, пуская в руке секундомер. Капитан заикнулся, что не успеет так скоро, но командир перебил его, объявив, что если он не успеет, то будет утоплен вместе с пароходом.

Шлюпка с взволнованным капитаном погребла обратно. Сбросив пальто, капитан судорожно быстрыми движениями вскарабкался по штормтрапу наверх, дальше бегом на мостик и в штурманскую рубку. Минуту спустя он выскочил оттуда с тяжелыми свертками карт и, подбежав к поручням, в беспорядке сбросил карты на переполненную людьми шлюпку. Затем и сам стремглав скатился по трапу с мостика на палубу и с палубы в шлюпку.

Роковые пять минут минули, когда шлюпка находилась на полдороге между пароходом и нами. Командир повернул рукоятки машинного телеграфа и стал разворачивать лодку, направляя кормовые аппараты к пароходу. Пароход медленно подходил на прицел.

– Товсь, – тихо сказал командир.

– Товсь, – передалось в рубке.

– Товсь, – отдался заглушенный голос в кормовом отсеке.

Немецкие шлюпки подошли к борту лодки и уцепились за наши трапы. Люди напряженно уставились на пароход, не шевелясь, не говоря ни слова…

Кормовые аппараты медленно подкатились к линии придела.

– Пли, – сухо произнес командир.

– Пли, – повторили в рубке.

– Пли, – глухо отдалось в кормовом отсеке.

Лодка точно чихнула. Шипящий короткий вздох раздался в корме ее, и белая пенистая струя, точно костлявая рука смерти, потянулась к пароходу… Все застыли, устремив глаза на острие струи, которое все ближе и ближе подкрадывалось к пароходу… Секунды казались минутами. Струя удлинялась медленно и неуклонно. Вот она коснулась кормы парохода… И все еще ничего… Одна секунда… другая… И вдруг точно что-то дернуло пароход за корму. Лодка как-то звеняще и резко содрогнулась, а над кормой парохода с сухим треском стремительно взлетел черный столб дыма, обломков и щепок. Они сыпались вокруг нас, но никто не замечал их, не в силах отвести глаз от парохода. Он сразу осел кормой, как раненый зверь приседает на задние лапы. Нос задирался все выше и выше. Обнажилась подводная часть, сначала красная, потом ржаво-желтая. Корма заливалась водой. Течение сближало нас. Мы были совсем близко. Зрелище было жутким от необычайности: пароход вдруг стал на попа, строго перпендикулярно к поверхности воды. Огромное мокрое красное днище вздымалось к небу, пугая своей неустойчивостью и неестественностью положения. Крюки, анкерки, бухты троса и прочие предметы с грохотом сыпались из-под полубака в воду. За вьюшку с буксирным перлинем судорожно цеплялась кошка, мяукая и извиваясь. Не удержавшись, она оторвалась и, крутя в воздухе хвостом, полетела вниз.

Вода подходила к дымовой трубе. Волна хлынула в трубу. Еще несколько мгновений – и раздался новый взрыв. Опять щепки, обломки и угольная пыль столбом взвились вверх, мешаясь с облаком пара из разорвавшихся котлов. После второго взрыва пароход, сохраняя строго вертикальное положение, стал погружаться с необычайной быстротой, точно вонзаясь в воду. Через несколько секунд он скрылся бесследно и навсегда. Волны сомкнулись над ним, холодные и мрачные… Все молча смотрели на них, подавленные необычайным волнующим зрелищем.

– Капитана возьмем с собою, – прервал молчание командир.

Старший офицер передал по-немецки приказание командира, и капитан парохода вскарабкался к нам на мостик. Он натянуто улыбнулся и снял фуражку. Командир молча указал ему на входной люк, жестом предлагая спуститься вниз.

Капитан утопленного парохода, видимо, спал перед происшествием, так как был в пальто прямо на рубашку. За ним вслед с одной из шлюпок бросили его жилет, сюртук и несколько тяжелых свертков карт.

– Приготовиться к погружению, – приказал командир. – Отваливайте! – махнул он немецким шлюпкам, все еще цеплявшимся за наш борт. Сидевшие в них люди уже пришли в себя и рассматривали нас любопытными взорами. Женщины улыбались, ежась от утренней прохлады, и кутались в теплые платки.

Не видя с нашей стороны никаких жестоких намерений, шлюпки отошли от нашего борта и спокойно принялись ставить паруса. До берега было около 30 миль.

– Заполняй балластные. Лишние – вниз, – приказал командир. Помпы загудели с протяжным воем. Люди сошли вниз. Лодка стала уходить на глубину.

Старший офицер обходил палубы и поздравлял команду от имени командира и офицеров с первым успехом.

Записав точную широту и долготу утонувшего парохода «Гера» – Бремен – и проложив новый курс, я принялся рассматривать немецкие карты. В них обнаружилось много чрезвычайно важного и ценного материала – не для читателя, конечно, а для оперативного отдела Штаба флота. Капитан был подвергнут допросу. Он отвечал вежливо и обстоятельно, но видно было, что многое скрывал. Записав сведения об утопленном пароходе, я предложил ему собственноручно внести в мою книжку его имя и фамилию. Прежде чем сделать это, он долго и недоверчиво рассматривал написанное выше, вероятно, опасаясь подписать что-нибудь, ему неизвестное. Тогда я перевернул страницу и предложил ему написать его имя на первой строке сверху. Он успокоился и с достоинством начертал: Karl Stindt.

Старший офицер отвел ему койку в носовой палубе и велел за ним присматривать. Ему предложили обед, но он не прикасался ни к чему. Сняв пальто, сгорбившись, сидел на своей койке, упорно смотря в одну точку.

В течение нескольких часов лодка шла под водой. Командир и старший офицер попеременно стояли у перископа, рассматривая, что делалось вокруг. Множество пароходов прошло навстречу, неся нейтральные флаги и нейтральные марки на бортах. Какой-то шведский пароход с радиотелеграфом остановился у шлюпок с «Геры», снял людей и поднял шлюпки на палубу. С этого момента наше присутствие здесь переставало быть тайной. Погоня за нами была неизбежна. Приходилось быть начеку и напряженно всматриваться в каждый силуэт на горизонте.

Через три с половиной часа на месте потопления «Геры» показался четырехтрубный миноносец, который переменными курсами стал обследовать море. Вскоре он приблизился к нам настолько, что мы вынуждены были убрать перископы и погрузиться на 100 футов. Несколько раз над нами слышна была работа винтов.

Около четырех часов пополудни, когда хождение над нами прекратилось, командир решил осмотреться. Быстро пройдя жуткий слой от 30 футов до поверхности, слой, в котором мы, будучи еще слепы, могли быть протаранены случайно проходящим над нами судном, мы подняли перископы и осмотрелись вокруг…

Погода стихла. День по-прежнему солнечный и ясный. По-прежнему по обе стороны от нас многочисленные пароходы бороздят бирюзовую синеву моря. Миноносца не видно, но много неизвестных дымков на горизонте. Прямо по носу пароход с типично немецкой черно-белой окраской. Командир медленно отводит лодку немного в сторону от курса с расчетом пройти от встречного парохода в расстоянии кабельтова. У одного перископа командир, у другого я. Иногда уступаю место старшему офицеру.

Мы ничего не говорим, но все уже напряженно, как-то особенно молчат, а сигнальщики подтаскивают к люку шест с флагами. Комендоры на цыпочках, точно боясь спугнуть кого-то, несут цинковый ящик со снарядами, спотыкаются о трап, на них цыкают. Кондуктор Зуев распорядительным шепотом спрашивает, наклонившись к моему уху: «Какой сигнал?» – «Остановитесь», – отвечаю я.

– Давайте прямо: покинуть судно как можно скорей, – говорит командир.

Сигнальщики торопятся. Зуев вполголоса вразумительно их нудит. Командир приказывает убрать один перископ, так что дальнейшее видит только он. Иногда на секунду отнимает руку, чтоб по привычке стряхнуть с себя воображаемую пыль. Жилы слегка надуваются у него на лбу.

– Что это? – сумрачно и нервно произносит он. – Ворочает? Да. Значит, заметил… Всплыва-ай! Комендоры – к орудиям.

Лодка наполняется гулом моторов и беготней. Слышен прибой волны о боевую рубку и шипение пены. Командир откидывает крышку выходного люка, все на секунду глохнут от понижения давления. Комендоры поспешно вытаскивают свой ящик и разбегаются к орудиям. Сигнальщики выставляют шест, и императивный сигнал развевается по ветру. Я вслед за командиром выскакиваю наверх.

Немецкий пароход находится в пяти кабельтовых от нас. Он уже успел повернуть на 8 румбов и полным ходом уходил по направлению синевших на горизонте шведских берегов. Первым делом мы дважды внимательнейшим образом осмотрели в бинокль весь горизонт. Видны были на различных дистанциях парусники и пароходы. Военных судов заметно не было. Перейдя с моторов на дизеля, начали погоню в полном надводном положении.

Несмотря на категоричность сигнала и на очевидную безнадежность положения, германский пароход, не отвечая на сигнал, стремился уйти от нас, пользуясь небольшим преимуществом хода.

Видя, что расстояние увеличивается, командир приказал открыть огонь. После нескольких недолетов снаряды стали поражать надстройки и мостик. Видно было минутное замешательство, но тем не менее пароход продолжал уходить. Тогда командир решил догнать его миной.

Как и в первый раз, с громким шипением устремилась мина на непокорного врага. Но враг, для которого гибель была ясна, продолжал упорствовать, не желая исполнить сигнала, предоставлявшего людям спасти свою жизнь. Пароход отклонился от курса, и мина, шедшая ему вдогонку, проскочила за кормой. Но этот маневр, отсрочивший неминуемый удар на две минуты, послужил причиной окончательной гибели. Уклоняясь от курса, пароход на непродолжительное время развернулся к нам всем своим левым бортом. Не упуская мгновенья, командир, наведя на него носовые аппараты, атакует его вторично… Все возбуждены ужасной охотой. Все блестящими, широко раскрытыми глазами смотрят на обреченный пароход и на безрассудных упрямцев, бегающих по мостику, приговоренных к смерти единоличным решением человека, стоящего среди нас, спокойного наружно, но глубоко взволнованного в недрах души, ибо вздрагивают мускулы его лица и длинные ресницы нервно опускаются на его красивые глаза, столь непохожие на очи грозного судии, созерцающего жертву, обреченную им на смерть…

Через несколько секунд вторая мина, с увеличенным зарядным отделением, достигает парохода, и видно, как острие струи касается середины корабля… Две секунды, непонятно длинные, и затем взрыв, заставивший содрогнуться всех. От середины корабля поднялся громадный белый столб воды, взлетевший мгновенно на чрезвычайную высоту и закрывший собою весь пароход… Точно каскады мельчайших бриллиантов, рассеиваясь по ветру, пересеченные радугой, медленно падали струи воды, постепенно открывая смертельно пораженного врага…

Пароход лежал на боку, накрениваясь все больше и больше. Мачты, трубы и надстройки грудой бесформенных обломков загромождали залитую водою палубу. Несколько человек торопливо суетилось около единственной уцелевшей шлюпки, еще висевшей на талях. Тали запутались. Их рубят топором. Шлюпка падает в воду. В нее прыгают пять человек и, не дожидаясь остальных, отталкиваются от гибнущего парохода, который уже наваливается на них своим тяжелым бортом. Еще несколько мгновений, и пароход стремительно переворачивается вверх дном, накрыв, как могильной плитою, не успевших сесть в шлюпку людей. Еще минута, и волны сомкнулись над нашей новой жертвой, на корме которой я успел прочесть и записать слова: «Кольга» – Любек.

Все молчат и временами взглядывают на командира.

– Вероятно, погибли люди, – говорит вдруг он.

– Что же делать. Ведь это война. Надо было слушаться сигнала, – задумчиво отвечает старший офицер. – Они топят, не предупреждая, а мы, подвергая себя страшному риску, всплываем и обнаруживаем себя ради гуманных чувств.

В молчании осмотрев еще раз горизонт, мы снова скрываемся под водой. Пароходы, наблюдавшие взрыв, изменили курсы и прошли стороною. Но, спустя час, на горизонте появились новые, державшие прямо на нас. Медленно прошли мимо один испанский и два шведских. Командир по-прежнему, не отрывая глаз, стоял у перископа, сумрачный и молчаливый. К концу второго часа подводного хода он знаком подозвал старшего офицера и, уступив место у перископа, спросил односложно:

– Да?

– Да, – ответил старший офицер и, поспешно спустившись в центральный пост, занял свое место между рупорами переговорных труб, соединявших его со всеми частями лодки.

– Всплывай-ай! – протяжно командует командир.

Через минуту лодка выскакивает на поверхность и ворочает вслед за только что прошедшим на контркурсе новым германским пароходом. Опасаясь терять время понапрасну, мы открыли огонь одновременно с поднятием сигнала. Пароход сначала заметался из стороны в сторону, потом остановился и бессмысленно засвистел, вероятно, призывая на помощь. Мы подошли вплотную, и старший офицер передал по-немецки приказание покинуть пароход. На нем засуетились медленно и бестолково.

– Шнеллер! Шнеллер! – кричал старший офицер.

Объявив для ускорения дела, что пароход будет утоплен через две минуты, мы отошли на траверз и навели кормовой аппарат.

Как только последняя шлюпка отвалила от борта, вновь раздалась краткая команда «Пли», и в третий раз оглушительный раскат взрыва пронесся над морем.

На этот раз нам попался совершенно новый, чисто выкрашенный пароход, груженный лесом. Взрыв произошел в носу и корабль погружался, задирая корму. «„Бианка“ – Гамбург», – записал я его имя и порт приписки. В момент взрыва открылся, вероятно, какой-нибудь клапан, и пароход засвистел. Через минуту он уже стал на попа, усеяв досками и бревнами все пространство вокруг себя. Жалобно свистя, он медленно уходил в воду, точно с трудом вонзаясь в нее, а вверху, над кормою, меланхолично, размеренным малым ходом работал винт, как бы помогая пароходу пройти свой последний, предсмертный курс. Как и в первый раз, как только коснулась труба поверхности моря, раздался вторичный взрыв и, объятый облаком пара, пароход стремительно исчез под водой.

С обеих сторон от нас видны были нейтральные суда, которые, застопорив машины, наблюдали невиданное зрелище. Некоторые были совсем близко.

Командир приказал немецким шлюпкам приблизиться и высадить капитана. Высокий, черномазый, сутуловатый мужчина в синей кепке вылез к нам на палубу и был отправлен к своему собрату, целый день молча просидевшему на койке.

Другая шлюпка тоже порывалась пристать к нашему борту. Старшина ее указывал на матроса с завязанной платком головою и кричал, что он ранен осколками снаряда, прося сделать ему перевязку. Командир махнул, чтобы они подошли, но несколько тревожным взором все рассматривал черный дымок, за которым скрывалось какое-то быстроходное судно.

Боцман лихо развернулся и ловким кругообразным движением метнул бросательный конец на немецкую шлюпку, которая, подымаясь на волне, не знала, за что зацепиться. Видно, это был самый неудачный день в жизни раненого немца. Вместе с другими он сделал движение, чтобы поймать конец, но поскользнулся, и груз бросательного конца хлестко звякнул ему по переносице, так что кровь хлынула из обеих ноздрей. В этот момент командир нервно отнял от глаз бинокль и в один голос с вахтенным начальником воскликнул:

– Миноносец!

Немецкую шлюпку немедленно отпихнули шестом от борта и, выйдя полным ходом из района, усеянного плавающими бревнами, скрылись под водой. Окутанный дымом миноносец быстро двигался в нашу сторону. Мы убрали перископы и погрузились на 100 футов.

Сделав необходимые навигационные записи, я принялся за опрос второго капитана. Несмотря на приказание взять с собой все карты, он не привез ничего, ссылаясь на то, что был слишком взволнован. Сообщил только, что шел с лесом из Хапаранды в Киль, что о нахождении подводных лодок в этом районе его никто не предупреждал и что все пароходы пересекали Норчепингский залив так же, как и он, совершенно не подозревая о возможных опасностях. В общем, разговор был уклончив, и я, дав ему написать его имя вверху страницы, отпустил его на покой.

Вдвоем капитаны несколько оживились, завязали вполголоса торопливый разговор и не отказались от щей, предложенных им во время ужина. К вечеру под водой стало сыро, и озябшие капитаны, почтительно сняв фуражки, постучали в кают-компанейскую дверь и просили разрешения перейти в машинное отделение, погреться у дизелей.

Поручив наблюдение за ними рулевому кондуктору Зуеву, командир разрешил им беспрепятственное хождение от назначенных им коек до дизелей, около которых грелась и сушила промокшее платье вся команда.

С наступлением темноты мы всплыли и начали зарядку аккумуляторов. Мотористы добродушно предложили капитанам два табурета, а сами полукругом на корточках и прямо на палубе расселись вокруг них. Завязался разговор на непонятных друг другу языках. Неясности разъяснялись обильной жестикуляцией. Руководивший собеседованием кондуктор Зуев воодушевился больше всех, стараясь показать капитанам настоящее салонное обращение и хороший тон.

Тем временем дизеля стучали на полный ход, торопясь восстановить растраченную аккумуляторами на долгом подводном ходу энергию. Вахтенные начальники напряженно всматривались в темный горизонт. Лодка стояла на месте с разобщенными от винтов двигателями, не имея, таким образом, возможности в случае тревоги сразу же дать ход.

Положение было беспокойное. Состояние вахтенных весьма напряженно. Пользуясь свободным для меня временем, я лег спать в кают-компании на диване, рядом со штурманским столом.

III

Я проснулся оттого, что мне на голову вылился чайник, поставленный кем то на штурманском столе. Вслед за ним посыпались книги, протрактор, циркули, линейки и прочая штурманская принадлежность. Я немедленно вскочил и, чтобы удержаться на ногах, должен был ухватиться за буфетный шкап, из которого уже сыпалась плохо закрепленная посуда. Лодка с сильным уклоном на нос уходила на глубину. Обе створки двери в центральный пост распахнулись сами собой, и я увидел каскад воды, лившийся из выходного люка через боевую рубку в центральный пост. Позади меня, у противоположной двери, два пленных капитана с открытыми ртами и бледными как полотно лицами, смотрели перед собой.

– Электромоторы полный вперед! – нервно кричал командир. – Неужели не готово? Скорей!

Несколько вымокших насквозь людей спрыгнуло вниз. Входную крышку, захлестнутую волною, закрыли с трудом, когда она уже была под водою. Около дизелей суетились мотористы и, едва сохраняя равновесие, разобщали муфту, соединявшую во время зарядки дизеля с электромоторами.

В этот момент странное жужжание пронеслось вдоль всей лодки и, пройдя над погруженным носом, перешло с одного борта на другой.

– Мина! – воскликнуло несколько голосов.

– Электромоторы полный вперед!.. – возбужденно крикнул командир, и электрики, давно сжимавшие рубильники в своих руках, замкнули их на полный ход.

Минный машинист Бирюков, стоявший у переводной муфты, сделал в этот момент последний ее поворот и хотел вынуть рычаг из гнезда. Но разобщенная муфта уже завертелась на валу, и рычаг с размаху ударил Бирюкова по животу. Он упал, не успев крикнуть, но успев все же выдернуть злополучный рычаг, который, оставшись на месте, мог бы сорвать все движение. Лодка, забрав ход, наконец выровнялась на глубине, а через минуту над нашей головой, бурля винтами, проскочил немецкий миноносец.

– Погружайся на 100 футов, – приказал командир горизонтальным рулевым. Завыли рулевые моторы, и стрелка глубомера стала падать вниз под жадно устремленными на нее взорами столпившихся в центральном посту людей. Перейдя за назначенный предел, она медленно вернулась на указанную цифру, и лодка пошла на стофутовой глубине.

Лежавшего без чувств Бирюкова перенесли на его койку и осмотрели. По признакам, не оставлявшим сомнения, фельдшер определил кровоизлияние в живот, грозившее неминуемой смертью. Некоторое время спустя Бирюков застонал и пришел в сознание. Несчастный просил все время пить и очень хотел молока. Ему разводили в воде консервированное, стараясь создать иллюзию настоящего. Он имел силы пройти несколько раз, сгорбившись и спотыкаясь, под руку с фельдшером в уборную, но вскоре слег и, простонав еще сутки, умер в следующую ночь.

Обернув Андреевским флагом, его оставили лежать на своей наре, завесив ее простыней. Командир не хотел воспользоваться правом спустить его в море, а решил довезти до Ревеля для предания земле со всеми почестями, подобающими герою.

Присутствие поблизости от них покойника тревожило капитанов, и они, почти не смыкая глаз, провели остальное время похода, сидя у дизелей.

В течение дня, когда мы взорвали три германских парохода, мы дважды видели миноносец, очевидно посланный для нашего уничтожения. Зная его присутствие неподалеку от нас, мы допустили все же некоторую неосторожность, рассчитывая на темное время, и остановились для зарядки аккумуляторов в непосредственной близости от места наших действий. Кроме того, мы стояли в позиционном положении, имея палубу вровень с поверхностью моря, и волны, катясь через нее, отмечали наше место длинным белым буруном, который и привлек внимание разыскивавшего нас миноносца. Стоявший на вахте старший офицер заметил какой-то темный предмет под горизонтом, но не торопился прекращать зарядки, желая убедиться, что он от продолжительного напряжения не ошибается. Но темный предмет быстро увеличивался в размерах, и стало ясно, что он движется очень большим ходом и может быть только миноносцем. Прекращение зарядки и погружение было произведено со стремительностью, стоившей жизни одному человеку. Случайный же дифферент на нос избавил нас от очевидной гибели, так как мина прошла над носовой палубой, почти вплотную.

Мы пробыли под водой почти до рассвета, все время отходя на ост. Наконец рискнули всплыть, чтобы закончить зарядку.

Напряженно и нервно наблюдали мы за горизонтом, а на рассвете дали ход одним дизелем, продолжая зарядку другим.

Море как-то странно опустело. Движение судов, столь обильное накануне, почти прекратилось. Перепуганные нами, не вышли в море даже и нейтральные суда. Проходив весь день под водой, мы заметили только три шведских парохода и после них не видели никого.

При таких обстоятельствах наше дальнейшее пребывание здесь становилось ненужным. Тем более, что за нами следили уже два миноносца, силуэты которых мы наблюдали одновременно к норду и к зюду. А потому, прождав сутки, мы всплыли с темнотой и на рассвете следующего дня двинулись на ост.

Не доходя северной оконечности Готланда, мы заметили вправо от нас силуэт низко сидящего парохода, над палубой которого желтелись как будто доски. Похоже было, что пароход шел к острову, перегруженный лесом. Не останавливая на нем особенного внимания, мы продолжали путь.

Минут через десять кто-то опять захотел посмотреть на пароход. Но он непонятно исчез. Это заинтересовало всю вахту. Он был от нас не далее чем в двух милях и скрыться за горизонтом никак не мог. Все с любопытством смотрели в сторону пропавшего парохода и уже стали отворачиваться понемногу, когда вдруг кто-то громко закричал:

– Справа на траверзе – перископ!

Устремивши поспешно свои бинокли по указанному направлению, мы увидели кабельтовых в десяти от нас слегка отсвечивавший на солнце стержень и за ним – легкую борозду по заштилевшему морю.

Не имея времени рассуждать о связи парохода с подводной лодкой, мы быстро повернулись к перископу кормой и погрузились в воду. Уже на спокойном подводном ходу, после оживленных дебатов мы пришли к единственному заключению, которое могло объяснить исчезновение парохода, а именно, что посредством легких щитов немецкие лодки могли маскироваться. В данном случае желтые щиты впереди и позади боевой рубки, похожей на мостик, с перископной тумбой, похожей издали на дымовую трубу, создали впечатление грузовика, переполненного лесом, и легко отвели от него внимание, тем более что он шел на Готланд, а шведы для внутренних перевозок не стали бы пользоваться иностранными судами.

Под вечер мы всплыли и по засвежевшей волне в полном надводном состоянии прошли между островами Готланд и Готска-Сандэ.

Нам пришлось испытать неожиданные затруднения по штурманской части. Электрический компас Сперри перестал действовать, так как работавшие на него моторы во время атаки на нас миноносца были залиты водой, которая повредила обмотку якорей, разъев изоляцию. Магнитные же компасы разошлись на 40 градусов между собой по причинам, которых доискаться было невозможно. Пришлось маневрировать на большой волне для срочного уничтожения девиации и согласования компасов. Покончив с этой работой, мы, наконец, легли на курс к Дагерорту, погрузившись ночью на 40 футов, специально для отдыха команды, ибо на подводном ходу для обслуживания движения лодки достаточно было четырех человек.

На рассвете всплыли и я с волнением ждал открытия Верхнего Дагерортского маяка, правильное или неправильное появление которого должно было подтвердить или опровергнуть все мои штурманские расчеты. Впрочем, не это было важно. Важно было без ошибки войти в невидимые ворота между минных полей и заграждений, рассеянных далеко вокруг Дагерорта. Последствия ошибки могли быть слишком роковыми…

И вот Дагерортский маяк открылся в должном направлении, удостоверив правильность моих расчетов. Вздох облегчения невольно вырвался у нас. Мы подняли мачту и дали радиотелеграмму на маяк о нашем преждевременном возвращении. Маяк не ответил, и мы пошли без оповещения. Это послужило причиной нашего последнего приключения. С момента открытия русского маяка мы сразу же почувствовали себя дома. Увидев немного в стороне наш дозорный миноносец, мы доверчиво бросились к нему навстречу, но он открыл по нас ураганный огонь, несмотря на опознавательный сигнал, тщетно развевавшийся по ветру. Не убирая даже мачты, мы вынуждены были спасаться под водой, с полного хода грохнулись на песчаное морское дно и затем, опасаясь быть протараненными на фарватере, ползли по песку Дагерортской банки, обходя фарватерные вехи заведомо не с той стороны. Только пройдя Дагерортскую мель, мы всплыли на поверхность, размахивая шестом с опознавательным сигналом.

Узнав свою лодку, миноносец подошел с извинениями. Мы сообщили ему результаты нашего похода, и он немедленно объявил о них по радио всему флоту.

С наступлением темноты мы легли на дно у банки «Аполлон» и впервые за истекшие восемь дней выспались спокойно, зная, что на дне морском нас никто не атакует.

Наутро продолжали путь домой. Пройдя Суропские маяки, мы открыли все входные люки, и команда, за исключением сигнальщиков и комендоров, вся просидевшая девять дней взаперти, расположилась на верхней палубе отогреться и просохнуть на приветном майском солнце. С этого момента можно было разрешить себе мысли о береге, о ванне, о комфорте.

Мы входили на рейд с приспущенным флагом как имеющие покойника на борту. Суда, мимо которых мы проходили, ставили во фронт команду и кричали «Ура». Было совестно и лестно.

Стоявший в гавани под флагом командующего флотом крейсер «Россия» встретил нас музыкой и караулом. На его мачтах поднялся сигнал: «„Волку“ Адмирал изъявляет свое особое удовольствие».

Польщенные встречей, о которой мы вовсе и не думали, мы подошли к транспорту-базе и подали швартовы.

Начальник подводного плавания вышел нам навстречу, поздоровался с нами и поздравил с удачным походом. Многочисленные вопросы посыпались один за другим, но их перебил адмиральский катер, который подошел с распоряжением поднять флаг до места, дабы не нарушать общего радостного впечатления, и сообщил, что командующий Флотом приглашает командира и штурмана прибыть к нему, в чем есть, с картами похода и навигационным журналом.

Походы подводной лодки «Волк»

Июнь 1916 года

I

В связи с получением агентурных данных Штабом флота была намечена очередная совместная операция русских и английских подводных лодок у германских берегов.

Для принятия обстановки командир (Ив. Вл. Мессер) и я явились к начальнику Службы связи Балтийского флота в его береговой кабинет. Одновременно с нами туда же прибыл и командир английской подводной лодки Е9, капитан Кроми, впоследствии убитый большевиками. С ним были и другие английские офицеры. Кроми выделялся среди них белым офицерским Георгиевским крестом, полученным им за утопление в Балтийском море германского крейсера «Принц Адальберт».

Через несколько минут в кабинет вошел начальник Службы связи, контр-адмирал Непенин, впоследствии командующий флотом, тоже убитый большевиками, и, сев в кресло перед столом с генеральной картой Балтийского морского театра, начал излагать обстановку, временами прерывая свою речь и давая слово переводчику, старшему лейтенанту Антонию Эссену, который повторял сказанное адмиралом Непениным – по-английски. Сам адмирал, не владея английским языком бегло, иногда лишь поправлял его в тех местах, где находил перевод неточным.

Талантливейший организатор и блестящий знаток флота, Непенин отличался вспыльчивым и подчас грубым характером, что, однако, прощалось ему всеми и всецело ввиду его общепризнанного таланта, вызывавшего к нему благоговение всего флота. Речь его обильно пересыпалась нецензурными выражениями, от которых он, как истый морской волк и холостяк, не мог воздержаться.

– На параллели Либавы поперек моря держится завеса из легких крейсеров. Идя по назначению, вам надлежит прорвать эту завесу, не обнаруживая себя и не увлекаясь благоприятными случаями атаки. Я знаю, вы – спортсмен, мистер Кроми, но свободу вашего спортсменского пыла я разрешаю лишь на обратном пути. В Данцигских доках стоит сейчас крейсер «Кайзерина Августа». Крейсер-то сам по себе – г…, но, по агентурным сведениям, полученным мною, на нем собирается выйти в море принц Генрих Прусский. «Кайзерина» под его флагом выйдет из Данцига через 34 дня. В течение этого времени вам надлежит держаться в квадрате 824. «Кайзерина», выйдя из канала, ляжет на вест, к Гиедзеру. Тут-то вы и пришпильте ее, так ее и разэтак, с какого конца будет угодно.

Переводчик заминается.

– Насчет литературных украшений – как знаете, а прочее без отсебятин, – подсказывает ему Непенин.

Кроми сдержанно улыбается и спрашивает, нет ли донных мин в Данцигском канале, где он предпочел бы лечь на дно у самого порта в ожидании «Кайзерины».

Непенин бросает на него одобрительный взгляд.

– Вот молодчина, черт вас дери. Но думаю, что в канал лучше не заходить: мало ли чего они там наклали. Точных сведений об этом у меня нет. Идя обратно, можете снять пенки с г…, которое тилипается в завесе, но не переходите к весту от 18-го меридиана, чтобы не встретиться с «Волком» и не напакостить друг другу. Через десять дней вас будет ждать дежурный миноносец, который проведет вас в Рогокюль Соэло-зундом. Если вернетесь раньше, то идите кругом, через Дагерорт, сообщив по радио точный час подхода, иначе вас обложат батареи.

– А вам, – повернулся Непенин к командиру «Волка», – вам назначается поход к Гиедзеру. Если «Кайзерина» увильнет от Кроми, что, впрочем, маловероятно, то вы должны будете ее ущучить по дороге к Кильскому каналу. Но имейте в виду, что все пространство у входа в канал зас…но минами на десять миль вокруг. Имеются входные вехи – вот их снимок, – но их легко проглядеть, особенно в мглистую погоду. Вам предоставляется самому оценить обстановку. Предупреждаю, что район все время обследуется германскими миноносцами, так их и разэтак, а потому днем на поверхность показываться отнюдь нельзя. Вообще никого не трогать до прохода «Августы», то есть первые четыре дня. Начиная с пятого дня, шпильте направо и налево. Возвращаясь, не переходите 18-го меридиана к осту, дабы не спутаться с Е9.

Пожелав нам успеха, Непенин кончил свою служебную беседу с нами, и мы отбыли на базу подводных лодок готовиться к походу.

II

Закончив прием путевых запасов и консервов и высадив на берег писаря и баталера (заведующего провиантской частью), мы отдали швартовы и вышли на рейд. Сделав пробное погружение и проверив механизмы, дали полный ход обоим дизелям и под вечер вышли за боковое заграждение в море.

Минула короткая июньская ночь, и русские берега скрылись с горизонта. День наступил ласковый и теплый. Море – как зеркало. Кругом ни души, если не считать чаек, которые, описывая круги в воздухе, то ниспадали к морю, чиркая крыльями по воде, то взвивались к небесам.

Лодка медленно ползла в позиционном (полуподводном) положении, оставляя за собой на зеркальной поверхности моря широкую белесоватую дорогу, покрытую мелкими кружками и завитками пены.

Глубокая идиллия, полная скрытых опасностей со всех сторон.

Сидя в боевой рубке, слышу через открытый люк разговор сигнальщиков, стоящих вахту наверху.

– Чайки все белые, а одна черная.

– Где?

– А вон там, повыше.

– То, должно, не чайка, а коршун.

– Какой же тебе коршун на воде?

– Так-то оно так, а только он совсем как коршун: крыльями не машет, точно бы застыл. Парит, значит…

Стоящий на вахте старший офицер вдруг соскакивает вниз. За ним стремительно валятся в люк оба сигнальщика и рулевой. Старший офицер быстрым движением руки замыкает электрический ревун, означающий боевую тревогу и погружение.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Аэроплан, – отвечает он. – Пошлите доложить командиру.

Командир быстро поднимается в боевую рубку. Электромоторные помпы с шумом заполняют средние цистерны.

– Погружайся на 60 футов, – приказывает командир горизонтальным рулевым.

Цистерны наполнены. В лодке наступает тишина. Лишь приятно для уха жужжат главные электромоторы, замкнутые на полный ход. Лодка идет на 60-футовой глубине.

Вдруг звенящий треск прорезает тишину… Точно удары металлического бича по стальному корпусу лодки со свистом и лязгом часто падают на нас, один за другим…

– Раз, два, три, четыре… семь, – с остановившимся дыханием считаем мы взрывы аэропланных бомб. Даже при электрическом свете видно было, как побледнели многие лица. По бортам снаружи лодки – в аппаратах Джевецкого – восемь ничем не прикрытых мин Уайтхеда. Достаточно небольшому осколку снаряда щелкнуть по запальному стакану – и от лодки не останется следа. Или, если даже и не будут тронуты мины, от взрыва одной лишь аэропланной бомбы – треснет обшивка, прямым столбом или плоскими косыми веерами ворвется внутрь вода. В одну минуту зальет моторы. Мгновенная темнота. А за нею безвестная смерть. Не на людях, не в пылу атаки, не с лихо занесенной над головой саблей, не в упоении подвигом, не под покровом голубых небес – а в тоске вынужденного бездействия, в холодном, мокром мраке, в ожогах от разлившейся из аккумуляторов кислоты, среди смрадной тьмы и скрежета зубов…

Но никто не позволял себе тогда этих размышлений. Я рисую эту картину в память тех, кто погиб на семи наших подводных лодках, утопленных в минувшую войну, в память тех, о чьей трагической и геройской смерти тогда нельзя было громко говорить из военных соображений.

– Погружайся на 100 футов, – нервно приказывает командир.

Бомбы перестают падать. Молчание продолжает царить в лодке. Проходит минута, другая. На лицах появляются улыбки.

– Штоб ему ни дна, ни покрышки, – слышится нерешительный возглас.

– И откудова он взялся? Ведь и берегов-то не видать.

Старший офицер дает отбой тревоги и вместе с боцманом обходит лодку, осматривая, не появилось ли где течи.

Мы остаемся идти под водой. Люди разбредаются по своим углам. В носовом отделении запускают граммофон:

Да, я – а-э-ро-план

Системы новой,

В полет готовый… —

залихватски визжит шансонетка.

Коль за-хо-чу,

Того бесплатно прокачу.

– О-хо-хо-хо-хо, – ржут успокоенные голоса.

В кают-компании начинается бесконечный чай. Курильщики томятся и проклинают аэроплан, загнавший нас под воду, где курение недопустимо.

С наступлением темноты всплываем и одним дизелем начинаем зарядку аккумуляторов, другим поддерживаем ход вперед.

С рассветом погружаемся. Несколько раз подымаем перископы, но ничего в них не видим: точно их забили белой ватой. Командир решает всплыть, чтоб осмотреться и узнать, в чем дело.

Оказывается – нашел густой туман. Не было надобности дальше идти под водой, тратя аккумуляторную энергию, которую с таким трудом, урывками, исподтишка, приходится возобновлять. При дневном свете нашли забившиеся в палубную настилку осколки аэропланных бомб и что-то вроде шрапнельных пуль, но кубической формы.

Но через час верхняя вахта опять стремительно валится в люк и пение ревуна опять оглушает лодку. Погода прояснилась, и слева от нас, на самом близком расстоянии, обнаружен был немецкий перископ. С приближением к неприятельским водам обстановка, естественно, становится тревожной. Остыл юмор. Каждый сосредоточенно и покойно делал свое дело, в возможно более тщательном выполнении которого всякий из нас инстинктивно чувствовал уменьшение опасности, обступившей нас со всех сторон.

В темноте мы подошли ко входу в Данцигский залив. Наша позиция находилась к западу. Чтоб не помешать английской лодке и пройти стороной, надо было точно определить свое место.

Мы всплыли. Командир никак не мог открыть выходную крышку. Ему помогало двое рулевых, но рычаг не подвигался с места.

Атмосфера сразу стала напряженной. На поверхности моря нам можно было находиться только при самом обостренном внимании к тому, что делалось вокруг. А при закрытом люке мы были в этом отношении крайне стеснены. Перископы ночью бесполезны. Иллюминаторы, расположенные по окружности боевой рубки, были очень малы и поминутно заливались волной. Я быстро передвигался от одного иллюминатора к другому, напряженно вглядываясь через них в ночную темноту. Море казалось особенно мрачным и холодным. Безжизненная холодная луна лила мертвенный молочный свет на сумрачные волны, которые с глухим рокотом медленно и тягуче катились на нас, лениво разливаясь по палубе и обдавая рубку пеной. Направо, с размеренною по секундам точностью, мигал маяк. Это была единственная живая точка на мертвом фоне, и к ней невольно тянулся глаз.

За моей спиной продолжали возиться с рычагом. Молчание царило в лодке. Я опять посмотрел на маяк и справа от нас заметил темный силуэт: может быть, буй, а может быть, сторожевое судно без огней. Немедленно сообщил об этом командиру.

– Заполняй балластные, – крикнул он, бросив рычаг.

Лодка стала быстро погружаться. На глубине 90 футов под давлением столба воды выходная крышка плотнее прижалась к своему месту, и рычаг легко открылся. Стало ясно, что крышка не открывалась потому, что повышенным давлением внутри лодки она выпиралась наружу и сильно натягивала запирающий ее рычаг. Давление же внутри лодки обычно повышается вследствие утечки сжатого воздуха из баллонов, где он хранится, на случай необходимости срочного продутия систерн погружения или на случай аварии моторных помп, которыми они откачиваются обычно. Таким образом, барометр в лодке на подводном ходу всегда показывает максимальную плотность, по-обывательски – великую сушь, несмотря на действительную сырость.

Пройдя еще некоторое время под водой и не слыша над собой движения, мы опять стали подниматься… На глубине 40 футов лодка за что-то зацепилась. Старший горизонтальный рулевой, вслух объявлявший глубину через каждые 5 фут, несколько раз повторил одну и ту же цифру.

– Что такое? – в недоумении спросил командир. – Посмотрите на указатель скорости: имеем ли ход вперед?

Я взглянул на циферблат электрического лага. Стрелка указывала ноль. «Сеть!» – промелькнула щемящая мысль.

– Полный ход вперед, – приказывает командир…

Поют электромоторы…

Указатель хода показывает ноль. «Так может быть только хуже, – подумал я. – Можем сорвать верхние мины или запутаться еще больше».

– Стоп электромоторы, – командует командир, видимо думая то же, что и я.

Гробовое молчание во всей лодке. Все напряженно смотрят по направлению к центральному посту.

– Заполняй балластные, – приказывает командир, не давая хода ни вперед ни назад.

Лодка сначала стоит на месте, потом вдруг, точно оторвавшись, начинает падать. Старший рулевой, тоже о чем-то догадываясь, со вздохом облегчения начинает называть глубину:

– 75, 80, 85, 90…

– Задержаться на 100 футах, – говорит командир. – Электромоторы малый вперед, право на борт.

Лодка медленно описывает широкую циркуляцию под водой, выходя из опасного района. Вместе с командиром мы рассматриваем карту наиболее крупного масштаба, стараясь по характеру глубин догадаться о местах возможного расположения противолодочных сетей, применение которых создало для подводных лодок новую смертельную опасность, ужасную тем, что экипаж запутавшейся в сетях лодки обречен на медленную смерть от истощения запасов воздуха, если сети не были снабжены подрывными патронами, упрощающими развязку. То и другое было одинаково по конечным результатам, а потому командир решил не переходить через подозрительную узкость, лежавшую на нашем пути, а, дождавшись рассвета, выследить в перископ, как ее проходят надводные суда.

Весь следующий день мы провели под водой, невдалеке от узкости, и за весь день не видели ни одного судна, что укрепило нас в подозрении о непроходимости этого района.

Произведя ночную зарядку, мы отошли на север и стали на путях, которыми обычно следовали грузовые пароходы, в надежде повторить улов нашего первого похода. Но все суда, без исключения, держались на этот раз под берегом, не выходя из нейтральной полосы, которую шведы специально для этого протралили и обставили особыми вехами.

Не желая тратить времени напрасно, командир решил вернуться и испросить новых инструкций.

С досадным чувством безрезультатности похода мы вернулись в Ревельскую базу и донесли о наших наблюдениях касательно сетей.

III

Приостановив посылку лодок через указанный нами район до более точных данных, командующий флотом назначил нам поход в Ботнический залив для ловли немецких пароходов.

Получив от начальника Або-Оландской позиции шведские карты, мы пересекли шхеры и вышли в Ботнический залив. Шхерные острова, еще недавно бывшие убежищем для дачников, спасающихся от городского шума, теперь превращены были в маленькие крепости, уставленные морскими батареями, наблюдательными постами, авиационными пунктами и станциями радиотелеграфа. Частное пароходство было прекращено, а для местных нужд ходил раз в неделю пароходик с военным комендантом.

Мы одним галсом пересекли Ботнический залив по диагонали и к вечеру следующего дня подошли к шведским берегам.

Еще до того как нас могли бы увидеть, мы скрылись под водой и к берегу подошли невидимкой.

Надо было точно определить место. В перископ видны были крутые гористые берега, покрытые темным ковром зелени и мхов. Над обрывом высился старинный замок, сумрачный и одинокий. Другого жилья не было заметно далеко вокруг, лишь лоцманская станция на островке, выброшенном в море. К северу в море выдавался опознанный мною по соответствию пеленгов мыс, прикрывавший подход к фиорду, в глубине которого лежал город Эрншельдсвик. Над самым обрывом этого мыса белел маленький маячок. Мы повернули на него и пошли самым малым ходом, полтора узла, в расчете, что немецкие пароходы, огибая мыс, вероятно, позволят себе маленький риск не прижиматься к берегу в этом месте и таким образом делать большой крюк, а пересечь бухту по замыкающей ее прямой, покинув на четверть часа нейтральную зону.

Наступила белая ночь. Даже в полночь было так светло, что мы не могли бы всплыть, себя не обнаруживая. До берегов было всего четыре с небольшим мили.

В два часа ночи на уровне мыса появился пароход. Мы медленно повернули ему навстречу. Ввиду ночного времени он не нес флагов, а потому надо было пройти возможно ближе, чтобы определить его национальность по порту приписки, который обозначается обычно на корме. Командир решил на этот раз атаковать по-немецки, то есть без предупреждения и не всплывая, чтобы не спугнуть других. Гибель парохода могла быть приписана сорвавшейся с минных полей или плавающей мине. Электрический ревун поднял спавшую команду. Все разбежались по своим местам и застыли в ожидании приказаний. Минные машинисты ухватились за спусковые рычаги своих аппаратов и напряженно уставились, каждая пара на свой рупор переговорной трубы из центрального поста.

Но надо было еще, чтоб пароход вышел хоть на минуту из трехмильной нейтральной полосы, и, кроме того, надо было убедиться, что это пароход немецкий…

И вот стало видно, как пароход медленно отделяется от берега, рассчитывая сократить путь пересечением бухты вне нейтральных вод. Мы тихо приближаемся к нему. Поднят только один перископ. Командир, держась за его ручки, ворочает его, ища надписей на борту парохода.

– «Дорита»… Штетин… Первый номер Джевецкого – товсь!

Соответствующий минный машинист, давно уже готовый, крепче сжимает свой рычаг.

– Пли!..

Машинист дергает рычаг. Раздается шипящий вздох, и мина, отделившись от своего гнезда на палубе лодки, устремляется вперед…

До парохода кабельтов с небольшим. Мина, имея скорость 50 узлов, должна достичь его через 8–9 секунд. С затаенным дыханием считаем про себя эти секунды, ожидая взрыва… Но проходит 10, 12 полминуты, – взрыва нет.

– Промах, – говорит командир.

Пароход тем временем уже перешел за наш траверз. Поворачивать за ним под водой было бы очень долго, и он успел бы войти снова в нейтральную полосу.

– Всплывай! – приказывает командир, предпочитая себя обнаружить, но не упустить неприятельского судна.

Лодка выплывает на поверхность и ворочает вслед за пароходом. Сигнал не был заблаговременно набран, а потому, пока сигнальщики прицепляли флаги, комендоры остановили пароход, пустив ему вдогонку несколько снарядов. В бледном сумраке белой ночи видно было, как снаряды, пробивая борт, оставляли за собой в железной бортовой обшивке раскаленные красные кружки, которые спустя мгновение потухали.

Пароход в смятении остановился. Мы приблизились и голосом передали приказание немедленно покинуть пароход, а капитану привезти с собой все карты.

Полуодетая команда через полминуты была вся наверху, и сейчас же вслед за сим две большие шлюпки, наполненные бледными людьми, отвалили от парохода. Одна из них подошла к нашему борту и высадила тяжело дышавшего и прижимавшего руку к сердцу капитана.

– Какой груз? – спросил командир.

– Железная руда, – прерывающимся голосом ответил капитан.

– Товсь! – скомандовал командир, выйдя на траверз парохода.

– Пли!

Через 10 секунд мина дотрагивается до середины парохода… Поднимается столб воды, угольной пыли и пара… Взрыв глухим раскатом несется по заштилевшей бухте, отдается эхом в горах и громовым могучим перебоем катится по спящему фиорду, затянутому розовой, полупрозрачной дымкой предрассветного тумана.

Через 50 секунд пароход переворачивается вверх дном и исчезает под водой. На его месте остается плавать опрокинутая пустая шлюпка…

Немецкий капитан, держась рукой за сердце и с трудом дыша, стоит у нас на мостике и растерянно смотрит перед собой. Командир предлагает ему спуститься вниз.

Лодка погружается. Я прокладываю на карте проверенные несколько раз пеленга лоцманской станции и маяка, дабы не было споров о нарушении нейтралитета. Пеленга пересекаются в четырех с половиной милях от берега, то есть показывают наше место в полутора милях от шведских территориальных вод.

Командир предлагает и немецкому капитану показать на карте место гибели парохода, дабы убедиться, что и он не обвиняет нас в нарушении шведского нейтралитета. Но капитан, продолжая тяжело дышать, норовит указать место гораздо ближе: в шведских водах. Я отыскиваю среди привезенных им с собой немецких карт карту данного района и нахожу проложенный на ней немецким штурманом курс парохода, почти совпадающий с нашим и лежащий вне шведских вод. Оправдание наше неоспоримо. Немецкий капитан вынужден с этим согласиться.

– Что с вами? – спрашивает командир, видя, что тот все держится за сердце.

– У меня астма и аневризм. Я призван из запаса, в котором находился по болезни сердца, и лишь недавно, вследствие нехватки личного состава, назначен для плавания на транспортах в наиболее спокойных районах… Что не помешало мне однако попасть сегодня в плен.

Старший офицер, вахтенный начальник и механик подходят в сопровождении вестового с бокалами шампанского на подносе.

– Позвольте, Иван Владимирович, поздравить вас с не изменяющим вам успехом, – говорит старший офицер.

– Благодарю, – сдержанно улыбаясь, лаконически отвечает командир. – Дайте ему шампанского, – кивает он на немецкого капитана. – Может быть, это полезно для поддержания сердца. Смотрите, он еле дышит.

Немец пьет. Я записываю его имя: Теодор Фридрихсен, после чего старший офицер отводит ему в носовом помещении койку и рекомендует лечь.

Начинаю разборку захваченных карт. Внимание наше привлекли новый шведский нейтральный фарватер и курсы, обходящие стороною место, где мы в прошлый раз за что-то зацепились. Немецкий капитан при опросе был более растерян, чем его коллеги, захваченные нами прошлый раз, и проговорился, что за ним должны пройти еще несколько немецких пароходов. Поэтому в расчете, что эти пароходы успели выйти в путь до получения вестей о нас от спасшейся с «Дориты» команды, мы остались под водой в прежнем районе, самым малым ходом двигаясь на норд.

Мимо прошли нейтральные пароходы. Шведская канонерка вышла из Эрншельдсвика и долго крейсировала неподалеку от нас, разумеется, нас не видя.

В полдень повернули на обратный путь, продолжая наблюдение за районом.

Пришла ночь, такая белая, что всплытие наше было невозможно. Наступили вторые сутки беспрерывного пребывания нашего под водой. Дыхание стало стесненным, но командир упорно ждал, разыскивая немецкие суда среди довольно многочисленных пароходов, проходивших мимо.

В течение вторых суток недостаток воздуха стал ясно сказываться почти на всех. Подняться в боевую рубку на несколько ступенек вверх – по действию на сердце казалось восхождением на высокую гору. Ничтожное усилие для поворота перископа вызывало тяжелую одышку. Ввиду этого многие легли, стараясь не делать лишних движений. Впрочем, на состоянии духа обстоятельство это ничуть не отражалось. Все единодушно одобряли упорство командира и ждали появления неприятельских судов.

Под конец вторых суток дальнейшее пребывание под водой стало невозможным. Чтобы пройти от центрального поста до моторов, нужно было несколько раз, прислонившись к стене, отдыхать. К тому же немецкий капитан давно лежал пластом, не принимал пищи и, казалось, перестал дышать; а он подлежал допросу в Штабе флота, и его не только по-человечески надо было сохранить.

Тогда, выйдя полным ходом из видимости шведских берегов, мы всплыли на поверхность и открыли все три люка. Загудели вентиляторы, и все в лодке оживилось. Немецкого капитана убедили, что он еще жив, и заставили принять пищу.

Пересекши Ботнический залив по направлению к русским берегам, мы вошли в Северный Кваркен и остановились у первого островка с постом службы связи, прося вызвать из Николайштадта катер с офицером для принятия пленного капитана, болезненное состояние которого внушало нам опасения за его целость и стесняло нас. В ожидании катера начали, как читатель уже может догадаться, срочную зарядку аккумуляторов, энергия которых почти вовсе истощилась за двое суток непрерывного хода под водой.

В полночь прибыл сам начальник Николайштадтскаого водного района и привез с собой на всякий случай двух русских лоцманов, которых мы приняли к себе, не имея в них нужды, но чтобы дать им возможность получить награду. Начальник водного района увез немца с собой[1] и принял от нас сведения об утопленном пароходе для сообщения Штабу флота. Таким образом, официальное оповещение от Ставки вышло во всех газетах еще до нашего окончательного возвращения из похода.

Продолжая одним дизелем зарядку, мы снялись с якоря и двинулись в северную часть Ботники на новое место. Вследствие белой ночи немыслимо было пройти незаметно до снабжавшей немцев лесом Хапаранды, и мы, выбрав позицию на полдороге, погрузились у ближайшего изгиба шведских берегов, где можно было ожидать выхода немецких судов на короткое время из шведских территориальных вод.

Место было спокойное. Большинство людей отдыхало. Но командир сам стоял с утра у перископа, следя за проходящими судами. Легкий бриз наносил по временам полосы тумана, и тогда мы на некоторое время слепли. А когда прояснялось, являлись миражи. Парусники и пароходы поднимались из-под горизонта вверх ногами, затем, по мере приближения, у них оказывалось два силуэта: прямой и опрокинутый, которые своими макушками касались друг друга. Далее опрокинутый силуэт исчезал, и предмет принимал свои естественные формы.

Позиция была очень скучной. Немцы, видимо, о нас узнали и отменили выход пароходов.

Для спокойствия мы держались вблизи огражденной со всех сторон вехами банки. Таким образом пароходы не очень приближались к нам и не вынуждали нас ни отходить в сторону, давая им дорогу, ни погружаться, – что влекло бы за собой лишнюю трату аккумуляторной энергии, экономить которую на случай серьезного дела было заботой всякого командира…

Но вот из рубки слышится команда:

– Право руля.

Немного спустя вдруг:

– Больше право.

И вслед за сим уже повышенным голосом:

– Полный вперед! Право на борт.

«Вероятно „добыча“», – думаю я.

– Полный назад! – командует вдруг командир.

Не отходя от своего стола, в недоумении жду, что будет дальше. Положение кажется тем более странным, что заднего хода под водой мы никогда не употребляли, ибо при перемене хода с переднего назад лодка теряет дифферент.

Действительно, – лодка остановилась и стала наклоняться носом вниз, вызывая неприятное ощущение потери под ногами почвы. Створки всех дверей открылись к носу, и со стола поехали на пол карты, книги и прочие предметы.

– Погружайся! – слышится громкий голос командира.

Я встал из-за стола и хотел пройти в центральный пост, но в эту минуту лодка задрожала, над головой послышался лязг разрываемого железа, бурление чьих-то винтов, и вслед за сим в боевую рубку сверху хлынула вода…

– Всплывай!.. продуть систерны!.. – во весь голос воскликнул командир.

Продутие балластных цистерн сжатым воздухом означало чрезвычайную срочность. Все, вскочив с мест, не двигаясь, смотрели по направлению к центральному посту, ожидая, всплывет ли лодка, и не понимая еще, что именно произошло…

Падение воды из боевой рубки в центральный пост понемногу затихает, и в рубке появляется слабый дневной свет. Я поднимаюсь к командиру.

– Негодяй нас протаранил, – взволнованно говорит командир, – невозможно было думать, что он повернет на нас: за нами банка, туда нет дороги. Кроме того, он нес нейтральные, шведские марки. Когда мы стали ворочать, он упорно следовал за нами, целясь прямо на перископ. Марки фальшивы. Это – немец. Комендоры, к орудиям! Откройте люк…

Люк не открывается. Через иллюминаторы видны разрушения на мостике: обломки загромождают выходную крышку.

– Откройте палубные выходы! Скорей!

Старший офицер распоряжается открытием носового люка, который запирается водонепроницаемою дверью не только изнутри, но и снаружи листом палубной настилки, завинчиваемой сверху. Таким образом открытая изнутри массивная водонепроницаемая дверь уперлась в стальную палубную настилку.

– Ломы! – распоряжается старший офицер.

Слепые и беспомощные, мы стоим на поверхности, не зная, что предпринимает таранивший нас неприятель. Сознание опасного бессилия заставляет тайно волноваться. Сыплются глухие, дробные удары ломов… Трещит настилка. Лоцмана, не сознававшие до сих пор обстановки, вдруг поняли ее и устремились к выходному люку.

– Что же это будет? – жалобно простонал один из них, распространяя вокруг себя неприличный запах…

– Запереть его в гальюн, – велит старший офицер.

Наконец палубный лист отваливается в сторону и в носовое помещение врывается луч света. Командир, старший офицер и два комендора выскакивают наверх к пушкам. За ними следую я.

Кругом пусто. Легкое облако тумана нашло на нас и закрыло собой таранивший нас пароход, силуэт которого слегка угадывался в полумиле, но через несколько секунд исчез совсем. Стрельба и погоня были бесполезны. Можно было обстрелять другого. Начали беглый осмотр разрушений.

По палубе были оборваны лишь провода беспроволочного телеграфа, на мостике же сломаны подъемная мачта, перископ, сворочены: компасный нактоуз, зенитная пушка, штурвал и перископная тумба. Все это грудой обломков загромождало боевую рубку и свисало вниз. На счастье наше и таранившего нас парохода, он не зацепил наружных мин.

Старший офицер вызвал всю свободную команду наверх для разборки поломок. Одновременно с этим мы дали ход и пошли обратно, пользуясь внутренними приборами управления.

Спускаюсь вниз проложить кратчайший курс в Северный Кваркен. За переборкой, через коридор, слышно, как один из подвахтенных мотористов учит перепуганного лоцмана пользованию уборной.

– Это тебе не то, что на берегу или на надводном судне: потому мы всегда под давлением. Ты, когда уходить будешь, сперва завинти верхнюю крышку, затем накачай воды, а из этой вот трубки пусти сжатый воздух. Опосля надави рычаг – откроется шпигатное отверстие, и все вылетит, куда надо, за борт, значит… Да верхнюю крышку-то завинтить не позабудь: а то заместо того, чтоб в шпигат, все тебе в хряп вылетит. Оченно красивым выйдешь.

– Премудрости какие, – жалуется лоцман. – Даже сходить по-человечески нельзя. Никогда на подводную лодку ногой больше не ступлю.

Мы полным ходом идем в Николайштадт. Поломанные части убираются вниз, повреждения маскируются и накрываются чехлами.

Туман налетает временами и мешает войти в шхеры. Приходится отдать якорь и ждать ясной погоды. Утомленный походом, ложусь спать. Просыпаюсь в два часа и не могу понять: дня или ночи. Совершенно светло, но туман и солнца не видно. Из расспросов выясняю, что сейчас ночь. К пяти часам утра туман рассеивается, и мы входим в Северный Кваркен.

В восемь часов утра приходим в Николайштадт – патриархальный, уютный северный финляндский городок, скромно украшенный недолговечной зеленью и насквозь проникнутый безмятежием и тишиной.

Шифрованной телеграммой вызываем себе смену и, высадив храбрых лоцманов, идем дальше на юг, в Або.

Под вечер следующего дня входим в Або-Оландские шхеры и через три часа – в лиман реки Ауры. Кругом легкий сумрак полночи. Мигалки едва заметно вспыхивают, отражаясь огненною стрелкой в зеркальной глади лимана. По берегам тихие виллы с маленькими пристанями, около которых мирно дремлют маленькие яхты. Все безмятежно и тихо спит.

– Экая благодать. Хорошо живут чухонцы, – задумчиво произносит командир.

Полчаса спустя подходим к военной пристани и швартовимся к канонерке «Хивинец».

Тишина и благолепие ночи угашают во мне тревожные переживания похода. Я выхожу на берег и иду прямо по дороге. Против замка Густава-Адольфа сажусь на камень…

Устал немного… Тишина… Предрассветный бриз ласково шепчет: «Погружайся на 100 футов… Хорошо живут чухонцы…»

На подводной лодке «Пантера»

В течение лета 1916 года в состав действующего флота на Балтийском море одна за другой входили новые подводные лодки водоизмещением 900 тонн, так называемые Бубновского типа, по имени корабельного инженера Бубнова, строившего их на Балтийском судостроительном заводе в Петербурге.

Лодки эти во многом отличались от английских, прорвавшихся к нам в начале войны, превосходили их величиной и вооружением, как минным, так и артиллерийским, но уступали им в скорости хода. Впрочем, к началу 1917 года у нас появились уже лодки типа «Кугуар», превосходившие английские не только вооружением, но и скоростью хода.

Развитие подводной войны требовало полного напряжения как в области конструирования лодок, так и в деле скорейшей подготовки личного состава. Последнее оказывалось труднее первого, и зачастую личный состав новых лодок временно пополнялся людьми лодок, находившихся в ремонте и на отдыхе.

Так, в октябре 1916 года, пока подводная лодка «Волк», на которой я уже совершил несколько боевых походов, была в ремонте, я был командирован на подводную лодку «Пантера» для похода в Норчепингский залив, где часто появлялись германские пароходы под конвоем сторожевых судов.

«Пантера» стояла в передовой базе Рогокюль, построенной с американской быстротой на пустынном берегу Монзунда. До войны здесь была лишь убогая рыбачья деревушка, не имевшая ни железнодорожного сообщения, ни подходных фарватеров, годных хотя бы лишь для миноносцев. Теперь здесь возник целый городок. Казармы, церковь, портовые мастерские, нефтяные склады, радиостанция, удобные пристани. Железнодорожная ветка соединяла базу с Гапсалем, а заново вычерпанные фарватеры открывали к ней доступ из Монзунда для миноносцев и транспортов. Землечерпательные караваны продолжали работать во всех направлениях, подготовляя фарватеры для крейсеров и линейных кораблей.

Поезд пришел засветло. С наступлением вечера база погружалась в абсолютную тьму. Вне закрытых помещений не разрешалось ни одного огня, так как база уже привлекла внимание неприятельских аэропланов и цеппелинов, которые удавалось отгонять днем, но очень трудно было бы отогнать ночью.

«Пантера» готовилась к своему первому походу. Недоставало штурманского офицера. С моим прибытием эта нехватка пополнялась, и лодка должна была сняться со швартовов на следующий день.

Командир показал мне оперативное задание, полученное накануне, и объявил, что хочет выйти на рассвете.

Густой туман лежал над Монзундом. Налеты были невозможны, и мы спокойно выспались перед походом.

Туман не рассеялся и наутро. Но все мы уже приобрели навык бравировать силы природы, и лодка, не видя вокруг себя далее чем на 20 сажен, осторожно вышла из гавани и легла на фарватер.

Точное счисление вывело нас к выходу из Монзунда. В полдень слегка прояснило, и мы благополучно выбрались в открытое море.

Навигационные опасности остались позади, но развернулись опасности боевые, подкарауливавшие нас со всех сторон.

Весь день и всю ночь мы шли, прямым курсом пересекая море. К рассвету следующего дня пришли в Норчепингский залив, но вследствие густого тумана должны были бездействовать весь день.

Неопытность наспех подготовленного личного состава сказывалась на каждом шагу. Непосвященному уху, быть может, трудно уловить это в такого рода диалогах.

– Туман рассеивается, – докладывают с мостика.

Командир и я поднимаемся наверх.

– Что видно?

– Парусник в двух милях.

– Ну это ничего. Парусник вещь безобидная.

– Увы, не так, – возражаю я. – На многих парусниках есть радиотелеграф, состоящий на германской службе, независимо от флага, которым парусник себя прикрывает.

– Но мы в двух милях от него. На таком расстоянии он не поймет, что мы за птица: из воды торчит только мостик и больше ничего.

– Я думаю, что у них уже давно выработалось правило: если из воды торчит что-нибудь непонятное, то это значит подводная лодка.

Погружаемся и до темноты ходим под водой. С наступлением ночи всплываем и приближаемся к обычному пути пароходов, пересекающих Норчепингский залив.

Какое тут оживление! Один за другим, в кильватер и параллельными курсами идут целые колонны нейтральных судов. Они предпочитают ходить в этих местах ночью, когда их меньше беспокоят дозорные суда воюющих сторон. Конечно, среди них замешались и германские, но теперь их обнаружить можно было бы только прожектором, раскрыв тем самым свое присутствие здесь, что не входило в наши планы.

В густой, безлунной темноте суда шли, неся все установленные огни. Только мы, как в шапке-невидимке, в надводном положении, но без единого огня, следовали одним курсом с ними, иногда сближаясь с тем или другим до того близко, что ясно слышали то шведскую, то датскую речь перекликавшихся вахтенных матросов.

Иногда попадались встречные, и мы молча, невидимо для них отходили в сторону, давая им дорогу.

Потом опять сближались и слушали голоса. Таким уютом и чисто морской идиллией веяло от мирно плывших кораблей, не подозревавших о тайном наблюдателе, невидимо шедшем вровень с ними.

Наконец, утомленные безрезультатным напряжением, мы вышли из колонны и, отойдя в сторону, начали зарядку. Пока стояли на месте, я лег спать. Наутро меня пригласили к перископу. Лодка медленно шла под водой заранее проложенным мною курсом.

В перископ виден был полосатый маяк Ландсорт и вытянувшаяся от него вереница пароходов с типично немецкой, четкой, черно-белой окраской. Вокруг них в боевом порядке группа сторожевых судов.

– Все совершенно ясно. Они сейчас вытянутся в сплошную линию, и мы, подойдя немного ближе, можем без промаха атаковать их залпом верхних мин, – сказал я командиру.

Командир взялся за ручки перископа и направил лодку пересекающимся курсом навстречу германским кораблям.

После того как подводная лодка «Волк» утопила в этом же заливе три германских транспорта, немцы стали ходить или прижимаясь к берегу, в нейтральной полосе, что значительно удлиняло их путь и в навигационном отношении не было удобно, или, собираясь группами, пересекали море под конвоем сторожевых судов.

Такую группу мы и видели сейчас перед собой.

Сторожевые суда рыскали в стороны, высматривая перископы. На близкую дистанцию подходить было опасно.

Практика войны показала, что в ясную погоду без промаха можно было атаковать с расстояния не более десяти кабельтов (верста и три четверти).

Командир, приблизившись на эту дистанцию, не решался идти дальше, так как сторожевые суда постоянно поворачивались к нам носами, создавая у нас впечатление, что они нас открыли. Старший офицер и я с трудом уговорили командира рискнуть перейти границу, чего он совершенно справедливо не хотел делать без достаточной тренировки. Но в это время один из конвоиров определенно повернул на нас, и по большому белому буруну под его носом видно было, что он идет к нам большим ходом.

Командир устоял против искушения немедленно убрать перископы и уйти на глубину. Но, наведя лодку на колонну неприятельских судов, сам схватил два рычага верхних аппаратов, старший офицер – третий, и быстро дал залп веером из трех мин, после чего мы сейчас же убрали перископы и полным ходом пошли на глубину.

Через полминуты раздался оглушительный взрыв, сильно сотрясший лодку. Это мог быть подрыв германских кораблей, но мог быть и взрыв наших же мин от падения их после промаха на дно. Мог быть и разрыв особых, противолодочных снарядов, которыми снабжались германские сторожевые суда.

Повернувший на нас конвоир, увы, помешал выждать результат атаки и наблюдать его в перископ, а потому мы ничего определенного не имели права утверждать.

Командир приказал погружаться на стофутовую глубину и одновременно стал описывать подводную циркуляцию в сторону от проходивших мимо и над нами неприятельских кораблей. Таким образом, лодка быстро шла по нисходящей дуге, забирая вглубь и вправо, когда вдруг что-то дернуло ее. Послышался знакомый уже мне подводный звук разрываемого железа. Лодка остановилась и стала наклоняться носом вниз.

– Что такое? – с тревожным изумлением спрашивали мы друг друга.

Звук разрываемого железа был несильный. Больше всего похоже было на то, что мы за что-то зацепились.

Лодка продолжала наклоняться носом вниз. Цепляясь за переборки, мы с командиром бросились к карте. Действительно, увлекшись атакой, мы проглядели находившуюся в районе нашей циркуляции одиноко стоящую подводную скалу, помеченную на 60 футах глубины, не имеющей значения для надводных судов. Очевидно, скала была остроконечной формы, вроде сахарной головы, на которую мы и сели кормовой цистерной.

– Надо же было так потрафить, – волновался командир. – Ведь если нарочно в нее целить, так не попадешь ни за что в жизни. Откачивай среднюю! – приказал он.

Лодка висела на скале носом вниз, с дифферентом градусов тридцать, что крайне неприятно действовало на нервы, вызывая чувство, близкое к тошноте.

Помпа с оглушительным стуком начала откачивать среднюю балластную цистерну. Дифферент стал выравниваться понемногу. Старший офицер отправился в обход всех помещений осматривать, не появилось ли где-нибудь течи.

Течи не было. Пробоина оказалась в кормовой цистерне, за водонепроницаемой переборкой, что не представляло опасности для лодки, но лишало ее возможности всплывать до полного надводного положения и тем углубляло нашу надводную осадку, сокращая выбор фарватеров при возвращении к нашим берегам.

Кроме того, обстоятельство это замедляло наш надводный ход и ухудшало управляемость и поворотливость лодки.

Мы всплыли немного, чтобы отцепиться от скалы, и стали спешно отходить в сторону, из-под пути следования пароходов.

Спустя некоторое время поднялись на 30 футов и выставили перископы. Кругом было пусто. Маяк едва виднелся на горизонте.

Авария наша не мешала подводному ходу, и мы продолжали наблюдение за морем.

С наступлением темноты всплыли до позиционного (полуподводного) положения и начали зарядку аккумуляторов. Тут наша авария дала себя почувствовать следующим неудобством. Обычный в осеннее время на Балтийском море зюд-вест развел довольно сильную волну, которая стала заливать мостик и захлестывать выходной люк, попадая внутрь лодки. Мостик с выходным люком в позиционном положении лодки возвышался над уровнем моря всего на 5–6 футов. Пробоина не давала нам возможности подняться выше. Держать же водонепроницаемую крышку люка закрытой во время производства зарядки было нельзя, так как на зарядку работали дизеля, поглощавшие массу воздуха, вследствие чего люк должен был быть открыт все время настежь.

При затянувшейся свежей погоде положение наше могло стать безвыходным: на надводном ходу вода попадала бы внутрь лодки, для подводного же хода оставшейся аккумуляторной энергии хватило бы только на сутки, в течение которых мы не успели бы добраться до русских берегов.

Таким образом, мы становились в полную зависимость от погоды.

Взвесив все эти обстоятельства, командир решил воспользоваться тем, что обратный курс домой лежал в данный момент как раз по ветру, и немедленно идти к русским берегам. При попутном ветре мы все время уходили от волны, и, несмотря на наш уменьшенный ход, она, хотя и заливала палубу до мостика, но в люк не попадала.

По счастью, свежий ветер не перешел в шторм, и мы через сутки благополучно подошли к Дагерорту.

С большими трудностями проходили мы фарватеры, объявленные свободными от мин, чувствуя, как временами задеваем днищем о песок.

При повороте в Монзунд, в Кертельской бухте, фарватер оказался слишком мелким для нашей увеличившейся осадки и мы застряли, врезавшись в грунт.

Дав об этом радио, стали ждать буксиров.

На помощь пришла возвращавшаяся с работ группа тральщиков: «Илья Муромец», «Добрыня Никитич», «Алеша Попович» и «Микула Селянинович». Эти славные богатыри сначала поодиночке, затем по два и наконец все вчетвером впряглись в поданные нами буксиры, но, увы, сдвинуть нас с места не могли, ибо носили названия, не соответствовавшие их силам.

В заключение из Рогокюля прибыл большой портовый буксир, который и стащил нас на более глубокую воду и передал нам пластырь, подведя который, мы откачали балластные систерны и, приняв нормальную осадку, вернулись в Монзунд, а оттуда в Ревель для ремонта в доке.

Агентурные сведения не подтвердили благоприятного результата нашей атаки, а потому осталось признать слышанный нами взрыв за разрыв наших мин при падении их на морское дно.

Случай с подводной лодкой аг-15

Однажды, в конце июля 1917 года, не помню точно, какого числа мне, как флагманскому штурману шхерного отряда пришлось дежурить по штабу Або-Оландской позиции. Эта укрепленная шхерная позиция прикрывала собой вход в Ботнический залив и вместе с тем являлась правым флангом нашей передовой морской позиции, запиравшей немцам подступы к Финскому заливу. На маленьких шхерных рейдах у выходов в открытое море поочередно дежурили отряды крейсеров, а в менее важных пунктах стояли канонерские лодки. Штаб позиции находился в Або и оттуда руководил дежурными отрядами и судами.

В этот памятный день кроме дежурных судов на рейде Люм находился дивизион новых подводных лодок, прибывших за год перед тем в разобранном виде из Америки. Лодки эти были собраны на Балтийском судостроительном заводе и при зачислении в действующий флот были названы инициалами АГ (Американский Голанд) 11, 12 и т. д. Стоя на рейде Люм, лодки поочередно выходили в море, а прочие упражнялись на рейде, проделывая учебные погружения и стрельбы.

Часов около двух пополудни дежурный телефонист доложил мне, что, по сообщению наблюдательного пункта Службы связи в Люме, подводная лодка АГ-15 снялась с якоря и вышла на середину рейда для учебного погружения. Телефонограмма не представляла никакого особого интереса и была отложена в сторону.

Через пять минут телефонист, запыхавшись, прибежал доложить, что лодка погрузилась, но так, что на поверхности остались плавать командир и два матроса. Начальник позиции велел включить телефон на постоянную с пунктом Люм и передать туда распоряжение непрерывно докладывать о том, что будет происходить дальше. Таким образом, мы, находясь в 30 милях от места происшествия, осведомлялись обо всем так же быстро, как и находившиеся на самом рейде.

Одновременно было дано распоряжение двум большим буксирам немедленно отбыть в Люм с водолазами и стальными перлинями.

Через несколько минут с поста Люм сообщили, что к месту исчезновения лодки собрались все дежурные шлюпки отряда и подобрали спасшихся людей. Вслед за сим поступило донесение начальника дивизиона подводных лодок о том, что подводная лодка АГ-15 при пробном погружении неожиданно получила сильный дифферент на корму, по-видимому от хлынувшей в кормовое отделение через плохо задраенный кормовой люк воды, и утонула. Командир – лейтенант Максимович, рулевой и сигнальщик остались на поверхности, не успев спуститься, – таким образом, остался открытым и средний люк в центральный пост. Начальник дивизиона просил о срочной присылке водолазов и спасательных судов, которые к этому времени уже находились в пути.

Далее наблюдательный пост донес, что матка подводных лодок спустила водолазов, а через полчаса начальник дивизиона известил, что водолазы слышат в носовом отделении утонувшей лодки стук. По-видимому, в этом отделении, герметически задраенном, остались живыми люди. Штабом позиции была дана телеграмма в Ревель о присылке спасательного судна «Волхов», построенного специально для подъема утонувших или потерпевших аварию подводных лодок.

Через два с половиной часа после происшествия на рейд Люм прибыли посланные из Або буксиры и за ними вслед – сам начальник позиции на миноносце.

Несколько водолазов, спущенных вокруг лодки, начали заводить стальные перлиня. Суда, имевшие на борту сильные лебедки, снялись с якорей и, расположившись вокруг утонувшей лодки, совместными усилиями стали выбирать перлиня, но лебедки оказывались недостаточно сильными, и начальник дивизиона просил торопить «Волхов».

В ответ на наше повторное требование мы получили из Ревеля телеграмму, что «Волхов» ввиду его тихоходности и далекого расстояния прибудет только через полтора дня.

Опять пустили в ход лебедки и послали в Люм плавучий кран, слишком, впрочем, слабый для того, чтобы ожидать от него полезный результат.

В это время наблюдательный пункт сообщил, что утонувшая лодка выстрелила миной, к хвосту которой был привязан кусок холста с надписью, сделанной суриком: «В носовом отделении живы одиннадцать человек во главе со старшим офицером. Вода понемногу затопляет нас. Просим немедленной помощи».

С лихорадочным рвением снова пущены были лебедки. После новой неудачи буксиры сделали попытку оттащить лодку, волоча ее по дну, на более мелкое место. Но лодка, застряв между камнями, не подавалась ни на вершок, и, таким образом, все предпринятые попытки оказались тщетны. Оставалось ждать «Волхов», но за полтора дня спасшиеся в носовом отделении люди должны были неминуемо погибнуть медленной смертью.

Наступил вечер. Начальник позиции вернулся в Або, не достигши никаких результатов. С тяжелым чувством закончили мы день, решив наутро возобновить попытки.

Вдруг часов в десять вечера с поста Люм поступила телефонограмма: «На месте гибели лодки один за другим всплыли из воды десять человек команды и последним старший офицер, лейтенант Матыевич-Мацеевич. Люди подобраны шлюпками, дежурящими на месте погибшей лодки, и отправлены в лазарет. Состояние спасшихся удовлетворительно».

* * *

На следующий день, когда тревоги за судьбу оставшихся в живых людей уже не существовало и можно было терпеливо ждать прибытия спасательного судна для подъема самой лодки, я столкнулся в дверях штаба с самим лейтенантом Матыевичем, который, поздоровавшись, задал мне какой-то совершенно посторонний и незначительный вопрос.

– Постой! – воскликнул я. – Ведь это же ты вчера ночью живым вышел из могилы?

– Да, я, – спокойно ответил он. – А что такое?

– Боже мой! – и вместо того, чтобы рассказать о таком изумительном, невероятном случае, ты спрашиваешь о каких-то пустяках!

Я засадил его за стол, и он, начертив на листе бумаги поперечный разрез лодки, рассказал собравшимся все по порядку.

– Во время аврала погружения я задраился герметически в носовом отсеке лодки с людьми, которые по расписанию находились у своих постов. Лодка неожиданно быстро погрузилась с дифферентом на корму, и я почувствовал, что мы легли на дно. Слишком быстрое погружение и отсутствие сигнализации и вообще признаков жизни за переборкой, в смежном с носовым отсеком центральном посту, указывало на то, что лодка вся затоплена водой, кроме нашего отсека. Положение сразу же представилось безвыходным и мы – обреченными на медленную смерть, ибо я отлично знал, что средств для подъема лодки ни на рейде Люм, ни в Абоском порту нет. Была слабая надежда лишь на то, что нас оттащат по дну на мелкое место, но и это было сомнительно, так как дно Люмского рейда, судя по характеру окружающих его островов, должно изобиловать большими камнями, из-за которых тащить нас по грунту вряд ли оказалось бы возможным.

Но, как ни мрачны были эти мысли, нельзя было их обнаруживать перед растерявшейся командой. По устремленным на меня тоскливо-тревожным взорам видно было, что все свои надежды они возлагают на меня. Я успокоил их, сказав, что нас, конечно, подымут, и для подбодрения пустил в ход граммофон.

Через полчаса за бортом послышалось шуршанье стальных перлиней и движение водолазов. Обнадеженные этим, мы начали стучать, давая знать, что в лодке есть люди. Далее по содроганиям лодки мы догадались, что нас тянут. Спасение сразу же показалось близким и несомненным. Но, увы, ненадолго, ибо мы чувствовали, что лодка движения вперед не имеет. Тут начинаются самые ужасные минуты.

В наш отсек стала просачиваться вода… Уровень ее медленно, но неуклонно повышался, понемногу затопляя наш отсек, а работы за бортом прекратились.

Чтобы известить о надвигающейся на нас гибели, я вдруг сообразил выстрелить миной, привязав к ее хвосту нечто вроде письма. Вывинтив ударник и закрыв клапан потопления, чтобы обезвреженная мина осталась плавать на поверхности воды, я написал на холсте несколько слов о нас, и мина была выпущена из аппарата.

По возобновлению попыток буксировать нас по дну я понял, что мина дошла по назначению, но в то же время мне ясно стало, что нам ничем помочь не могут. Тем не менее, пока была возможность, я продолжал заводить граммофон и всячески поддерживал бодрое настроение, шутя и разговаривая так, будто ничего особенного нам не угрожало.

А вода поднялась уже выше колен. За бортом стихли все работы, а с ними исчезли и надежды. Настроение стало падать. Залитые водой аккумуляторы перестали давать ток. Погас свет…

Мы были в абсолютной тьме – вода доходила нам до плеч. Ощупью нагромождая различные предметы, мы старались забираться выше…

Наконец, гонимые водою, мы все повисли на железном трапе, разместившись головами вокруг выходного люка, вдававшегося внутрь лодки в виде отрезка широкой трубы.

Команда давно потеряла всякое присутствие духа. Плакала, ругалась, причитала. Один из матросов, проклиная судьбу, сошел с ума и, оторвавшись от трапа, утонул. Так, в абсолютной тьме, головой к голове стеснившись вокруг выходного люка, висели мы по горло в воде, ожидая своей последней минуты…

Вот вода коснулась нижнего среза выходной трубы. Весь отсек уже затоплен. Осталось лишь воздушное кольцо вокруг отрезка выходной трубы. В этом кольце кругом расположились десять голов, тяжко и стесненно втягивавших в себя последний воздух, сдавленный в кольце. Конец наш был очевиден. Он должен был наступить через несколько минут…

Тогда меня вдруг осенила мысль – открыть выходной люк и выброситься наружу. Глубина была 90 футов. Давление, существующее на этой глубине, требовало медленного и осторожного подъема во избежание вскипания крови, но… выбора не было. Смерть придвинулась вплотную.

Далее – думал я. Если я открою люк, то вода мгновенно заполнит наше воздушное кольцо и выскочить успеют, набравши в себя воздуху, только два-три человека. Таким образом, мне лично все равно предстояла смерть, ибо я мог выйти только последним…

Вздохнув с трудом полной грудью, я окунулся в воду и, нащупав рычаг, открыл выходную крышку. Нырнув обратно в воздушное кольцо, я, к удивлению, обнаружил, что оно не заполнилось водой, как я предполагал, но лишь еще немного сжалось – до сравнения наружного и внутреннего давлений. Тогда, воодушевившись возможностью спасти всех, я стал поочередно брать за шиворот цеплявшихся и упиравшихся матросов и, окуная их головой под ребро среза выходной трубы, выталкивал их под открытый люк. Дальше их уже выпирало давлением вверх и беспрепятственно выбрасывало на поверхность. Вытолкнув всех, я последовал за ними: нырнув под ребро среза, просунул голову в люк, после чего незримая сила повлекла меня ввысь. По дороге меня ударило головой о стальной штаг, протянутый с мостика на бак, и затем последовало автоматическое всплытие, показавшееся мне страшно долгим…

Голова моя вдруг вынырнула между шлюпок, собравшихся вокруг, и я увидел над собою звезды.

– А вскипание крови?

– Его не произошло или, может быть, оно мало сказалось. Мы все положены были в лазарет, так как чувствовали себя дурно.

* * *

Русскому читателю осталось неизвестным многое в области работы Русского флота в минувшую войну. Военные обстоятельства требовали тайны. Многое расскажется потом, когда тяжелая злободневность перестанет угашать в нас интерес к событиям еще недавним, но уже таким далеким. К только что изложенному случаю уместно будет заметить, что половина погибших за всю войну наших подводных лодок приходится на революционное лето 1917 года.

Объясняется это тем, что революционная матросня первым делом потребовала уничтожения звания кондукторов флота и увольнения сверхсрочно служащих, то есть полного разгона кадра наилучших и наиболее опытных специалистов. Требование это было инспирировано неприятельскими агентами и послушно исполнено Керенским.

Без хороших специалистов остались и подводные лодки. Прочие, кто был посмышленее, устремились в советы и комитеты.

Однако наблюдение за морем и периодическая глубокая разведка оставались по-прежнему необходимы. Офицеры, как то было и на фронте, старались бравировать все препятствия и с малоопытным составом выходили в опасные походы. За три летних месяца 1917 года в Балтийском море погибли в боевых походах подводные лодки: «Барс», «Гепард», «Львица», АГ-16, и во время учебного погружения – АГ-15. Последняя была поднята через два дня спасательным судном «Волхов». В кормовом отсеке, где команда была без офицера, все люди погибли и были найдены приникшими к выходному трапу, скорченными и застывшими в разнообразных позах.

Только находчивости и героическому поведению лейтенанта Матыевича обязаны своим спасением люди, бывшие с ним в носовом отсеке.

Под эфиром

В ожидании профессора, который назначил операцию под вечер сегодняшнего дня, я лежу на спине, стараясь не двигаться и не тревожить раненой ноги.

У моего изголовья русский доктор, сделавший мне первую перевязку, а в ногах, облокотившись на спинку кровати, – сестра милосердия, финляндка, с равнодушно ласковым лицом и покойным взглядом. Она задает мне привычно участливые вопросы, удивленно сетуя на то, что людей ранят теперь не на фронте, а на улице, всего лишь за офицерскую фуражку. И, точно желая устранить первоисточник случившейся беды, она берет со стула мою морскую фуражку и вешает ее в шкап.

В окно видны покрытые снегом деревья и порхающие по ним воробьи. Вечереет. Палата наполняется отраженным от стен зеленоватым светом. Доктор сосредоточенно молчит. Я вижу в этом знак серьезности положения и стремлюсь пробудить в себе надежды.

– Ведь перебитые кости срастаются в шесть недель? – спрашиваю я.

Доктор медлит и с заминкой отвечает:

– Да… в ваши годы… может быть, в шесть недель, – и в голосе его слышится сомнение. Испытывая себя, я мысленно рисую картину наиболее неблагоприятного исхода, не могу удержаться и вздыхаю.

Доктор встает и прощается. Обещает зайти завтра посмотреть, как меня лечат. Повернувшись к нему, я неосторожно толкаю проволочный каркас, где лежит моя нога, и от сильной боли инстинктивно хватаюсь за него обеими руками, стараясь поставить его ловчее. Но удобное положение потеряно. Как ни ворочаюсь, как ни подвигаю каркас, найти прежнего положения не могу, и нога мучительно болит, не давая забыться ни одной минуты. Воробьи за окном несносны. Не порхают, а бессмысленно и глупо скачут.

В коридоре слышатся шаги. Быстрой поступью входит профессор, сопровождаемый ассистентом, за ними две сестры. Профессор лаконически здоровается и делает знак сестрам подвинуть кровать к окну. Ассистент ставит около моей ноги особенный станок и начинает снимать перевязку. Движения его беспощадны. От страшной боли пот выступает на моем лице. Профессор мельком заглядывает мне в глаза и что-то говорит сестре по-шведски. Та вынимает у меня из-под головы подушку и кладет маску на мое лицо.

Впервые в жизни мне приходилось засыпать под наркозом. Необычайное волнение охватило меня вдруг. Приторно-сладкий запах эфира был противен. Превозмогая себя, я несколько раз старательно вздохнул. Странная чернота сразу же разостлалась предо мной. Голоса стали отодвигаться куда-то вдаль, и я, взволнованный необычным состоянием, захотел перекреститься. Рука казалась налитой свинцом, и было трудно думать, куда и в какой последовательности нужно ее передвигать. Это поразило кого-то, потому что я услышал несколько обеспокоенный женский голос, воскликнувший: «Он умирает!» Я почувствовал, что улыбнулся, и, с трудом передвинув руку на левое плечо, медленно и с усилием ответил:

– Да нет же. Будьте спокойны, господин профессор.

В ту же секунду голоса исчезли, а я, как лежал с закинутой назад головой, – полетел куда-то вниз, не в силах двинуть ни одним членом, и равнодушный голос чей-то отрывисто чеканил надо мною: «Да, да, да, да, да…» затихая постепенно, и наконец умолк…

Я упал на мягкий узорчатый ковер и сейчас же твердо встал на обе ноги. Большая комната устлана восточными коврами. Такими же коврами увешаны все стены и покрыты длинные рундуки, стоящие по сторонам. В комнате нет окон, и я не вижу, откуда струится тихий, мягкий свет. И все вокруг объято тою великой тишиной, от которой слух наполняется беззвучным шумом.

Кто-то подходит ко мне, бесшумно ступая по ковру, и точно ждет моих вопросов.

– Где я? – спрашиваю тихо, стараясь своим голосом не оскорбить великой тишины.

– Это Обитель Истины, – благосклонно отвечает неизвестный, став рядом со мной.

«Мы всегда от Нее так далеки, – подумал я, – и вот, я в Ее Доме!»

Волнующее ощущение великого овладевает мной. Я чувствую, как начинает сильно биться мое сердце. Мне страшно хочется спросить о чем, то важном, что таким сладким бременем лежит в душе. Ведь если здесь обитает Истина, то на всякий мой вопрос я получу истинный ответ, неопровержимый, превосходящий человеческую мудрость. Я начинаю все больше волноваться. Чувствую, что нужно спросить скорее, но вопросы спутанным вихрем кружатся в моей голове и перед сознанием не останавливается ни один из них. Я ищу слов и не нахожу. Отчаяние овладевает мной.

– О Боже! – воскликнул я, ломая руки. – Какое странное бессилие! Я не могу собрать мыслей хотя бы для одного вопроса. Или Истина недоступна людям, пока в них бьется живое сердце? Или, когда мы касаемся Ее, умолкает наш язык?

Благосклонный незнакомец смотрел на меня участливо и терпеливо.

– Да. Истина познается лишь за гробом, – зазвучала его речь. – Страсти мешают людям Ее видеть, хотя они иногда бывают близки от Нее. Но в часы душевного покоя преграды между Нею и людьми становятся тоньше и прозрачней. Оттого любят люди вечернюю тишину, недвижный воздух, тихую гладь воды и уходящие вдаль голоса засыпающей природы. Тогда в затихшей человеческой душе, как в зеркальной глади моря, отражаются не имеющие пределов небеса, и в беспредельности этой ощущает человек беспредельность и вечность собственной души. Ничтожным начинает казаться ему все земное. Мир сходит тогда в его душу и всякий раз приносит новую частицу мудрости, недоступной суетным сердцам. Тогда растет в душе неясная печаль о Вечном, сладостная грусть и непередаваемая человеческими словами тоска разлуки с чем-то близким и родным, тоска разлуки с иной, забытой нами для земных утех, небесной долей…

Я слушал тихую речь незнакомца и спросил его:

– Но отчего нельзя добровольно оставить земную жизнь и вернуть себя к утраченной небесной доле?

– Это было бы неповиновением Промыслу, Который руководит миром. Такому неповиновению поставлены преграды: для разумных – сознание жизненного долга, для неразумных – страх смерти, от которого нельзя укрыться. Если ему скажут: вот твоя смерть близко – она придет от пищи, он будет трепетать при виде убранного яствами стола. Если скажут, что она придет ночью, – он будет ужасаться темноты. Если скажут, что она придет днем, он будет содрогаться на восходе солнца, когда ликует и славословит бытие восставшая от сна природа.

Шум наполнил мои уши. Я слышал, как громко стучало мое сердце. Дерзновенное желание вдруг поднялось во мне. Не в силах сдерживать волнения, я спросил:

– Могу ли я увидеть Истину… теперь… когда я нахожусь в самой Обители Ее? Пусть безумна моя просьба, но я хочу, чтобы в моей душе запечатлелся Ее облик и чтобы этот облик я унес с собой…

Сердце мое стучит так громко, что я почти не слышу своих слов.

– О, где же Истина? Я хочу Ее увидеть.

– Истина всегда рядом с нами, но люди недостойны Ее видеть, – тихо ответил незнакомец. – Она рядом с нами и теперь. Открой дверь – может быть, ты Ее увидишь…

Бесшумно передвигаясь по ковру, я устремился к двери и с неописуемым волнением открыл ее…

Взорам моим предстала комната, убранная подобно той, в которой я находился. Мягкий свет из незримого источника наполнял ее. В ней не было никого. Но в тот момент, когда я растворял дверь, – напротив меня затворилась другая, и я успел заметить край белой одежды, скрывшийся за ней.

– Кто это был? – воскликнул я и сейчас же сам себе ответил: – Но ведь это Истина!

– Ведь это Истина! это Истина! это Истина! – хором повторили чьи-то голоса.

В страшном волнении я бросился к противоположной двери, стремительно распахнул ее и, вбегая в следующую комнату, опять увидел, как затворялась следующая дверь и край белой одежды мелькнул за ней.

– Но ведь это сама Истина!!! – закричал я вне себя, и тысячи голосов со всех сторон, как эхо, повторяли:

– Это Истина! это Истина! это Истина!

Я мчался через длинную анфиладу зал, открывая одну за другой расположенные друг против друга двери, и всякий раз, как открывал одну, – закрывалась противоположная, и я успевал видеть только край белой одежды. Я чувствовал, что изнемогаю. Слезы хлынули из моих глаз. В ушах громко шумели чьи-то голоса, и сердце билось все сильнее…

– Остановись, – сказал мой спутник. – Ты видел то, чего достиг в жизни. Сегодня ты все равно большего не увидишь.

– О, твои слова Истина! – в изнеможении воскликнул я.

– Сама Истина! сама Истина! сама Истина! – повторил за мной тысячеголосый хор.

Слезы градом катились по моему лицу.

– Неужели я ничего больше не увижу? – в волнении повторил я несколько раз…

Сбоку от меня оказалась другая дверь. Безотчетно я открыл ее и сквозь завесу слез увидел комнату, наполненную зеленоватым светом, прямо против себя – окно и на его фоне склоненные головы профессора и ассистента в белых колпаках. Они озабоченно делали что-то, бесшумно двигая руками. Но сейчас же темная завеса неощутимо и беззвучно упала на мои глаза, и я почувствовал сладкий запах эфира.

Я уже ничего не видел, но мой незримый спутник стоял рядом со мною. И мне опять мучительно хотелось спросить его о чем-то, но мысли разбегались и слезы бессилия градом лились из глаз…

Но вот опять зеленоватый свет забрезжил предо мной. Сквозь шум в ушах смутно стали доноситься чьи-то спокойно размеренные голоса. Я открыл глаза и увидел, что лежу в своей палате. Нога моя, туго перевитая бинтами, удобно расположена в станке, слегка приподнятая над кроватью. Слезы продолжали струиться по моему лицу. Кто-то выходил из палаты. Это профессор. Я повернул голову, чтобы поблагодарить его, но дверь закрылась, и я успел заметить лишь край его белого халата.

– Но ведь это Истина! – возбужденно повторял я, весь в слезах.

И в то время, как закрывалась одна створка двери, – открылась другая, и в комнату вошла моя жена.

– О, как все дивно сочетается! – в умилении воскликнул я. – Ведь это Истина! это Истина! Голубушка, открой скорей вторую створку двери, ты увидишь – профессор должен быть тут, сейчас же за порогом. Открой, пожалуйста! Это Истина! Отчего ты плачешь?.. Ведь это Истина…

Жена, вся в слезах, опускается около моей кровати на колени, с испугом смотрит на меня и плачет. Сестра, наклонившись, ей что-то тихо говорит.

– О, откройте же дверь, – в изнеможении повторяю я. – Ведь это Истина!

– Сама Истина… сама Истина… – затихая, шепчет мне в уши тысячеголосый хор.

Леонид Павлов

Тебе, Андреевский флаг

На память моему сыну Борису.

Отец

Терновый венец

Не лавры победы – терновый венец

Ты принял с бесстрашной дружиной

Это выдержка из стихотворения, посвященного памяти адмирала Степана Осиповича Макарова, погибшего под Порт-Артуром на броненосце «Петропавловск» 31 марта 1904 года.

Этот терновый венец принял и весь Порт-Артур со своей бесстрашной дружиной, выдержав беспримерную в истории, при подобных обстоятельствах, осаду с 26 января до 19 декабря 1904 года, то есть 10 месяцев и 23 дня.

Отчего пал Порт-Атур? Да просто потому, что и для проявления наивысших героизма и жертвенности есть предел. Боевая линия защиты Порт-Артура простиралась на 26–27 верст. Гарнизон Артура, имевший до осады около 54 000 человек, к концу таковой не имел больше 19 000 усталых людей. Он, конечно, не мог больше сопротивляться врагу, располагавшему 100 000-ной армией, все время пополнявшейся свежими резервами. Беспредельный героизм защитников только отсрочил до предела падение Порт-Артура.

К концу осады гарнизон потерял почти 265 процентов из своего первоначального состава. Можно считать, что каждый отдельный защитник был по два, по три раза ранен.

Порт-Артур был отрезан от всего мира. Остро под конец ощущалась нехватка снарядов. Порт-Артур не был крепостью. Это ложное представление и ошибка не только широкой публики. Порт-Артур был полевым укреплением, к началу осады находившимся еще в периоде стройки. Все, что могли дать его защитники, заполняя своей доблестью недостатки материальной части, катастрофическое состояние санитарной части и недостаток в резервах, – они дали полностью.

Прошло более полустолетия. Годы летят и летят. Горечь поражения тех дней притупилась. Отпали несправедливости и обвинения первых лет. Россия учла горький опыт и могучим движением вперед обновила и приготовила свои армию и флот к новым испытаниям Первой Великой Войны. Участники Порт-Артурской обороны большей частью были наставниками и носителями необходимых знаний и опыта. Школа Артура не прошла даром. Все омылось и очистилось пролитыми в те дни слезами и кровью. Эти капли крови и слез выкристаллизовались и драгоценными рубинами и алмазами собраны в сокровищницу Российских Императорских армии и флота.

Как они умирали?

Национальная Россия с гордым чувством следила за их геройством, отвагой и бескомпромиссным исполнением долга. Да и весь мир должен был признать их доблесть. Это была непрерывная цепь жертвенности до конца, торжества духа, страстная песня любви к Родине.

Еще с юных лет как-то особенно выпукло запомнились два ярких примера приношения жертвы на алтарь чести мундира, родного флага и родной страны.

Моя заветная мечта исполнилась, и я стал кадетом младшей кадетской роты Морского корпуса в Санкт-Петербурге. В ротном помещении, над моей конторкой, где я по вечерам постигал тайны науки и готовил уроки, висел портрет в раме (увеличенная фотография). На фотографии изображен юноша лет восемнадцати, в гардемаринском мундире. Необыкновенно привлекательное лицо, чуть заметная, еще детская, припухлость губ, светлые волосы зачесаны задорно ежиком, и радостный, ясный взгляд бодро смотрит навстречу грядущей жизни. Под портретом серебряная дощечка, а на ней выгравировано стихотворение:

Был раненый корабль покинут экипажем,

Твой взор к себе влекла далекая земля,

Но с командиром ты остался верным стражем

И принял вздох последний родного корабля

Дальше надпись: «Мичман Б.А. Хрущов, погибший при взрыве минного заградителя „Енисей“ 29 января 1904 года».

В тот день «Енисей» ставил мины на подступах к Порт-Артуру. Море свежее, но не бурное. Около часу дня его, очевидно, нанесло течением на свою же мину, которая взорвалась под его носовою частью. Судя по количеству убитых (99 человек), очевидно, взорвались погреба с минами. Огромная пробоина исключала всякую возможность спасти судно. Когда командир заградителя капитан второго ранга В.А. Степанов убедился в том, что корабль обречен на скорую гибель, он приказал команде покинуть корабль на быстро спущенных шлюпках. Сам он категорически отказался покинуть корабль и на настояния команды пригрозил, что будет стрелять во всякого, кто будет медлить с спасением. Его последние слова были: «Спасайтесь, ребята, обо мне не беспокойтесь». Это была гибель командира, это был его долг. Но вместе с ним остался добровольно и мичман Хрущов, юноша, категорически отказавшийся покинуть родной корабль, заявивший, что, если это долг командира, то его это право, право моряка и офицера. Ни уговоры, ни приказания командира не помогли, и он «принял вздох последний родного корабля».

О ком была его последняя мысль, чьи глаза сияли ему из ставшей уже далекой жизни, чье имя в последний раз шептали его уста? Об этом знает лишь седой океан, ласково и любовно принимавший его в свои объятия и унесший его в свою глубину, где царит вечный мрак, где вечная тишина и вечный покой.

Это смерть офицера.

В ночь на 26 февраля 1904 года, отряд в шесть миноносцев, под общей командой капитана первого ранга Матусевича, выскользнул из Порт-Артура на разведку. Совершенно неожиданно и почти в упор отряд натолкнулся на большое соединение японских миноносцев, шедших под охраной крейсеров, вслед за которыми появились и японские броненосцы. Отступление было невозможно, русские миноносцы приняли бой. Произошла жаркая, неравная, отчаянная схватка. Миноносец «Властный», под командой лейтенанта В.А. Карцова, потопил миной японский миноносец. Русские миноносцы старались выиграть время, надеясь на помощь из Порт-Артура, и с боем отходили. Японцы сосредоточили жестокий огонь на миноносце «Стерегущий», который оказался в критическом положении. Весь офицерский состав его погиб. На мостике неприятельским снарядом был разорван доблестный командир «Стерегущего» лейтенант А.С. Сергеев. Палуба завалена телами убитых матросов, машина подбита, отовсюду валил пар, предсмертная агония героя. Японцы окружили миноносец и расстреливали его в упор. Но вот настало полное молчание, «Стерегущий» перестал отвечать, но держался еще на воде. Тогда подошедший к нему японский истребитель взял его на буксир. Вслед за этим «Стерегущий» стал быстро тонуть, японцы спешно его покинули, и он скрылся под волнами. Что же случилось?

Два чудом уцелевших матроса, видя, что их миноносец попадает в руки врага, что над ним взовьется флаг Восходящего солнца вместо флага с крестом святого Андрея, что по палубе, залитой кровью их товарищей, застучат сапоги ненавистного врага, что им самим предстоит горечь плена, – моментальным решением, которое так быстро и бесповоротно рождает только экстаз, вспыхивающий во время боя, принесли свою жизнь для спасения чести русского имени и Андреевского флага. Они бросились в трюм, закрыли за собой все люки, в полной темноте, преодолевая все препятствия, пробрались в отсек, где находились кингстоны для затопления корабля, с твердым решением затопить миноносец, но не отдать его врагу. На палубе слышались дикие крики победителей «банзай», топали ноги, «Стерегущего» брали на буксир.

«Скорее! Скорее!»… И когда послушно, под напряжением могучих мускулов, открылись кингстоны и ворвалась широкая, ледяная струя воды, в темноте стального гроба прозвучало «ура». Сердцем своим это «ура» услышала вся далекая Россия.

Имена этих героев остались неизвестными, но бессмертный подвиг их навсегда остался дорог русскому народу. По Высочайшему повелению этот подвиг увековечен в памятнике «Стерегущему» близ Народного дома Императора Николая II в Санкт-Петербурге.

Так умирали матросы.

Беспредельно и мужество сухопутных защитников Порт-Артура. Один подвиг превосходит другой, и это так чутко и верно оценил Государь Император в своем Приказе от 1 января 1905 года, особенно в словах: «Мир праху и вечная память вам, незабвенные русские люди, погибшие при защите Порт-Артура! Вдали от Родины вы легли костьми за Государево дело, исполненные благоговейного чувства любви к Царю и Родине. Мир вашему праху и вечная о вас память в наших сердцах!

Слава живым! Да исцелит Господь ваши раны и немощи и да дарует вам силу и долготерпение перенести новое, тяжелое, постигшее вас испытание!»

Конец последней всеподданнейшей телеграммы генерал-адъютанта Стеселя Государю Императору от 19 декабря 1904 года гласил: «Великий Государь, Ты прости нас. Сделали мы все, что было в силах человеческих. Суди нас, но суди милостиво. Почти одиннадцать месяцев беспрерывной борьбы истощили наши силы. Лишь одна четверть защитников, из которых половина больных, занимает 27 верст крепости без помощи, даже без смены для малого хотя бы отдыха. Люди стали тенями».

Был чудный обычай у русских моряков. Проходя местами бывших морских сражений, где на дне океана лежат русские стальные гиганты, где спят вечным сном седые адмиралы и дремлют матросы вокруг, – там приспускался, до половины, флаг. На военном корабле выстраивалась команда, а на других собирались матросы и пассажиры, и в море, на волны, бросался венок. Если на корабле был священник, то служилась панихида, пел хор, священник осенял крестом седые волны, и ветер разносил над безбрежной могилой привет с Родины – Вечная память, Вечная память, Вечная память…

Но ушли с просторов морей и океанов русские флаги, бело-сине-красные и с крестом святого Андрея. Забыты родные могилы. Только еще чайки помнят те дни, когда над этими волнами, в широком просторе, раздавались раскаты взрывов далеких, глухих. Черкнув крылом о гребень волны над безмолвной могилой, с криком, полным безысходной тоски, они взмывают в лазурь равнодушного неба. А кругом все пусто, ворчит седой океан и поет свою извечную песню.

Сан-Франциско

1954 г.

Царский выпуск

Листки календаря срывались и уносились капризным ветром жизни в прошлое, невозвратное. Молодость срывала листки-дни небрежно, весело, беспечно. Жизнь казалась бесконечной, горе мимолетным. В зрелом возрасте к листкам стали относиться внимательнее, дольше задерживали в руках, вспоминали прошлое, но больше думали о будущем. Строилась жизнь, царствовала надежда. Придя к черте, за которой садится солнце, усталая рука осторожно срывает прожитый листок-день. Не последний ли? А властное прошлое неумолимо напоминает о себе, о каком-то, когда-то давно, прожитом дне, оставившем неизгладимый след свой. И тянутся нити воспоминаний извилистыми путями-переходами, по которым прошла беспечная красавица жизнь, а память любовно собирает рассыпанный жемчуг из ее разорванного ожерелья.

В начале ноября 1914 года в Петербурге стал падать ранний снег. Затейница зима уютно на долгое время устраивалась в северной столице и заботливо украшала улицы, сады, дворцы, Неву и каналы. Но обычной зимней радости не было. Правда, Петербург шумел и грохотал. Днем и ночью по залитым электрическим светом улицам беспрерывно двигались экипажи, автомобили, сновала толпа. Петербург-старожил растаял в потоке новых пришельцев. По улицам с музыкой проходили колонны войск, громыхали обозы. Всюду мелькали ремни походных офицерских форм, косынки сестер милосердия, папахи солдат. Гвардия ушла на фронт. Горе притаилось в городе. На улицах, в порывах ветра, черными зловещими птицами метался траур женщин. Ветер сушил слезы, но не мог высушить растущую, как лавина, боль.

Изменила война жизнь и в здании Морского корпуса на Николаевской набережной Васильевского острова. Приближался ежегодный праздник корпуса, 6 ноября, но всем было известно, что в этом году будет лишь парад и парадный обед. Обычный блестящий бал отпадал. Да и кто мог веселиться в те дни? Все мысли были на фронте и на судах флота. Все ушло в торопливую и усердную подготовку к неминуемому участию в быстро разворачивавшихся событиях. Боялись лишь одного – опоздать. Каждый день был перегружен лекциями, учениями, практическими занятиями.

В артиллерийском классе ведется практическая стрельба на приборе Длусского. Таблицы поправок, установка, прицел, целик, недолет, перелет, два больше, три лево, накрытие, взлетают столбики воды вокруг двигающихся игрушечных корабликов. Скорее бы по настоящим!

В минном классе возятся со сложными механизмами самодвижущихся мин. Заветная мечта – лихая атака миноносцев! Кропотливо трудятся над огромными минами заграждения. Многим придется походить по минным полям.

Жужжит и трещит разрядами радиотелеграфная рубка, говорит эфир. Много бессонных ночей впереди над сложными шифрами.

В девиационном кабинете вертятся на площадках с компасами будущие штурмана, уничтожают и определяют девиацию компасов, гоняясь за таинственными магнитными силами. Скоро все это заменит настоящий «летающий» мостик.

Вечер 3 ноября 1914 года. Совершенно неожиданно старшей гардемаринской роте приказывают построиться в Столовом зале перед статуей Петра Великого. Зал слабо освещен, но вот включают яркий свет. Все офицеры на местах. Под хорами мечется, как обычно, ротный командир, капитан первого ранга Завалишин, милейший Мотор. Он взволнован, кого-то и что-то ждет. Гардемарины в недоумении.

Наконец из Картинной галереи выходит в зал небольшая группа во главе с морским министром адмиралом Григоровичем и директором корпуса контр-адмиралом Карцевым. Поздоровавшись, после небольшой паузы, как бы что-то обдумывая, министр обратился к гардемаринам приблизительно со следующими словами: «Директор корпуса мне доложил, и я точно осведомлен о ваших успехах в науках и практической подготовке. Я произвожу вас в корабельные гардемарины и об этом доложу Государю Императору. Поздравляю Вас, господа, с производством. О дальнейшей своей судьбе вы узнаете от директора корпуса, которого я оповещу о решении Государя».

Радостный ответ благодарности, и начальство поспешило удалиться. Гардемарины были уволены в отпуск до утра. Было приказано срочно закончить офицерскую экипировку.

Дни 4 и 5 ноября прошли в ожидании. Начальство ничего положительного не знало. Строились предположения. Правда, вечером 5 ноября, как легкий ветерок по заснувшей листве, пронесся слух, что может быть на парад завтра прибудет в корпус Государь. Возможно, что надежда родила слух, слух же рождал надежду. Заснули в неведении.

Утром 6 ноября легкий снежок играл по улицам Петербурга. Было бодро, свежо, чуть-чуть морозно. Корпус шумел, как муравейник, готовясь, как обычно, к параду и обеду. Теперь уже, как-то без слов, стало известно, что Государь обязательно прибудет на парад.

Старшая кадетская рота ушла в церковь на литургию. Батальоны, кадетский и гардемаринский, ждали возвращения ее в Столовом зале. Наконец она вернулась и стала на свое место. В этом году блестящая группа гостей у статуи Петра Великого значительно поредела. Много было защитных и походных форм. Хоры полны, но и там как-то тихо и настороженно.

Парадом командует полковник по адмиралтейству Алтухов. Он внимательно всматривается в широко раскрытые двери музея. В зале тихо, так тихо, что, кажется, слышен шум играющих за окнами снежинок. И вдруг резко и отчетливо падают слова команды: «Встреча слева!» Взлет приема «на караул», одновременный рывок поворачивающихся голов, и в фокусе всех глаз, устремленных на двери, появляется входящий в зал Государь Император.

В двухсветный зал льются потоки света, блестит зеркало паркета, свет отражается в огромных люстрах, горят золото и серебро, сверкает медь труб оркестра, играет вороненая сталь штыков, кругом море блеска и света и – вдруг… все это как-то меркнет, стушевывается, скромно и почтительно отступает. Какой-то особый свет-сияние окружает невысокую стройную фигуру, так уверенно, спокойно и просто, но то же время торжественно и величаво входящего Императора.

Приняв рапорт командующего парадом, Государь остановился перед серединой фронта, поздоровался и поздравил корпус с праздником. Вслед за тем он прошел на правый фланг к старшим гардемаринам, теперь уже корабельным гардемаринам, поздравил их с окончанием корпуса и, после нескольких напутственных слов, поздравил с производством в мичманы. Вспыхнуло «ура» новых мичманов. Государь взглядом попросил директора корпуса остановить это «ура», что директор и исполнил, подняв руку. Повернувшись к остальному строю, Государь громко сказал: «А вам я назначаю шефом Морского корпуса Наследника Цесаревича».

И тогда уже неудержимое «ура», слившись с аккордами гимна, заполнило огромный зал, рвалось из массивных стен здания, подступало сладко-горьким комком к горлу. На хорах плакали женщины.

Как в тумане прошел церемониальный марш. В последний раз, под огромной статуей «Державного плотника» стоял его венценосный потомок. Мимо него проходили «Дети гнезда Петрова», и никто не знал, что это был последний, прощальный марш…

Парад кончился. В Столовом зале звенела посуда, передвигались столы, готовились к обеду. В ротных помещениях кадеты и гардемарины приводили себя в порядок. Государь, после парада, осматривал помещение корпуса, вновь строящийся огромный бассейн для плавания, посетил в лазарете больных.

Вдоль классного коридора и в Компасном зале выстроились 140 человек только что произведенных мичманов. Тихо стояли молодые офицеры. Происшедшее внезапно вырвало их из привычной обстановки. Радость была велика, сбылись мечты. Каждый верил в свою счастливую звезду в предстоящей борьбе жизни и смерти.

Двери лазарета открылись, и вошел Государь. Он подошел к каждому мичману, каждому подал руку, каждого вновь поздравил с производством, каждому ласково улыбнулся. И было что-то мистически-торжественное в этом посвящении в рыцари вечного долга служения России и Императору.

Еще раз пожелав успеха в жизни, Государь, сопровождаемый свитой, быстро прошел в вестибюль и уехал.

А потом был обед. Играла музыка, читались поздравления, говорились тосты, слышался смех. Новые мичмана были уже гости. После обеда они оставили корпус. Гардемарины и кадеты ушли в отпуск.

Весь день и весь вечер падал тихий, ласковый снег. Падал на золото накладных якорей гардемаринских погон, на звездочки погон молодых мичманов, снежинки таяли и превращались в кристально чистые слезы… Небо Петербурга плакало…

Корпус затих. Вечером не вспыхнули ослепительным заревом его окна, к его подъездам не потянулся блестящий съезд моторов и карет, и «красавиц юных рой» не устремился в Столовый зал.

Там было темно. Вальс не звучал.

Гибель «Гнезда Петрова»

Только на массивном письменном столе горела небольшая электрическая лампа. Углы кабинета, тяжелая кожаная мебель, шкафы, полные книг, и пол, покрытый ковром, тонули в полумраке. Чуть сутулясь, «по-нахимовски», в кресле у стола сидел пожилой человек в форме морского офицера. Глубокое раздумье охватило его. Правая рука, только что опустившая трубку телефона, так и осталась лежать на столе, а опущенная голова и холеная седая борода склонились на грудь. Неяркий свет лампочки бросал мягкие отблески на золото и черное шитье орлов адмиральских погон начальника Морского училища (с 1916 года Морской корпус был переименован в Морское училище) вице-адмирала Виктора Андреевича Карцева. В кабинете было тихо-тихо. Звенящая тишина, тишина перед грозой, напряженная, полная неясных ожиданий, тишина…

Адмирал выпрямился и откинулся в глубину привычного, удобного кресла. Неужели началось? Не верить только что принятому по телефону сообщению он не мог. Сведения были далеко не утешительными. Беспорядки на улицах могут быть и подавлены, но кто остановит тот хаос, который охватил Государственную Думу, пробрался в высшие сферы управления страной и упорно стремится нарушить стройность и единство командования необъятным фронтом? Где та сильная рука, которая так нужна сейчас, в столице? Где Государь? На фронте, в Ставке? А он так нужен именно здесь, где, может быть, решится судьба России, судьба престола. Задумавшись, адмирал заглянул в свое прошлое. Вспомнилось пережитое, события, участником которых он был, быстро промелькнули тени минувшего…

Молодые его годы прошли за границей, где отец будущего адмирала был российским генеральным консулом. Жизнь вне родины научила особенно остро любить Россию и ценить ее мощь и величие. Осталось и наследство: великолепное знание иностранных языков. А потом Морской корпус, и наконец в 1889 году он – мичман. Быстро летели годы. Плавания, походы, войны… С 1896 года почти непрерывно – служба на Дальнем Востоке. О Боксерском походе напоминает залеченная разбитая чашечка правой ноги. Вот и 1901 год. Исполнилась заветная мечта каждого морского офицера: он, лейтенант Карцев – командир миноносца в Порт-Артуре. В ночь с 26 на 27 февраля 1904 года загремели выстрелы с японской эскадры: первая атака Порт-Артура. Началась Русско-японская война. Миноносец «Властный» и его командир слились в одно, борясь за честь Андреевского флага, за честь России.

Адмирал поднял правую руку и медленно провел по белому кресту на груди. Да, эта ночь на 26 февраля 1904 года… Темная ночь, взлохмаченное море, холодное… Четыре брата – «Выносливый», «Властный», «Внимательный» и «Бесстрашный» – столкнулись неожиданно с восемью японскими миноносцами и вступили с ними в жаркий артиллерийский бой на дистанции 15–30 сажен. Вой ветра, шум моря, грохот орудий, вспышки огня… «Властный» схватился в горячем поединке с японским миноносцем, который выпустил в него мину, но промахнулся. Ранен минный офицер, и инженермеханик П.В. Воробьев, по личному почину, выпускает мины из двух аппаратов, и вслед за тем раздается, почти в упор, залп и поднимается столб воды. По-видимому, мина попала в кормовую часть японского миноносца, не успев даже погрузиться в воду, а ударила в него на лету. В эту ночь сам святой Георгий коснулся груди молодого командира «Властного».

Вспомнилась и другая ночь. Прошел почти год, и 20 декабря 1904 года русский консул в Чифу донес:

«Пришли миноносцы „Властный“, „Сердитый“ и „Скорый“ с известием, что сегодня должна состояться сдача Порт-Артура».

Сухо и коротко. Но была эта ночь прорыва мучительно бесконечна. Окруженные тесным кольцом вражеских судов, маленькие миноносцы скользили, как тени, среди высоких волн, вырывались из ослепительных лучей прожекторов и уходили от преследования. Было два выхода: или прорыв, или гибель. На миноносцах сдающаяся крепость отправила знамена, секретные документы, донесения, шифры и так далее. Все это в руки врага не должно было попасть. И тогда «Властный» выполнил свой долг.

Прошла Русско-японская война. Остались горечь поражения, опыт и твердая решимость возродить флот для блага и величия России. Он командует кораблями в Балтийском море, потом он – морской агент во Франции, Бельгии, Испании и Португалии и, наконец, с осени 1913 года – командир крейсера «Аврора». Судьба долго пряла свою пряжу, рисуя замысловатый узор его жизни, и привела его на этот корабль. Крейсер «Аврора» входил в учебный отряд Морского корпуса. Морской корпус – последний этап его службы. С ним и разделил он их общую, горькую участь.

Осенью 1913 года директор Морского корпуса вице-адмирал А.И. Русин покинул корпус, будучи назначен на пост начальника Главного морского штаба. Из целого ряда кандидатов, большинство которых – в адмиральских чинах, Государь выбирает именно капитана первого ранга В.А. Карцоева и назначает его и. о. директора Морского корпуса. Поступая так, Государь знал, что делал. Вице-адмирал Русин поставил программу обучения в Морском корпусе на высоту, отвечающую требованиям современной морской техники. С 1910 года Морской корпус – высшее специальное учебное заведение. Теперь новый директор должен дать ему блеск, выправку и светский лоск. Государь не ошибся в своем выборе. Безупречный слуга родины, рыцарь долга, прекрасный моряк, дипломат и строгий, но справедливый начальник взял в свои руки воспитание будущих молодых офицеров Российского Императорского флота.

В 1914 году, оставаясь командиром крейсера «Аврора», под брейд-вымпелом капитан первого ранга Карцов командует учебным отрядом судов Морского корпуса, а 3 августа, когда учебное плавание было закончено, Государь Император производит его в контр-адмиралы и утверждает в должности директора. Открылось новое поле деятельности, полное захватывающего интереса, но и полное ответственности.

И вот теперь, в этот грозный час нарастающих, как снежный ком, решающих событий, он сам от себя требует честного ответа: справился ли он с трудной задачей? По совести – он сделал все, что мог. Дух корпуса на высоте, выправка отличная, непрерывно повышаются успехи в науках, спорт поставлен великолепно, и с флота приходят блестящие отзывы о службе молодых морских офицеров на боевых кораблях. Когда на годовой смотр 6 ноября выходили на парад в Столовый зал батальоны кадет и гардемарин, когда они проходили церемониальным маршем перед Государем, стоящим у огромной статуи Петра Великого, он, Карцев, видел, как ласково улыбались прекрасные глаза Царя при виде этой блестящей стройной массы русских юношей в черных с золотом мундирах, радостно и уверенно шедших к заветной цели – служению Флоту, России и Императору. Нет, он выполнил свой долг и выполнит его теперь до конца!

* * *

Рука потянулась к телефону, и в трубку упали слова приказания: «Общий сбор. Кадет и гардемарин построить в Столовом зале. Должен присутствовать весь личный состав училища. Оркестр на хоры. Буду через 15 минут».

Поднялся и вышел из кабинета. За окнами директорской квартиры, выходящими на набережную Невы, темно и тихо. Дежурный вестовой бросился и распахнул двери в вестибюль. Вскочили и вытянулись швейцары. Все буднично и обычно. Покрытая мягкими коврами, широкими маршами поднималась вверх лестница. Как тяжелы, точно свинцом налиты, ноги! Медленно стал подниматься. Вот и площадка, аванзал, ряд гостиных. Там темно, только отсвет фонарей с набережной причудливыми бликами нарушает полный мрак. Тихо, чуть потрескивает отопление и бледно светится мрамор прекрасной группы-статуи, подарок города Мессины русским морякам, спасавшим жителей этого города во время землетрясения 1908 года. Подошел к окну. На набережной, со своего пьедестала, смотрел на Корпус великий мореплаватель и бывший директор Морского корпуса, бронзовый Крузенштерн. Он как будто встревожен… По всему корпусу горнисты играли сбор.

Осторожно подошел адъютант и стал сзади. Да, время. Надо идти. Знакомый путь – сколько раз проходил он этими коридорами в Столовый зал! В тяжелых золоченых рамах портреты великих адмиралов: Грейга, Ушакова, Свиридова, Сенявина и других. Их руки сжимают подзорные трубы. В высоких расшитых золотом воротниках мундиров они держат головы прямо, важно и гордо. Они строго и внимательно провожают глазами идущего мимо. И кажется, что тени их выйдут из мертвого холода золота, холста и красок и вместе с директором сейчас войдут в Столовый зал. Они явно взволнованы. Все здесь под их надзором: молча, столетиями, они берегут гнездо и заветы Петра.

Вот и залитый светом Столовый зал. Гардемарины и кадеты построены в две шеренги. Следуют команда и встреча. Вот он на середине зала, громко здоровается. Дружный, знакомый ответ и тишина, напряженная, выжидательная. И тогда слова пришли сами собой, стало все ясно и понятно. Знал, что надо сказать, что надо сделать. Даже невидимые тени взволнованных адмиралов успокоились, одобрительно переглянулись и отступили в глубину привычного покоя. Делай – твое время, твой долг!

«Гардемарины и кадеты! Нашему врагу, Германии, сегодня удалось одержать самую крупную победу за все время этой беспримерной, охватившей весь мир войны. Их золото, руками врагов престола и Отечества, предателей своей Родины, вызвало беспорядки на столичных заводах. Темный народ не ведает, что творит… Некоторые запасные полки изменили своему Императору. Но, по воле Божией, у России еще остались верные сыны, а у Государя – верные слуги, и не пройдет трех дней, как порядок будет восстановлен и великая Россия победит. Будьте верны своему Государю и служите ему, как служили ваши отцы и деды! Вы пришли сюда учиться на благо вашей Родины и нашего Государя. Пусть изменяют только бунтовщики вместе с подкупленными немцами, врагами России. Но если они войдут в стены училища, мы исполним свой долг и присягу до конца и с оружием в руках выйдем им навстречу. Оставьте и забудьте, в эти тяжелые для России дни, мелкие счеты и проказы. Да здравствует Государь, да здравствует великая Россия и Императорский флот!»

И тогда загремело «ура», мощное, неподдельное, исходящее из глубины юных, честных сердец. А по огромному залу торжественно и величаво полились звуки гимна – «Боже, Царя храни».

В этот роковой вечерний час, 27 февраля 1917 года, в последний раз в Морском корпусе гремело «ура» Государю Императору. В последний раз русские юноши, гардемарины и кадеты, просили Бога, словами гимна, сохранить им Русского Царя…

Корпус зашумел, как улей. Было объявлено осадное положение. Всем гардемаринам и кадетам, кроме младшей кадетской роты, было приказано разобрать винтовки. Настроение было бодрое. Спали, не раздеваясь, имея оружие под рукой. У всех входов и выходов были поставлены часовые и наблюдательные посты. Вдоль окон нижних этажей непрерывно обходил дозор. Адмирал проверял охранение и остальное время находился в аванзале. Под утро, в результате переговоров по телефону с морским министром, он приказал часовых снять, а у закрытых ворот и подъездов держать дежурных.

День понедельника 27 февраля и ночь на 28 февраля прошли спокойно. В это время отдельные гардемаринские Классы уже подверглись нападению толпы, разграбившей арсенал и склады съестных припасов. Но об этом в Морском корпусе еще ничего не знали. Очевидно, лазутчики грабителей были осведомлены через служителей-дневальных о той встрече, которая могла их ожидать. Вероятно, Морской корпус был почти единственным военно-учебным заведением, не подвергшимся нашествию черни до утра 28 февраля.

День 28 февраля начался нормально. После завтрака разошлись по ротам, а потом по классам. Но около 10 часов утра из окон заметили скопление толпы между 12-й и 13-й линиями. Подошел и батальон лейб-гвардии Финляндского полка. Возбуждение нарастало, и толпа начала ломиться в железные ворота 6-й роты, требуя выдачи пулеметов. Адмирал Карцев пригласил инспектора классов флота генерал-лейтенанта Бригера следовать за ним и, в сопровождении адъютанта мичмана Дориана, отправился к воротам, у которых бушевала толпа. Из толпы раздавались не только выкрики, но и выстрелы. Мичману Дориану удалось перекричать этот шум и передать толпе, чтобы она шла к главному подъезду на набережной, где к ним выйдет адмирал. Этот маневр преследовал цель отвлечения массы возбужденных и враждебно настроенных людей от ворот, через которые они могли влиться в корпус широким потоком, распространиться по всему зданию, и первыми могли пострадать младшие, невооруженные кадеты. Большая часть толпы отхлынула на набережную, но часть продолжала ломиться в ворота. Тогда генерал-лейтенант Бригер предложил пустить внутрь выборных, чтобы они убедились, что в саду никаких пулеметов нет. Сразу согласились, ворота открыли, и смущенные делегаты быстро вернулись к толпе.

– Здесь никаких пулеметов нет. Айда на набережную.

В старшей гардемаринской роте гардемарины разобрали оружие, собираясь, если понадобится, штыками и огнем отразить нападение толпы. Подошел генерал-лейтенант Бригер и уговорил их оставить это намерение, пока можно избежать кровопролития. Винтовки поставили в пирамиды, но гардемарины остались в помещении, готовые к выступлению при первой надобности.

Большая часть гардемарин собралась в Столовом зале, обсуждая события. Внезапно из Сахарного двора в зал начали входить солдаты Финляндского полка с явным, не обещающим ничего доброго, намерением. В мгновение ока у гардемарин оказались винтовки в руках, и с криком «ура» они бросились на непрошеных гостей. Штыками и прикладами очистили помещение и дворы, после этого открыли ящики с патронами и быстро их разобрали. Подошедший капитан второго ранга Шенявский восстановил порядок и приказал:

– Не толпиться у дверей! Получившие патроны – расходитесь по местам. Цельтесь хорошо, но первыми не стреляйте. Патроны щадите. Неизвестно, сколько дней нас будут осаждать.

По зданию, главным образом по окнам, велась уже с улицы стрельба. У дверей гардемарины успешно отбивали толпу, стремившуюся прорваться в здание. Человек тридцать гардемарин открыли с чердака продольный огонь по линиям, но только для устрашения, так как в толпе оказалось только двое случайных раненых. Позже вожаки уверяли, что стрельба велась из пулемета.

В это время на набережной Невы перед подъездом училища толпа выросла уже в несколько тысяч человек. Теперь главную массу составляли солдаты лейб-гвардии Финляндского полка и 180-го пехотного запасного батальона. Большинство из них были вооружены. Настроение – угрожающее. Внизу, на лестнице у входа в вестибюль, одиноко стоял адмирал Карцев и разговаривал с группой вооруженных солдат. На улице бушевала толпа. Адмирал объяснял делегатам, что в здание он толпу не пустит, но если им нужно оружие, то он прикажет выдать им некоторое количество винтовок. Он надеялся таким образом избежать разграбления вверенного ему имущества. Одновременно адмирал крикнул толпе, чтобы они выбрали несколько человек, которых проведут по всем помещениям, и они смогут убедиться, что в здании пулеметов нет. Отделилось несколько человек, и среди них парочка наглых, курчавых типов, явно переодетых в солдатскую форму. Адмирал приказал генерал-лейтенанту Бригеру провести делегатов по всему зданию, и они удалились.

В этот момент и случилось непоправимое. Адмирал остался один на подъезде. Немного дальше стоял мичман Фусс. Толпа наглела и возбужденно напирала на адмирала. Неслись крики, угрозы, ругательства. Из массы выделились трое – прапорщик с красным бантом, рабочий и расхлыстанный, наглый солдат, который и крикнул адмиралу:

– Мы, вишь… желаем…

На что вышедший из себя адмирал громко ответил:

– Я тебе не «вишь», а адмирал, ваше превосходительство… Встань смирно, руку под козырек! Теперь говори, что тебе надо.

Ошалелый герой революции подтянулся, поднес руку к козырьку, но так и остался стоять с открытым ртом. Говорить ему не пришлось. Страшный удар ружейным прикладом в голову свалил с ног адмирала. На него быстро накинули шинель, связали и бросили в стоящий недалеко автомобиль.

Делегаты с генерал-лейтенантом Бригером обходили помещения. Вели себя сравнительно прилично, руками ничего не трогали. О случившемся у подъезда еще ничего не знали. Когда подошли к дверям, ведущим в Столовый зал, то услышали там страшный шум и крики. Оказалось, что толпа прорвалась внутрь здания и коридорами влилась в зал. Кричали и требовали пулеметы.

– Вы ищете пулеметы, а их у нас нет! – крикнул им генерал-лейтенант Бригер.

Один из делегатов, вольноопределяющийся, заявил, что он сам видел пушки и пулемет. Очевидно, он говорил об учебно-артиллерийском классе, что ему и разъяснили, но он продолжал настаивать, что пулемет настоящий, а не учебный. Тогда стоявший рядом унтер-офицер Финляндского полка, презрительно взглянув на знатока военного искусства, сказал ему:

– Эх ты, голова! Где ты видал, чтобы на игрушечном пулемете обучались солдаты? Сам ты, видно, пулемета и не нюхал. Генерал правду сказал: учатся всегда на настоящих. – И, повернувшись к толпе, крикнул: – Нечего нам тут в столовке делать! Выходи на улицу, да на двор. Там у нас больше дела будет.

Толпа стала медленно и неохотно выходить, но в результате здание очистилось, и все двери были заперты. Только еще раз улица ворвалась в сад через ворота на 12-й линии. Были разгромлены арсенал и склады продовольствия. Свои помещения и свое оружие гардемарины и кадеты отстояли.

Пленение директора, грабеж арсенала и кладовых в какой-то степени, очевидно, удовлетворили мятежников, а решительный отпор повлиял отрезвляющим образом. Толпа отхлынула от здания и очистила набережную, Генерал-лейтенанту Бригеру удалось соединиться по телефону с начальником Главного морского штаба, который передал ему приказание морского министра вступить в исполнение обязанностей начальника Морского училища:

«Вам предоставляется управляться по способности, так мы теперь не в таком положении, чтобы оказать вам помощь. Сделайте все возможное, чтобы сохранить вам вверенные молодые жизни и имущество Его Величества. Я знаю, для вас наступило трудное время. Помоги вам Бог!»

Как характерно это приказание для тех трагически-нелепых дней…

В этот же день гардемарины и кадеты были распущены по домам, до дальнейшего распоряжения. В этот день закончилось 216-летнее служение Навигацкой школы Российской Империи и Императорскому флоту.

Занятия возобновились 2 апреля 1917 года. Внутри жил еще не сломленный дух и товарищеская спайка. За стенами училища шла агония. Преступно-бездарное Временное правительство рухнуло, увлекая за собой все, что с таким трудом отстояли истинно русские люди в дни революционной катастрофы.

29 января 1918 года народный комиссар Троцкий (Бронштейн) одним росчерком пера объявил: установленный царскими законами Российский флот считать распущенным. Было закрыто и «гнездо Петрово».

* * *

…Огонь. Море огня. А за огнем удар, взрыв, от которого вздрогнуло все тело и захватило дыхание. Карцев знает, что это взрыв мины «Властного», попавшей в японский миноносец. Глухую, штормовую ночь и вой ветра рвут грохот боя и огонь. На гибнущем японском миноносце ярко сверкнул луч прожектора и вдруг резко метнулся в небо. Карцеву ясно, что мина попала в кормовую часть миноносца, нос которого начал подыниматься с погружением кормы. Он видит в бинокль, как командир японского миноносца на мостике подымает руки вверх, что-то кричит. Он гибнет. Но бинокль у Карцева силой взрыва давно вырвало из рук, в руках ничего нет, пальцы судорожно двигаются в пустоте, стараясь навести бинокль на фокус. Разжать пальцы, опустить руки невозможно. Волна с силой ударила в борт и взметнула столб воды. Лицо у него мокрое, теплая, липкая соль на губах. А потом настало самое страшное. Корма «Властного» взлетела вверх на волне, и весь миноносец задрожал. Корма застыла в воздухе и не опустилась. Винты работали все быстрее и быстрее и с страшным шумом с кормы стали приближаться к мостику. Все ближе и ближе. Шум их рвал голову на части и причинял невообразимую боль. Вот они совсем рядом. Боль, отчаяние, страх – и в этот момент нос и мостик «Властного» быстро погружаются в море. Мрак, тишина, покой…

Первый проблеск сознания – бледный свет и неясный шум. Потом тело почувствовало вес, и стали постепенно вырисовываться контуры большого помещения и людей. Чувство тупой головной боли не покидало, но сознание возвращалось и ужас перед случившимся начинал заглушать физическое страдание. Посмотрел вокруг себя: большие окна, старинная мебель, зеркала. Где он? На диванах, на креслах, на стульях у стола много людей. Молодые, средних лет, старики, в различных формах военные, штатские. Одни из них что-то оживленно обсуждают, другие, в немом отчаянии, сидят неподвижно, молча, склонив головы на грудь. Адмирал некоторых узнает. Сановники, сенаторы, министры, генералы, высшие чиновники и среди них несколько молодых офицеров. Почему они все здесь? Двери непрерывно раскрываются, пропуская входящих и выходящих военных, прилизанных, в новенькой, с иголочки, форме, деловито шныряющих по всем направлениям. Снаружи доносятся крики, шум, лязг оружия. Кого-то приводят, кого-то уводят. Одни резко протестуют, другие молчат или с недоумением разводят руками.

Адмирал замечает, что погоны у него сорваны, воротник кителя расстегнут, недостает нескольких пуговиц. И тогда, как молния, больно поражает сознание, что он обесчещен! Ему говорят, что он в Таврическом дворце, в Государственной Думе, куда его привезли как врага революции, как приспешника царизма, что его будет судить суд революции, что власть теперь в руках Государственной Думы, то есть народа, и что Император должен быть низложен.

И опять шум винтов «Властного» стал приближаться, настойчиво и мучительно отбивая такт: никогда… никогда… никогда… Он, Карцев, – слуга Императора. Служа Императору – служил России. Мыслить иначе – значит изменить. Как ребенок, попался он в руки врагов престола и Родины. Выход один – смерть.

Короткий проблеск сознания сменился вновь волной нарастающего отчаяния. Адмирал заметил большой тупой карандаш, лежащий на столе. Крадучись, притянул его к себе, поставил перпендикулярно на стол, крепко зажал в кулаке правой руки и, сильно размахнувшись головой, ударил виском об острие карандаша. Удар был силен, но не смертелен. Когда его привели в чувство и повели на перевязку, он вырвался и набросился на стражу, стараясь вырвать винтовку, с криком: «Я вам покажу, как умирает русский адмирал». Солдаты искололи его штыками. Очнулся в госпитале, где ему наложили швы на раны. Зашил раны мальчишка-большевик, выдававший себя за врача и называвший себя Раскольниковым. Раны были зашиты варварски, без дезинфекции, и началось нагноение. Тогда вмешалась в дело жена адмирала, Мария Ивановна. Она добилась того, чтобы раны были расшиты, была бы сделана дезинфекция и чтобы адмирал прошел нормальный курс лечения. Она добилась, чтобы ей позволили ухаживать за мужем в военном госпитале. Из военного госпиталя последний начальник Морского училища Российского Императорского флота вице-адмирал Виктор Андреевич Карцев, вышел сломленным, физически и духовно, человеком.

* * *

При большевиках Виктор Андреевич служил некоторое время в Пулковской обсерватории.

Вся семья Карцевых являлась заложниками за бывшего морского министра Григоровича – тестя Виктора Андреевича. Адмирал Григорович был выпущен за границу и жил во Франции, в Ментоне. Умер адмирал Григорович в 1928 году.

С кончиной бывшего морского министра, за которого Карцевы служили заложниками, начался для них последний крестный путь. Карцевых арестовали и отправили в ссылку на север, в Архангельск. По сведениям, они там пробыли недолго. В 1929 году Виктор Андреевич был убит, ему шел 61-й год. Вдова с сыном вернулись в Петроград.

Вся семья Карцевых была исключительно религиозна. Сын их, Андрей, прислуживал в церкви при богослужениях. Узнав об этом, комсомольцы избили слабого мальчика. Сильное потрясение вызвало припадки эпилепсии, а впоследствии он ослеп, но по молитве огорченных родителей перед чудотворным образом Скорбящей Божией Матери он получил полное исцеление. Юноша Андрей постригся в монашество с именем Алексий.

По возвращении в Петроград мать и сын принимали участие в приходской жизни церкви. Это продолжалось недолго. В 1930 году инок отец Алексий был арестован, а в 1931 году расстрелян вместе с другими священнослужителями. Мать его, Марию Ивановну, также судили и сослали на Соловки. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

* * *

Мертвый город на берегах Невы. Могучая река, окованная в «Елисаветинский гранит», величаво катит свои воды в открытое море. Опустевшие, разграбленные дворцы и особняки, как мертвыми глазами, смотрят своими окнами на набережную. Жутко ночами, пустынно. Горе, слезы, голод и смерть притаились в обезумевшем городе. Редко слышны торопливые шаги запоздавших прохожих, и только ветер свободно, весело и беспечно, как и прежде, гуляет по опустевшим, заплеванным подсолнечной шелухой проспектам, улицам и скверам. Быстро и низко несутся разорванные тучи – точно им неприятно задерживаться над этим страшным, пустынным городом. Иногда любопытная луна заглянет в разрывы между тучами и бросит вниз свой бледный луч. Пусто в Петербурге, пусто…

В такие ночи, поздней осенью 1917 года, на Сенатскую площадь часто осторожно пробирался человек: высокий, сутулый, с непокрытой седой головой и взлохмаченной, запущенной бородой. Одет он неряшливо и чрезвычайно худ. Его темная фигура, стараясь держаться в тени, всегда стремилась достигнуть одного и того же места: глыбы гранита, на котором вздыбленный конь и на коне грозный, прекрасный всадник – Медный всадник. В неясном свете луны, и конь и всадник, точно призраки, плыли над землей, а на граните фосфорическим светом горели слова: «Petro primo – Catharina Secunda».

Подойдя к памятнику, старик цепко хватался за ограду руками, старался заглянуть в лицо всадника и начинал что-то говорить быстро, тихо, невнятно. Потом начинал горячиться, протягивал вверх руки, о чем-то просил, умолял, требовал, кричал… Наконец в безысходном отчаянии падал на колени и горько плакал. Слезы падали на чугун и гранит, их быстро сушил ветер.

По набережной идет патруль. Нечесаные, лохматые, неопрятно одетые, волоча винтовки по земле или закинув их на веревках за плечи, лениво плетутся во мраке ночи красноармейцы. Услышав шум у памятника, сворачивают на площадь. Стоят и смотрят, как бьется в немом отчаянии, размахивая руками, темная фигура старика. Молодой курносый красноармеец скинул винтовку с плеча и дослал патрон.

– Стрелить, штоль… – бросил равнодушно.

Пожилой красноармеец, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, рукой отвел его винтовку.

– Не трожь. То их какой-такой морской генерал бывший. Ума, значит, решился. Негоже таких убивать. Грех, паря!

Молодой пожал плечами, сплюнул и стал крутить козью ножку.

– Мне што? Нехай. Скушно только…

И пошли дальше, страшные, не ведая, что творят…

Когда приближался рассвет, старик устало подымался, сгорбившись, понурив голову, плелся прочь от памятника и скрывался в улицах еще спящего города. Потом он перестал приходить.

Медный всадник по-прежнему, вздыбив коня, висит над бездной и смотрит в неведомое будущее, а неугомонный ветер, который что-то знает, поет по улицам его бывшей столицы свою нудную песню:

«Быть Петербургу пусту… пусту…»

Сан-Франциско

1960 г.

Курс Норд-Ост 23

В 1 час 30 минут пополудни 14/27 мая 1905 года броненосец «Князь Суворов» под флагом свиты Его Величества генерал-адъютанта вице-адмирала Зиновия Петровича Рожественского, войдя в Корейский пролив между островом Цусима и Японией, лег на курс норд-ост 23.

По сигналу с флагмана на этот курс легла и вся, следовавшая ему в кильватер, вторая эскадра Тихого океана.

Курс норд-ост 23 до конца Цусимского боя отменен не был. И на другой день он был повторен адмиралом Небогатовым, старавшимся с остатками эскадры прорваться во Владивосток.

Этим курсом, объятая пламенем, в грохоте орудийных залпов, под крики «ура» погибающих моряков, русская эскадра вошла в огонь Цусимы и… сгорела. Сгорела в очистительном огне, как жертва, принесенная на алтарь будущего возрождения Русского флота.

Маленький остров Цусима. Неприветливые воды, омывающие берега его. Огромное кладбище стальных гигантов и 5045 русских моряков. Бескрестная могила…

Могила тех, кто много лет тому назад испил до дна горькую чашу страданий, разочарований и почти всеобщее негодование.

Там спят вечным сном те, о которых английские и немецкие морские офицеры, следившие за походом второй эскадры, говорили: «Никто в мире, кроме вас, русских, неспособен на то, что вы делаете».

Их светлой памяти и посвящаются эти воспоминания и вечная признательность.

* * *

Неудачи в Порт-Артуре и на полях Маньчжурии волновали не только русское правительство, но и молодую, только что родившуюся, русскую «общественность». Искали выход из создавшегося положения. Появилась мысль о посылке второй эскадры на помощь первой эскадре в Порт-Артур. И если к этой мысли подходили с большой осторожностью в правительственных кругах, то горячая «общественность» ухватилась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Статьи в газетах, выступления и доклады чистого теоретика, профессора Морской академии капитана второго ранга Н.Л. Кладо, сыграли в этом вопросе большую и печальную роль. Кладо, ссылаясь на пример австрийцев, пославших против итальянцев в 1866 году все, что имели, включая и малые деревянные суда, настаивал на посылке с эскадрой адмирала Рожественского всех наших архаических судов, вводил в заблуждение общественное мнение, сыпал вычислениями, коэффициентами, подкупал горячностью и резкой критикой правительства. Последнее было в моде в то время.

Адмирал Рожественский был против посылки эскадры. Но он был и единственный, кто мог бы встать во главе выполнения этой задачи. Только железная воля, железная рука и бескомпромиссное чувство выполнения долга качества, которыми обладал З.П. Рожественский могли довести такую разнотипную и наспех организованную эскадру.

Наконец 11 августа 1904 года в Петергофе, на особом совещании под председательством Государя Императора, было окончательно решено послать вторую эскадру на усиление первой тихоокеанской эскадры. Государь предложил Рожественскому принять командование.

«Воля моего Государя для меня священна», – был смысл ответа склонившего голову адмирала.

С этого момента Рожественский перестал противиться посылке эскадры. Выхода у него не было. Выход пришел с огнем Цусимы.

Эскадра запоздала. Вышла она из Либавы 2 октября 1904 года. Начался крестный путь от Либавы до Цусимы. За спиной остались 20 тысяч пройденных миль. Подробности этого грандиозного морского перехода составляют отдельный, интереснейший труд. Все государства, кроме Германии, были на стороне Японии. Опираясь на свой нейтралитет, они помогали ей и мешали продвижению нашей эскадры, где и как было возможно. Без баз, в открытом море, в непогоду, на качке, грузили уголь с угольных транспортов. Жили на кораблях в тяжелых условиях. Страдали и болели в тропиках. Сколько упорства, сколько геройства и нечеловеческих усилий было проявлено русскими моряками в те дни! Сколько могил в безднах морей и океанов на том страшном пути! История перехода эскадры адмирала Рожественского и по сей день служит как поучительная, ценная книга для моряков, почти всех военных флотов.

Этот путь изнурил эскадру. Шансы на успех были ничтожны. У всех на душе тяжелым бременем лежало томительное ожидание неизвестного будущего. Железный Адмирал был непреклонен. В глубине своей суровой души он надеялся избежать приношения кровавой жертвы. После падения Порт-Артура он надеялся, что эскадру вернут. Петербург молчал. Путеводной звездой Рожественского оставалась телеграмма Государя Императора: «Мысленно, душою с вами и моей дорогой эскадрой. Уверен, что недоразумение скоро кончится. Вся Россия с верою и крепкой надеждой взирает на вас. Николай».

Рожественский ответил: «Эскадра единою душою у престола Вашего Императорского Величества».

Итак, вперед! За эту веру, за Россию, за Царя! Боже, помоги умереть!..

Адмирал Рожественский повел свою эскадру на прорыв через Корейский пролив. Его впоследствии обвиняли, почему он не избрал кружный путь вокруг Японии, через Лаперузов пролив. Критики забывали про человека, про состояние личного состава, душевное напряжение которого дошло до последней границы. Это тот нравственный элемент, на который Рожественский не мог не обратить внимание и не учесть его. 12 тысяч людей ждали смерти как избавления. Нельзя определить это ощущение словами, но сознание подсказывало, что так дальше нельзя, «на бой еще хватит, но на дальнейшее ожидание, на новый переход – нет». К утру 14 мая эскадра подошла к Корейскому проливу.

На грандиозном огне Цусимского пожара сгорела двухсотлетняя рутина, тяжелым бременем лежавшая на плечах Русского флота. Все славное прошлое, победы и подвиги времен парусных и парусно-паровых судов, как бы задерживали творческую мысль личного состава флота и не давали полностью осознать появление совершенно новой военно-морской техники. Медленно, очень медленно шла эволюция военно-морской мысли не только в Русском флоте, но и во всех флотах, имевших за собой долгое историческое прошлое. Русские моряки пришли в Цусиму, воспитанные по старым системам и понятиям, наследием прошлых времен. Они не знали то, что надо было знать, и в этом не их вина. Их так воспитали. Но если они не знали то, что требует современная техника морского боя и этих технических средств в руках у них не было, то они полностью обладали наследием предков – добросовестным выполнением долга, доблестью и верностью, до смерти, Андреевскому флагу. Судьба предназначила именно русскому флоту сгореть в грандиозном пожаре, который осветил новый путь развития военно-морской мысли.

Японский флот только что родился. Прошлое его было только 17 лет. Японцы безукоризненно скопировали все лучшее и выбрали лучшие образцы. Личный состав был совершенно свободен от наследия прошлого. В Китайской войне они проверили свои силы и все достижения сохранили в глубокой тайне. Все преимущества были на их стороне: новейшие быстроходные корабли, сила артиллерийского огня, разрушительное действие снарядов «шимоза», фанатичное настроение личного состава, отсутствие утомления. Они вступали в бой на пороге своего дома.

История повторяется. 325 лет до Цусимы, испанский громадный флот, Непобедимая армада, был разбит на голову у мыса Корнвалиса карликом в те времена, английским флотом. Героические испанцы придерживались старых методов – таранный бой и абордаж. Англичане ввели артиллерию. Испанский флот был под влиянием столетнего славного прошлого. Английский флот только что рождался. В результате – смерть рутины и рождение новой техники.

Так и в Цусиме произошло крушение и сожжение устаревших понятий, но не крушение живой, творческой русской силы.

* * *

В ночь с 13 на 14 мая вряд ли кто спал спокойно на судах эскадры. Присутствие противника ясно ощущалось. Воздух был полон радиотелеграфными переговорами. Неизбежность завтрашнего боя была неоспорима. Только чудо могло помочь прорыву. Была слабая надежда на туман, непогоду.

Утро наступило серое, мглистое. Без всякого приказания команда надела все первосрочное, чистое платье и белье. Шли на смерть. К принятию Высшей Тайны.

В 6 часов 45 минут утра справа показался во мгле силуэт изящного крейсера. Это был «Идзуми». Эскадра открыта. С этого момента она под непрерывным наблюдением.

В 1 час 25 минут показались главные неприятельские силы. Адмирал Того шел полным ходом. Огромные флаги «Восходящего солнца» развевались на мачтах. С расстояния в 32 кабельтова блеснули вспышки залпа «Суворова». «Микаса» ответил. Трагедия Цусимы началась.

Еще 26 апреля Рожественский отдал следующий приказ: «Японцы беспредельно преданы престолу и родине. Они не снесут бесчестья и умирают героями. Но я, мы клялись перед Престолом Всевышнего. Господь укрепил дух наш и помог одолеть тяжести похода, доселе беспримерного. Господь укрепит и десницу нашу, благословит исполнить завет Государев и кровью смыть горький стыд России».

Была ли у Рожественского надежда на успех? Почти с уверенностью можно сказать, что никакой. Смыть кровью стыд России – вот вся надежда.

«Дейли телеграф» от 12 мая 1905 года писала: «Рожественский ведет свой флот с чувством человека идущего на собственные похороны. Ни один английский адмирал не мог бы выполнить невозможную задачу, выпавшую на долю Рожественского. Адмирал Того не может не иметь успеха, ибо все условия для него исключительно благоприятны».

Потоками своей крови смыли русские моряки в тот день все ошибки и грехи прошлого, приведшего Россию к поражению и их к Цусиме.

Русская эскадра стреляла неплохо. Японцы далеко не блестяще. Но их снаряды, разрываясь даже от удара об воду, при попадании в наши суда, благодаря особому взрывчатому веществу «шимоза», вызывали пожар, который быстро охватывал весь корабль. Огонь, газы и поражения мелкими осколками разрывавшихся снарядов наносили огромный урон в личном составе. Вода, вливаясь в пробоины, заполняла отсеки корабля. Пожар мешал бороться с морем. Корабль весь в огне. Все больше крен. Тяжело раненый гигант ложится на бок. Наконец с тяжким стоном он переворачивается. На поверхности бурного моря огромное днище, густо обросшее длинными водорослями за время долгого перехода. Винты еще работают. На этом чудовищном острове смерти люди. Люди плавают кругом в воде, тонут. Мимо, окутанные дымом, в огне залпов орудий, пылая пожаром, проходят другие корабли. Все дальше, дальше, на норд-ост 23. Своей волной они смывают людей с днища перевернутого корабля. Тонут, гибнут под винтами. Но перед смертью они кричат «ура» проходящим кораблям, машут руками. Какую черту они перешагнули? Откуда этот восторг смерти? Кто эти люди? Кому и чему они кричат «ура»? Ответ один: это Россия.

Лишь несколько особенно выдающихся примеров гибели отдельных кораблей и геройского поведения их личного состава приведем в этом кратком очерке.

Флагманский корабль броненосец «Князь Суворов». Стреляет из всех уцелевших орудий. Пылает как факел в огне пожара. Идет головным, ведет колонну. В 2 часа 25 минут перестал слушаться руля и вышел из строя. В этот же почти момент тяжело ранен в голову адмирал Рожественский. В 2 часа 40 минут ранен командир, доблестный капитан первого ранга Игнациус. Агония корабля долгая и мучительная. Рожественский вновь ранен, теперь в ноги. Стрельба не прекращается. Мачты, трубы исчезли. Пылающий, упорно отстреливающийся призрак. В этом хаосе вспыхивают крики «ура». От пожара начали рваться свои снаряды. Около 5 часов к «Суворову» подошел миноносец «Буйный». На большой волне, рискуя разбить свой хрупкий миноносец, командир «Буйного» капитан второго ранга Коломейцев проявил удивительную смелость и искусство управления. Раненого, находящегося в бессознательном состоянии адмирала, с большим трудом перенесли на кормовой срез броненосца. Взлетая на волне и стремительно падая вниз, «Буйный» подлетел к срезу. Уловив момент, адмирала перебросили на миноносец. Офицеры «Суворова» – лейтенанты Богданов, Вырубов, прапорщик Курсель и команда, стоявшая на срезе, провожая адмирала, закричал «ура». Никто не подумал даже о возможности оставить свой корабль и спасаться. Все погибли. Уже темнело, когда 13 японских миноносцев атаковали остатки «Суворова». Еще целый час и сорок пять минут отбивался из единственного действовавшего орудия смертельно раненый герой. Наконец, двигаясь все вперед, медленно погрузился в свою холодную могилу, унося с собой мертвых, раненых и живых.

Броненосец «Император Александр III» по выходе «Суворова» из строя вел эскадру. Около 5 часов, весь в огне пожара, с большим креном, вышел из строя. Скоро перевернулся. С него никто не спасся.

После «Александра III» головным оказался броненосец «Бородино». Опять – пожар, крен. Около 7 часов «Бородино» дал два последних выстрела и пошел ко дну. С корабля спасся только один матрос.

Миноносец «Громкий». Командир – доблестный капитан второго ранга Керн. Бой с японскими миноносцами. Поврежден, тонет. Грот-мачта сбита, и поднятый на гафеле Андреевский флаг упал. Командир приказывает поднять флаг на фок-мачте и прибить его гвоздями. Флаг никогда не будет спущен. Снаряды кончились. Японцы подходят, желая захватить миноносец. Командир приказывает открыть огонь из винтовок и открыть кингстоны. Миноносец тонет. С ним неразлучен его экипаж.

Броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков». Вечером 14 мая получил пробоину в таранном отделении. Отстал. Решил самостоятельно прорываться во Владивосток. Ночь. Кругом враги. Наступивший день не принес облегчения. Броненосец в кольце неприятеля. Скоро конец. Полдень. Последний обед. На этом последнем обеде старший офицер, наливая себе рюмку водки, произнес шутя: «Ну, покойнички, выпьем!» «Покойнички» выпили. Обед прошел в общем оживленно. Вскоре после обеда тревога. Неприятельские крейсера. На головном крейсере взвился сигнал. Лейтенант Максимов разбирает его: «Предлагаю вам сдать ваш корабль…» Резкое приказание командира, капитана первого ранга Владимира Николаевича Миклухо-Маклая: «Дальше разбирать не надо, долой ответ, открыть огонь…» После неравного, жестокого боя, с развевающимся Андреевским флагом, под крики «ура» плавающей в море команды скрылся в бездне «Адмирал Ушаков».

Длинен список погибших кораблей, но еще длиннее список погибших с ними моряков. Имена же их Ты, Господи, веси.

* * *

На больничной койке страдает большой, сильный человек. Он не замечает физических страданий от полученных ран. Поражение, гибель эскадры, плен – вот муки адмирала Рожественского. Мимолетное забвение, и опять муки. Тяжело, как тяжело…

В палату входит адмирал Того. Долго смотрит в глаза своего побежденного противника. Подходит. Берет за руку. Тихо говорит: «Поражение – это рок, участь, судьба, которая ожидает всех нас. Но в нем нет ничего постыдного, ни бесчестия, ни бессилия. Единственно, с чем считаются, это сознание исполненного долга. Вы и Ваши люди проявили подвиги изумительные. Я хотел бы выразить Вам мое уважение и мое соболезнование. Надеюсь, Вы скоро выздоровеете».

Рожественский ответил: «Благодарю Вас за то, что Вы пришли меня навестить. Я больше не стыжусь, что был побежден Вами».

Мир. Конец плена. Возвращение на родину. На родине – суд. Цена крови…

На суде Рожественский рыцарь. Вся вина на нем. Официальное обвинение – сдача миноносца «Бедовый», на котором он в момент сдачи находился в бессознательном состоянии. Прокурор отказался от обвинения. Блестящий мастер слова, адмирал Рожественский, не видя ни судей, ни переполненный зал, кончает свою речь словами: «Я сожалею, что в приказе до сражения я не указал, что спасать командующего следовало только в том случае, если состояние его здоровья позволило бы ему продолжать командование. Меня нужно было оставить на „Суворове“».

В штатском, высокий, стройный, с черной повязкой на голове, вышел из суда оправданный вице-адмирал в отставке Зиновий Петрович Рожественский.

Собравшаяся на улице толпа устроила ему овацию. Сначала – «распни», потом – «осанна». Поздно.

В письме другу своему барону М.Р. Энгельгардту 16 февраля 1906 года Рожественский пишет: «Не понравился мне твой немецкий критик (М. Гарден) за его жестокие, грубые слова на Государя нашего, на мученика, который лихорадочно ищет людей правды и совета и не находит их, который оклеветан перед народом своим, который остается заслоненным от этого народа мелкой интригой, корыстью и злобой, который изверился во всех, имеющих доступ к престолу его, и страдает больше, чем мог бы страдать заключенный в подземелье, лишенный света и воздуха».

В этих словах весь Рожественский и те, кто в день 14/27 мая 1905 года умирали на курсе норд-ост 23.

* * *

Слезы Цусимы давно все выплаканы. Трагедия Цусимы стала уже гордостью русской истории. В каждую годовщину Цусимской битвы, молитвенно поминая всех павших в этом страшном сражении героев, умерших от ран и почивших, будем помнить и гордиться тем, что мы плоть от плоти и кровь от крови того великого народа, который мог позволить себе роскошь иметь Цусиму и пережил ее.

ПОМНИ ЦУСИМУ!

Памяти «Варяга»

Не скажет ни камень, ни крест

где легли

Во славу мы русского флага,

Лишь волны морские прославят одни

Геройскую гибель «Варяга»…

Скромно, деловито, без обычных в таких случаях церемоний, в 1899 году, далеко от русских берегов, с верфи судостроительного завода Крампа в городе Филадельфии был спущен на воду крейсер, заказанный в США русским правительством. Крейсер получил наименование – крейсер первого ранга «Варяг». Его элементы: водоизмещение – 6500 тонн; артиллерия – 12 шестидюймовых, 12–75 мм, 8—47 мм орудий; 5 минных аппаратов; ход – 24,6 узла; боевой коэффициент – 14,2.

Летом 1902 года, редкой красоты корабль, «Варяг» пришел в Кронштадт из Америки. Им восторгались и любовались не только моряки. Из Петербурга пароходами прибывала многочисленная публика полюбоваться на достижение тогдашней кораблестроительной техники.

«Варяг» был назначен войти в состав Тихоокеанской эскадры и ушел на Дальний Восток.

К январю 1904 года политическое положение на Дальнем Востоке достигло максимума напряжения, и столкновение между Японией и Россией казалось неизбежным. Главные силы Тихоокеанской эскадры базировались в Порт-Артуре. Во Владивостоке находился крейсерский отряд, состоявший из 4 крейсеров и 10 миноносцев. В Чемульпо (Корея), в качестве стационеров, в распоряжении нашего посланника в Сеуле, стояли крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец».

У «Варяга» что-то не ладилось с машинами, и ход его временно упал. Внешне жизнь на корабле шла как и обычно, размеренно, по уставу. А между тем чувствовались настороженность, напряжение и ожидание грозных событий. Телеграф приносил противоречивые вести, а слухи вносили путаницу и неясность. Точных распоряжений не поступало.

В Порт-Артуре ждали окончательных и твердых приказаний. А между тем 2 января (по старому стилю) 1904 года, японский флот вышел из Сасебо. В море 4-й отряд контр-адмирала Уриу отделился от главных сил и, конвоируя транспорты с войсками, проложил свой курс на Чемульпо.

В это время на рейде Чемульпо стояли иностранные суда: французский крейсер «Паскаль», английский крейсер «Тальбот», итальянский крейсер «Эльба» и… японский крейсер «Чиода». Крейсер «Чиода» спокойно похаживал на своем якоре, выполняя нетрудную задачу – наблюдение за русскими военными судами.

В полночь 25 января 1904 года крейсер «Чиода» бесшумно снялся с якоря и покинул рейд Чемульпо. Следуя точным указаниям, японцы перед уходом перерезали телеграфные линии между Чемульпо и Порт-Артуром. «Варяг» и «Кореец», как и наш посланник в Сеуле, оказались лишенными телеграфной связи.

26 января командир «Варяга» капитан первого ранга Всеволод Федорович Руднев, не имея никаких точных сведений, с разрешения нашего посланника в Сеуле послал «Корейца» в Порт-Артур. Вход в Чемульпо имеет типичный шхерный фарватер. Этот фарватер очень узкий, и маневрирование в нем весьма затруднительно, даже для небольших судов.

Как только «Кореец» вышел из этих шхер, он был атакован четырьмя японскими миноносцами (без предупреждения, не имея понятия о том, что война уже началась), которые выпустили по нему три мины. Атака не удалась, «Кореец» увернулся, а один из атакующих миноносцев сел на мель. Не открывая огонь, считая, что он на это не имеет права так как война не объявлена, «Кореец» вернулся на рейд Чемульпо.

Командирами «Варяга» и «Корейца», в полном согласии с командирами остальных иностранных стационеров, был заявлен энергичный протест против вызывающих и незаконных действий японских морских сил. Протест этот, конечно, повис в воздухе.

Того же 26 января, около 5 часов вечера, у входа на рейд Чемульпо затемнела масса судов отряда адмирала Уриу. На рейд стали входить транспорты с войсками и немедленно приступили к высадке десанта. Несколько японских крейсеров вошли на рейд и стали между своими транспортными и нашими судами. А на «Варяге» и «Корейце» все еще не знали, началась война или нет и, следуя точно постановлениям международного права, не предпринимали никаких военных действий против японцев, считая, что находятся в нейтральном порту (Корея была нейтральным государством) и на это не имеют права. О нападении японцев на Порт-Артур наши суда ничего не знали. Высадка японского десанта была закончена в 6 часов утра 27 января, и все японские суда вышли в море.

В это же утро капитан первого ранга В.С. Руднев получил приглашение прибыть на английский крейсер «Тальбот» к 8-ми часам утра на заседание командиров военных судов, стоящих на рейде. Кроме командира «Варяга», командира английского крейсера «Тальбот», прибыли командир французского крейсера «Паскаль» и командир итальянского крейсера «Эльба».

Командир «Варяга» был встречен с подчеркнутой предупредительностью. В изысканно обставленном салоне командира английского крейсера, в глубоких кожаных креслах, покуривая сигары и папиросы, командиры союзных кораблей поджидали командира русского крейсера. Короткий общий разговор, и старший из иностранных командиров, командир английского крейсера, вручил капитану первого ранга В.Ф. Рудневу письмо японского контр-адмирала Уриу. Передавая это письмо, иностранные командиры заметили, что они очень взволнованы создавшимся положением, ясно не представляют, как разовьются грозные события и, передавая это письмо японского адмирала, оставляют командира русского корабля одного, чтобы дать ему время обдумать и принять правильное решение, по его мнению.

Неприятно удивленный всеми предвходящими церемониями, оставшись один, Всеволод Федорович Руднев вскрыл письмо адмирала Уриу. Японский адмирал сообщал, что война между Россией и Японией началась. Он, японский адмирал Уриу, со своим отрядом находится у входа на нейтральный рейд Чемульпо. У русских кораблей есть два выхода. Первый – выйти в море и сразиться с силами японского флота. Второй – остаться на рейде, на который войдет он, адмирал Уриу, и, не считаясь с законами о нейтралитете, уничтожит русские суда.

Командир русского крейсера «Варяг» В.Ф. Руднев в этот момент не знал, что еще до его прибытия на английский крейсер командиры союзных судов, в полном согласии с их понятием о джентльменстве, решили, что в случае отказа «Варяга» и «Корейца» выйти в море и принять неравный бой они покинут рейд Чемульпо, предоставят японским силам войти на рейд и уничтожить русские суда на якоре. Потом они вернутся. Всякое, даже небольшое, ослабление русских сил является краеугольным камнем политики западных государств.

Прочитав письмо адмирала Уриу, капитан 1-го ранга Руднев вздохнул с облегчением. Все стало просто и ясно. Для него, для его офицеров, для экипажа крейсера «Варяг», для флага – белого с синим крестом – святого Андрея, развевающегося на гафеле крейсера, для них всех. Когда командиры крейсеров «Тальбот», «Паскаль» и «Эльба» вошли в салон, они, к своему удивлению, нашли командира русского крейсера совершенно спокойным и приветливо улыбающимся.

Выждав момент, капитан первого ранга В.Ф. Руднев твердо, решительно и спокойно сказал, что он теперь знает подлинную обстановку, он знает, что война началась, что он протестует перед лицом всех европейских держав против неслыханного, разбойного нарушения японцами законов международного права, но он доводит до сведения всех, что корабли Российского Императорского флота никогда не отказывались и не откажутся от боя, не считаясь с силами противника. Поэтому он просит передать японскому адмиралу, что он, командир крейсера Его Императорского Величества «Варяг», немедленно выводит крейсер в бой.

После этого ему усиленно пожимали руки, говорили слова восхищения, уверяли в полном согласии с его решением, говорили, что они никогда и не сомневались, что корабль великой страны мог бы поступить иначе, и этим потоком неискренней лести старались затушевать свое подготовлявшееся предательство.

Вернувшись на «Варяг», капитан первого ранга Руднев оповестил офицеров о создавшейся обстановке и сообщил о принятом решении. Команде было сообщено, что есть два выхода: сдача или бой. Сдачи не будет. Немедленно подымать пары.

Через несколько минут повалил густой черный дым из всех четырех труб красавца корабля. За ним задымил маленький «Кореец». В 11 часов 20 минут утра на «Варяге» и на «Корейце» пробили боевую тревогу.

На гафеле «Варяга» торжественно развернулся большой, шелковый, парадный кормовой Андреевский флаг. На стеньгах взвились боевые стеньговые флаги. Крейсер снялся с якоря и развернулся к выходу из порта. В кильватер ему лег «Кореец».

Командный состав русских кораблей знал, что боевой коэффициент «Варяга» и «Корейца» равнялся 14,25, а крейсера адмирала Уриу имели 52,84, причем один «Азама» имел 37,6. Кроме того, «Варяг» и «Кореец», входя в сферу артиллерийского огня, все еще продолжали находиться в узкостях шхерных фарватеров, стеснявших их маневрирование, тогда как японская эскадра вела огонь, маневрируя в открытом море.

Выходя с рейда, «Варяг» и «Кореец» обошли стоящие на якорях «Тальбот», «Паскаль» и «Эльбу». Сотни англичан, французов и итальянцев рассыпались вдоль бортов и по вантам своих кораблей с криками приветствий и одобрений.

На шканцах их кораблей были построены оркестры и караулы, и неслись над водами далекого восточного моря звуки русского гимна «Боже, Царя храни». Русские проходили молча, в полной тишине, и лишь редкий фронт построенных на полубаках и ютах команд отвечал на приветствия провожавших в бой. На мостиках и на палубах стояли офицеры, приложив руки к козырькам фуражек.

* * *

Получив согласие Руднева принять бой, адмирал Уриу заранее оценил обстановку, взвесил все обстоятельства и распределил свои силы. Сам он маневрировал за островом Иодолми. Немного прошло времени с момента выхода русских кораблей с рейда Чемульпо. Загремели выстрелы, грохот этот подхватили утесы, скалы, ущелья, взметнулись испуганные чайки; насторожившись, слушал взволнованный город Чемульпо, и сколько билось тогда встревоженных русских сердец…

Бой был короткий. «Варяг» шел узким фарватером под накрытием тяжелой японской артиллерии, сам опоясавшись огневым кольцом своих ответных выстрелов. Тяжелые 8 дюймовые снаряды с «Азамы» и десятки 6 дюймовых с других японских крейсеров страшными взрывами рвали корпус крейсера. На нем был ад огня, взрывов, дым, пар, пожар, стоны, кровь… Но корабль шел все вперед, отвечая огнем на огонь. Вздымая бурун, дымя, задрав свои орудия на предельный угол возвышения, сзади, сильно отстав, неуклонно шел маленький «Кореец», спеша выйти на дистанцию действительного огня. Шел он в столбах взрывов японских снарядов. За дальностью расстояния он не мог открыть огонь из своих старых пушек.

Двадцать минут боя, и «Варяг» получил пять подводных пробоин. Первым попаданием был убит мичман граф Нирод. Более половины артиллерии вышло из строя, из 573 человек команды 115 убито, 100 ранено, остальные едва справлялись с огнем, все сваривающим вырвавшимся свежим паром, и бросившимся внутрь корабля каскадом забортной воды. А когда попадание японского снаряда повредило рулевой привод и крейсер потерял способность управляться, для Руднева стало ясно, что если идти дальше вперед, то значит выбросить крейсер на ближайшую мель и быть расстрелянным врагом, стать его легкой добычей. Гибель крейсера неминуема, но он не должен попасть в руки врага. Затопить его можно только на глубоком рейде Чемульпо. Ручки машинного телеграфа решительно были поставлены на «стоп».

Рядом оказался старший офицер, чудом уцелевший, проведший весь бой в борьбе с пожаром и врывающимся внутрь корабля морем. «Всеволод Федорович! – стараясь заглушить стихийный рев боя, кричал он. – Все сделано, честь спасена, теперь надо уничтожить корабль и спасти людей». Руднев кивнул головой.

С тяжелым сердцем капитан первого ранга Руднев, развернувшись машинами, повернул крейсер в Чемульпо. Уцелевшие орудия продолжали вести огонь. Все ближе и ближе рейд Чемульпо. С иностранных крейсеров гремит «ура». Стройный, красивый «Варяг» теперь неузнаваем: разбитые трубы, зияющие пробоины в бортах, неестественно застывшие тела разбитых орудий, хаос развороченной стали, политой кровью…

Медленно, величаво подошел «Варяг» к самому глубокому месту на рейде. Белой стаей бросились шлюпки с иностранных кораблей. Свозили раненых, отходили шлюпки, наполненные телами убитых, покрытых Андреевскими флагами. Наконец начали отходить шлюпки с командой, после с офицерами и последним сошел с крейсера его командир. А когда подошли почти к берегу и другим кораблям, засушили весла, остановились. Глухо ухнул взрыв. Заложенные под холодильником подрывные патроны сделали свое дело. Крейсер тонул медленно. Вот ушла под воду верхняя палуба, крен все больше, из воды торчат еще изуродованные трубы и одинокая уцелевшая мачта. На шлюпках раздалась команда: «Весла на валек»! Взметнулись, как белые руки, вверх весла, отдавая честь усопшему родному кораблю.

Еще душа «Варяга» не слилась с аккордом вечной музыки и не предстала пред Престолом Всевышнего, как громовой взрыв потряс весь рейд. Это лихой командир «Корейца», свезя команду на иностранные суда, взорвал маленький геройский корабль. «Кореец» сломался пополам и, уйдя под воду, ушел из жизни навсегда.

Так кончился, в далеком прошлом, этот печальный бой русских кораблей, печальный по результатам, но доблестный и славный, внесший в сокровищницу русской славы свою вечную, не умирающую долю.

* * *

«Варяг» и «Кореец» погибли в бою, защищая честь Андреевского флага, честь России. Немного прошло времени, и страшный смерч пронесся над родиной славных кораблей. Изменилось лицо великой страны, и ложь, основная, могучая, фундаментальная сила, на которой держится пришедшая новая власть, не забыла извратить, в своих интересах, геройскую гибель «Варяга» и «Корейца».

В «Учительской газете» (СССР) № 77 (4977), суббота 30 июня 1962 года помещена статья под заглавием «Судьба легендарного крейсера». Следует краткое, внешне, казалось бы, правдивое описание гибели крейсера. Но нет описания подробностей тех моральных, национальных переживаний, которые привели к принятию этого неравного боя. У них герои – это моряки, то есть матросы, но не офицеры, так как они и не могли быть героями, будучи офицерами Его Императорского Величества. Истинные герои – это «товарищи», «советские», но не «русские».

Дальше следует смесь новых, интересных истин и наглой лжи, опровергнуть которую необходимо.

В газете напечатано: «В первые дни Русско-японской войны композитор Цезарь Кюи написал романс „Варяг идет свершать свой подвиг“. Популярный в то время тенор Орешкович напел его на пластинку. Композитор А. Таскин – автор другого произведения на ту же тему („Геройский подвиг“).

…Передовые представители – художники, музыканты, писатели – взволнованно откликнулись своим творчеством на трагический поединок. Среди них был и немецкий поэт Рудольф Грейнц. Его стихотворение тотчас появилось в переводе Е.М. Студенской. Кто не знает теперь этих строк:

Наверх вы, товарищи, все по местам!

Последний парад наступает!.. и т. д.

Выразительный текст требовательно просился на музыку, отвечающую общему настроению. И такая музыка немедленно родилась.

Из других любимых песен о „Варяге“ чаще всего поется „Плещут холодные волны“. Автором стихотворения оказался не военный моряк, а банковский служащий Я.Н. Репнинский».

Потом следует краткий рассказ о дальнейшей судьбе «Варяга»: «Японцы подняли наш корабль и переименовали его в „Сойя“. В конце Первой мировой войны Россия выкупила крейсер вместе с некоторыми другими судами. Революция застала „Варяг“ на пути к берегам Родины. Временным правительством ему было велено зайти на ремонт в ливерпульский док. Когда свершился Октябрьский переворот, англичане захватили крейсер. В 1918 году интервенты объявили, что „Варяг“ потоплен немецкой подводной лодкой. Свою вторую могилу он нашел в Ирландском море.

А что стало с людьми, сражавшимися в Чемульпо? Спустя полгода после первой гибели „Варяга“ моряки, добравшись до Петербурга, прошли торжественным маршем по Невскому проспекту. Народ встречал героев овацией. Демонстрация отразила подъем революционных настроений в массах. Правители в ответ срочно „рассортировали“ всю команду по разным кораблям. Но и такая „профилактика“ не помогла: группа варяжцев, попавшая на броненосец „Потемкин“, активно участвовала в восстании 1905 года.

Усмотрев в поведении моряков дурное влияние капитана, царские сатрапы принудили В.Ф. Руднева уйти в отставку. Имя „неблагонадежного“ командира было вычеркнуто из списков русского флота. Он дожил в глуши, занимаясь сельским хозяйством и коллекционированием почтовых марок. Увлечение Руднева филателией началось еще в кругосветном путешествии 1880 года. Его редкостное собрание марок насчитывало 20 тысяч экземпляров. После смерти Всеволода Федоровича в 1913 году коллекция перешла к сыну – тоже страстному собирателю. Николай Всеволодович, проживающий ныне в городе Ульяновске, довел коллекцию до 30 тысяч. В деревне Савино Тульской области, где умер В.Ф. Руднев, советские люди воздвигли ему памятник».

* * *

Что же было в действительности?

Уцелевшие офицеры и команда, подобранные иностранными кораблями, стоявшими на рейде Чемульпо, были доставлены в Одессу. Государь наградил всех офицеров «Варяга» орденом святого великомученика Победоносца Георгия, назначил командира «Варяга» капитана первого ранга Руднева своим флигель-адъютантом, офицеров «Корейца» наградил различными орденами с мечами и бантом, а всей команде обоих судов пожаловал «Знаки отличия военного ордена». Кроме того, в день прибытия их в Санкт-Петербург он пожелал видеть их лично у себя в Зимнем дворце.

В этот день во дворец был вызван Морской корпус в полном составе и батальон гвардейского экипажа. Караул во дворце занимали кавалергарды.

Вот как этот день описал покойный капитан второго ранга Б.П. Апрелев, тогда гардемарин Морского корпуса:

«Мы опять во дворце. В большом Георгиевском зале нас построили спиною к окнам, на правом фланге наше знамя и хор музыкантов. Левее нас, также со знаменем и хором музыкантов, построился гвардейский экипаж. В соседнем Пикетном зале выстроился караул. О размерах зала, где мы стояли, можно судить по тому, что нас было около 700 человек, в батальоне гвардейского экипажа, вероятно, более 400, а между тем слева от него оставалось еще пустое место. Кроме того, вдоль противоположной стены, лицом к окнам, выстроились все высшие чины Морского и Военного министерств и офицеры войск гвардии и флота и Санкт-Петербургского военного округа, прибывшего во дворец по назначению их начальства.

Когда мы все были построены, раздалась команда: „Смирно, равнение направо. Слушай на караул!“ Наш хор заиграл Николаевский флотский марш и смолк, и вслед за ним музыканты гвардейского экипажа, под управлением их известного тогда в Петербурге капельмейстера, солиста Его Величества Главача, заиграли марш, при начале которого из Пикетного зала показались офицеры „Варяга“ и „Корейца“, имея во главе флигель-адъютанта, капитана первого ранга Руднева. Эта группа офицеров прошла мимо нас в Тронный зал, где уже были собраны лица, приглашенные по этому поводу во дворец. За офицерами потянулась длинная вереница команд „Варяга“ и „Корейца“, идущих рядами. Лица матросов были влажны и красны от смущения и волнения. На груди каждого виднелись новенькие Георгиевские ленточки с крестом, Знаки отличия Военного Ордена.

Офицеры и команды „Варяга“ и „Корейца“ были построены в Тронном зале, но нам, из нашего зала, их не было видно.

Прошло некоторое время. В обоих залах мертвая тишина. Мимо нас пробежал в Тронный зал придворный скороход, затем обратно. Из Пикетного зала показался обер-церемонимейстер Высочайшего Двора и совершенно особым, отличным от наших военных команд голосом сказал: „Их Величества изволят следовать“.

В соседнем Пикетном зале послышались характерные постукивания по паркету палочек церемониймейстеров Высочайшего Двора, послышалась команда караульного начальника, и в наш зал, идя по два, длинной линией потянулись чины Высочайшего Двора, в шитых золотом мундирах и белых панталонах. Раздается команда: „Слушай на караул!“. В зале показывается характерная фигура обер-гофмаршала Высочайшего Двора, генерал-адъютанта графа Бенкендорфа. Знамена склоняются. И вот, появляется Государь под руку с вдовствующей Императрицей. Немного в стороне за Государем его камер-паж, министр императорского двора и уделов и свита. За Государем идет Государыня под руку со старшим из Великих князей, затем все бывшие в Санкт-Петербурге Великие княгини и Великие Князья, далее придворные дамы под руку с различными высшими чинами Двора.

Шлейфы Государынь и Великих княгинь несут камер-пажи в придворных формах.

Государь здоровается с нами и с батальоном гвардейского экипажа. Оркестры играют „Боже, Царя храни“ и величественное шествие поворачивает в Тронный зал, откуда слышны ответы на приветствие Государя команд „Варяга“ и „Корейца“.

Так мне впервые пришлось видеть высочайший выход в Зимнем дворце. Это была такая красота, которую, вероятно, можно было видеть только в России. И в этой роскошной рамке я вновь увидел те же знакомые, такие добрые глаза Государя. В этот день они были радостны. Он был счастлив видеть в офицерах и командах „Варяга“ и „Корейца“ героев, достойных России.

В Тронном зале служился торжественный благодарственный молебен о спасении гостей Царя от гибели в бою. Затем – панихида о „воинах в бою и в море за Веру, Царя и Отечество живот свой положивших“ и молебен о даровании победы русскому оружию. Церемония в Тронном зале кончилась. Послышался ответ команды „Варяга“ и „Корейца“: „Покорно благодарим, Ваше Императорское Величество!“, „Рады стараться, Ваше Императорское Величество!“. Государь, как мне сказали, обратился к командам с очень теплыми словами, благодарил их от имени своего и России за то, что они дрались в бою, как подобает русскому матросу, не щадя своей жизни и помня о России. Так Царь принимал офицеров и матросов тех кораблей, имя которых тогда было на устах всей России и которые считались ее героями.

Началось обратное шествие Государя, Государынь и свиты во внутренние покои дворца. У нас в зале опять та же сцена и команды, опять звуки гимна. Государь простился с нами, пожелал нам учиться и расти на славу и гордость России. Потом он крепко, с каким-то особым выражением лица, пожал руку нашему директору (вице-адмирал Чухнин), и чудное шествие стало уходить от нас через Пикетный зал. Высочайший выход кончился. Из Тронного зала прошло духовенство, высшие чины Империи, придворная певческая капелла в красивых красных кафтанах, и снова, под звуки марша, потянулись перед нами ряды матросов „Варяга“ и „Корейца“. На глазах многих из них я заметил слезы, на всех лицах было видно сильное волнение. Что было в душах этих русских крестьян, побывавших в гостях у Царя? Кто сможет правдиво сказать, что они принесли отсюда, из этого дворца, в свои деревни?»

К вышесказанному надо прибавить, что несметные толпы народа встречали героев, и ради них, начиная от Николаевского вокзала и до Зимнего дворца, были выстроены шпалерами, по обеим сторонам Невского проспекта, войска Императорской гвардии, и эти матросы, на виду у войск и народа, до самого дворца шли под звуки военных оркестров, хоров трубачей гвардейской кавалерии и под крики «ура» в их честь.

В день «Варяга» и «Корейца» и Царь, и его Семья, и высшие сановники Империи, и Зимний дворец, и все войска и вся эта красота были… для них.

Всеволод Федорович Руднев, флигель-адъютант Его Величества, вышел в отставку по болезни. Жил где хотел, как хотел, был в почете и обеспечен. Судьбе было угодно послать ему раннюю смерть (умер в 1913 году). Возможно, что этим судьба избавила его от лишних унижений, страданий и мучений. Как офицер, дворянин, помещик и флигель-адъютант Императора он, конечно, не избежал бы «справедливого гнева восставшего и победившего пролетариата». Тогда он был «враг народа».

Теперь, в интересах пропаганды, его память, как и память офицеров и команд «Варяга» и «Корейца», потревожили ложью. Говорят о том, что в деревне Савино Тульской губернии, где умер В.Ф. Руднев, «советские люди» воздвигли ему памятник. Кто эти «советские люди»? Хочется думать, что они русские люди, в противном случае памятнику этому нет цены.

«Варяг» и «Кореец», их командиры, офицеры и команды сами воздвигли себе памятник в день славного боя 27 января 1904 года у Чемульпо, и этот памятник занесен на страницы истории Российского Императорского Ффота на вечные времена.

Показать флаг

Над проливами Босфор и Дарданеллы, над Принцевыми островами, над Мраморным морем, над Стамбулом и Скутари, над градом Царьградом, вся в бело-розовом наряде цветущих садов праздновала праздник рождающейся жизни весна 1915 года. По проливам и бухточкам сновали ялики, каики, тянулись груженые фелюги, и гортанная турецкая речь, крики, смех и песни звенели в чистом весеннем воздухе ясно и четко. На анатолийских берегах Малой Азии цвел миндаль. Легкий ветер уносил далеко в море этот тонкий и пьянящий запах.

На русских миноносцах, шедших в дозоре вдоль турецких берегов и дежуривших у входа в Босфор, в теплые тихие ночи моряки дышали полной грудью. Думали о том, что на родных берегах тяжелыми, белыми гроздями скоро зацветет акация, и начнется нежная сказка южнорусской весны. Под килем лениво журчала вода, близко-близко подступала громада неприятельского горного берега и напоминала о грозной действительности, о войне.

Этот же ветер легко и весело из Черного моря пролетел в Босфор, беззаботно проскользнул в открытые иллюминаторы германского линейного крейсера «Гебен» и оказался в салоне командующего соединенными германо-турецкими морскими силами германского контр-адмирала Сушона. Адмиральский салон был обставлен с изысканной роскошью: кожаная мебель, ковры. У стола, заваленного депешами, донесениями и картами, откинувшись на спинку удобного, глубокого кресла, задумавшись, сидел адмирал Сушон.

Радостного было мало. Берлин явно недоволен сложившейся обстановкой на Черном море и требует более решительных действий против Русского флота и русских берегов, но одновременно предписывает осторожность: не рисковать кораблями, которые нельзя заменить в случае гибели. Кажется, им, Сушоном делалось и делается все, что возможно в настоящих условиях, и все эти намеки и упреки – только лишнее доказательство непонимания сложной обстановки этого особого театра войны. Адмирал мысленно быстро просмотрел события последнего времени перед началом Русско-турецкой войны, свои действия в связи с прорывом германских кораблей «Гебен» и «Бреслау» в Дарданеллы и свою настойчивость в вопросе о выступлении Турции на стороне Германии.

4 августа 1914 года Англия предъявила ультиматум Германии. В это время адмирал Сушон со своими кораблями германской Средиземноморской дивизии находился в Мессине (Италия). 5 августа начались военные действия. Германская эскадра оказалась запертой в Мессинском проливе. Прорыв «Гебена» и «Бреслау» через Гибралтарский пролив в Германию не обещал успеха из-за неудовлетворительного состояния котлов на «Гебене». Кроме того, у Гибралтара их сторожили два английских линейных крейсера.

Берлин сообщил: «Английская эскадра в Адриатическом море». Перед Сушоном стоял вопрос – выполнить ли свое намерение войти в Дарданеллы или прорваться в Адриатическое море. Приказа о прорыве в Константинополь добился у кайзера адмирал Тирпиц, но, по настоянию министерства иностранных дел и с согласия начальника морского генерального штаба, приказ был отменен. Но он, Сушон, достаточно хорошо понимал политическое положение и достаточно хорошо лично знал турецких политиков, и считал вполне возможным вовлечь Турцию в войну на стороне Германии. Он знал, что лучшие головы в турецком кабинете ясно сознают, что победа России и Англии равносильна гибели Турции, по крайней мере европейской Турции. Введя свои корабли в Дарданеллы, он поставит нейтралитет Турции под удар. Настойчивость, провокация и золото сделают свое дело. Адриатическое море – это ловушка, оковы пассивности австрийцев… Нет, он ничего не изменил в своем приказе о прорыве в восточную часть Средиземного моря и взял всю ответственность на себя. Он помнит каждое слово своего приказа:

«1. Сведения о неприятеле неопределенные. Я считаю, что неприятельские силы находятся в Адриатическом море и что оба выхода из Мессинского пролива охраняются.

2. „Гебен“ выходит в 17 часов, ход 17 узлов. „Бреслау“ следует за ним в расстоянии 5 миль. С наступлением темноты оба сближаются. Первоначально я попытаюсь произвести впечатление прорыва в Адриатическое море. Если это удастся, то ночью поверну вправо и полным ходом направлюсь к мысу Матапан (южная оконечность Греции), чтобы достичь выигрыша во времени и, по возможности, освободиться от соприкосновения с неприятельским дозором».

Далее следовали указания, какими путями и в какие пункты следовать угольным транспортам.

6 августа 1914 года «Гебен» вышел из Мессинского пролива, за ним проследовал «Бреслау». По выходе из пролива почти немедленно вошли в соприкосновение с английским дозорным крейсером. Это был легкий крейсер «Глостер». Воздух был насыщен английскими оживленными радиопереговорами. Очевидно, много английских кораблей было поблизости. Английский крейсер упорно держался на почтительном расстоянии, ведя наблюдение. «Бреслау» склонился к северу, «Гебен», наоборот, – к югу. Таким образом, «Бреслау» очутился между двумя кораблями и начал теснить английский крейсер, давая возможность «Гебену» произвести намеченный маневр. Англичанин заметил маневр, круто повернул на «Гебена», но «Бреслау» последовал за этим маневром и сохранил свое положение. Сушон уклонился к востоку и взял курс на Матапан, «Бреслау» последовал за ним. «Глостер», оторвавшись, исчез во мраке ночи.

Английский младший флагман контр-адмирал Трубридж держался с четырьмя броненосными крейсерами и эскадренными миноносцами перед Отранским проливом, когда узнал о том, что германские корабли вышли из Мессины и взяли курс на Адриатическое море. Он слишком поздно понял маневр Сушона, попробовал начать преследование в южном направлении, но скоро отказался от этого маневра, считая, что не имеет права покинуть вход в Адриатическое море. Действия английского адмирала носили безусловно странный характер. Германские корабли прорвались на восток.

В 17 часов 10 августа 1914 года «Гебен», у мыса Галлес, поднял лоцманский флаг. В ответ турецкий эскадренный миноносец поднял сигнал: «Следовать за мной». В 17 часов 17 минут дружески встреченные, «Гебен» и «Бреслау» вошли в Дарданеллы и в 18 часов 35 минут стали на якорь у Чанака.

Адмирал Сушон мог гордиться достигнутым успехом. Какие огромные политические последствия повлечет за собой прорыв в Турцию германских кораблей, скажет всемирная история. Не появись он, адмирал Сушон, со своими крейсерами, вряд ли Германии удалось бы вовлечь Турцию в войну и привлечь Болгарию на свою сторону. Но тут, как всегда, когда адмирал доходил в своих воспоминаниях до действительного успеха прорыва, появлялось нехорошее чувство сомнения, которое он тщательно скрывал от всех. Так ли все это?

Адмирал встал и в волнении заходил по салону. Мягкий, пышный ковер глушил шаги, было приятно ступать, успокаивались нервы, мысль работала спокойно. Да, его успех наделал много шума в Англии и Франции. Французский адмирал Буэ-де-Лайперер и английский младший флагман адмирал Трубридж были отозваны, и адмирал Трубридж отдан под суд. Общественное мнение было возмущено и требовало строжайшего расследования «скандального и прискорбного случая». На страницах газет «эксперты» заявляли: «Чем бы ни кончилась война, это событие навсегда останется непонятным».

Парламент потребовал отдать адмирала Трубриджа под суд, однако английское правительство 30 августа 1914 года в парламенте заявило, что действия адмирала Мильна, командующего морскими силами на Мальте, адмиралтейством тщательно проверены, и лорды одобрили принятые меры. Военный суд, заседавший с 5 по 9 ноября при закрытых дверях, полностью оправдал Трубриджа, на чем верхняя палата не успокоилась, и лорд Сельборн высказал свое сомнение по поводу искренности правительства. Самое загадочное – это заявление лорда Керзона, закрывшего дебаты заявлением, что оба адмирала оправданы как выполнявшие приказы адмиралтейства. Неужели это заявление надо понимать как английскую политику далекого прицела? Понимать так, что адмиралтейство не особенно хотело мешать прорыву германских кораблей? Что не в интересах Англии, к моменту заключения мира, иметь проливы открытыми в руках русских, для свободного выхода Русской империи на Ближний Восток? Это так похоже на Англию. Если это так, то английское адмиралтейство неплохо разыграло комедию с «прорывом» «Гебена» и «Бреслау». Русских нельзя поздравить с союзником, но от этого ему, Сушону, не легче. Впрочем, об этом лучше сейчас не думать. Будущее покажет, кто был прав.

Адмирал снова опустился в свое глубокое, привычное кресло. Как-то сразу успокоился. В конце концов, его политический успех несомненен. Шаг за шагом он устранил все колебания Турции, добился от германского правительства гарантий, на которые напирала Турция, и, наконец, бросил на чашу весов последний козырь – золото. Турция получила от Германии 2 миллиона турецких фунтов. На германских кораблях подняли турецкие флаги, германские моряки надели фески, и, после осмотра флота султаном, Сушон был назначен командующим соединенными германо-турецкими морскими силами.

У него был свой план. Неожиданно напасть на русские черноморские порты, действуя одновременно всеми боеспособными кораблями объединенного германо-турецкого флота, и произвести настолько значительные разрушения, что ни Россия, ни Турция не могли уже пойти на попятную. Под влиянием Энвер-бея вышел приказ, подписанный морским министром: «Адмирал действует по высочайшему повелению султана, и флот обязан ему повиноваться».

Энвер стремился к той же цели, что видно из его секретного приказа от 22 октября 1914 года: «Турецкий флот должен добиться господства на Черном море. Найдите русский флот и атакуйте его без объявления войны, где бы его ни нашли».

Руки у него теперь были развязаны. В ночь с 28 на 29 октября 1914 года германо-турецкий флот, по тщательно разработанному плану, во главе с германскими кораблями «Гебен» и «Бреслау» (первый стал называться «Явуз Султан Селим», второй – «Мидилли») одновременно атаковал Севастополь, Одессу, Феодосию и Новороссийск. Правда, материальный успех этого набега невелик, но он добился главной цели. Выступление германо-турецкого флота дало повод Русскому правительству для объявления войны Турции. Война началась.

Прошло лишь пять месяцев, и за это время многое изменилось. Перед турецким флотом стояли задачи, которые он старался выполнять с наибольшим успехом: это защита Босфора, набеговые операции на русские берега, нападение на русские торговые корабли, «показание флага» периодически в разных пунктах побережья, воодушевление турок и поддержка фланга армии.

Казалось бы, что аналогичные задачи стояли и перед Русским флотом, однако поведение русских раздражало адмирала Сушона. Командующий русским Черноморским флотом адмирал Эбергард явно проявлял признаки стремления к открытому бою, в то время, как он, Сушон, должен был избегать даже встречи с русскими, хотя все преимущества тяжелого артиллерийского боя были на его стороне. Язык цифр ясен. Флот русский – 22 крупных орудия, эскадренный ход – 14 узлов. Германо-турецкий флот – 31 крупное орудие, эскадренный ход – 17 узлов для турецких кораблей и 281/2 узла для «Гебена». Последний мог сражаться с тремя лучшими русскими кораблями и иметь тактические над ними преимущества.

Чего хочет адмирал Эбергард? Его действия как-то совершенно не согласуются с той общей линией, которой пока придерживаются морские генеральные штабы воюющих держав.

Германский флот ждет решительного боя на своей Гельголандской позиции.

Английский – в северной части моря, вблизи своих баз.

Балтийский (русский) – ждет решительного боя на Центральной позиции.

Черноморский, казалось бы, должен ждать решительного боя в районе своих баз.

Никто не ищет противника и не рвется к бою в открытом море. Только этот русский адмирал Эбергард, со своими старыми, тихоходными кораблями бродит по Черному морю и ищет противника, который от него ускользает.

Надо признать за русскими кораблями их высокое боевое качество, особенно их артиллерийскую стрельбу, кучность их залпов, упорство, с каким они идут на сближение, стараясь максимально использовать свой огонь, и спокойное, уверенное маневрирование. Результаты: Гебен заделывает пробоины в бортах, подорвался на мине, и его уход упал, правда временно, до 20 узлов.

Ах эти русские мины!

Мысли адмирала были прерваны стуком в дверь. На приглашение «Войдите» в салон вошел германский командир турецкого крейсера «Меджидие», кор. кап. Бюксель.

– Садитесь, Бюксель, вот сюда, на столе сигары, курите, да и налейте из этого графина нам по бокалу марсалы. Прекрасный напиток, благородный, помогает мыслить точно и логично. Я вас нарочно пригласил прибыть ко мне несколько раньше назначенного у меня сегодня заседания командиров. Предстоит операция против русских берегов, против Одессы. Вы назначаетесь мною командовать отрядом в этом походе. В ваш отряд входят – ваш крейсер «Меджидие», крейсер «Гамидие» и эскадренные миноносцы «Муавенет», «Ядигар», «Ташос» и «Самсун». Я, с «Гебеном» и «Бреслау», буду крейсировать у Севастополя как ваше прикрытие. Зная вашу исполнительность, уменье оправдать выраженное вам доверие, хранить в тайне то, о чем не нужно болтать, я вполне полагаюсь на вас. Теперь слушайте.

Деятельность русских начинает причинять нам беспокойство и неприятности. Намерение Эбергарда нетрудно понять. Он стремится лишить нас снабжения углем морем из Зунгулдака и Эрегли, блокировать нас в Босфоре и вызвать недовольство и панику среди турецкого населения анатолийского побережья и в Константинополе. После их последнего обстрела порта Эрегли угольные копи сильно пострадали, потоплены два парохода-угольщика, добыча угля временно прекращена, мы терпим недостаток в угле. Русские потратили много снарядов при обстреле Зунгулдака. Население в смятении и мрачно настроено. Их миноносцы непрерывно крейсируют вдоль берега от Батума до Трапезунда и обстреливают фланг нашей армии. До сих пор Эбергард держался в море и не подходил близко к Босфору. Теперь, как вы знаете, 28 марта они впервые обстреляли входные маяки, выпустили 120 снарядов и ушли. Наши батареи не отвечали за дальностью расстояния. Обстреляли они наши дозоры, миноносцы «Самсун» и «Гайрет». Они непрерывно показывают свой флаг у наших берегов! Наконец, как надо понимать это оригинальное, незашифрованное радио, отправленное русским адмиралом на свои корабли: «Поздравляю флот с историческим днем первого обстрела босфорских укреплений. Адмирал Эбергард». Это вызов, Бюксель!

Короче говоря, надо дать хороший урок русским и поставить их на место. Надо им показать, что турецкий флот не связан с обороной Дарданелл, что он свободно оперирует в Черном море и что «Гебен» и «Бреслау» вполне боеспособны. Одессе, в частности, надо дать почувствовать, что безопасное плавание торговых судов исключается при наличии деятельности нашего флота. Нужно причинить максимум разрушений в Одесском порту, потопить стоящие там суда и терроризировать население города. Пока ваши крейсера будут разрушать порт, миноносцы должны открыть жестокий огонь по городу. Больше пожаров, больше жертв, больше паники! Наш верный союзник, русское левое общественное мнение, завопит истерически о бездействии русского флота, о неспособности Эбергарда, о саботаже, предательстве. Все это только нам на руку. Кроме того, надо принять во внимание, что у русских в день нашего нападения, большой праздник – Пасха. В это время их бдительность падает, они много веселятся и забывают о существующей действительности. В этом – наше преимущество. Вот то главное, что я вам хотел сказать без присутствия участников совещания. Не жалейте снарядов, Бюксель. Пусть ваша совесть будет спокойна. Все должно быть сделано для блага Германии.

В маленьких, стальных глазах Бюкселя сверкнул огонек гордости и удовлетворения. О, адмирал может вполне положиться на него! Со своей стороны он сделает все, и с совестью своей он в отличных отношениях. Все для Германии!..

Чистый, мелодичный звон хрустальных бокалов. Адмирал и его лучший командир пожали друг другу руки.

Началось обсуждение деталей похода.

* * *

1 апреля 1915 года корабли, предназначенные для выполнения намеченной операции, вышли из Босфора. Было пасмурно, тепло, море тихое. Во главе отряда шел крейсер «Меджидие» под флагом Бюкселя. Предполагалось 3 апреля появиться перед Одессой. Первое условие – неожиданность. Приходилось считаться с серьезной минной опасностью. Позже Бюксель доносил: «Я не знал, где поставлены русские мины. Возможность на них нарваться везде одинакова, за исключением, может быть, узкого фарватера под самым берегом. К осту должны находиться германские мины. О месте германских мин также не имелось точных данных. Наиболее благоприятные перспективы представлял подход, по возможности перпендикулярно, к предполагавшемуся минному полю. Избранный курс был рассчитан так, чтобы с самого же начала обстрела иметь возможность стрелять из всех орудий».

Чтобы преждевременно не обнаружить отряд, курс проложили не на Змеиный остров (Фидониси), как обычно, а решили держаться от него миль двадцать пять к осту. Погода прояснилась, и удалось получить точное место отряда из астрономических наблюдений, а кроме того, 2 апреля, около 18 часов 30 минут, на фоне вечернего неба обрисовался в расстоянии 25 миль и самый остров Фидониси.

Бюксель отдал следующий приказ:

«С 23 часов 2 апреля идти за тралами. По приходе на истинный пеленг вест мыса Фонтан (южнее Одессы), с расстояния от него в 7 миль – ложиться на боевой курс».

Настала ночь со 2 на 3 апреля, тихая, ясная, теплая. Кругом все было спокойно, лишь где-то далеко неоднократно был виден свет прожектора. Молодой лейтенант Курт фон Мюллер спустился с вахты в кают-компанию. Приказал подать себе горячего кофе и присел к столу. Против него на диване сидел пожилой капитан германского торгового флота Берке. Командующий отрядом был плохо знаком с этим водным районом, и ему в помощь был командирован Берке, очень часто бывавший в Одессе и других портах этих мест, знавший хорошо все подходы и выходы и особенности местной навигации. Берке был недоволен своим участием в операции. Он часто бывал в Одессе, имел там много знакомых и друзей, и невольное участие в разгроме города было ему неприятно. Но… он – немец прежде всего.

Лейтенант, наоборот, был весел и возбужден. Поход и операция увлекали его.

– Почему вы не спите, капитан? – обратился он к Берке. – Все идет прекрасно. Я думаю часок отдохнуть, а с рассветом начнется интересное зрелище. Вы часто бывали в Одессе, капитан?

– Да, был много раз.

– Значит, вы знаете московитов. Скажите, это правда, что они как-то особенно празднуют праздник Пасхи и еще до сих пор не отказались от своих древних, варварских обычаев?

Капитан поморщился.

– Нет, – протянул он. – Это не совсем так. У них, конечно, просто другой склад души, чем у нас, людей Запада. Они как-то по-детски радуются этому празднику. В эту ночь освещают улицы, дома, жгут фейерверки, идут все в храмы, там стоят с горящими свечами, потом поздравляют друг друга, дома пьют, едят, веселятся. Так продолжается не один день.

– Правда, что они все целуются, знакомые и незнакомые?

– Да, это верно: поздравляя друг друга, они три раза целуются.

Лейтенант весело рассмеялся.

– Ну, сегодня и мы примем участие в их веселье. Будут у них и фейерверк, и прекрасная иллюминация. Только не будет времени для объятий и поцелуев! Советую вам последовать моему примеру и отдохнуть.

Капитан остался один со своими невеселыми мыслями.

В 23 часа эскадренные миноносцы поставили тралы, и крейсера последовали за ними. В это время на затемненных улицах Одессы началось движение. Была ясная ночь. Молчаливо, тихо, сосредоточенно шли люди в храмы. За закрытыми дверями церквей – море огня от зажженных свечей. Готовились к крестному ходу, ждали радостной вести о том, что смерть побеждена, что жизнь вечна и что ВОСКРЕС ХРИСТОС.

В 3 часа 50 минут передняя пара тральщиков «Ташос» и «Самсун» внезапно повернули влево и донесли, что видна земля. С «Меджидие» ничего не было видно, и миноносцам было приказано двигаться дальше. Объяснили миражем. В 4 часа 45 минут эскадренные миноносцы снова увидели впереди берег. Вода приняла грязно-желтую окраску, и лот показал среднюю глубину около 30 футов. Глубина быстро уменьшалась, и на 22 футах тральщики выбрали тралы. В 5 часов 10 минут стал отчетливо виден берег. Он тянулся влево, а справа были видны низкие острова. На мостике «Меджидие» были в недоумении: вышли не туда, куда надо.

– Где мы, Берке? – спросил Бюксель. – Где Одесса?

Берке не вел отряд, не отвечал за ошибки в навигации и был теперь благодарен судьбе, избавившей его от весьма серьезной ответственности. Он напряженно всматривался в линию берега и наконец сообразил:

– Мы у Одесской банки (отмели. – Авт.). А там, видите, створ? Это вход на фарватер к Николаеву.

– Но как мы сюда попали?

Берке пожал плечами.

– Это значит, что отряд снесло, по крайней мере, на 15 миль к осту, – задумчиво проговорил он. – Одесса там, прямо на вест.

Расчеты Бюкселя путались. Время шло. Отряд изменил курс на запад, на Одессу. Головными шли миноносцы, за ними «Меджидие» и в 4 кабельтовых – «Гамидие».

«От Босфора до Одессы всего около 350 миль, – про себя рассуждал Беркле. – У острова Фидониси мы имели совершенно точное определение нашего места. От Фидониси до Одессы всего около 90 миль. Пустяковое расстояние. Я десятки раз проходил здесь с моими пароходами без всяких недоразумений. Все в полной исправности, погода прекрасная, в знаниях офицеров германского флота смешно сомневаться, однако факт остается фактом: расстояние 90 миль – ошибка 15 миль. Снесло течением? Откуда появилось такое течение? Какая сила вмешалась в нашу судьбу?»

Точно отвечая мыслям старого капитана, сильный порыв ветра разорвал пелену утреннего тумана. В 6 часов утра, ярко освещенная утренним солнцем, празднично прекрасная, появилась жемчужина Черного моря – Одесса.

Отряд шел впереди. Курс на вест благоприятствовал намеченному обстрелу. На всех судах орудия заряжены, все застыло в ожидании. Бюксель выигрывал расстояние. Время тянулось мучительно медленно.

В 6 часов 40 минут «Меджидие» вдруг вздрогнул. Как пораженный сердечным ударом человек хватается за сердце, так и он рванулся весь на левый бок. А потом грянул другой взрыв. Вода ворвалась в носовую кочегарку. На крейсере застопорили машины. С рулем, положенным право на борт, имея некоторую инерцию, корабль выбросился на мелководье и вскоре стал на мель, имея сильнейший крен на левый борт. Операция сорвана, крейсер погиб, оставалось спасать личный состав. Эскадренные миноносцы сняли команду крейсера, и в 4 часа 20 минут миноносец «Ядигар» выпустил торпеду для окончательного уничтожения корабля. «Гамидие», приняв большую часть спасенной команды, отошел преж ним курсом назад, пока не счел себя вне минного поля.

Узнав о взрыве «Меджидие», Сушон приказал полным ходом отходить к Босфору. Как разорванная стая перелетных птиц, уходил неприятель от русских берегов. «Гебен» и «Бреслау» легли прямо на Босфор. «Гамидие» пошел к Змеиному острову и от него бросился к Босфору. Под румынским и болгарским берегами, форсируя котлы, уходили миноносцы. В воздухе слышались оживленные переговоры русских. По тону радиостанции немцы знали – донесения передавал русский крейсер «Кагул». Он открыл неприятеля и шел за ним. С линейными кораблями адмирал Эбергард вышел из Севастополя, лелея заветную мечту открытого боя.

* * *

Точно лебеди в пене вод морских, шли «святители» Черного моря: линейные корабли «Иоанн Златоуст», «Евстафий», «Пантелеймон», «Ростислав», «Три святителя». Рассыпались веером крейсера – «Кагул», «Память Меркурия», «Алмаз». Кругом, по горизонту – миноносцы. Широкая, мощная зыбь. «Старики» медленно, тяжело всходили на гребень волны, в раздумье задерживались на мгновенье и, вздохнув, шли вниз, стальной грудью очищая себе дорогу, выжимая непокорную воду в жемчужную, шипящую пену. Вечерело. С гафелей медленно пошли вниз кормовые флаги. Цепко держась ногами за уходящую палубу, стояли вахты выстроенной команды. Молчаливая прислуга у орудий в башнях, казематах, батарейных палубах. В ярко освещенных кочегарках и машинном отделении люди молчаливо делали свое тяжелое дело. На мостиках темнели силуэты офицеров, сигнальщиков, рулевых. Ветер играл седыми волосами старого священника, гудел в снастях, кропил солеными брызгами суровые лица матросов, и вот, ширясь, захватывая собой весь окружающий корабли простор, понеслась к небу волнующая песнь песней:

Христос Воскресе из мертвых,

Смертию смерть поправ

И сущим во гробех

Живот даровав…

Черное море и на этот раз осталось за Андреевским флагом.

Заботливый пассажир

– Скажи, добрый Али, почему так прекрасен Батум? Почему так радостен, светел и животворящ приход великого солнца с востока? Еще скрываясь за горами, кольцом окружающими Батумскую бухту, оно бросает сноп золотого огня в нежное утреннее небо и, отражаясь в нем, падает каскадом света на зеленые горы, на город, на окрестные аулы, на бухту, на корабли и на темно-синюю гладь моря. И ленивый, мечтательный Восток, забыв негу теплой ночи, по-детски радостно и шумно приветствует наступивший день. А почему так величественны и таинственны закаты, когда усталое солнце уходит на покой, медленно гася свое пламя, окрашивая море и небо причудливой игрой света и, наконец, потонув за далеким горизонтом, бросает свой последний таинственный зеленый луч? Дни кипучи, шумны, наполнены зноем, запахом моря и ароматами бесконечных цветущих садов. Нигде не цветет так прекрасно магнолия, как в Батуме! Заботливый Великий Хозяин посылает благодатный дождь почти ежедневно. Из маленького облака внезапно устремятся на жадно дышащую землю потоки теплой воды, шумно и весело промчится гроза, и вновь сияет солнце, и вновь шумит на момент притихшая жизнь. А что за ночи в Батуме, мой добрый Али! В темной синеве Божьей Комнаты зажгутся лампады-звезды на небе. Бархатная ночь в Батуме! Горы, море, небо, город, улицы, сады, все окутано этим темно-синим бархатом, по которому таинственно играют огни. Белая лента прибоя ласкает берег. Набегая на прибрежный песок, море нежно шумит. Словно длинное шелковое платье красавицы скользит по ковру. За белой лентой прибоя синеет бульвар. Точно тушью набросаны силуэты красавиц пальм. На рейде спят корабли. Почему так прекрасен Батум, Али?

Воля Аллаха, мой господин.

Проведя ладонями рук по щекам и по длинной седой бороде, Али задумался.

– Слушай, – прервал он молчание. – То, что я скажу тебе, я слышал давно от старых людей.

Задумавшись немного, будто вспоминая, начал:

– Помолчав немного, тихо и почтительно Али произнес:

– Аллах керим!.

И кто-то невидимый, из темного угла кофейной, в тон ему ответил:

– Аллах акбар!

* * *

В тихий теплый день ранней весны 1916 года, освободившись от своих обязанностей, мичман Палов сошел на берег. Его транспорт «Святогор» плотно пришвартовался у таможенной пристани. На «Святогоре» развевался брейд-вымпел начальника отряда транспортов, и на нем плавал штаб отряда. Служба на транспорте, в должности коменданта, Палову порядком надоела. Ждал скорый перевод на боевые корабли, на миноносцы. А пока, побеседовав со своим старым другом Али в его кофейной, Палов прошел на бульвар.

Бульвар был почти пуст. На море штиль. Медно-красный диск солнца спешил погрузиться на отдых в прохладу застывшей водной стихии. Прощаясь, солнце заливало огнем, как расплавленной лавой, море, берег, город и горы. К северу от Батума, на склонах Зеленого Мыса, горели пожаром стекла домов и дач. Как бы уходя от огня, охватившего горизонт, одинокий силуэт корабля спешил в порт.

Палов прошел в боковую аллею. Там было уже сумрачно, и только еще несколько запоздалых солнечных зайчиков играли на песке и быстро передвигались к выходу. Чуть слышно туда доносились голоса прогуливающихся по берегу людей. Решил возвращаться на корабль. В это время на берегу раздались крики. Мимо входа в аллею бежали люди. Шум нарастал, слышались возбужденные голоса, кто-то звал на помощь. Палов выбежал из аллеи.

Явно волнуясь, собравшись в небольшую группу, люди о чем-то переговаривались. Протягивали руки в сторону моря, давали друг другу разные советы о том: что нужно немедленно предпринять, но с места никто не трогался. Пожилая дама плакала, прижимая платок к глазам. Палов спросил, что случилось. Увидя его, его форму, обрадовались, заговорили все сразу, перебивая друг друга. Ему рассказали, что по дорожке вдоль берега шел молодой, высокий, плотный морской офицер. Шел он медленно, спокойно, заложив руки за спину, видимо наслаждаясь картиной наступающего теплого весеннего вечера, застывшим, штилеющим морем и красочной игрой лучей заходящего солнца. Подойдя к месту, где теперь собрались взволнованные люди, он повернулся лицом к морю и смотрел на золотистую солнечную дорогу, шедшую от берега к горизонту. Потом, без волнения, не спеша, начал спускаться с небольшого обрыва, на котором стоял, к узкому песчаному пляжу. Перейдя пляж, не останавливаясь, не меняя шаг, вошел в воду и начал уходить в море. Зрители на берегу молча, с удивлением, наблюдали. Большинство думало, что человек просто нетрезв, что это лишь чудачество. Но офицер продолжал двигаться дальше и, когда вода достигла ему по пояс, он остановился. Сняв фуражку, он повернулся в сторону берега и сильным, ловким броском выбросил фуражку на песок. Потом, подняв голову и взглянув в небо, двумя руками провел по волосам и в несколько решительных шагов, скрылся под водой. Больше на поверхности он не появлялся. Всколыхнувшаяся было кругами вода вновь застыла равнодушно и молчаливо. Только тогда на берегу заволновались и забегали. Подошедший казачий офицер сказал, что он только что встретил этого моряка, что он его знает, что он с канонерской лодки, стоящей в порту, и назвал фамилию. Знал его и Палов. Надо было срочно сообщить в штаб командира порта, дать знать на корабль. Палов поспешил к выходу с бульвара.

* * *

Когда Палов пришел в штаб, там уже знали о случившемся. Шлюпки с водолазами, при свете прожекторов, долго искали утонувшего, но ничего не нашли. Очевидно, сильное прибрежное течение отнесло труп в сторону. Палов не вернулся на бульвар. Вместо этого как-то машинально свернул в переулок к Али. Там было пусто. Старик сидел на скамеечке у двери, погруженный в свои думы. Неизвестными путями он знал, что молодой и сильный офицер только что сам прервал свою жизнь, ушел в море.

– Нехорошо, – качая головой говорит Али. – Аллах своими святыми пальцами помешал мозги у несчастного и лишил его разума. Нехорошо…

Сидели молча, слушая тишину. Так тихо было в безлюдном переулке.

– До свидания Али, – бросил Палов, уходя.

* * *

Прошло несколько хлопотливых, беспокойных дней. Как-то на рассвете в порт вошел большой военный транспорт «Север», груженный мукой для войск Кавказского фронта. Транспорт спешно разгружали. Его командир, лейтенант запаса, внезапно заболел и был помещен в госпиталь. В это же время прибрежными жителями немного южнее Батума было найдено выброшенное морем тело утонувшего лейтенанта В. На другой день, за утренним завтраком в кают-компании, начальник отряда равнодушно проскрипел, обращаясь к Палову:

– Зайдите ко мне через полчаса.

Если бы звук имел цвет, то голос своего начальства Палов мог определить как грязно-серый.

«Опять разведет тоску», – подумал мичман, стуча в дверь каюты.

Но все обошлось благополучно, и не было долгих, скучных разговоров. Палов должен был сейчас же сдать свои обязанности и явиться в штаб адмирала. Там он будет временно назначен комендантом транспорта «Север» вместо заболевшего командира. Все подробности он узнает в штабе, а по выполнении задания вернется на свое место, на «Святогор». Пожелав счастливого плавания, начальство скучно замолкло.

«Оторвался», – радостно подумал Палов, спеша в штаб.

Начальник штаба наставлял мичмана:

– Вы сейчас же переберетесь на «Север». Временно назначаетесь комендантом. Обязанности капитана будет исполнять старший помощник, надежный и опытный моряк. Ваша обязанность – следить за точным выполнением военных заданий. С заходом солнца выйдете в море. Назначение – следовать в Керчь. Сейчас на «Север» погрузят гроб с телом покойного лейтенанта В. Его родные пожелали перевезти тело в свое имение для погребения. В Керчи явитесь к командиру порта, передадите ему этот пакет и сдадите гроб с покойником. От командира порта получите приказание о вашем дальнейшем следовании. Днем старайтесь держаться ближе к берегу, ночью можете отходить дальше, в море. Будьте особенно осторожны в районе мыса Пицунда. Есть сведения о появлении там германских подводных лодок. Итак, кажется, все. Счастливого плавания.

Мичманское имущество не обременительное. Уже через час, в сопровождении вестового, тащившего чемодан, Палов подымался по трапу на палубу «Севера». Его встретил старший помощник, среднего роста, крепкий пожилой моряк. Во всем его облике, взгляде, движениях, манере говорить угадывались усталость и спокойствие с привычкой безразличия ко всему окружающему. Он предложил Палову поместиться в каюте командира, но Палов попросил поместить его на мостике, в штурманской рубке, сославшись на то, что он находится на корабле временно, в рубке есть диван, а больше ему ничего не нужно и мешать он никому не будет. Помощник не настаивал, видимо, и его это устраивало. Явившийся в рубку унтер-офицер, старший из десяти человек военной команды, находившейся на транспорте (остальная команда была вольнонаемная), доложил, что в команде все обстоит благополучно, и привел с собой матроса, вестового командира, который и принялся за исполнение своих обязанностей.

Выйдя на мостик, Палов осмотрелся. «Север» дымил из своей горластой трубы, готовя силы для скорого похода. На корме, на юте, находилось возвышение, аккуратно закрытое закрепленными брезентами. Заметя взгляд мичмана, унтер-офицер доложил:

– Упокойника погрузили, вашбродь. В трюм не приказано спускать для скорости сгружения, – обстоятельно пояснил он.

Поднявшийся на мостик старший помощник спросил, нет ли дополнительных приказаний из штаба. Если нет, то он думает сейчас дать ужин команде, прекратить сообщение с берегом и с темнотой сняться. Уже зная по опыту щепетильность и обидчивость этих старых служак коммерческого флота, попавших по мобилизации в непривычную им обстановку военно-морской службы, Палов повторил распоряжение штаба и подчеркнул, что в управление кораблем он не вмешивается. Решили выходить в море сейчас же после ужина.

Ужинали в мрачной и неуютной кают-компании. Разговор поддерживали старший помощник и молодой веселый третий помощник. Три механика и второй помощник хранили гробовое молчание и поразили Палова своим чудовищным аппетитом. На столе ни вина, ни водки не было, но ясно ощущался крепкий запах спирта. Лица были непроницаемы. Кто-то крепко «приложился» перед ужином в каюте, а может быть, и все, по обычаю. Кормили сытно, ели много. Это был своеобразный мир. С юных лет тяжелый труд, не легко достающийся, но обильный хлеб. Море – все: начало и конец, море кормит, без моря прозябание, без моря нет жизни. Пустой, без груза, «Север» долго отрывался от стенки мола, к которой прижимал его ветер. Когда, наконец, вышли из бухты и прошли минные заграждения, ночной мрак лег на море, на горный массив берега, свежий ветер трепал, как вязаную шаль, густой дым, валивший клубами из трубы, а мелкая и сердитая волна часто била в борт, отдаваясь глухим и неприятным шумом в пустых трюмах корабля. Без огней, молчаливо, темной массой, слившись с обступившим ночным мраком, потянулся «Север» вдоль Кавказских берегов.

Палову не спалось. На мостике было холодно, неуютно, как-то одиноко и тоскливо. Абсолютная темнота поглотила небо, море, и трудно было поверить, что еще так недавно был день, ярко светило солнце, и в его лучах ласкались друг к другу море и голубое небо. На вахте стоял второй, молчаливый, помощник. У штурвала рулевой внимательно следил за движением картушки компаса, а на крыльях мостика сигнальщики напрягали свои зоркие глаза. Палов вошел в штурманскую рубку. Там было тепло, и небольшая лампочка горела над столом с разложенными картами. Вестовой уже приготовил постель на диване. Сел, долго курил, лениво старался что-то вспомнить, казалось, нужное и важное, но ровный, спокойный стук машины, легкое, едва заметное покачивание корабля убаюкивали, вызывали сладкое бездумье и желание покоя. Дверь отворилась, и вошел третий помощник, а с ним ворвалась струя холода и в рубку заглянула ночь.

– Не спите, не помешаю? – потирая руки, спросил он. – Мне скоро на вахту, внизу скука, все заползли по своим норам, думаю – пойду посижу у вас.

Палов обрадовался собеседнику. Молодой, веселый, жизнерадостный, он резко отличался от остальной угрюмой компании своих сослуживцев. Уроженец Херсона, с природным юмором южанина, он, в нескольких характерных чертах, обрисовал своих соплавателей. Особенно запомнился и насмешил Палова рассказ о втором помощнике, в тот момент находившемся на мостике, на вахте:

– Захар Захарыч у нас милейший человек, но только, когда свободен от службы, молчит или спит у себя в каюте. А дело свое знает превосходно. Особенно искус умеет распределять грузы при погрузке и так удиферентует корабль, что капитан не нарадуется. А закончит свои дела, и опять замолчит. Но вот начал он как-то чихать, да так чихать, что всем надоел. Вижу, что мучается человек. Вспомнил я, как меня мамаша лечила в детстве от насморка, и говорю ему: купите вы, Захар Захарыч, гусиное сало, растопите в ложке да и намажьте густо нос на ночь – все как рукой снимет. Он и послушался. Купил гусиное сало, намазал нос и лег спать. А под утро все мы проснулись от страшного крика и как оголтелые выскочили из своих кают в кают-компанию, а там стоит в одном белье Захар Захарыч и кричит не своим голосом: «Ой, лишеньки, ратуйте… нема носа..!»

Сами видим – нет носа, одна кровь запекшаяся. Ну а потом все выяснилось. Намазал Захар Захарыч нос да и заснул, как всегда, крепко. А крыс у нас на корабле превеликое множество. Гусиное сало для крыс то лакомство. Вот и принялись они за нос Захар Захарыча. Сначала сало подчистили, а потом и кожу начали грызть. Кожа-то просаленная, вкусная. Погрызли, кончили и ушли. А Захар Захарыч все спит. Ну а когда утром проснулся, встал и посмотрел в зеркало, тут-то на него и напал страх. Нема носа! Спрашивали мы его, как же это он ночью не почувствовал, что крысы его грызут? Говорит – действительно, чувствовал, что что-то «пече», а что «пече» – во сне разобрать не мог. Теперь шрамы заросли, но все же немного видно. Однако насморк прошел.

Взглянув на часы, помощник заторопился, пора сменять Захар Захарыча. «Север» стал заметно качаться, все больше и больше, и, когда вышли из рубки, налетел теплый сильный ветер. Ночь была непроницаема, темна, и вдруг за кормой, на юге, ослепительно сверкнула далеко у горизонта зеленая молния, осветив силуэт «Севера» и неспокойное, с белыми гребешками, море.

– Кажется, будет трепка, – подымаясь на мостик пробурчал старший помощник.

Он не ошибся. Шторм догонял и сильными порывами ветра забегал с кормы, как бы выискивая слабое место для нанесения своего сокрушительного удара. Горизонт горел непрерывным огнем молний, но раскаты грома тонули в просторе моря и заглушались ревом нарастающей бури. Вызванная наверх команда лихорадочно работала, закрепляя по-штормовому все предметы на палубе, закрывала брезентами люки, задраивала иллюминаторы. Становилось все теплее. Было неприятно и трудно дышать. Росло напряжение в ожидании приближающегося разряда. Внезапно наступила особенная, продолжительная темнота, а затем ослепительный, зеленый, фосфорический свет залил весь горизонт, небо, покрытое спускающимися вниз тучами, и море со взметнувшимися, обезумевшими в своей слепой ярости валами. В этом грозном хаосе маленьким, беспомощным и обреченным казался «Север» с людьми-букашками, вцепившимися в поручни мостика. Под могучим обрушившимся ударом «Север» весь задрожал и почти остановился. Казалось, страх и растерянность охватили старый корабль. Огромная, вздыбившаяся волна подхватила его корму и со страшной силой начала вдавливать в пропасть, образовавшуюся у него под носом. Застонав всеми скреплениями, «Север» выдержал испытание, взмыл полубаком давящую массу воды светящимся каскадом, разбросал ее по сторонам и вдруг начал валиться на правый борт под новым ударом ветра. Упав, он пытался приподняться, но новый, быстрый удар, прижал его к воде. И тогда наступили те секунды, которые кажутся вечностью. Одна молниеносная мысль у всех: «Не встанет… – конец…»

Но, старик, встал. Медленно, проделывая какое-то сложнейшее винтообразное движение, покорное непреложным законам механики, «Север» выпрямился, рванулся вперед и, как бы очнувшись, устыдившись своей минутной слабости, собрал все свои силы и принял бой.

Курс немного изменили, подставив корму волне. Падая в пропасти между волнами, он описывал то носом, то кормой сложнейшие кривые, дрожал всем корпусом, скрипел, стонал, но упрямо двигался вперед, отбиваясь от соединенной атаки ветра и моря. А потом хлынул ливень. Будто кто-то, возмущенный дерзостью маленьких, ничтожных людей, решил покончить с ними, с их жалкой ладьей и затопить их в потоке своей извечной грозной стихийной ярости. Дождь разрядил напряжение. Освещаемые огнем молнии, с попутным штормом, уходили все дальше и дальше в призрачную бесконечность. На корме, около гроба, закрытого брезентами, появились люди. Видно было, как с трудом приспособляясь к качке, цепляясь босыми ногами за ускользающую палубу, по которой переливались потоки теплой воды, они возились, как муравьи, вновь закрепляя гроб с его молчаливым пассажиром. На мостик поднялся боцман и что-то тихо доложил младшему помощнику. Тот покачал головой. Через пару минут он подошел к Палову.

– Напрасно мокнете, сейчас все в порядке, пойдемте в рубку – я вам что-то расскажу.

Долго возились, стараясь раскурить отсыревшие папиросы. В тепле охватила неприятная, влажная испарина. Синеватый цвет лампочки делал лица бледными и усталыми.

– Ну и история, я вам доложу, – начал свой рассказ помощник. – Еще в Батуме, когда грузили гроб с покойным лейтенантом, слышу, бурчат матросы между собой, что не дело перевозить утопленника, да еще самоубийцу, отнимать у моря то, что ему принадлежит. Особенно на этот счет мастер разводить темноту старый Яковенко. Всю свою жизнь он шатался по белу свету, ну и авторитет у них, а как выпьет, так такие чудеса выдумывает, что только диву даешься. Боцман-то больше слыхал, да и намотал себе на ус, присматривал за ними. Как нас шквал положил, Яковенко и говорит ребятам: «Если не вернем упокойника морю, всем нам, братцы, крышка, так что ослобоним крепления, пусть он с миром уходит туда, откуда пришел». Кто-то из наших матросов подслушал да и доложил боцману. Тот на палубу – и видит, что вот-вот гроб за борт полетит. Успели все обделать так, что никто и не видел. Он скорее выгнал, кого только мог, наверх, и приказал закрепить гроб заново. Теперь дневального держит там. Доложил боцман и нашему «старшому», а тот отмалчивается, будто заодно с Яковенко. Ну, вот, вы и поймите наших стариков. Чудеса!..

Короткий весенний шторм быстро утихал. Светало. Сильный, но уже ровный ветер гнал низкие серые тучи, из которых сыпал непрерывный мелкий дождь. Температура заметно падала. В этой сетке дождя прошел день без всяких происшествий.

Прижались ближе к берегу, миновали благополучно опасный район около мыса Пицунда, любимое место атак германских подводных лодок на наши транспорты, и, определив свое место, легли курсом прямо на Керчь. Спешили, пользовались ненастной погодой, плохой видимостью, к рассвету хотели быть на месте. А пока что отдыхали от ночных треволнений, спали, ели и, будто сговорившись, молчали, лишь иногда лениво перебрасывались словами. Молчал и пассажир, как молчал и корабль, уносивший его домой, к месту вечного упокоения.

А барометр падал и падал. Подходили к нему, щелкали по стеклу пальцами, качали головой. Не к добру. Дельфины лениво переваливались в мертвой зыби. Не к добру. Чайки, вылетая из мглы, с криком садились на воду за кормой, прятали головы под крыло. Не к добру. Сильно захолодало. Вода стала тяжелой, свинцовой. Ровная мертвая зыбь, наследие ночного шторма, превращалась в сильную и неприятную толчею, и под ее ударами в трюмах «Севера» опять заныло и застонало.

– В районе Новороссийска бушует норд-ост, бора, – вдруг разговорился за ужином старший помощник. – Мы пройдем далеко, по краю, ветер будет не особенно сильный, но волну разведет порядочную. Опять неспокойная ночь, мокрая и холодная. Но что делать.

Уже на широте Туапсе начали налетать первые порывы северо-восточного ветра, меняясь в своем направлении более чем на четыре румба. Эти порывы становились все чаще, сильнее, и наконец, с наступившей темнотой, завыла бора. Правда, вся страшная сила этого ужасного урагана опасна лишь в сравнительно небольшом районе около Новороссийска, и находившемуся далеко в море «Северу» пришлось бороться с его падающей яростью. Теперь корабль принимал удары растущих волн правой скулой своего полубака, ветер срывал верхи с высоких гребней, вздымал водяную пыль и кропил ею, как дождем. Становилось все холоднее, и, несмотря на это, временами вспыхивали какие-то странные, зеленые молнии. Вновь настала беспокойная, ненастная ночь. Будто прав был старик матрос Яковенко – море неохотно расставалось с тем, кто по праву принадлежал ему.

И тогда началось то странное, что навсегда осталось без логического, понятного объяснения. На мостике было холодно, мокро и ветрено. Палов вошел в рубку, где его охватили тепло и непреодолимое желание покоя и сна. Снял дождевик и примостился на диване, не снимая шинели, подняв воротник и закрыв фуражкой лицо от света лампочки. Охватила сладкая дремота, а за дремотою пришел сон. На его могучих, нежных, волшебных крыльях Палов перелетел с жесткого, неуютного клеенчатого дивана далеко-далеко, на другой, широкий, мягкий, такой знакомый диван. Лента жизни развернулась на мгновение в обратную сторону. Детство. Вечер. Большая комната-столовая, освещенная мягким светом. Голова Палова примостилась уютно на чьих-то мягких, теплых коленях. Нежная, родная рука гладит непокорные волосы. Это она, ближайшая из близких. Под большим оренбургским платком, спускающимся с ее плеч, Палову тепло и спокойно. Слышен ровный голос отца, читающего за столом какую-то книгу. Но они его плохо слушают. Свои мысли обступили, что-то шепчут, зовут. А за окном ночь. Кругом снежное море-степь, а в степи их корабль-дом, качается, убаюкивает. Ветер срывает со снежных валов верхушки, бьет поземку в окна, злится, все больше и больше чувствуя свое бессилие. Вдруг нежная рука вздрагивает, перестает гладить голову, останавливается. Замолкает голос отца. Палов не слышит другой, чужой голос, но чувствует, что ему говорят, внушают немедленно встать, проснуться. Ветер распахивает окно, врывается холод, и Палов ясно ощущает, как сильная ледяная рука схватывает его за плечо и сильно встряхивает. Он открывает глаза в тот момент, когда слух поражает громкий удар от захлопнувшейся двери рубки. Дверь задергивалась занавесью, и эта занавесь еще сильно колыхалась от ворвавшегося порыва ветра. Ледяной холод был в рубке. Палов вскочил и быстро вышел на мостик, охваченный внезапным, непонятным чувством тревоги.

Когда прошло первое ощущение слепоты, Палов увидел, что «Север» продолжает бороться с высокой и сильной, почти встречной, волной. Форштевенем и правой скулой он методично разбивал волны, переваливался с борта на борт и неуклонно шел вперед. Рядом с рулевым, прижавшись к обвесу мостика, стоял и всматривался в темноту старший помощник. Подойдя к нему и тронув его за плечо, Палов спросил:

– Вы звали меня?

– Нет, зачем же, все в порядке, – в голосе уставшего человека звучало удивление.

Цепляясь широко расставленными ногами за качающуюся палубу, склонившись к светящейся картушке компаса, крепко держа в сильных руках рукоятки штурвала, у руля стоял и внимательно правил, удерживая «Север» на курсе, пожилой рулевой-старшина латыш Лацис. Этого немного сумрачного, крепкого и, по-видимому, уверенного в себе человека Палов заметил еще прошлой ночью, во время налетевшего шквала. В нем чувствовались опыт, спокойствие и знание своего дела.

Прошло две-три минуты молчания. Палов отошел на середину мостика. К нему подошел и помощник, очевидно, желая что-то сказать. В этот момент рулевой, внезапно вздрогнув и выпрямившись, начал быстро-быстро перебирать рукоятки штурвала, видимо напрягаясь, кладя руль на борт, и громко крикнул назад, через плечо:

– Есть, лево на борт!

И сейчас же вслед за этим блеснула ослепительнейшая молния, осветив, как днем, весь горизонт вокруг корабля и людей, застывших в оцепенении перед ледяным взглядом идущей к ним навстречу гибели. Настал отрезок времени вне измерения.

Впереди, чуть с правой стороны по носу, на гребне высокой, крутой волны, ясно обрисовываясь всем своим контуром, качаясь, будто в раздумье, готовилась к падению вниз, вместе с волной, большая мина заграждения. Словно гремучая змея, свившись в кольцо, качая головой с рогами, она выжидала момент, чтобы нанести смертельный удар. Сорвавшись с якоря с минных полей под Керчью или Новороссийском, она неслась куда-то по капризной воле ветра и волн, неся страшную опасность внезапной, неожиданной катастрофы. Падая на правый борт, «Север» неминуемо встречался с ее падением и… своей гибелью, если бы, за несколько жизненных секунд, рука рулевого не положила руль влево на борт. Все ускоряя движение, форштевень «Севера» катился влево. Наступившая абсолютная темнота поглотила в себе шум ветра, шум беспокойного моря, оставив лишь звук напряженного биения сердца и, точно звенящей, мысли: «Пройдем или… нет»!

И когда подсознательный, инстинктивный расчет времени подсказал, что пути жизни и смерти разошлись, Палов и помощник одновременно бросили рулевому команду: «Отводи».

– Есть, отводи, – и «Север» покатился на свой прежний курс.

Молчали. Как-то сразу начало быстро стихать и теплеть. Внизу, под полубаком, пробили восемь склянок – четыре часа утра. На мостик поднялась новая смена. Лацис передал новому рулевому курс и начал спускаться с мостика.

– Подожди Лацис, иди сюда, – остановил я его помощник входя в рубку и знаком приглашая Палова следовать за ним.

– Ты почему, Лацис, положил руль лево на борт? – смотря в глаза рулевого, спросил он.

– По вашей команде, господин капитан, – был спокойный ответ.

– Когда ты увидел мину?

– Я мину вообще не видел, смотрел на компас, господин капитан.

– Какую команду и как ты ее слышал?

– Вы скомандовали громко, будто крикнули: «Лево на борт», господин капитан.

– Я такой команды тебе, Лацис, не отдавал и мины, до того, как сверкнула молния, не видел. Не командовал и господин комендант.

Рулевой немного побледнел, смущенно мялся:

– Не могу знать…

– И я не знаю, Лацис. Во всяком случае – спа сибо тебе. Иди.

Вышли опять на мостик. Точно благостная рука разорвала серый небесный покров. Утро наступало светлое и радостное. Ветер совершенно упал, быстро успокаивалось море. Будто оба устали от буйной, извечной борьбы и жажда отдыха приходила на смену стихийной ярости. Лучи восходящего солнца нежно играли на волнах, ласкали лица усталых моряков и окружали кольцом света возвышение на корме, совершая свой последний, бурный морской переход.

Смотря на корму, помощник задумчиво говорил:

– В то время на вахте стоял Захар Захарыч. На него вполне можно положиться. А вот какое-то беспричинное беспокойство не покидало меня, не уходил с мостика, словно кто-то внушал оставаться и ждать. Что ждать, почему ждать – не понимал, а вот ждал. К вам в рубку никто не входил, никто вас не будил, это я наверное знаю, да и не нужно было. Почему команду слышал только Лацис, странно как-то слышал? А вот не будь всего этого, быть может, и мы уже не существовали. Странно, но… ведь мы свидетели, что это было…

Прямо по носу появились на горизонте очертания берегов Крыма и вся освещенная солнцем, возвышающаяся над городом Керчь, гора Митридат. Через несколько часов, с приспущенным до половины флагом (на борту покойник), «Север» медленно вошел на Керченский рейд и отдал якорь.

К порту сейчас же подошел портовый буксир. С него передали приказание погрузить гроб на буксир и что командир порта требует к себе коменданта «Севера». Стрелою подняли и медленно опустили на палубу буксира большой ящик с гробом заботливого пассажира. Старый Яковенко, усердно помогавший при погрузке, снял фуражку и перекрестился:

– Царство ему Небесное, душевный, видно, был упокойник. Как сойду на берег, так и свечку поставлю за упокой его души.

– Смотри, Яковенко, – заботливо посоветовал сосед, – не пей горилки, пока свечку не поставишь, потом грошей не хватит.

– Не бойсь, – был мрачный ответ, – хватит и ему на свечку, и для тебя останется на фонарь.

С мостика буксира, медленно уходившего к берегу, Палов еще долго видел экипаж «Севера», рассыпавшийся вдоль борта. Многие стояли без шапок.

На другой день, пройдя Азовское море, перед заходом солнца «Северный» подошел к Мариуполю и, не входя в порт, стал на якорь. Он пришел принять войска для десанта на Анатолийское побережье Кавказского фронта. Теплый, тихий весенний вечер. Близкий холмистый берег весь зеленел бесконечными садами, среди которых белыми пятнами были разбросаны домики и мазанки. Это была уже подлинная Россия. Легкий ветерок с берега приносил ровный шум мирной и покойной жизни, и усталый «Север» как-то сразу успокоился и затих. С берега тянуло пряным ароматом цветущих садов и близких степей. Палов долго ходил по мостику, всматривался в берег и наслаждался чувством покоя после прошедших бурных дней. Потом вспомнил, что у него в кармане лежит недочитанное письмо, которое он получил еще в Батуме перед самым выходом в море. Сиреневый конверт, плотная бумага и знакомый мелкий, четкий почерк. Едва уловимый запах духов, тоже знакомых, как и пара далеких, милых глаз, вдруг взглянувших близко-близко.

«…У нас уже настоящая весна. Я часто хожу в ту рощу, что сразу за рекой. Мы с вами ходили туда, когда вы, в прошлом году, приезжали к нам. Там такая масса ландышей, что их можно просто косить. Помнится, вы сказали, что это ваш любимый цветок. Я всегда приношу большой букет к себе в комнату. Теперь я много помогаю маме. У нас в доме шьют, вяжут, пакуют посылки для раненых, для фронта. Часто приезжает молодежь, зовут в гости, но я упорно отказываюсь от всех развлечений. Вы думаете, что я жалею об этом, скучаю? Вот даже совсем нет, ни чуточки! Я жду, когда кончится эта ваша противная война (ну кому она нужна?!), все успокоится, вы опять приедете к нам и все, все будет хорошо… За рекой всю ночь поют соловьи, даже заснуть трудно… Берегите себя, смотрите не утоните…»

Совсем стемнело. Мирно, тихо спускалась, обнимала, укутывала берег и море теплая ночь. На берегу, в затихших садах, вдруг робко щелкнул первый соловей. За ним начали пробовать свои голоса сотни маленьких певцов, сидящих на веточках около своих важных подруг, в теплых гнездышках творящих великую тайну жизни, и, наконец, весь берег задрожал от могучей песни любви, устремленной к бездонному, звездному весеннему небу.

* * *

С ревом раненого доисторического чудовища, разрывая ночной мрак и туман, мчится курьерский поезд. Последний в составе поезда запломбированный багажный вагон. Пассажиры о нем не думают. В комфортабельных купе светло, тепло и уютно. У молчаливого пассажира в его вагоне темно, холодно, сыро. Мелькают станции, селения, города. Вагон грохочет, прыгает на стрелках. Скорее, скорее домой… В безлунную, бурную ночь, он, невидимый, на паровозе. Как бы чувствуя его присутствие, в ужасе душераздирающе кричит стальное чудовище. А он, внимательный, заботливый и молчаливый, смотрит в несущуюся навстречу темноту и следит за рукой машиниста, лежащей на регуляторе, как следил за руками Лациса, державшими рукоятки штурвала. Скоро кончится и этот бег, и лишь шепот берез, извечная песня родной земли, да недослышанная музыка земной жизни будут напоминать ему о прошлом в его стремительном полете к ослепительной радости вечности.

Гибель «Святогора»

I. Цыганка Хайла

Кофейная доброго Али приютилась, затерялась в маленьком переулочке-трещине между двумя большими домами на набережной. Тишина и полумрак, мир и покой. Одна-единственная дверь в переулке – дверь кофейной. Она всегда открыта или завешена старым пестрым ковром. Куда-то вглубь уходит длинная и узкая комната, посетитель до конца не видит. Там царство Али. Оттуда он приносит свои чашечки с волшебным кофе. Несколько низеньких столиков, низкие и широкие диваны. Все это бесконечно старо, убого, следы пережитого, передуманного, большого горя, маленьких радостей. Там почти всегда молчат. Иногда кто-либо вздохнет, почтительным, тихим голосом скажет короткую фразу, не забудет прославить имя Аллаха и вновь тишина, вновь покой. Али приносит из своего таинственного царства чашечку кофе, стакан воды, блюдечко с шербетом, кальян и садится на скамеечку у двери, смотрит куда-то в переулок, что-то думает, гладит бороду, лицо у него спокойное, благостное. И так идут, прошли годы, десятилетия, сколько – не помнит Али…

Гости у Али свои, бедняки, те, которым Аллах послал испытания на земле, готовя им полную неги жизнь после их смерти в своих райских садах. Это они знают, в это верят и покорно ждут, пьют кофе у Али и тонут в сладких детских мечтах. Из портовой сутолоки, грохота и крика приходит запыленный грузчик-амбал, приносит с собой запах моря, смолы, корабля. Из соседней пекарни забегают мускулистые пекари, и кофейня наполняется аппетитным ароматом свежевыпеченного хлеба-лаваша. В углу, в тени, закутанный башлыком, сидит сухой горбоносый оборванец горец. У таких часто звенит золото в карманах. Но кому какое дело, что творится в горах. Там свои законы. Под гостеприимным кровом Али все равны, все друзья, всех привела сюда воля Аллаха.

Воду Али не берет из городских колодцев и источников. Воду привозят ему с гор, из чистых, кристальных ключей. Временами раздается дробный, мелкий стук копыт, и маленький ослик едва вползает в узкий переулок. Библейский труженик так нагружен, что видны только его бесподобные уши, точеные копыта и хвост. Старик погонщик громко кричит, но движения ослика от этого не ускоряются, он равнодушен. Вода привозится в больших глиняных бутылях, обмотанных войлоком и соломой. Она холодна и вкусна. Где находится источник – это тайна Али, старика водовоза и ослика. Но они молчат.

К Али мичман Палов попал случайно. Как-то в разговоре с одним из командиров миноносцев, базировавшихся в Батуме, он искренне восхищался Востоком. Его собеседник, владеющий турецким и татарским языками, проведший ряд лет на стационерах-канонерках в Константинополе, хорошо изучивший Восток и выполнявший ряд специальных и деликатных поручений еще в мирное время, пригласил Палова выпить чашку кофе у Али, который оказался его старым знакомым. В прошлом, а может быть и в настоящем, их что-то связывало. В разговоре они подчеркивали взаимное глубокое уважение друг к другу. Командир миноносца просил Палова к Али своих шумных друзей не приводить, не нарушать покой и обычаи этого места отдыха. С Али он поговорил по-татарски, тот улыбнулся и поклонился.

– Али будет принимать вас, как и меня. Только помните всегда – он старик.

Со временем посещение Али вошло в привычку. Особенно когда хотелось побыть одному, отдохнуть в тишине. К Палову там привыкли. Было у него и свое место, в углу, у двери против скамеечки Али.

Так и в этот вечер ранней весны 1916 года Палов сошел на берег с военного транспорта «Святогор», на котором плавал, исполняя обязанность коменданта. Уходя из каюты, вспомнил, что ему надо зайти к зубному врачу и отнести ему две золотых пятирублевки. Врач должен был вылить золотую коронку на зуб, но золота у него не было, исчезло с войной. У Палова в маленьком мешочке было несколько золотых пяти– и десятирублевок. Дали дома «на всякий случай». Взяв две монеты, положил их в карман кителя.

Проходя мимо переулка, как-то машинально свернул в него и зашел к Али. Там было тихо и безлюдно. Старик принес кофе и молчаливо присел на свою скамеечку, поглаживая длинную седую бороду, думая о чем-то, привычно вспоминая прошлое или покорно ожидая неведомое будущее. Молчал и Палов. Уходить не хотелось, удерживала внезапная сладкая лень, будто что-то ждал.

Дверь заслонила какая-то тень. Палов не сразу поднял голову. Раньше услышал:

– Милой, дарагой, маладой гаспадин мой, дай, цыганка погадает тебе.

Невольно вздрогнул. Голос низкий, красивый, немного хриплый, гортанный, что-то вкрадчивое, неприятное в нем, и одновременно странное желание услышать этот голос еще раз. Высокая, стройная, положив руки на бедра, у порога стояла цыганка. В наступивших сумерках сразу не разобрал, старая она или молодая. Да и не мог, обожгли глаза, черные, жадно притягивающие, молящие, нагло требующие, красивые глаза. Али быстро поднялся и шагнул к ней.

– Это ты опять, Хайла! Зачем ты пришла, иди своей дорогой!

– Я не к тебе, Али. Мне от тебя ничего не нужно, да и что ты можешь мне дать, старый.

– Старый, старый… – заворчал Али. – Ты-то молодая! Шла бы дальше.

Цыганка залилась смехом. Вдруг замолчала, шагнула вперед и цепко взяла Палова за руку. Тут он только увидел, что она старуха. Высокая и стройная, с гибкими, порывистыми движениями, с молодыми жгучими глазами, с прирожденной грацией, задрапированная в пестрые тряпки, смуглая, босая, но с изможденным, усталым лицом, обтянутым сухой, мертвой, как пергамент, кожей.

Что-то неприятное было в этом прикосновении. Отдернул руку.

– Глупости, не надо! Да и откуда ты можешь все знать?

Блеснула глазами, покачала головой, будто рассердилась.

– Не говори так. Я не знаю, я только говорю, правду говорю…

– Кто же знает?

Помолчала. И вдруг тихо, ласково, моляще, жалобно, по-собачьи смотря в глаза, прошептала:

– Дай золотой.

Палов как-то совершенно забыл, что у него в кармане лежат две золотые монеты.

– Золотой! Да откуда я возьму тебе золотой! Зачем тебе золото?

Цыганка точно потеряла себя. То хватала Палова за руки, то прижимала свои руки к груди, бормотала быстро, непонятно, жалобно, молила.

– Дарагой, маладой гаспадин мой, дай, пожалста дай, что тебе стоит, дай, у тебя есть золото, Хайла видит, Хайла знает, Хайла тебя не забудет, правду тебе скажет, правду тебе купит, себе купит…

Потом замолчала.

– Что ты себе купишь? У кого?

– Дай, дай. дай… – заскулила опять, чуть не плача.

Вдруг вспомнил. Вынул из кармана, протянул ей золотой. Прыгнула как кошка, схватила, жадно, торжествующе, сверкнула глазами, загрызла крепкими, цвета старой слоновой кости, зубами и спрятала на груди. Выпрямилась, точно вся помолодела. Али стоял молчаливый, взволнованный, не спуская с цыганки глаз. Потом шагнул к ней, показал на дверь.

– Иди, иди, Хайла, скорее уходи! Да уходи же!

Но она не уходила. Как-то сразу успокоилась, подошла к Палову и почти что властно, тихо сказала:

– Дай руку.

Протянул покорно, безвольно. Смотрела недолго, шевелила губами, что-то шептала про себя, наконец выпустила руку, почти оттолкнула.

– Не вижу, далеко, о тебе помнят, мешают, не пускают.

Закрыла глаза, замотала головой, что-то опять зашептала, открыла глаза.

– Вот, теперь близко вижу, много воды, огонь… корабли… тебя нет… не будет… не надо… нет-нет…

Потом затихла, замолчала, стала спокойной, простой.

– Ну, мне пора. Не сердись, Али. Спасибо тебе, гаспадин, за золотой, Хайла не забудет, вспомнит тебя, у тебя большая дорога, не увижу тебя больше, прощай…

Поклонилась и пошла к выходу из переулка. Шла легко, как молодая, чуть касаясь босыми ногами горячих от солнца камней мостовой, держа левую руку на бедре, правой размахивая широко и беспечно. Остановилась, оглянулась, прощально взмахнула рукой, быстро завернула за угол, как-то растаяла.

– Странная женщина, – сказал Палов.

– Скверная женщина, – в тон ему ответил Али. – Жена, сестра, дочь шайтана (дьявола. – Авт.). От нее можно ждать всегда какое-либо зло. Хорошо, что ты ей дал золотой, откупился. Кто ей сказал, что у тебя золото в кармане? Господин ее – шайтан. А ты говоришь, что она женщина! В наших книгах, по воле Аллаха, написано, «не бей женщину даже цветком, если она покорна воле Аллаха и верна своему господину-мужу». А Хайлу надо…

Что надо сделать со старой цыганкой, Али не досказал. Замолчал, собрал свои чашки, блюдечки и поплелся за перегородку, шлепая туфлями и качая седой головой. Палов простился и ушел на корабль.

Через несколько дней его внезапно временно назначили комендантом военного транспорта, уходящего на север со срочным специальным заданием. Оставив все свои вещи на «Святогоре», взяв самое необходимое на поход темной безлунной ночью, выскальзывая из Батумской бухты, помахал прощально «Святогору» рукой: «До скорого свидания, старина!»

Но дни жизни корабля, как и дни жизни человека, все сочтены. Нельзя вымолить лишний миг жизни. Дни жизни «Святогора» подошли к концу. Палов свой корабль больше не увидел никогда.

II. Неудачный поход

С наступлением темноты выскользнули из бухты. Когда проходили боны, мимо стоящих по сторонам портовых катеров, услышали голос, отдающий какую-то команду, лязг железа на палубе, но в полной, чернильной темноте ничего не было видно. Ночь, непроглядная ночь залегла над берегом, окутала затаившийся Севастополь. Резко прозвучал звонок машинного телеграфа, и две узких серых стальных полосы, разрезав прибрежный мрак, рванулись вперед и потонули в слившихся безднах моря, неба и ночи. Эскадренные миноносцы «Быстрый» и «Пылкий» в начале весны 1916 года вышли в очередной боевой поход.

Пройдя Херсонский маяк и минные заграждения, у точки А определились и легли курсом на Босфор. Бежали легко, весело и бодро. В голове «Быстрый», имея на борту начальника дивизиона. «Пылкий» держался в кильватер, вплотную, висел на отводе, боясь оторваться и потеряться в темноте. Тишина, царившая в открытом море, почти полный штиль и мрак создавали впечатление какой-то особенной настороженности и неприятное чувство потерянности, одиночества.

Начальник дивизиона эскадренных миноносцев, капитан первого ранга Б. плотный, бравый, средних лет мужчина, застегнув пальто на все пуговицы и заложив руки за спину, прохаживался по мостику «Быстрого». Он не должен был участвовать в этом походе, так как свой брейд-вымпел держал на другом миноносце дивизиона («Поспешный»), который оставался в Севастополе, но, любитель боевых походов, операций и возможных авантюр, бравый каперанг не упускал удобных случаев. Так и в этот раз он перенес свой брейд-вымпел на «Быстрый», взяв с собою на поход своего флаг-офицера, мичмана Михаила Бескровного, и флагманского штурмана лейтенанта Б.С. Шагая по мостику, он радовался, что покинул беспокойный порт, оторвался от начальства, и наслаждался, вдыхая полной грудью соль моря, волю и простор. Вспомнил приятно проведенное время на берегу, но мысли быстро и привычно перешли к окружающей обстановке. Любовно подумал о своем дивизионе. Какой восторг, какое наслаждение плавать на таких прекрасных кораблях, командовать ими, воевать. Четыре новейших быстроходных истребителя, построенных русскими руками на русских заводах. Повернулся к корме и старался в темноте рассмотреть силуэт бегущего сзади «Пылкого». Но миноносец тонул в темноте. Только временами белый треугольник пены от буруна, взметаемого его острым форштевнем, то приближался к корме «Быстрого», то отходил. Подумал о том напряжении, которое сейчас переживает вахтенный начальник на «Пылком». Усталые глаза не отрываются от чуть белеющей кильватерной струи, рука все время лежит на кнопке сигнального звонка в машину… «Пять оборотов меньше, пять оборотов больше, пять меньше»…

– Хорошо держится «Пылкий», – обратился к командиру, капитану второго ранга Пчельникову, стоявшему у машинного телеграфа. Тот обернулся.

– Д-а-а-а… – медленно протянул. И сейчас же заговорила ревность командира за свой миноносец.

– Ему не так уж трудно. Мы все время держим постоянное число оборотов.

Начальник дивизиона понял, усмехнулся, поторопился успокоить.

– Конечно, конечно. Я сейчас не нужен, спущусь к себе, с рассветом пошлите мне доложить.

С рассветом пришли в видимость берега, где-то между Шили и Кара-Бурну. Правее неясной туманной массой темнел вход в Босфор. Мертвое, пустынное море. На всем горизонте ни одного паруса, ни дымка дозорного турецкого миноносца, ни жужжания в воздухе аэроплана-разведчика. Все, как по сигналу, спряталось и притаилось, и, быть может, только перископ подводной лодки, не успевшей выйти на позицию, следил за двумя хищниками, пришедшими в неприятельские воды за добычей.

А погода заметно портилась, холодело, ветер усиливался, его порывы крепчали, и мелкая волна с раздражением, суетливо билась в стальной корпус миноносца. Ничего не найдя в районе Босфора, повернули к осту и пошли вдоль Анатолийского побережья. Море продолжало оставаться пустынным. Очевидно, неприятельская разведка предупредила о набеге миноносцев. И только уже недалеко от Синопа заметили идущий под берегом парусный палубный турецкий баркас, тонн пятьдесят водоизмещением. Заметив миноносцы, турки повернули круто к берегу, стараясь укрыться в одной из маленьких бухт. Догнать и подойти к баркасу миноносцы не могли из-за мелководья. На мостике все бинокли были направлены на удирающий маленький парусник. На полубаке, у носового орудия, стояли прислуга и исполнявший должность артиллерийского офицера мичман Гавришев. Всех интересовало – уйдет турок или нет. Начальник дивизиона повернулся к командиру:

– Прикажите носовому орудию дать выстрел по баркасу, чтобы он остановился.

Почему-то мичману пришла в голову блестящая идея самому дать этот выстрел, и, отведя рукой комендора-наводчика в сторону, он прильнул к оптическому прицелу, наводя орудие на удирающий парус. Грянул выстрел, и зрителям, в поле видимости биноклей и наблюдающим просто зоркими глазами, представилась неожиданная картина. Снаряд попал в самый центр парусника, и он исчез в белом столбе взрыва и взметнувшейся воды. Видно было, как из этого столба вылетела вверх мачта, а перегоняя ее и подымаясь все выше и выше, летели два человечка вниз головами, с ногами, раздвинутыми в стороны. Дойдя до какой-то точки, человечки остановились и полетели вниз, не изменяя положения. Все это внезапно опустилось, и на поверхности моря не осталось следа от совершенно ненужно разыгравшейся трагедии смерти, быть может, маленьких людей. Кто-то протянул:

– Ммм… д-а-а-а…, бывает…

– Кто их знает, быть может, везли оружие, почему так удирали?

В этих словах начальник дивизиона хотел найти оправдание факту, уже ставшему прошлым, неизбежным случаем в жестоком, бескомпромиссном ходе войны.

Отошли немного в море и опять пошли вдоль берега. Непрерывно усиливался ветер, и быстро нарастала крутая волна. Сумеречный свет ложился на воду, и сумеречно-синие миноносцы скользили с гребня на гребень. Уменьшалась видимость горизонта. С мостика наблюдали, как все кругом внезапно задергивалось мглой, и в этой мгле силуэты кораблей, мачты, трубы становились неясными, расплывчатыми. Невидимое море глухо шумело внизу, и волна, разрезаемая миноносцами, ударяясь в их скулы, взметалась высоко вверх и осыпала дождем холодных брызг стоявших на мостике. Сложившаяся обстановка исключала смысл дальнейшего похода. Начальник дивизиона решил возвращаться. Но определив свое место и установив количество оставшейся нефти, увидели, что расстояние до Севастополя больше, чем до Батума и что переход в Севастополь, при недостаточном количестве нефти в свежую погоду является рискованным. В воздух полетела зашифрованная радиограмма – просьба командующему флотом разрешить миноносцам зайти в Батум, отстояться от шторма и пополнить запасы нефти. Скоро приняли разрешение и, проложив курс на Батум, заспешили вперед двадцатиузловым ходом.

Флаг-офицер начальника дивизиона, мичман Бескровный, блаженствовал. Штормовая погода, ночь, качка и холод разогнали обитателей миноносца по каютам и койкам. В кают-компании было пустынно, и тускло горела дежурная лампочка. В огромном кожаном кресле, которое молодежь звала «самосон» за его особое свойство любезно принять посетителя, ласково пригреть и усыпить, уютно устроился флаг-офицер Миша Бескровный. Где-то совсем рядом, за тонким бортом, шумела штормовая погода. Временами неприятно чувствовалось, как, принимая удары волн, скользя и изворачиваясь между ними, длинный миноносец ходил своими соединениями вдоль продольной оси, а временами, взлетая на высокий и острый гребень, провисал кормой и носом, дрожал, будто вот-вот сломится под своей собственной тяжестью.

«Почему не уменьшают ход?», – подумал Миша, засыпая.

Но блаженство юного мореплавателя продолжалось недолго. Из царства грез и сновидений его вывела чья-то твердая рука, вежливо, но настойчиво встряхнувшая за плечо. Первым впечатлением после пробуждения было странное ощущение тела, делающегося то тяжелым и вжимающимся в кожу кресла, то необыкновенно легким, воздушным, взлетающим. Перед проснувшимся мичманом стоял старший офицер миноносца старлейт С.

– Очень сожалею, что пришлось вас разбудить, но вам придется в полночь вступить на вахту. Наш судовой офицер внезапно заболел, и начальник дивизиона разрешил воспользоваться вашей помощью.

– «Укачался, а не заболел», – проворчал про себя мичман.

– Есть, – и поплелся в каюту одеваться.

Без пяти минут двенадцать мичман выбрался на палубу. Ослепленный темнотой, некоторое время держался за протянутый штормовой леер. Когда глаза немного привыкли и он увидел отсвет белой пены, выжимаемой бортами корабля, начал осторожно пробираться на мостик. Быстро сменил закоченевшего вахтенного начальника и осмотрелся. Был характерный весенний черноморский шторм. Ветер нес снег, смешанный с дождем. В этом хаосе беснующейся стихии миноносцы продолжали мчаться с попутным штормом двадцатиузловым ходом. Какое-то невольное подсознательное беспокойство овладело постепенно мичманом. Простояв около четверти часа рядом с рулевым, он убедился, что видимость равна нулю. С мостика нельзя было рассмотреть носовое орудие. Послал вахтенного доложить командиру (капитану второго ранга Пчельникову) и попросить его подняться на мостик. Пришедший командир приказал ход не уменьшать, а поставить на полубак добавочных впередсмотрящих.

Прошло полчаса томительного напряжения. Обстановка не менялась, и напряженные до боли глаза старались проникнуть сквозь серую снежную пелену, окружавшую миноносцы. Молодой офицер нервничал, будто чувствуя приближение невидимой опасности. Вдруг ему показалось, что на однообразном сером фоне вырисовывается более темное пятно величиною в серебряный рубль. Не доверяя себе, спросил сигнальщика:

– Видишь ли что-нибудь прямо по носу?

– Как будто так, что-то показывается, вашбродь, – ответил тот.

Прошло, может быть, только десять-пятнадцать секунд и пятно из рубля стало размером в иллюминатор. Неожиданно для себя, повинуясь какому-то молниеносному рефлексу, Бескровный скомандовал рулевому: «Право на борт» – и рывком бросил обе ручки машинного телеграфа на «стоп». Почти одновременно вырвался из мрака полный испуга и тревоги голос, кричащий в рупор: «Куда-а-а-а»… А затем страшный удар, и все потонуло в грохоте и скрежете раздираемой стали, ломающихся стоек, срываемых с креплений частей и предметов на палубе. Грянул глухой взрыв, и через мостик перекатилась плотная волна огня, заставившая всех находившихся на нем пригнуться к палубе. Когда выпрямились, то отшатнулись от темной громадной массы, которая проносилась мимо, ломая и коверкая все, что выступало за бортом. Несколько секунд темноты, а затем вспыхнул яркий, ослепительный свет, осветивший, как днем, всю картину разыгравшейся трагедии. Горел серный эфир.

По борту «Быстрого» проносился военный транспорт «Святогор». Он сорвал у него моторный катер и, пробив бак с бензином, принайтовленный перед рострами левого борта, перебросил огонь на миноносец. Когда мичман повернулся, автоматически следя глазами за «Святогором», он увидел, что вся палуба «Быстрого», до кормового орудия, пылала ярким костром. Горел бензин, разлившийся по палубе.

Без сигнала тревоги весь экипаж вылетел на свои места. «Святогор» описывал широкую циркуляцию с положенным на борт рулем. На полубаке у него пылал пожар, освещавший все кругом. Остановившийся «Быстрый» стал лагом к волне, переваливаясь с борта на борт. Пожар на нем быстро потушили. Командир немедленно послал Бескровного осматривать пробоину в носовой части миноносца. Спустившись в кубрик, тот уже застал там боцмана и плотника с матросами, заделывающих, или, вернее, забрасывающих досками и цементом громадное, зияющее отверстие, в которое можно было въехать на тройке, и потом старавшихся подвести пластырь. Пробоина была, к счастью, вся надводная, и только при качке в нее попадало немного воды. Но нос был свернут на семьдесят пять – восемьдесят градусов. Листы обшивки, перемешанные с битенгами, якорем и канатом, большим комом бросило под мостик. Как спаслись впередсмотрящие, так никто никогда и не понял.

«Быстрый» и «Святогор» столкнулись скулами, пролетая друг у друга по борту. От удара загорелись бидоны с бензином, находившиеся на палубе «Святогора». Огонь распространился с неимоверной быстротой и был настолько силен, что рулевой и помощник капитана должны были покинуть мостик. Оставшись без управления, «Святогор» продолжал двигаться, описывая циркуляцию. На корабле началась паника.

Кроме экипажа на «Святогоре» находилось большое число военных, солдат и офицеров, отпускных и находившихся в служебной командировке. В трюмах, скрывшись от холода, страдая от качки, сбилось около трехсот турок, пленных солдат-аскеров, которых перевозили на работы в прифронтовой полосе. Вся эта масса людей при ударе выбежала на палубу в паническом испуге, не имея возможности понять случившееся, ослепленная огнем пожара корабля. Машинная команда оставила свои места и выбежала на палубу, не остановив машину. Комендант и капитан не могли из-за огня добраться до мостика и оттуда руководить спасением корабля. Экипаж оказался разделенным на отдельные группы, без общего руководства, среди массы обезумевших людей. И тогда началось самое страшное. Кто-то бросил в толпу турецких пленных предположение, что это германские подводные лодки напали на транспорт с целью освободить их. С дикой яростью бросились турки на русских, стараясь их обезоружить. Затрещали выстрелы, загрохотали взрывы ручных гранат, настал хаос криков и стонов.

«Алла… Алла… Алла..!»

«Бей… ур-р-р-а… вперед… братцы-ы-ы-ы-ы..!»

«Алла… Алла… Алла..!»

В мертвой схватке люди катались по палубе, сверкали кинжалы, грохотали выстрелы, душили друг друга руками, попадали в разлитый бензин, вспыхивали как факелы и, обезумевшие, часто не разжимая смертельных объятий, бросались вместе за борт, где и гибли. Тщетны были попытки экипажа спасти положение, и, отступая, шаг за шагом, он отходил к полуюту, свободному еще от огня. Давление пара упало, и «Святогор» остановился. На нем начали рваться ящики с патронами.

Благополучно избежавший столкновения «Пылкий» остановился в полукабельтове. Видно было, как на «Святогоре» набились люди в шлюпку, висевшую на талях (не спущенную на воду). Носовые тали не выдержали, лопнули, и все люди высыпались в воду. Попадая в воду, они быстро гибли от разрыва сердца, так как вода была ледяная. На сильной волне с трудом подбирали тонувших. Пожар на «Святогоре» разгорался и освещал море, покрытое тонувшими людьми, но из-за рвавшихся патронных ящиков гребцы на шлюпках оробели и боялись подходить близко к горевшему кораблю. Мичман Гавришев, пустив в ход кулаки, старался вывести их из оцепенения и заставить войти в сферу огня.

На «Святогоре» горела уже вся палуба вплоть до полуюта. На этом полуюте, как на острове, среди бушующего огня сбилось около ста человек. Шанс на спасение у них был ничтожный. Оставалось выбирать смерть в огне или в ледяной бездне. И тогда последовал «галантный», блестящий маневр «Пылкого». Командир (капитан второго ранга О.) быстро и решительно, на большой волне, бросил свой миноносец вперед, подведя его полубак под взлетевшую вверх корму «Святогора», с которой вся масса людей буквально скатилась вниз. Многие упали в воду. Не потеряв лишней секунды, «Пылкий» отпрянул назад, увернувшись от падавшего вниз огненного чудовища.

На рассвете подошли спасательные суда из Батума. Они взяли на буксир «Быстрый» и под конвоем «Пылкого» осторожно довели его до Батума, где и пришвартовали у мола. На берег сошли спасшиеся, около 200 человек. В братской, бездонной, холодной могиле нашли покой 300 человек. Шторм отпел по ним панихиду, и долго еще огромной панихидной свечой пылал над этой могилой горящий «Святогор».

К следующему утру «Святогор» отнесло к устью реки Чорох, недалеко от Батума, где он стал на якоря, автоматически отдавшиеся от пожара. В трюме и на верхней палубе у него было около 6000 ящиков с артиллерийскими снарядами и 400 пудов динамита. И когда жадное пламя дошло и до этой последней пищи, грянул взрыв. Взметнувшийся вверх столб медленно упал вниз, ветер развеял дым, волны разметали обломки крушения, и вышедшее из-за туч солнце ласково улыбалось успокоившемуся, нежному, детски невинному морю.

* * *

А потом был суд. На госпитальном судне «Петр Великий», за столом, покрытым зеленым сукном, восседали судьи-адмиралы, прибывшие из Севастополя. Судили начальника дивизиона миноносцев, командира, штурмана и вахтенного начальника «Быстрого». Кроме них судили начальника восточного отряда судов Черного моря (навостота) и его флаг-офицера. Начальник дивизиона получил выговор по флоту за то, что шел большим ходом на походах к порту ночью, без огней. Более серьезное наказание получил навостот, штаб которого находился в Батуме и не дал извещение о том, что «Святогор» находится в море, в квадрате шедших в Батум миноносцев. За это упущение по службе адмирал и его флаг-офицер получили высочайший выговор.

«Быстрому» не везло. Через несколько дней какая-то тряпка попала под клапан кингстона, вода залила палубу кают-компании, корма порядочно села. Спустили водолаза, и дело обошлось без серьезных последствий. Дня через три зазвенела по миноносцу пожарная тревога. Загорелось в машине развешенное для просушки белье. А через неделю опять тревога. Загорелась нефть в нефтяных ямах. Пришлось поднимать пар и тушить-давить пожар паром. На всякий случай вызвали городских пожарных. Палуба в некоторых местах так накалилась, что нельзя было на ней стоять даже в обуви. Пожар потушили. Затем налетел шторм на сравнительно открытый Батумский рейд. Всю ночь напролет боролись с непогодой и с опасностью быть разбитыми об стенку мола. Заводили стальные концы и якорные канаты на пушки. В результате на юте вырвало битенг с листом палубы. К утру утихло. Все это взвинтило нервы экипажа до последней степени. Радикальнее всех разрядил напряженную атмосферу Миша Бескровный. Он сошел на берег и закутил. Закутил крепко, громко, с неприятными последствиями. Кончилось все это арестом при каюте, недолгим и без приставления «пикадора», то есть часового. После этого все несчастья моментально прекратились. Зачинив свои раны, миноносцы ушли в Севастополь для капитального ремонта.

Крест на Айя-Софию

Ледяной неистовый ветер дул с океана. Взбунтовавшаяся стихия набрасывалась на присмиревший город, могучей рукой била потоками дождей по заснувшим домам, кипела на блестящем асфальте улиц, заливала редкие автомобили и валила с ног одиноких прохожих. В такую ночь я, усталый, возвращался с работы домой.

Скоро май, веселый месяц май, а кругом холодная жуть! Новый порыв беснующегося шторма не коснулся меня. Более могучая сила, сила воспоминаний, опустила занавес над настоящим и подняла завесу над далеким прошлым. Пахнуло теплом, запахом живого моря, острым ароматом цветущих деревьев и цветов, и солнце, животворящее южное солнце залило всю безотрадность настоящего, рождая больную сладость воспоминаний.

И вспомнил я другой май, далекий май. Прошедшие годы почтительно отступили по сторонам и, быстро пройдя этот коридор жизни, я вновь встретил моих друзей.

Долгие годы кадетской и гардемаринской жизни мы прожили вместе. Из разных концов необъятной России судьба выбрала трех мальчиков, одела их в одинаковую форму и посадила на одну парту в классе, по алфавиту. Все три разные, но все у них должно быть общим, как их форма – синяя голландка или черный с золотом мундир. Павлов… Пасвик… Псиол..! Привычная музыка слов. Звенья цепи неразрывной. Но эта цепь порвалась в тот май, роковой май.

Вспомнил я их такими, какими встретил в первый раз. Вспомнил их прошлое, нашу общую жизнь и как мы расстались навсегда.

Небольшой город Виндава. Балтийское море. Блеклые, даже тоскливые тона старого, мудрого севера. Долгая, порой снежная зима. Ветер, прилетающий из Скандинавии и поющий полную таинственной прелести старую сагу. Зимние бесконечные ночи, короткие дни. В доме тепло, уют, тишина.

Мягкое, ласковое лето. Волны лениво целуют великолепный песчаный пляж. За пляжем сосны, запах смолы, запах моря. Не надышаться!

Недалеко от берега небольшой деревянный дом. При доме заботливо содержащийся сад. Отец – пожилой отставной моряк. Голубоглазая, спокойная, добрая мать. И он, их единственный сын, Володя Пасвик, надежда и радость. В доме культ чистоты, порядка. В доме много красивых, изящных вещей. Их долго и старательно собирали, их любят, ими дорожат. Жизнь тихая, скромная, ясная. Прошлому благодарны, настоящим довольны, будущему покорны.

В этой обстановке текло и детство Володи. Прошло оно быстро. Семья наложила свой отпечаток навсегда. Любил он все красивое, изящное, старинное: книги, картины, вещи, музыку, краски жизни. Небольшого роста, русый, сероглазый, с приятными мягкими чертами лица, немножко ленивый, был прост и располагал к себе. Замелькали гимназические годы. Зимой гимназия, уроки, потом развлечения и радости зимы, лыжи, коньки. На катке Эммочка, голубоглазая, розовая, хорошенькая немочка, подруга детских лет. Звенит, стонет под сталью коньков лед, плачет ледяными брызгами-слезами. У Эммочки что-то подозрительно часто не ладится с коньками:

– Ах, ду либер Готт… опять ослабели ремешки, поправьте скорее, Володя.

Володя поправляет. Ножки Эммочки нетерпеливы, спешат. И опять звенят коньки, и опять стонет лед.

Летом пляж, купанье, яхты, рыбная ловля. Эммочка бежит в море навстречу волне.

– Догоняйте, ах ду либер Готт… какой же вы ленивый Володя!

Потом все это прервалось. Исполнилась заветная мечта и Володя поступил в Морской корпус. Первоначальное чувство неловкости прошло, и жизнь потекла по ставшему привычным, одинаковому для всех кадет руслу. Учился он с ленцой, столько, сколько было необходимо, не больше. Море ему давалось легко, он просто был в море дома. Виндаву сменил Петербург. Жизнь столицы захватила его. В отпускные дни посещал театры, музеи, приобрел много новых знакомых, постоянно спешил в гости. Вечерами, на занятиях, сидя с ним рядом, я часто наблюдал, как временами, когда какой-либо особенно непонятный вопрос начинал сильно утомлять его, он со вздохом складывал книги и переходил к более спокойному и приятному провождению времени: сортировал розовые, голубые и сиреневые конверты или писал письма. От конвертов распространялся запах всевозможных духов, что неизменно вызывало примечание его соседа, сидящего с другой стороны, Миши Псиола:

– Убери, пожалуйста, твой парфюмерный магазин, дышать невозможно, ты точно представитель фирмы Коти.

«Представитель фирмы Коти» обижался, прятал свою коллекцию и принимался за чтение интересной книги или перебирал множество имевшихся у него фотографий.

О будущем он не любил говорить. Будет, что будет. Одна мысль, одно желание владели им с ранних лет: получить Георгиевский крест. Казалось, что для этого он только жил, учился и работал. Обсуждать эту тему он мог бесконечно.

Миша Псиол-Черноморец. Неистовый, неизлечимый, как наследственная болезнь предков. Отец Миши – морской офицер. Большая семья. Все дети родились на берегах Южной и Северной бухт Севастополя. Всех их вскормил, вынянчил Севастополь. Тот самый Севастополь, про который поется в матросской песенке:

Севастополь, Севастополь, белый город на холмах,

Много крови, много славы в Черноморских берегах…

Людям некогда, люди заняты, а ветер свободен. День и ночь он летает по местам славы, политым кровью. Побывает на Малаховом кургане, поплачет на местах бывших бастионов, пошумит деревьями Исторического бульвара и отпоет панихиду на Братском Ккадбище. Внезапно промчится по улицам Севастополя, вспенит воду широких рейдов и непрерывным, животворящим потоком льется через жадно дышащие легкие в кровь севастопольцев. В крови севастопольцев много ветра, солнца, соли моря и славы родных мест. Миша Псиол был потомственный севастополец.

Когда Мише исполнилось шесть лет, его отец, командир корабля, решил, что пора сына научить хорошо плавать. Вызвал пожилого боцмана:

– Вот что, Митрыч. Надо сынишку научить плавать. Ты это организуй, научи и доложи. Занятия в свободное время и во время купания команды.

Митрыч приступил к делу. Был вызван на совещание судовой парусник. Парусник соорудил особую «справу» из парусины, которая плотно охватывала весь корпус ученика, оставляя свободными руки и ноги. К спине был привязан длинный, тонкий, но крепкий линь. Испуганного и хныкающего Мишку поймали и не без труда облекли в это сложное приспособление. Когда его спустили осторожно за борт в теплую, спокойную воду, он инстинктивно, старательно заработал руками и ногами, стараясь удержаться на поверхности. Когда же начинал тонуть и пускать пузыри, сверху раздавалась команда боцмана: «Выбирай», – и его вытаскивали на поверхность. Скоро он полюбил эти уроки и сам просил отпускать его как можно чаще к отцу на броненосец.

В один прекрасный день боцман доложил, что «они уже плавають». Состоялся экзамен. Мишку выкинули за борт. Отец посмотрел, покрутил ус и разрешил сыну купаться без «справы» с матросами, под их наблюдением. И Миша зажил жизнью черноморского дельфина.

Шли годы. На рейде, на кораблях, каждые полчаса били склянки, отбивали неумолимо текущее время. Под их мелодичный перезвон как-то незаметно пришел тот момент, когда чернявый, симпатичный, небольшого роста крепыш очутился в огромном желтом здании Морского корпуса на Васильевском острове в Петербурге и сел на скамью с другими мальчиками-подростками. В этот момент судьба связала нити жизни Миши Псиола и Володи Пасвика. Немного подумав, судьба отмерила семь с половиной лет, отметила в книге своей: «Конец» – и поставила крест. У судьбы так много забот. Так беспокойны и нетерпеливы стали люди. Так трудно стало сводить концы с концами. Судьба вздохнула и перевернула страницу…

Петербург и Морской корпус были для Миши лишь этапами на пути к заветной цели – быть морским офицером и вернуться в Севастополь. Он полностью слился с корпусной жизнью, но тяготился Петербургом, его шумом, зимним холодом, дождем и туманами. В отпуск он почти не ходил. Все свободное время проводил в атмосфере курилки, где такие же «эксперты», как он, бесконечно обсуждали все тонкости флотской жизни и службы. Часто можно было его видеть с гитарой, задумчиво что-то мурлыкающего или аккомпанирующего певцам-любителям. Скучал он по Севастополю, по солнцу и теплому морю. А годы шли. Зимой – Петербург, занятия, парады, отпуск на Рождество, на Пасху. Летом – корабли, учебное плавание, здоровая жизнь в море. Как-то незаметно прошла эта школьная лестница, и мы вступили на последнюю ступень и шагнули в новую жизнь.

Дом без четырех углов не строится. Так и Мишин дом имел четыре угла: Россия, Государь, Флот и Севастополь. Остальное все приложение к основному.

Пришла война, и пришло время одеть офицерскую форму. Прозвучали незабываемые слова Государя Императора: «Призываю на вас Божие благословение – поздравляю вас с производством в мичманы»… Кончилась юность.

Пасвик (мы называли его кратко – Пик) вышел в Балтийский флот, море его предков. Псиол и я – в Черное море. Расстались, но встретились еще раз, в последний раз…

* * *

Миша был назначен на линейный корабль «Иоанн Златоуст», которым когда-то командовал его отец. Я плавал на миноносцах. Мы очень редко встречались, так как мне почти не приходилось бывать в Севастополе, на который базировалась бригада линейных кораблей, но в Батум, Одессу, Новороссийск и Румынию до меня доходили вести, что Миша хорошо служит и блестящий морской офицер.

Про Пасвика я знал меньше. С частями второго Балтийского экипажа он попал на один из островов, где были установлены батареи тяжелых морских орудий для защиты прибрежной полосы на случай возможной высадки неприятеля. Позже он вернулся на один из кораблей. Жизнь ставила каждому из нас свои задачи, и выполнение этих задач составляло жизнь. Каждый шел по своему пути.

Но вот неожиданно для нас грянула революция. Мы о ней не думали, мы ее не ждали, нам она была не нужна. Находясь в составе Дунайской флотилии, мой миноносец затерялся среди каналов, плавней и камышей устья Дуная. День и ночь мы были заняты войной, боевой работой. Думать о каких-то беспорядках там, где-то далеко, не было времени и желания. Те, кому это надлежало, должны были прекратить безобразия. Вести приходили с большим опозданием, вызывали недоумение и были все тревожнее. И когда пришла весть об отречении Государя, все притихли, пораженные внезапным горем, точно осиротели, замолчали. Молчали офицеры, молчала команда. Грозное это было молчание. Все поняли, что порвалась цепь великая, порвалась, и теперь ударит, страшно, беспощадно…

Внешне жизнь почти не изменилась. Прекрасный, сплававшийся состав команды, большинство сверхсрочных, как-то даже ближе стал жаться к офицерам. Всех соединяла тревога за будущее. Наконец узнали, что огромной Россией, находящейся в состоянии войны, управляет какое-то Временное правительство. Встретили появление этого чуда с горькой иронией. Пришел и приказ о присяге. В это время у устья Дуная появились германские подводные лодки. Миноносец срочно вышел искать их и проводить наши транспорты из Одессы. Вернулись на базу, в Сулин, через несколько дней. Про присягу забыли. Писарь Птицын принес мне приказ, спросил – как ответить, что команда приведена к присяге? Я доложил командиру. Командир махнул рукой: какая там присяга, люди устали, пусть отдыхают, ничего не отвечать…

Против моей каюты буфетная, штаб-квартира вестовых. Вестовой, поляк Добровольский, как обычно, подтрунивает над другим вестовым, добродушным и простоватым Очередько:

– Как же это ты, Ваня, без присяги остался? Скучать не будешь?

– Зачем скучать, борони Боже, оно так и лучше, они, може и того, жулики…

Так и избежали этой ненужной процедуры. И никогда позже, во времена разыгравшихся страстей, это происшествие не ставилось в вину ни командиру, ни офицерам.

Миноносец нуждался в ремонте, и в начале мая 1917 года мы пришли в Севастополь. И уже в Севастополе погрузились в кровавый поток «великой-бескровной».

Лицо города сильно изменилось. На улицах сутолока, беспрерывное движение праздных людей. С севера налетела уже не «стая перелетных птиц», как прежде называли нарядную публику, приезжавшую на крымские курорты, но все те, кто имел хоть малейшую возможность бежать от «прелестей» революции и полуголодного существования. Гостиницы, комнаты в частных домах, рестораны и кондитерские были переполнены. Можно было наблюдать много неожиданных встреч, радостных и печальных. И на всем налет беспечности, уверенности, что все скоро выяснится, утрясется и жизнь войдет в свою старую, привычную колею. Но параллельно этой волне город заливала другая волна – людей, одетых в белую матросскую форму, с лихо сдвинутыми на затылок фуражками, с развевающимися за спиной георгиевскими ленточками. Они целый день и ночь заполняли улицы, бульвары, кинематографы и цирк. Были они еще опрятно одеты, держались молодцевато, со здоровыми, сытыми лицами, веселы и вежливы. Их дамы щеголяли в умопомрачительных туалетах, беспрерывно жевали «щиколад», грызли леденцы и семечки. Было позднее утро революции, с запахом дешевой пудры, дождем падающей шелухи семечек и красным, грубым смехом.

Я вышел из Морского собрания и повернул на Нахимовский проспект. В собрании несколько офицеров, приехавших из Балтийского флота, рассказывали о событиях в Гельсингфорсе, Ревеле и Кронштадте. И хотя у нас, в Черном море, ничего подобного еще не происходило, рассказы эти волновали и заставляли задумываться над неизбежным, печальным будущим. В таком, далеко не радостном, настроении я столкнулся с ними у самого входа на Мичманский бульвар. Собственно говоря, я узнал только Мишу Псиола. С ним был молодой, бледный, мне неизвестный офицер. И только когда он сам радостно назвал меня по имени, я увидел, что это мой Пасвик. Обрадовались мы встрече чрезвычайно. История его была проста и печальна. После сухо путного фронта и плавания на судах Балтийского флота его назначили, почти перед революцией, командовать батареей морских орудий на одном из островов. Скука жуткая. В самом начале революции выручила болезнь – плеврит. Едва выбрался из критического положения, да и по сей день еще не оправился. На свой остров, конечно, не вернулся. Команда батареи, «краса и гордость революции», попросту разбежалась. Врачи послали его на юг, в Крым. Удалось получить командировку в Севастополь. Здесь он встретил Мишу Псиола. Тот заметался по всем инстанциям, и в результате удалось добиться прикомандирования Пасвика на линейный корабль «Иоанн Златоуст». Теперь они опять вместе.

– Что нового в Севастополе? – спросил я.

– А ты откуда появился? – ответил вопросом Миша.

– В Севастополе не был почти три месяца, сейчас с Дуная.

– У нас плохо, с каждым днем становится все хуже, – в голосе у Псиола звучала горечь. – Разваливаемся мы быстро, и что самое печальное, это то, что выход ищут в многословии, в пустых, громких фразах, а нужно дело, крутая рука. Стоим на якорях и митингуем. Если и выходим в море, что случается все реже, то уже нет былой боевой уверенности, нет стремления найти неприятеля и вступить с ним в поединок. Походили, «поутюжили» море и домой, в Севастополь. Однако в море команда сразу подтягивается, дело свое люди делают без отказа, способны служить и воевать. Вернемся на рейд, и начинается старая история.

– Ну, а как Командующий?

– Адмирал? Да и он как-то потерял себя. Или ненужная резкость, нервность, или бесконечная и безрезультатная переписка с Петербургом, с Временным правительством, с временным премьером, с временным так называемым морским министром и прочими «авторитетами». Он уговаривает Керенского, а Керенский уговаривает его. Колчак требует восстановить смертную казнь. Совершенно логично. Но Керенский, конечно, противится всеми силами. Да и понятно, как адмирал не может это понять, что не может Керенский рубить сук, на котором он, хотя и «временно», но сидит. Вот и теперь Колчак ушел на миноносце в Одессу встречать Керенского. Тот прибывает в Севастополь по своей специальности – уговаривать. Но мы, слава Богу, уходим.

– Куда, в море?

– Да, ведь ты не знаешь. Как тебе известно, все подходы и фарватеры у Босфора нами заграждены минами. Так нам кажется, что все. Несмотря на это, германские подводные лодки продолжают проходить в Черное море и работают с успехом на наших путях сообщения. Наши транспорты тонут. Разведка установила, что они пробираются, прижимаясь вплотную к берегу, там, где постановка мин затруднительна, а то и просто невозможна. Вот и решили заминировать этот коридор, пробравшись в него на шлюпках. Операция более чем рискованная. Надо всунуть руку в открытую пасть крокодила, поковырять у него в зубах и успеть убрать руку прежде, чем он придет в себя от удивления и закроет пасть. Но рискнуть надо, и мы рискуем.

– И ты идешь?

– Да, я и Пасвик со мной. Вообще же идут в этот поход лишь добровольцы с линейных кораблей и с крейсера «Память Меркурия». Баркасы будут у крейсера, с линейных кораблей «Иоанн Златоуст», «Ростислав» и «Свободная Россия». Начальником экспедиции назначен капитан первого ранга Леонид Иванов, лихой офицер. Да и команда на подбор. Так много вызвались добровольцами, что пришлось бросать жребий. Вот тебе и доказательство, что мы еще живы и все можно поправить и спасти. Но не разговорами, конечно.

И вдруг мой Миша заволновался, заговорил быстро, горячо, залившись, как всегда в таких случаях, румянцем:

– Нужно, пока не поздно, начать действовать. Надо сорвать эскадру с якорей, вывести в море. Нужен бой, ряд боев, ряд подвигов. Нет врага – надо искать его, идти к нему, проникнуть в его базы. Босфор, Царьград – мечта, завет предков! Почему бы нам не воплотить эту мечту? Мы ничем не рискуем. Враг, который ползет на нас с севера, опаснее, чем враг на юге. Бесславная гибель на якорях или возможный успех, и если гибель, то в бою. План форсирования Босфора давно разработан. Помнишь, в 1915 году все было готово к операции. Войска частично были погружены на транспорты. Лишь приказ Ставки – и вся огромная машина была бы приведена в действие. Но все внезапно отменили. Ставка не разрешила. Тогда Государь еще не принял Верховное командование. Думается, что при нем этого не случилось бы. В то время на сухопутном фронте был ряд тяжелых неудач, а тут флот мог бы вырвать победу, да еще какую. Многое предполагалось, но факт – отменили. А теперь нам ждать нечего и спрашивать некого. У нас все есть: корабли в исправном состоянии, мощная артиллерия, запасы неистощимые, транспортная флотилия огромная, войска можно снять с Кавказского фронта и из Румынии. Надо только зажечь, увлечь, сдвинуть с места, а там все пойдет само собой. И вот мы хотим рядом труднейших операций, рядом подвигов и личных жертв увлечь состав флота к выполнению этой задачи. Надо штурмовать, форсировать Босфор, Константинополь, и, может быть, теперь, как никогда еще, мы близки к выполнению завещания предков: «Крест на Айя-Софию»!

И вдруг смутился, замолчал и заторопился:

– Скорее Пик, мы опаздываем, столько еще нужно сделать.

Я проводил их на Графскую пристань. Прощаясь, предложил Пасвику взять у меня на поход что-либо из теплого и дождевого платья. Уже с отваливающего от пристани парового катера он весело прокричал:

– Все есть, спасибо, не сахарные, не растаем…

Увы! Ошибся милый Пик, растаяли…

* * *

11 мая 1917 года в 4 часа 10 минут пополуночи отряд судов в составе: крейсер «Память Меркурия» (брейд-вымпел капитана первого ранга Леонида Иванова), эскадренные миноносцы первого дивизиона «Гневный» и «Пронзительный» – выскользнул из Севастополя и лег курсом на Босфор. На крейсере находился личный состав экспедиции, а также баркасы, с которых будет производиться постановка мин и, кроме того, быстроходный моторный катер для буксировки баркасов в Босфор и обратно. С ясного неба звезды лили тихий свет. В лучах этого света на миноносцах зловеще поблескивали вдоль бортов мины. На море был штиль.

День прошел в море. Томительный день. К вечеру засинел на горизонте неприятельский берег. В назначенной точке, в 12 милях от Анатоли-Фенар, отряд застопорил машины. С «Памяти Меркурия» спустили на воду баркасы и моторный катер. Потом шлюпки подошли к миноносцу «Пронзительный» и начали приемку мин.

Мины были особого типа. Небольшие, цилиндрические. Их называли «рыбки». Когда такая мина приводилась в состояние готовности для сбрасывания за борт, на ней разводились-растягивались в стороны особые стержни-усы, и между ними вставлялся кусок рафинированного сахара, который, не давая усам сжаться, служил как предохранитель от контакта и взрыва. Когда мина попадала в воду, сахар начинал таять, усы сходились и мина взрывалась от толчка и удара. Вот почему готовые к постановке мины, пока они еще на борту корабля, тщательно оберегались от дождя, брызг и сырости.

В полночь, выждав наступление полной темноты, медленно тронулись к Босфору.

1 час ночи. Расстояние до входа в пролив приблизительно 7 миль. Звенящая тишина. «Пронзительный» отдает буксир, и баркасы исчезают в темноте. Их провожает молчаливое «С Богом».

Идут по звездам. Наличие большого количества мин исключает всякую возможность работы компаса. Тоненький луч потайного фонаря бродит по карте. Молчит ночь. Только с легким, ленивым журчанием ласкается море о борта шлюпок.

Там, где берег, мгла сгущается. Но вот прямо по носу что-то светлеет. Что это? Пролив? Да, пролив. К неизбежному подошли вплотную.

В проливе зловещая тишина наваливается всей своей тяжестью. Давит. Скалы нависли над головами, вот-вот упадут. Невидимый берег до ужаса близок. Кажется, стоит протянуть руку туда, в темноту, и дотронешься до берега. А там, на берегу, стоит тот страшный, невидимый человек, который все видит. Он схватит за протянутую руку, он крикнет и… конец! Секунды кажутся часами. Вот-вот разрежут темноту лучи прожекторов и перекрестный огонь кинжальных батарей снесет все: шлюпки, мины, надежды и жизнь. В этот момент жизнь подошла, обняла, стала особенно дорога и любима. Скорее все кончить и… жить!

С берега потянуло запахом жилья, дымом. Как будто кто-то долго и заунывно тянул одну и ту же ноту, пел, плакал или звал. Лениво пролаяла собака. И вдруг запахло цветами, остро и пряно. Сады на берегах Босфора цвели.

Условный сигнал: «Начпть постановку».

Будто вздохнув, с прощальным всплеском, первая мина скрылась под водой. Ставили по плану, один баркас за другим. Поставивший мины выходил в сторону, ждал. Тихо. Ночь молчит. Неужели враг прозевал? Вот, последняя мина – и назад. Подошел быстроходный катер. Скорее буксиры. Полный ход из пролива. Вырвались на простор моря. Заговорили все сразу, весело, перебивая друг друга. Затемнел силуэт миноносца. Наконец у борта. Спать, спать, спать…

«Память Меркурия» и миноносцы с рассветом ушли далеко в море, вне видимости берегов. Целый день бродили переменными курсами по безлюдному морю. С темнотой подошли к прежнему месту.

Как и накануне, спустили баркасы. Мины принимали на этот раз с миноносца «Гневный». Работали бодро, но чувствовалась усталость, результат пережитого напряжения прошлой ночью и дневного ожидания. Быстроходный катер взял на буксир и повел к Босфору. Погода заметно портилась. Температура упала, дул порывистый холодный ветер. Наконец нырнули в зловещую, темную бездну пролива. И сразу налетел встречный, все усиливающийся ветер. Борта шлюпок были защищены парусиновыми обвесами, но это мало помогало. Крутая, сильная волна ударяла в борта, взметала вверх каскады брызг и водяную пыль. Брызги обдавали мины и людей. Нарастало беспокойство. Сахар от сырости постепенно делался более мягким, его сопротивление уменьшалось, сила зажимов давила равномерно, вдруг предохранитель не выдержит, замыкание, удар, взрыв и… Скорее, скорее!..

По заданию заграждение надо было поставить под самыми батареями у маяка Анатоли-Фенар. Пробираются вдоль берега, вплотную. Ненастная ночь смешала звуки: шум ветра, шум берега и шум моря. Волны все больше раскачивают шлюпки, вдоль брызг, вода, вода… тает сахар… тает время… минуты… быть может, секунды!..

Наконец на месте. Маяк чуть вырисовывается на фоне неба. Скорее страшный груз за борт. Приступили к постановке.

Баркас со «Свободной России» (бывшая «Императрица Екатерина Великая») первым вышел на линию постановки, благополучно сбросил все мины за борт и отошел в сторону. За ним должен был ставить баркас с «Ростислава». В это время из темноты, с баркаса «Иоанн Златоуст», громким и взволнованным голосом Псиол попросил уступить ему постановку вне очереди. «Меня заливает», – крикнул он. Баркас с «Ростислава» пропустил его, и он начал ставить мины. Благополучно закончил. Начал постановку баркас с «Ростислава». Мины хлюпали, падая в воду одна за другой. Напряжение достигло предела. Слух воспринимал малейший шум, и воспаленное воображение увеличивало его во много раз. Враг по-прежнему молчал. Медленно, мучительно медленно скачет стрелка секундомера. На «Ростиславе» все еще сбрасывают в море мины. И тогда пришло это страшное, непоправимое…

Последним должен был ставить баркас с «Памяти Меркурия». Вдруг на нем засуетились люди, и встревоженный голос командира, лейтенанта Моисеева, бросил в темноту: «Меняю сахар». Только крайне опасное положение могло вызвать в такой решительный последний момент смену сахарного предохранителя. В несколько протекших секунд это поняли почти все. А затем наступил конец…

Свет, ослепительный свет, море огня, океан багряный затопил все, и в нем потонул грянувший удар, невероятной силы взрыв. Мины взорвались на меркурьевском баркасе. В первый момент были парализованы зрение, слух и воля… Разбитые баки с бензином залили шлюпки. «Ростислав» пылал, как огромный костер. Крики и стоны искалеченных людей. Кто-то, выброшенный за борт, взывал о помощи, тонул. На ростиславском баркасе почти всех смело взрывом. С разбитым бедром, ползая по дну баркаса, с помощью уцелевшей команды мичман Брикке сбросил за борт несколько оставшихся мин. На «Меркурии» умирал командир, лейтенант Моисеев. У него были оторваны руки и ноги. Другой офицер, мичман Старченко, был выброшен за борт. Его подобрали на «Златоуст». На «Меркурии» грянули еще два взрыва, и он пошел ко дну со всеми ранеными и мертвыми. В это время вспыхнули неприятельские прожекторы. Беспокойно рыская по середине пролива, перекрещивая лучи, они старались нащупать происходящее. К счастью, они не догадывались, что все происходит у них под боком, у самого берега, в мертвом углу их лучей и, приближаясь лучами к месту трагедии, вновь бросались на середину Босфора.

За «Меркурием» погиб и «Златоуст». О его гибели мало что осталось в памяти переживших. Он исчез в море огня, грохоте взрывов. Кто-то видел, что Пасвик с обезображенной головой мертвый лежал на дне баркаса. Подробности гибели Псиола неизвестны.

Из окружающего мрака вылетел быстроходный катер. Но в этом хаосе огня, взрывов, слепящего света прожекторов, стонов, криков, разбушевавшейся непогоды мало что можно было сделать, и течение быстро уносило жертвы в глубь пролива. Мичман Старченко, контуженный и тонувший, но вытащенный из воды, в этот момент проявил особенное хладнокровие, распорядительность и доблесть. Благодаря его распоряжениям все уцелевшие и тяжело раненые люди были спасены. Оторвавшись от места трагедии, остатки экспедиции потянулись из Босфора. Глубокой ночью подошли к миноносцу «Пронзительный». Приняв раненых, миноносец, как черный ангел, вестник скорби и страданий, полным ходом помчался в Севастополь.

В Севастополе в это время выступал Керенский. Перебираясь с митинга на митинг, он рассыпал бисер своего красноречия, уговаривал, что-то лгал, спасал революцию. Придерживаясь хорошего тона революции, почитатели подносили ему букеты: розы, гвоздики, конечно, красного цвета. Узнав о происшедшем и о прибытии раненых, он отправился на госпитальное судно «Петр Великий». С ним был и адмирал Колчак. Лежа в кроватях, стонали только что оперированные тяжелораненые. Легкораненые лежали в забытьи. Матросы были награждены Георгиевскими крестами. Офицеров Керенский благодарил и обещал созвать срочно Георгиевскую Думу для их награждения. В заключение рассыпал красные розы из букета по кроватям страдальцев. Благодарность революции. Горькая ирония, лишняя боль…

Мрачный, сжав тонкие губы, едва сдерживая готовое вырваться бешенство, стоял и смотрел куда-то в сторону адмирал Колчак.

А в это время могучее течение Босфора уносило останки тех, кто в жизни были Пасвик, Псиол и их товарищи. Кровь их смешалась с горькой водою морской. Течение неслось в Мраморное море, в Дарданеллы, в Эгейское море, все дальше и дальше от родных берегов.

И в этот момент, когда души их, вне времени и вне пространств, слившись с аккордом вечной музыки, тонули в ясной лазури наступающего блаженства, далеко внизу, на земле, как бы провожая их ярким, ослепительным, невидимым для мира живого светом, загорелся Крест на Айя Софии.

Май 1955

«Христос Воскресе… братушки!»

7 июля 1915 года из Полы (быввшая Австрия) без всякого вооружения вышла германская подводная лодка УЦ-15 под командой обер-лейтенанта Девица. 20 июля она была в Смирне, а 15 августа вошла в Константинополь. Только к весне 1916 года из Германии пришло вооружение для этой подлодки, состоявшее, кроме мин Уайтхеда, еще и из мин заграждения. 6 марта 1916 года УЦ-15, закончив вооружение, вошла в Черное море как первый немецкий подводный заградитель. Немцы держали в секрете как устройство УЦ-15, так и ее назначение. На базе подлодка ограждалась тройным рядом колючей проволоки и со всех сторон высокими тентами. Союзникам, болгарам, видимо, германское командование не особенно доверяло. Все-таки болгарским офицерам удалось выяснить, что на носу лодки было от 4 до 6 колодцев с 2 минами заграждения в каждом и несколько торпедных аппаратов.

21 апреля лодка вышла на постановку мин. Задание – постановка мин в районе Севастополя, по возможности на фарватерах, которыми пользуется русский флот. 25 апреля 1916 года УЦ-15 подошла к Севастополю. Оживленная деятельность гидропланов, тральщиков и быстроходных катеров заставляла лодку погружаться неоднократно на большую глубину. Наконец, протралив фарватер и выбрав тралы, тральщики ушли в Севастополь. Определив фарватер, УЦ-15 вошла в него и поставила 12 мин заграждения.

* * *

7 апреля (по старому стилю) 1916 года линейный корабль «Императрица Мария», крейсер первогого ранга «Кагул» и миноносцы под флагом младшего флагмана контр-адмирала Парембского вышли из Севастополя в море для прикрытия операции перевозки наших войск из Батума в только что павший (5 апреля по старому стилю) Трапезунд.

Светлая Христова ночь настала в 1916 году с 9 на 10 апреля. «Императрица Мария» легла на курс норд, к центру Черного моря, дальше от неприятельских берегов.

В 11 часов 30 минут ночи, перед началом крестного хода, командир бросил ручки машинного телеграфа на: «Машина самый полный ход вперед».

Необходимая и разумная предосторожность.

В башнях, в плутонгах, на постах связи и подачи, на мостиках и в телеграфной рубке – все на своих местах. С мостика спустились адмирал и командир. Все свободные офицеры и команда собрались на корме. Из огромных труб валил густой дым, ветер рвал его в клочья и разбрасывал по гребням волн. Ночь, глухая, беззвездная ночь лежала над морем. Ждали.

И вот одинокий, слабый, но зовущий и торжествующий голос священника пропел:

Христос воскресе из мертвых,

Смертию смерть поправ…

И ночь, ветер, море, хор невидимых ангелов и сотни моряков ответили:

И сущим во гробех

Живот даровав.

«Императрица Мария» величественно и мощно рассекала волны, в неудержимом стремлении как бы обнимала далекие родные берега и слала торжествующее «Христос Воскресе» родным и близким. В ярко освещенных и разукрашенных кают-компании и кубриках офицеры и команды поздравляли друг друга, христосовались.

Христос воскресе! – Воистину воскресе!..

Перед рассветом «Императрица Мария» повернула к неприятельским берегам.

* * *

Выполнив задание, отряд днем 12 апреля по старому стилю подошел к заграждению у Севастополя и втянулся в канал минного поля. Тралящий караван перед приходом отряда протралил проход и, убрав тралы, вернулся в Севастополь. Отряд с зюйда подходил к Херсонскому маяку. Головным шел эскадренный миноносец «Живучий» (командир Г.Г. Чухнин), за ним крейсер «Кагул», большие миноносцы и «Императрица Мария». Вокруг на полном ходу метались быстроходные катера, предупреждая возможность подводной атаки. Так как «Живучий» отапливался углем и на большом ходу сильно дымил, адмирал предполагал оставить его при входе концевым, но на миноносце ошибочно разобрали сигнал и «Живучий» вступил головным. Ошибку поздно было исправлять. Судьба.

Канал проходил очень близко от берега, в 200 саженях, не больше. Были ясно видны постройки, люди. Наконец и «Императрица Мария» обогнула мыс. Ну вот и дома. На мостике «Живучего» больше всех доволен окончанием похода командир, капитан второго ранга Григорий Григорьевич Чухнин. Миноносец только что вышел из длительного ремонта, и на нем не все еще ладилось. Да и команда, после продолжительного соприкосновения с берегом, еще не сплавилась. Механизмы часто капризничали, расход угля и воды был выше нормального, сигналы разбирались медленно, часто случались ошибки. Командующий отрядом был недоволен тем, что ему приходилось возиться с «Живучим». Каждые два дня его нужно было снабжать углем, а так как с появлением германских подводных лодок в Черном море погрузки углем с борта линейных кораблей и крейсеров были прекращены, то миноносец уходил в ближайший русский порт и после погрузки присоединялся к отряду. В результате «Живучему» несколько раз было «выражено неудовольствие».

Острый форштевень легко и уверенно режет спокойную воду. Солнце, празднично, близко по холмам взбегает белый Севастополь. Кажется, что только осталось проскочить боны и… дома.

До отряда, шедшего на довольно большом расстоянии от «Живучего», долетел резкий, металлический звук, заглушавшийся шумом движения кораблей. На том месте, где только что легко скользил миноносец, поднялся столб черного дыма, и в него ворвалось облако пара. В воздухе летели мачты, орудия, разные предметы и… люди. Некоторое недолгое время из воды торчал только нос «Живучего», потом он быстро погрузился и исчез. Два быстроходных катера бросились к месту взрыва подбирать плававших среди обломков кораблекрушения людей. На одном из катеров кто-то успел сфотографировать место взрыва – торчащий одиноко из воды нос миноносца и вспененное взрывом море.

На мостике «Живучего» ощутили внезапный, страшный удар в подошвы ног, затем странную невесомость тела, и потеря сознания во время полета в воздух вычеркнула, временно, действительность. Соприкосновение с холодной морской водой вернуло сознание к печальному настоящему. Это пережили не все, а только спасшиеся. То, что пережили погибшие – их тайна.

Корабли, не изменив курс, всей своей огромной массой прошли по свежей могиле «Живучего». Да и не могли поступить иначе: мины были справа и слева. Маленький «Живучий» исполнил свой долг.

Отряд вошел на Севастопольский рейд. Немедленно вышел дивизион тральщиков и протралил тщательно фарватер. Было вытралено 8 мин, поставленных на фарватере. На каждой мине четкие и красивые надписи: «Христос воскресе» и «со Светлым праздником».

* * *

Их привезли в Морской корпус в один из дней ранней петербургской осени. На гранит Николаевской набережной и желтые стены Морского корпуса ложились бледные, призрачные отсветы газовых фонарей. Сыро и туманно, но за зеркальными стеклами парадного подъезда было светло и уютно. Из своей квартиры на площадку перед гостиными поднялся директор корпуса, встретил прибывших и провел их в Столовый зал. Было время вечернего чаепития, и весь корпус был в сборе.

Это были два мальчика-юноши, смуглые, неуклюжие, какие-то смешные в своих белых коломянковых рубашках и широких черных штанах. В залитом светом зале, среди массы сидящих за столами кадет и гардемарин в синих голландках, они, как два волчонка, недоверчиво озирались вокруг.

Судьба забросила двух болгарских мальчиков в северную столицу могучего, огромного и богатого государства, которое они привыкли считать своим единственным покровителем. Далеко-далеко где-то остались Балканы, родная Болгария, мятежи, восстания, бедность, страх и вечный гнет. Здесь они должны были учиться, стать военными специалистами, моряками, и вернуться на родину для создания военно-морского флота в уже свободной Болгарии. Так хотел, так и повелел русский Император.

Первые месяцы пребывания в новой среде для Т. и И. были далеко не легкими. Надо было изучить язык, подогнать знания почти по всем предметам и втянуться в жизнь военно-учебного заведения. Способностями они не отличались, но были упорны и усидчивы. Один из них имел более открытый характер, был дружелюбен, сравнительно быстро сдружился с товарищами и стал жить общими интересами. Другой же до конца остался угрюмым, необщительным и сторонился шумной и беспечной жизни кадет и гардемарин.

Шли годы. Отшумела победоносная Балканская война и Болгария стала совершенно свободной страной. В один из воскресных дней перед амвоном в церкви Морского корпуса стояли два молодых человека в форме болгарских морских офицеров. Т. и И., внезапно, раньше срока, произвели в офицеры, и они уезжали в Болгарию. Отслужили молебен, корпусной священник отец Удимов сказал им теплое напутственное слово, все с ними простились дружелюбно, желая полного успеха в предстоящей службе родной стране. Они уехали.

* * *

Весна 1918 года. Севастополь. В Москве, в Кремле, засели творцы «похабного» мира, Ленин и Троцкий. В степях Дона и Кубани разгорался пожар Гражданской войны. Немцы оккупировали беззащитную Малороссию, а в Севастополе бесновался, как одержимый, красный террор. В ужасе, в крови и страхе прошли пасхальные дни 1918 года в несчастном городе. К концу апреля 1918 года немецкие части армии генерала Эйхгорна подошли к самому Севастополю. Доблестное революционное воинство, бросая оружие и награбленное добро, очистило город и бежало. После долгих и драматических разговоров и уговоров большинство действующих судов Черноморского флота под флагом контр-адмирала М. Саблина, сопровождаемые безрезультатным обстрелом немецкой полевой артиллерии с северной стороны бухты, ночью покинули Севастополь. Памятная ночь с 30 апреля на 1 мая 1918 года.

Отставной контр-адмирал германского флота Герман Лорей, командовавший в 1915 году турецким линейным кораблем «Хайредин Барбаросса», а в 1916 и 1917 годах – линейным кораблем «Торгут Рейс» в своем труде «Операции германо-турецких морских сил в 1914–1918 гг.», утверждал, что: «Комиссия по перемирию уже в конце марта 1918 года считала крайне желательную посылку в Одессу „Гебена“, появление которого быстро навело бы порядок. В дальнейшем „Гебен“ явился бы прикрытием наступления армии на Севастополь. Однако 25 марта морской генеральный штаб в Берлине принял решение, что единственный в этот момент боеспособный корабль турецкого флота может быть использован только при самой критической обстановке. В середине апреля армия начала наступление на Севастополь. Предполагалось обезвредить русский Черноморский флот, захватить предполагавшиеся в главном порту богатые запасы и использовать их для военных целей на родине. Согласно Брест-Литовскому мирному договору русские военные корабли надлежало разоружить. Это условие до сих пор не было выполнено. На германской стороне подозревали, что Русский флот со всеми исправными военными и торговыми кораблями отправится в Новороссийск. Чтобы помешать этому намерению, Рейбер-Пашвиц сообщил морскому генеральному штабу в Берлине, что он намерен с „Гебеном“ и „Гамидие“ крейсеровать перед Севастополем и рассматривать все выходящие оттуда корабли в качестве неприятельских.

30 апреля оба корабля вышли в море и в ночь на 1 мая заняли позицию перед Севастополем. Саблин намеревался остаться со всем флотом в Севастополе и там разоружить корабли, если германский главнокомандующий разрешит поднять украинский флаг, показывающий переход флота к дружественной германцам Украинской республике. Депутация, посланная с этим предложением к генералу Кошу в Симферополь, вероятно по недоразумению, не была принята. В связи с этим Саблин, с его точки зрения вполне справедливо, заподозрил немцев в намерении напасть и захватить флот силой, и когда 30 апреля на северной стороне Севастополя показались первые германские войска, он вышел в море с обоими дредноутами, 15 современными эскадренными миноносцами и 10 пароходами и направился под высоким крымским берегом в Новороссийск. Он не отвечал на безрезультатный огонь некоторых германских полевых батарей».

В действительности же ни «Гебен», ни «Гамидие» никаких препятствий переходу судов адмирала Саблина не чинили и если и находились в море, то предпочитали быть за линией видимого горизонта и таким образом уже рассматривать все выходящие из Севастополя корабли в качестве неприятельских. «Гебен» и «Гамидие» вошли на Севастопольский рейд только 2 мая 1918 года «Гебен» имел весьма печальный вид, кренился на один борт и был облеплен кессонами. Медленно прополз он в глубину Северной бухты, где сразу же начались работы по вводу его в сухой док. Перед их приходом, с раннего утра, крыша и балконы гостиницы «Кист» были усыпаны германскими офицерами, с волнением в бинокли осматривающими горизонт моря. Оказалось, боялись, что Саблин встретился с отрядом германских судов и их уничтожит. Русский флот беспрепятственно прибыл в Новороссийск 1 мая 1918 года в 3 часа дня.

В Севастополе остались 7 линейных кораблей старого типа, крейсера «Кагул» и «Память Меркурия», несколько еще не вступивших в строй новейших эскадренных миноносцев, несколько старых миноносцев, подводные лодки и целый ряд вспомогательных судов. На многих судах механизмы были испорчены, подорваны цилиндры, личный состав почти отсутствовал, корабли имели революционно-запущенный вид. Остался и крейсер «Прут», бывший турецкий крейсер «Меджидие», подорвавшийся в 1915 году под Одессой. На нем поторопились вновь поднять турецкий флаг, и крейсер «Гамидие» отбуксировал его в Константинополь.

Немцы заняли Севастополь без боя. Был ясный, солнечный день 1 мая 1918 года. Город затаился и ждал неизвестное. Около полудня по Екатерининской улице, по Нахимовскому проспекту и по Морской улице вихрем пронеслись так называемые гайдамаки. Их опереточное одеяние было бы смешно, если бы не было так грустно в то время. Потом потянулись ряды запыленной усталой германской пехоты. Прокатил медленно и автомобиль генерала Эйхгорна. Вход был далеко не импозантен. Город встретил незваных гостей спокойно, горечь вступления в Севастополь неприятеля как то заглушалась чисто физической радостью освобождения от грязной и кровавой анархии красного владычества. На улицах было много молчаливого народа, магазины были закрыты. К вечеру на фонарных столбах висели трупы обнаруженных коммунистов – большевиков и грабителей, на перекрестках стояли полевые орудия и отделения пехоты, были расклеены приказы, открылись магазины, кафе и клубы, город начал жить, как-то жить, но жить. Было горько и больно, но ужас пережитого был так велик, что простой обыватель вздохнул с облегчением. Можно было просто заснуть и спать спокойно до утра. Немного, но как это было много.

За турецко-германскими судами на рейде появились и корабли под болгарским флагом. Мало кто обратил на них внимание, они как-то прошмыгнули под сенью своих владык и хозяев. Немецкие офицеры заняли под свое собрание нижний этаж русского Морского собрания, верхний же этаж был оставлен в распоряжение русских морских офицеров. В верхнем этаже были клубные комнаты для карточной игры, биллиард, и туда же был перенесен буфет. Вход в собрание был общий для немецких и русских морских офицеров. Входя, вежливо козыряли друг другу, одни шли прямо, другие поднимались на верхний этаж. Хотя и враги, но это были Германская Императорская армия и Российский Императорский флот. Подобные взаимоотношения были бы абсолютно невозможны в звериные времена гитлеровского рейха и сталинской совдепии.

Однажды на верхнем этаже появился молодой болгарский морской офицер. Присутствующим он представился:

– Я лейтенант Т., я учился в Морском корпусе в Петербурге, у меня здесь должны быть товарищи по Морскому корпусу, и я хотел бы с ними встретиться. Я так рад быть опять в России.

Товарищи быстро нашлись, даже обрадовались Т. Стали расспрашивать, как он жил, как служил, как воевал, помнит ли он Морской Корпус, как он ему помог на его тернистом пути. Т. рассказывал, но на некоторые вопросы избегал давать прямой ответ.

В одной старой севастопольской морской семье милые и всеми любимые барышни решили устроить что-то вроде пасхального приема, так как Пасха прошла в тревожные дни, когда много крови было пролито восставшим и взбунтовавшимся пролетариатом. Были приглашены друзья из оставшихся в Севастополе морских офицеров, и они привели с собой своего товарища по Морскому корпусу болгарина Т. Время было смутное, тяжелое, и все радовались возможности собраться и поделиться своими мыслями. Молодая хозяйка, обращаясь к гостям, сказала:

– Господа, в пасхальные дни мы не могли встретиться, поздравить друг друга, так вот это мы сделаем сейчас, пусть сегодняшний день будет для нас Светлый праздник, Христос воскресе!

Все радостно поздравили друг друга, обнимались, христосовались. Когда все успокоились, сели за стол, раздался громкий, радостно-возбужденный голос Т.:

– А помните, как мы вас поздравили в 1916 году? Немцы знали, что у вас и у нас большой праздник, и думали, как вас поздравить, но не могли сами это выполнить. Мы им помогли, наши молодцы написали на минах «Христос воскресе» и другое поздравление. На минах, которые потом вытралили, вы, вероятно, видели, как это было красиво выполнено. Но только не совсем удалось, пострадал «Живучий», а могли бы быть или «Императрица Мария», или «Кагул». Ну да это теперь прошлое. Христос воскресе!

Бокал его повис в воздухе. Воцарилось тяжелое, невыносимое молчание. Поднялся командир подводной лодки старлейт Д. В его стальных, всегда таких спокойных глазах было столько презрения и брезгливости, что Т. невольно смешался и потупился. Трудно было понять, сознавал ли он, что было сказано и сделано. Во всяком случае, он понял молчаливое приглашение, и оба они, извинившись, вышли. Через некоторое время старлейт вернулся один. В обществе русских морских офицеров Т. в дальнейшем не появлялся.

Празднество было испорчено, вскоре все разошлись. Группа офицеров прошла по Екатерининской улице на Приморский бульвар. Вышли на площадку перед памятником погибшим кораблям и долго молча смотрели в сторону заходящего солнца, где Черное море ласково катило свои волны над могилой «Живучего» и где, в свете вечности, над этими волнами шел все и всем простивший Христос.

Цена подвига

При крещении ему дали имя «Сивуч». Это был маленький крепыш, ладно скроенный и крепко сшитый кораблик. В списке дружной семьи Российского Императорского флота он числился как канонерская лодка «Сивуч». Этот громкий титул определял его жизненный путь. Неглубоко сидящий в воде, поворотливый, с небольшой, но достаточно сильной машиной, поместительный, экономный и с довольно сильной артиллерией, он мог входить в устья рек, приближаться к берегам, лавировать в узких, мелких местах и проливах. Ему можно было поручить обстрел неприятельских прибрежных позиций, охрану берегов, охрану промыслов, службу связи и много других ответственных поручений. Небольшой экипаж его служил дружно и жил уютно. Но на мирном фоне жизни «Сивуча» всегда ярко горел лозунг – завет адмирала Макарова: «Помни войну». И война пришла…

С июля 1914 года «Сивуч» забегал, захлопотал и напрягал все свои маленькие силы, бодро и храбро воевал. До вступления в строй мощных дредноутов, новейших миноносцев и подводных лодок Балтийский флот должен был отбивать атаки германского флота, исключительно полагаясь на свое искусство маневрирования, постановку минных заграждений у своих и неприятельских берегов и поддержку фланга нашей армии. В этот первоначальный период войны силы германского флота превышали силы нашего Балтийского флота в 3–4 раза.

Лето 1915 года было неудачным для наших сухопутных сил. Левый фланг наступавших германских армий упирался в Рижский залив. Опасаясь за участь этого фланга, немцы всеми силами старались прорваться в залив, введя в эту операцию крупные силы, состоявшие из линейных кораблей, крейсеров, миноносцев, подводных лодок и большого числа тральщиков.

Защита Рижского залива состояла в ряде минных заграждений, прикрываемых огнем устарелого линейного корабля «Слава», канонерских лодок «Храбрый», «Грозящий» и около 20 миноносцев. Канонерские лодки «Сивуч» и «Кореец», базируясь на Ригу, предназначались для обстрела германских сухопутных позиций.

После ряда неудачных операций, 16 августа 1915 года немцы возобновили, с особенной энергией, попытку прорыва. Неся большие потери в тральщиках, подрывавшихся на минах, под огнем наших судов, но под защитой мощного огня своих линейных кораблей, они, наконец, преодолели все преграды, и 19 августа немецкий адмирал Шмидт, держа свой флаг на линейном корабле «Позен», осторожно втянул свои силы в Рижский залив. Русские отошли в Моонзунд.

Канонерки «Сивуч» и «Кореец» в этот момент стояли в Риге. Прорыв германских сил в Рижский залив отрезал их от Моонзунда. Положение создалось критическое. Можно было подняться от Риги вверх по Двине или идти на риск прорыва к своим силам в Моонзунд. Телеграфное приказание командующего флотом кратко и ясно разрешило этот вопрос – прорыв.

Спустившись вниз по Двине, нырнули в молоко тумана, застилавшего залив, нырнули в неизвестность. Курс взяли прямо на Моонзунд. Медленно и осторожно крались два маленьких суденышка в клубах налетевшего и временами проясняющегося тумана. Воздух был наполнен радиопереговорами неприятельских судов. Было ясно, что лодки шли в кольце вражеских сил и что прорыв возможен лишь при условии, если на помощь придет его величество случай.

Внезапно туман начал редеть, и в его просветах вырос силуэт какого-то судна. Оказалось, что это был германский крейсер «Аугсбург».

Грянули залпы с одной и другой стороны, но новая волна тумана разъединила врагов. Еще некоторое время спасительное молоко тумана скрывало канонерки. Молния тревоги летела по линии германских судов.

Его величество случай на помощь не пришел. Туман поредел, и в его клубах причудливыми силуэтами выросла длинная колонна судов. Это шли германские главные силы. Расстояние ничтожное, 6–7 кабельтовых.

Нервы на германской эскадре, безусловно, были не в порядке. Возможно, что игра тумана превратила в их глазах два маленьких кораблика в гиганты дредноуты. Вспыхнули прожектора, и вся линия судов открыла по канонеркам ураганный огонь. На мгновение туман вновь сгустился, дав возможность командиру «Сивуча», как старшему, передать прожектором на «Кореец» приказание: «Идти по способности в Моонзунд». Командир «Сивуча», доблестный капитан второго ранга Черкасов, отлично понимал, что гибель неминуема. Оставалось попытаться спасти «Кореец», стараясь привлечь всю силу огня неприятеля на себя.

Вновь рассеялся туман, открыв грозного врага. Тогда маленький «Сивуч» решил умереть. Открыв огонь по головному неприятельскому кораблю, капитан 2-го ран га Черкасов бросил свой «Сивуч» прямо на врага и повел его на смерть.

Лавина стали обрушилась на маленького героя. Он весь исчез в столбах воды, взметаемых снарядами, и окутался дымом разрывов. А на нем воцарился не поддающийся описанию ужас. Облака пара из разбитых паропроводных труб, огонь пожара, каскады обрушивающейся воды, скрежет раздираемой стали, грохот залпов, крики и стоны людей…

Чудом держась на воде, с пробоинами и с развороченным носом, стреляя из всех уцелевших орудий, «Сивуч» упрямо шел на врага. Убит командир, почти все офицеры погибли, все палубы завалены телами команды, все орудия, кроме одного, вышли из строя; не корабль, а страшный призрак, в облаках пара и в огне, медленно двигался вперед, все вперед…

Но всему есть предел, и «Сивуч» остановился. Он еле держался на воде, а ураган неприятельского огня не прекращался. Точно какое-то безумие охватило стальных великанов, точно надо было дать исход накопившемуся нервному напряжению, и нельзя было уже остановить эту ненужную, позорящую самого победителя стрельбу. А «Сивуч» все еще не умирал. Сбитый Андреевский флаг дважды, усилиями неизвестных героев, вновь взвивался над ним. У единственного уцелевшего орудия неизвестный одинокий комендор продолжал заряжать орудие, наводить и стрелять. Лежа на палубе, задыхаясь от ядовитых газов, тяжелораненый мичман Мурзин, единственный уцелевший еще строевой офицер, протягивал руку к этому орудию и комендору, последним напряжением силы воли молча приказывал, требовал… огонь, огонь… не прекращать огонь..!

Наконец немцы резко оборвали стрельбу. По сигналу с флагманского корабля «Позен» дивизион из пяти блестящих стальных миноносцев-истребителей бросился в атаку на остатки «Сивуча».

Белым столбом взметнулся в небе взрыв, а с ним улетела к Престолу Всевышнего и душа героя с радостной вестью о том, что «Сивуч» исполнил свой долг – «душу свою положил за други своя»…

Шлюпки с германских судов пытались спасти кого-либо из экипажа «Сивуча». Подобрали 14 человек. Не люди, а призраки. Искалеченные, обожженные, залитые кровью… Среди них два офицера, мичман Мурзин и инженер-механик Огурешников. Их доставили на флагманский линейный корабль «Позен». И когда с поднятых шлюпок осторожно снимали раненых людей и переносили на палубу, там ожидала их первая, заслуженная, высокая награда.

На палубе выстроена немецкая команда и оркестр музыки. Мимо стоящего смирно фронта проводят и проносят недавних врагов, а над волнами Рижского залива, торжественно и величаво, плывут аккорды русского гимна «Боже, Царя храни»… Командир «Позена» пожимает руки офицерам, мичману Мурзину и инженер-механику Огурешникову…

Немцы не удержались в Рижском заливе. Их потери были слишком значительными. Уже 21 августа адмирал Шмидт прекратил операции и вывел свою эскадру из залива. Подальше от этих злых русских вод…

Цена подвига – временная слава. Раньше или позже неизменно приходит забвение. Полное или частичное, но забвение. Еще несколько поколений истинно русских людей с чувством гордости и признательности будут вспоминать иногда о славном бое «Сивуча» под сенью Андреевского флага, но над местом его гибели, в тумане вечности, в шуме волн никогда не умолкнут величавые аккорды русского гимна «Боже, Царя храни».

Никогда не придут корабли

Прошлое – как приморский туман. Отойдет от берега в море, дальше или ближе, и стоит сплошной стеной, ждет свое время. А когда приходят положенный день и час, движется к берегу, катится клубами, находит пути свои и давит на души людей. Так и воспоминания. Иногда вспоминать бывает радостно, иногда грустно, но всегда неизменно больно. Больше или меньше, но больно. Боль – это рефлекс сознания невозвратности прошлого. Было и не будет. Никогда. Жизнь не ветер. Кружится кругами, но не возвращается на круги свои.

Так всегда, когда приходит день памяти былого, день праздника Морского корпуса, день 6 ноября, когда по всему зарубежью, заброшенные в далекие края, собираются бывшие русские моряки тесными, дружными компаниями и поднимают бокалы за Родину, за флот и за славное императорское прошлое великой России, за ее светлое будущее – движутся стеной воспоминания, обнимают ласково, но несут боль.

Проклятые дни, проклятый октябрь 1920 года. В предсмертной агонии бьется последний белый остров – Крым. Ледяной ветер с бесконечных северных просторов. Тонкая цепочка земли связывает Крым с обезумевшей Россией. Перекоп да мелкие болотца – Сиваш. Горсточка странных людей защищает маленькую белую крепость. Великое в малом. Страшная сила духа в изнемогшем до последней степени теле. За их спинами люди, много людей. Застывший ужас в глазах, холод, голод, ледяной ветер и море кругом. С ветром движется с севера страшное чудовище, со звериным оскалом красного смеха. Кровь. Жуткая смерть впереди…

Целыми днями работают пушки на миноносце «Дерзкий». С другими судами отряда, стоя на позиции у городка Геническ в Азовском море, он обстреливает волны красных, наступающих на редкие цепи белых. Массами, с красными знаменами, бросается в атаку красная кавалерия. В несчетный раз несется ей навстречу поредевшая кубанская конница. Бьются отцы с сыновьями, братья с братьями, жестоко, беспощадно. Расходятся. Миноносец бьет по отходящим, летят вверх кони, люди, красные тряпки. С дальномером слился сигнальщик, мальчик, ялтинский гимназист.

При удачном попадании он приплясывает, радостно кричит: «В самую гущу, еще, еще, господин лейтенант!.. Два больше, один влево, огонь… беглый огонь…»

Нет смены у белых бойцов. Оставляя Геническ, потянулись казачьи части на Арабатскую Стрелку. Дальше – Керчь. Окровавленный, изнемогший от борьбы, плелся сзади красный шакал. Страшно огрызался уходящий «Белый Клык».

Ушел и миноносец. В Керчи город с берега перебирался в город на воде. Великий исход. Уходили в неизвестность, не переставая верить в Единого Бога, в высшую справедливость. Оставляли Родину, теряли близких, ломали жизнь, но уходили. С ними уходила и их белая радость. Казак снимал седло, уздечку, гладил и целовал верного друга, не оглядываясь уходил на корабль. Или звучал одинокий, сухой выстрел. Быть может, так было лучше…

Матери прижимали детей к груди, с застывшим ужасом в глазах вступали на палубу корабля. Не знали, где их мужья, отцы, братья, куда идут, но… уходили…

Мужчины, воины, с немой тоской смотрели на берег, уже ставший чужим. Не знали, но чувствовали, что уходят навсегда. Но… уходили…

А корабли вливали все новых и новых пришельцев, наполнялись до предела и тяжело выходили в море. Проходили мимо миноносца. С них что-то кричали, звали, плакали, просили. Воды, воды, пить…

Так шли дни и ночи. Море смирилось перед высшей волей. Спокойное, застывшее, оно открыло свою широкую дорогу. Склонилось перед невиданным горем.

Настало утро, когда рейд опустел. Жуткое молчание придавило город. Только брошенные кони бродили по берегу моря, по улицам, голодные, призывно и тоскливо ржали. Враг подошел вплотную к окраинам, притаился, ждал.

А миноносец все не уходил. Узкая сходня еще связывала его с родным берегом. Тонкая, роковая ниточка. Он вздрагивал, парил. Ходил на швартовах, просил: «Пусти, скорее, давай побежим, все уже ушли, я догоню, скорее, бежим…»

Но тот, кого просил миноносец, молчал. Уже долго, долго стоял командир у сходни, на корме, вглядываясь в застывший город, что-то слушал, чего-то ждал. Около него стояли офицеры, толпилась сзади команда, все молчали, будто боялись нарушить эту тишину, порвать тонкую, едва звенящую струну, оторваться.

Из-за недалеких портовых бараков и сараев как-то бесшумно, по пыли, выплыл красный разъезд. Увидя миноносец, он на момент опешил. Потом круто повернул и застучал дробной рысью, скрывшись за углом.

Тогда командир очнулся.

«Убрать сходню», – тихо, нехотя, приказал.

И когда рукоятки машинного телеграфа остановились на «Малый вперед», резкой, рвущей болью прозвучал сигнальный звонок в машинном отделении. «Дерзкий» чуть вздрогнул, вздохнул мощной грудью, чуть осел на корму и, подняв могучими винтами под себя воду, оторвался от родного берега навсегда…

* * *

Нефти не хватало на переход. Русскую нефть русским кораблям выдавали англичане в те страшные дни. Они были победителями. Они, как и другие «союзники», не забывали старое правило, что победителем является тот, кто сумеет вовремя и со спокойной совестью поразить своего союзника черной неблагодарностью. Поразили умело и решительно.

В море миноносец ожидали ледокол и маленький тральщик «Альбатрос». Ледокол взял на буксир «Дерзкий», а он, в свою очередь, взял на буксир «Альбатрос». Потянулись грустной стайкой перелетных птиц в туманную даль, к далекому Босфору. Лишь несколько чаек долго провожали корабли. Выбрасывая вперед по очереди то одно, то другое крыло, они отставали, вылетали вперед, что-то жалобно и пронзительно кричали, просили, звали, потом устали, повернули и скрылись в наступавшем мраке. Они улетели домой. У них был дом.

С заходом солнца начался шторм. Пришел он быстрый, неистовый, во всем величии беспощадной ярости своей. Всю ночь, напрягая свои небольшие силы, боролся с ветром и волнами ледокол. Всю ночь боялись, что вот-вот лопнут буксирные тросы и корабли растеряют друг друга в хаосе беснующейся бури. Серое, со свинцовыми штормовыми облаками, низко-низко несущимися над волнами, с белыми гребнями огромных валов, со свистом холодного, пронизывающего до костей ветра, неприглядное настало утро 6 ноября. С восходом невидимого солнца шторм удвоил свои силы. На «Дерзком» и «Альбатросе» подымали пары. Не выдержав страшного напряжения трос с ледокола, лопнул, как тонкая ниточка. Едва справлялись со страшной качкой. Передав сигналом «Не могу держаться», ледокол ушел, стремясь укрыться под Анатолийским берегом. Миноносец вступил под свои пары, дал ход машинам на несколько недолгих часов, а там, дальше, опять беспомощность, неизвестность…

Маленький, взлетающий, как поплавок на огромных волнах, временами исчезая со своей тонкой трубой и мачтами, подкрался к борту миноносца «Альбатрос». Он не мог выдержать испытание и экипаж покидал его. Два корабля подошли на мгновение, друг к другу, и 12 человек перелетели на падающую вниз палубу миноносца. «Дерзкий» отпрянул от гибнущего товарища. Долго еще маячили мачты брошенного кораблика, пока не спустилась глухая завеса над неизвестной судьбой его.

Черная кровь в жилах миноносца исчезла. Люди с болью отошли от мертвых машин. Рулевой оставил рукоятки штурвала. Миноносец, дрожа, покатился под ветер и стал лагом к волне. Из радиотелеграфной рубки вырвался и полетел в эфир сигнал бедствия – «С.О.С».

А потом потянулись бесконечные минуты, часы, дни. Время остановилось. Длинный, узкий, стальной, со своими новейшими скорострельными орудиями, с минными аппаратами, с мощными турбинами и машинами, с сетью сложнейших вспомогательных механизмов, но лишенный питания, дающего жизнь, прекрасный корабль стал мертвой игрушечкой вечно живой, могучей стихии. Тогда кучка людей, отрезанная от мира на этом стальном островке, повинуясь извечному инстинкту и суровой выучке, начала бороться за свою жизнь. На корабле были беженцы, женщины, дети, офицеры и их семьи. Их плотно закрыли, спрятали в кают-компании и офицерских каютах. В Керчи, в последний момент, взяли на борт 50 человек отставших, заблудившихся калмыков. Страдая от качки, все они стремились из нижних помещений на палубу, их гнали обратно, ужас был написан в их раскосых глазах. Миноносец лег всем бортом, волна перекатилась через палубу, и несколько красных лампас, мелькнув в воздухе, скрылись в поглотившей их бездне.

«Бачка, бачка, бачка…» – что-то просили дети степей.

С борта на борт переваливался миноносец. Уходил под воду машинными кожухами и ложился на хаос волн. Через него перекатывались потоки воды, он дрожал, стонал всеми своими скреплениями, но неизменно вставал, выпрямлялся и снова беспомощно падал на другой борт. Внутри страдали от качки пассажиры. Команда сбилась в своих помещениях. В кочегарках мочили паклю в нефти, зажигали, дым вырывался жалким черным облаком из трубы и, не достигая цели, разорванный на мелкие клочья, исчезал в мутной мгле. Мучительный, бесконечный, полный неизвестности, тянулся день 6 ноября 1920 года.

В боевой рубке, забившись в углы дивана, упираясь руками и ногами, чтобы не вылететь из своих гнезд, сидели молча два офицера. Командир и лейтенант-штурман. Ими все было сделано, больше от них в настоящий момент ничего не зависело.

– Сегодня праздник Морского корпуса, Николай Рудольфович (Н.Р. Гутан. – Авт.), 6-ое ноября, – внезапно вспоминает лейтенант.

– Да… – тянет командир, – хороший праздничек у нас, поздравляю…

– Уже кончился парад, гусь съеден, скоро бал… – мечтает вслух лейтенант.

– Вспомни еще, какое вино ты пил и с кем танцевал. Лучше молчи, пожалуйста, – ворчал командир.

– Почему не помечтать, – не сдается собеседник, но замолкает.

Потом встает и выбирается из рубки. Осторожно, перебежками, улавливая удобный момент при стремительных размахах падающего и подымающегося миноносца, пробирается на корму в офицерское помещение. Тошнотворный, спертый воздух кружит голову. Люди страдают морской болезнью. По полу, в коридоре и в кают-компании, гуляет от борта до борта огромная лужа воды. Лежат на диванах, просто на палубе, забились в кресла. По кают-компании носится сошедший с ума чей-то самовар. Медный, красный, пузатый, подбоченившись своими ручками, он, как пьяный мужик, выплясывает дикий камаринский. На полу, обняв ножку стола, чтобы не бросало при качке, лежит девушка. Страдает, не обращает внимание на то, что она лежит на мокром, что ей холодно. И только тогда, когда сумасшедший самовар налетает на нее, бьет по тонким оголенным ногам, она приподнимает голову и со слезами шепчет:

– Господи, Господи… да что же это такое…

За другую ножку стола держится молодой кавалерийский офицер. И ему плохо.

– Снимите шпоры, – говорит ему лейтенант. – Вы можете поранить других и сами пострадать.

– Он только шпор и боится, – цедит сквозь зубы корнет.

– Кто он?

– Да самовар. Вот так целый день, подлец, и носится.

Лейтенант машет рукой и пробирается к себе в каюту. На койке, закрыв лицо платком, стонет женщина.

– Она умирает, – шепчет уцепившийся за койку пожилой генерал. – Жена моя умирает.

Лейтенант успокаивает, что это лишь приступ морской болезни, обещает прислать фельдшера. Идет в соседнюю каюту.

Закинув руки за голову, на койке лежит его друг.

– Как наверху? – спрашивает.

– Без перемен.

– Есть отверг на сигнал?

– Пока нет.

– Глупое положение.

– Глупее трудно придумать.

Замолчали, прислушиваясь к доносящемуся снаружи реву бури, к стонам бьющегося в бессильном отчаянии корабля. Иллюминаторы временами погружались все глубже и глубже в темно-зеленую муть, потом опять вырывались к свету, бледно-серому, жалкому свету. Тоскливое безделье, тоскливое ожидание.

– Я пойду, – прервал молчание лейтенант. – Там командир один.

– Подожди. Как ты думаешь, наши уже в Константинополе?

– Ну конечно. Из Севастополя все ушли еще 1-го ноября.

– Да, так должно быть, но вот томит какое-то беспокойство. Я просил жену, Тоню, не уезжать к сестре в Симферополь и не брать с собой Олю. Эвакуацию можно было ожидать каждый день. А вдруг не послушались, застряли…

– Лучше встань и обойди корабль. Откуда-то вода прибывает внутрь. А мрачные мысли гони прочь, Тоня и Оля не дети.

Но когда вышел из каюты, почувствовал смутное беспокойство. Все может быть. На палубе страшный порыв ветра захватил дыхание. Разбившаяся о борт волна залила брызгами лицо, глаза – холодной соленой водой. Цепляясь ногами за ускользающую палубу и руками за протянутый штормовой леер, начал пробираться на мостик.

Ночь спускалась над бушующим Черным морем. Ночь 6 ноября 1920 года.

Уже несколько дней, как красная лавина залила Крым. В Севастополе шел пир сатаны. Днем, уставшие от резни, грабежа и насилий, палачи спали. Город тревожно замирал. Ночью шли аресты, пытки, убийства. Красный завоеватель Лейба Бронштейн (Троцкий) отдал белый Крым на растерзание венгерскому проходимцу, коммунисту Бела Куну. Напрасна была молитва в те дни. Равнодушное небо не давало ответ на предсмертный вопрос: «За что?»

В тот день, когда «Дерзкий» покинул Керчь, в Севастополь вошли, пробираясь боковыми улицами, две молодых женщины. Две сестры. Те, о которых так много думали на мятущемся посередине Черного моря миноносце. Не веря в возможность скорого оставления Крыма, они поехали к сестре в Симферополь. Волна внезапного вступления захватила их и понесла обратно к Севастополю. Уже под самым городом, они, изнемогая от усталости, заночевали на хуторе у знакомых. Утром через хутор уже лились потоки красных войск и шли обозы. Их спрятали, переодели и через несколько дней провели в Севастополь. Была ненастная погода, и никто не обратил внимания на закутанных в платки двух хуторянок. Дома встретили старики родители с застывшим ужасом на растерянных лицах. Кругом мертвящая тишина. «Уходите, вас уже искали, придут, опять придут»…

Уходить уже некуда, да и нет больше сил…

Под крышей была маленькая комната и небольшой балкончик. Дом стоял на горе. Как две маленькие потерянных птички, прижались сестры друг к другу на этом балкончике. Будто ничего не изменилось кругом. Перед ними расстилалось море, лежала Константиновская батарея, виден был берег Бельбека. Широко раскинулась северная сторона, большой рейд, дальше, далеко холмы, бугры, балки, бухточки. Близко внизу прижалась Южная бухта, Метеорологическая станция, Павловский мысок, Морской госпиталь, магазины Севастопольского порта, за Южной бухтой – «Корабелка». Все свое, родное и теперь страшное, чужое, несущее муки и горе. На широких рейдах ни пятнышка. Даже ялики не бороздят мертвую гладь между южной и северной сторонами. Все ушли корабли, все. А с ними ушли и они – радость, жизнь, надежды…

– Что нам делать, Тоня? – жмется девушка к старшей сестре.

– Не знаю родная. Надо ждать, нам некуда идти, наши вернутся, они не могут покинуть нас, Бог милостив…

Прошел короткий день, спустились сумерки, наступила ночь 6 ноября, и в двери замершего в страхе дома постучали властно, резко и грубо. Пришли…

* * *

На помощь «Дерзкому» из Босфора вышли легкие французские суда типа «авизо». Встретив в море сильнейший шторм, не выдержали и повернули обратно. Русский мощный ледокол «Илья Муромец» пробился к терпящему бедствие миноносцу, но не мог подойти к нему и взять на буксир. Выворачиваясь на волнах, показывая свое красное днище, ледокол скрылся в направлении Босфора. И только тогда, когда подошел большой пароход «Доланд» под командой лихого моряка (Я. Подгорный), после долгого и осторожного маневра через полубак «Дерзкого» перелетел спасительный тонкий бросательный конец. Не будучи в состоянии работать стоя на страшной качке, лежа на стальной, мокрой и скользкой палубе, сдирая до крови кожу на руках, команда с большим трудом медленно выбирала тросы. Мучительно долгим казалось время, пока наконец прочный буксир не связал два корабля. Осторожно, малым ходом развернулся «Доланд», и когда взметнувшийся «Дерзкий» не упал уже беспомощно на борт, а, радостно вздрогнув, тронулся вперед, на нем поняли, что карта смерти на сей раз бита.

Хмурым, ненастным рассветом подошли к древнему Геллеспонту. В глубине пролива разметался сказочный Царьград, а дальше лежал новый мир, чужой, полный неприветливой, замкнутой тайны.

А в эту ночь, в далеком Севастополе после нечеловеческих мучений и страданий, в белых, залитых кровью мученических одеждах две сестры вступили в сонм несчетных мучеников земли Русской, склонившись пред волей Всевышнего, в ожидании Страшного суда Его…

* * *

Опустели русские берега Черного моря. Замолк гром орудий, треск пулеметов, не слышно криков бойцов. С горизонта исчезли силуэты кораблей. Мертво, пусто кругом. Страшная завеса опустилась над залитым кровью несчастным краем. От устья голубого Дуная до зеленого Батума мечется осиротелый ветер. Мечется, слушает, спорит с волнами. За ветром носятся чайки. Вылетают далеко в море, ждут, встречают, а потом, голодные, несутся к пустынным берегам, бросая резкие крики боли в мертвую пустоту. По берегам бухт, заливов, в плавнях Дуная и Черноморья днем и в ночной тиши тихо шепчут, шурша, камыши: Никогда… никогда… никогда… Никогда не придут корабли…

Начало первой великой войны на Балтийском море

Прежде всего – что представлял из себя вообще Русский Императорский флот к этому времени, то есть к середине 1914 года? В огне Цусимы сгорела русская эскадра, как жертва, принесенная на алтарь будущего воскресения русских морских сил. Покойный адмирал Бубнов, один из образованнейших авторитетов флота, в свое время сказал: «Несмотря на весь ужас катастрофы, которую перенес Русский флот во время войны с Японией, то не было крушение жизненной и творческой его силы, а то было лишь крушение устаревшей системы и отживших понятий». И он был прав.

Урок Цусимы русскими моряками был использован полностью. В первые же дни насмешек, критики и даже презрения к флоту вплотную стал Государь Император и неизменно уделял ему внимание, идя навстречу его оправданным стремлениям. В сказочно быстрое время была проделана огромная работа.

Под влиянием импульса молодых сил, участников Русско-японской войны, вся организация флота подверглась коренным преобразованиям. Родился новый флот, который уже знал все, что ему надлежало знать и что надлежит делать. И на это было потрачено только девять лет. Это – чудо Цусимы!

Но это касалось личного состава, его подготовленности и общей организации службы Морского ведомства. Численный же состав судов был очень мал, суда устарели и мало отвечали тем задачам, которые флот должен был выполнить в случае войны. Будем говорить о флоте Балтийского моря, как о первом вступившем в войну. От командующего Балтийским флотом, в данном случае от адмирала Николая Оттовича фон Эссена, героя Артура, требовалось прежде всего – всеми имеющимися средствами и силами защитить Санкт-Петербург и обеспечить мобилизацию войск Петербургского военного округа.

Какими же силами Эссен располагал? Два не совсем новых броненосца – «Павел I» и «Андрей Первозванный» и два броненосца времен Японской войны – «Цесаревич» и «Слава». Дальше – почти современный броненосный крейсер «Рюрик» и три, тоже бронированных, крейсера – «Адмирал Макаров», «Баян» и «Паллада». К ним надо прибавить шесть почтенных ветеранов – крейсера «Громобой», «Россия», «Богатырь», «Олег», «Аврора» и «Диана». Итак: ни одного дредноута, ни одного крейсера-дредноута, ни одного быстроходного крейсера. Один лишь современный миноносец «Новик» и одна современная подводная лодка «Акула». Правда, флот располагал еще прекрасным отрядом минных заградителей, шестью канонерскими лодками, большой и прекрасно сплававшейся минной дивизией (но миноносцы устарели) и устаревшими подводными лодками. Количество вспомогательных судов к моменту мобилизации было недостаточно.

Из восьми великих морских держав того времени Россия была на седьмом месте. Первая – Англия, дальше – Германия, США, Франция, Япония, Италия, Россия и Австро-Венгрия. Общий тоннаж судов германского флота превышал тоннаж русского флота в три с половиной раза. Причем надо принять во внимание, что наши корабли были разбросаны по морям – Балтийскому, Черному, Белому, Каспийскому, на Амуре, на Дальнем Востоке, тогда, как главная масса германского флота была сосредоточена у берегов Германии в маневренном кулаке.

Вина за такое положение не лежала на Морском ведомстве. Непрерывно и упорно боролось Морское министерство (адмирал Григорович – морской министр) за кредиты на постройку современных военных судов, указывая, что время не ждет и что упущение времени – смерти подобно. Тщетно! Оппозиция, главным образом в Таврическом дворце, то есть в Государственной Думе, делала все, чтобы затормозить этот вопрос. И когда все же кредиты с большим трудом были вырваны, было трудно, почти невозможно наверстать упущенное время. Огромный германский флот был готов, могуществен и монолитен. Наши же новые суда еще только строились и стояли на стапелях заводов в Санкт-Петербурге и Николаеве. И вот настал момент, когда флот должен был с малыми силами, всеми силами выполнить поставленную ему задачу, исполнить свой долг. Как мы увидим, он это и сделал.

В те дни начала июля 1914 года вопрос войны висел в воздухе. Старались точно установить – кто же возможный противник? Существовал тщательно разработанный план под названием «План операций морских сил Балтийского моря на случай европейской войны на 1914 год». Предполагалось, что Россия вступит в единоборство с Германией, что последняя всеми своими огромными морскими силами обрушится на наш ела бый флот, что к Германии присоединится Швеция, а в Финляндии будет поднято восстание. Смяв наши силы, немцы и шведы высадят десант в Финляндии и на русском берегу, и, таким образом, участь Петербурга будет быстро решена. Казалось бы, что о сопротивлении таким превосходящим силам трудно было и думать, но на это иначе смотрел адмирал Эссен. Долгие годы он готовился, именно с этими малыми силами, сделать большое дело. И дело это он сделал.

Прежде всего, надо было не дать возможности вероятному противнику внезапно напасть на Русский флот, ворваться в Финский залив и форсировать путь к Санкт-Петербургу, столице империи. Надо было в критический момент, заранее, поставить поперек Финского залива солидное мирное заграждение, пресечь, задержать движение неприятеля к устью Невы. Для этого и существовал отряд минных заградителей, великолепно снабженный, занимающийся непрерывной и тщательной тренировкой, имевшей в своем составе лучших минных офицеров флота и отборнейшую команду специалистов.

Отряд этих заградителей: «Амур», «Енисей», «Нарова», «Ладога», «Волга» и «Онега» – был всегда готов по первому требованию сняться с якоря и начать постановку боевых мин главного минного заграждения на так называемой центральной позиции, тянувшейся поперек Финского залива от Поркалауда до острова Нарген, то есть от Гельсингфорса до Ревеля. Но по плану, о котором была речь, командующий флотом не мог поставить сам, по своему усмотрению, это заграждение, и вот почему.

В день 12 июля 1914 года адмирал Эссен получил телеграмму от начальника Морского генерального штаба вице-адмирала А.И. Русина как результат постановления, принятого накануне, 11 июля, на совещании в Царском Селе, под председательством Государя Императора: «Постановку главного минного заграждения выполнить по особому повелению Государя. Теперь же иметь все в полной готовности и зорко следить за событиями».

А события развивались с молниеносной быстротой. Весь день 13 июля наши крейсера бороздили вход в Финский залив. В этот же день, 13 июля, из Петербурга было получено адмиралом Эссеном извещение, что 13 июля объявляется первым днем «подготовительного к войне периода». Штаб Эссена все это время работал лихорадочно. Срочно исправлялись обнаружившиеся недочеты, и производилась последняя перегруппировка сил. Было совершенно ясно, что война может вспыхнуть в любой момент. А Петербург все молчал, и постановка мин на центральной позиции оттягивалась.

Ограничиться состоянием пассивного ожидания адмирал Эссен не мог. Под влиянием получаемых приказаний и информации о политической обстановке не только он, но и начальник Морского генерального штаба адмирал Русин принимали все меры к тому, чтобы командующему морскими силами было повелено начать постановку мин на центральной позиции. Тщетно! Никакого успеха.

15 июля, вечером, в каюту адмирала вошел его флаг-капитан, капитан первого ранга А.В. Колчак. В его руке была небольшая бумага. Лицо серьезное, брови сдвинуты. Молча положил перед адмиралом телеграмму адмирала Русина: «Австрийцы объявили войну Сербии и мобилизовали восемь корпусов своей армии».

Эссен смотрел куда-то вдаль. Не меняя позы, промолвил: «Теперь скоро…»

Утром 16 июля пришла телеграмма: «Морской министр приказал расформировать учебные отряды. Вероятно, сегодня будет объявлена мобилизация флота, Киевского, Одесского, Казанского и Московского округов».

Этого было достаточно для Николая Оттовича. Его любимое детище, вновь созданный и воспитанный им флот за долгие годы напряженного труда, теперь выходил на экзамен. Все готово, но… центральная позиция открыта. Что же они думают там, в Петербурге? Но вот получена телеграмма от начальника Морского генерального штаба за № 493: «По полученным достаточно достоверным сведениям 12 сего июля между Швецией и Германией заключено соглашение. Поэтому Швецию надлежит считать нашим вероятным противником».

В 14 часов 50 минут адмирал Эссен отправляет телеграмму морскому министру: «Считаю необходимым теперь же поставить заграждение. Боюсь опоздать».

Приблизительно через час радио генерального штаба известило, что, по агентурным сведениям, германский флот вышел из Киля в Данциг.

Прочитав это радио, Эссен сказал: «Пусть меня потом сменят, но я ставлю заграждение» – и лично стал диктовать радиоприказ флоту. Но остановился. Ведь у него было ясное и неоднократно подтвержденное приказание – мины ставить только по распоряжению Государя. И сейчас ослушаться Государя?! Нет, он еще раз попытается. Срочно отправляет по железной дороге одного своего флаг-офицера в Петербург с приказанием доложить адмиралу Русину, что он ждет немедленный ответ: будет война или нет. Но в шесть часов вечера приходит к окончательному решению и шлет телеграмму морскому министру: «Прошу сообщить о политическом положении. Если не получу ответ сегодня ночью, утром поставлю заграждение».

Стало легче. Он предупредил. Долг исполнен. Меры приняты. Совесть чиста: перед Государем, перед Родиной, перед самим собой. Сам себя никогда бы не мог простить за оплошность. До последнего дня. А теперь – только ждать.

Что же происходило в Петербурге? В полночь адмирал Русин в своем кабинете сорвал листок календаря. Настало 18 июля. В первом часу ему подали телеграмму адмирала Эссена. Надо было действовать немедленно. Он знает Николая Оттовича. Через четыре с половиной часа он поставит заграждение, если не получит ответ. Вызвал своих помощников: капитана первого ранга Пилкина и капитана второго ранга Альтфатера. Явившимся объявил: «Надо нам всем немедленно отправиться к морскому министру. Быть может, ему удастся уговорить Государя повелеть поставить минное заграждение. Нельзя терять ни минуты».

Прибыли и разбудили морского министра, адмирала Григоровича. Тот встал, оделся, вышел. Узнав о причине столь позднего посещения, наотрез отказался тревожить ночью Государя. Прибавил, что Государь Император полагает, что постановка мин на центральной позиции будет сочтена Тройственным союзом как явно враждебный акт, неприкрытое агрессивное действие, не оправдываемое политической обстановкой. Все попытки адмирала Русина уговорить морского министра остались бесплодными. Откланялись и удалились.

Вышли на улицу. Ночь. Все спит. Спит огромная страна, но не спит враг и ужас надвигающейся катастрофы. Стояли молча. Наконец на строгом лице адмирала вдруг мелькнуло подобие быстрой улыбки.

«Я отправляюсь к себе, – говорит он. – Вы же немедленно поезжайте к Великому князю Николаю Николаевичу. Быть может, он не откажет указать Государю на всю серьезность положения. А может быть, и сам возьмет на себя ответственность за приказание поставить мины. В конце концов, он является командующим войсками Санкт-Петербургского военного округа».

Адмирал Русин вернулся в свой кабинет. Его представители долго отсутствовали. Наконец вернулись. Великий князь встал с постели, внимательно их выслушал, но… наотрез отказался вмешиваться: Балтийский Флот ему не подчинен…

Адмирал Русин задумался. «Поезжайте к генералу Янушкевичу, – говорит капитану первого ранга Пилкину и капитану второго ранга Альтфатеру. – Генерал, как начальник сухопутного генерального штаба, по положению о полевом управлении войск, с объявлением войны автоматически становится начальником штаба Верховного главнокомандующего. Объясните ему все. Не теряйте времени».

Остался один. Опустился в кресло. Задумался. «Одно слово, – промолвил про себя. – Только одно слово»… И вспомнил, как дня через два после отбытия президента Французской республики Пуанкаре Русин получил телеграмму от Эссена, что он прибывает в Петербург на миноносце для личных переговоров. Русин ветретил Эссена на пристани. Чудный день. Медленно прохаживались по Английской набережной. Разобрали все вопросы и условились об «одном слове». Когда надо будет ставить минное заграждение на центральной позиции, начальник Морского генерального штаба, то есть он, Русин, шлет по радио командующему флотом, Эссену, одно лишь слово: «Молния». Никаких шифрованных телеграмм. Никто на свете не знает об этом слове, только их двое. Перестраховка на случай, если противник проникнет в наши шифры. Теперь только ждать посланных к генералу Янушкевичу, а там он знает, как надо поступить. Но взглянул на часы – четвертый час утра. Через полчаса Эссен двинется со своими заградителями. Во что бы то ни стало надо его «покрыть». За нарушение категорического приказания Государя Императора он не избегнет отрешения от должности. «Меня заменить легко. Эссена – невозможно, – решает Александр Иванович. – А может случиться худшее, если он задержится и не поставит мины». Оторвал бланк, крупным почерком написал: «Комфлоту – срочно. Молния. Нагенмор». Вызвал дежурного офицера. «Немедленно отправьте. Вне очереди. Скорей». А посланные все не возвращаются. Впрочем, теперь уже все равно. Господи, помоги Эссену!

Стук в дверь. Вошли Пилкин и Альтфатер. Сияют. «Ваше превосходительство, генерал Янушкевич дал разрешение на заграждение». О том, что Эссен получит радио Русина на полчаса раньше распоряжения свыше – кто и когда в этом разберется? Камень упал с сердца. Роль берега выполнена. Теперь дело флота.

Адмирал Эссен приказал разбудить его в четыре часа утра. Спросил, есть ли телеграмма. Телеграммы нет. Приказал дать радио начальнику отряда минных заградителей адмиралу Канину и начальнику четвертого дивизиона миноносцев с одним словом: «Буки». Буква Б по славянски в своде флотских сигналов означала: «Сняться с якоря всем вдруг», или «Дать ход», если машины остановлены, или «Больше ход». В данном случае Канин знал: сняться с якоря и идти на постановку мин.

Вошел флагманский радиотелеграфный офицер и доложил, что получено срочное радио начальника Морского генерального штаба. В коде этого условного значения нет. Дается лишь трижды одно слово… «Какое?» – резко перебил Эссен. – «Молния»…

Было 4 часа 18 минут утра. В воздухе неслось приказание адмиралу Канину: «Буки». Немного погодя принесли расшифрованную телеграмму за № 1: «Разрешаю ставить главное минное заграждение». Подпись – начальник штаба Верховного главнокомандующего. Эссен выиграл.

В 6 часов 54 минуты командующий флотом дал радио по морским силам: «Приступаю к постановке главного минного заграждения». Четыре заградителя строем фронта подошли к месту начала этой постановки. Четыре миноносца вступили в их охрану. В 6 часов 55 минут через раскрытый «минный порт» скатилась по рельсам первая мина и грузно шлепнулась в воду. Отряд начал постановку, к которой готовился годами. На каждом из заградителей минные офицеры с секундомерами в руках следили за скачущей стрелкой. Правая рука взвивалась вверх и быстро опускалась, когда приходило время: правая… левая… правая… левая… Шел экзамен, не допускавший ни провала, ни переэкзаменовки.

В 10 часов 30 минут была скинута последняя мина. Заградители поставили в восемь линий две тысячи сто двадцать четыре мины. Из них взорвалось одиннадцать. Дело сделано. Минами был как бы перегорожен весь Финский залив, от Поркалауда на финляндском побережье до острова Нарген у входа в Ревельскую бухту. На севере, в шхерах, оставались так называемые секретные стратегические фарватеры, а на юге Суропский пролив, который мог быть, в крайнем случае, легко загражден. Готовились к главному бою именно на этой центральной позиции. Отступление не предвиделось.

В 11 часов 30 минут 18 июня командующий флотом дал радио, что минное заграждение поставлено.

На высочайшем приеме морской министр доложил об этом Государю. Государь, всегда ровный и спокойный, резко повернулся к присутствовавшему Великому князю Николаю Николаевичу и небывало суровым тоном спросил:

«Это ты приказал?»

Великий князь не успел ответить, как генерал Янушкевич почтительно доложил:

«Ваше Величество, это я отдал распоряжение».

Государь сразу принял обычное выражение и без намека на неудовольствие сказал только:

«Ах, это вы…»

Никогда ни с кем Государь на эту тему не говорил и о делах этой ночи Балтийского флота не вспоминал. Правда, спустя много времени, беседуя с французским посланником Палеологом, Государь дал ему понять, что мины были поставлены до объявления войны и без его ведома.

Ночь на 19 июля прошла спокойно. Все готово, все на своих местах, и только нервное напряжение в ожидании неизбежного томило, и общее желание было – скорее… скорее бы…

В восемь часов вечера миноносцы, вытянувшись в длинный строй кильватера, покидали Гельсингфорс. Вдруг заметили, что с Александровского поста Свеаборгской крепости начинают вызывать крейсер «Рюрик». Сигнальщики читают, и вдруг прерывающимся голосом сигнальщик докладывает: «Вашскородие, передают комфлоту – Германия объявила войну. Номер тысяча двести и двадцать пять. Подпись – Григорович».

С близкого берега видели и слышали: в воздухе мелькали матросские фуражки с длинными черными ленточками и неслось «ура», потом – «Спаси, Господи, люди Твоя» и опять «ура». Потом все закрыл дым и в дыму исчезли миноносцы.

* * *

Адмирал Эссен Отдал приказ: «Волею Государя Императора сегодня объявлена война. Поздравляю Балтийский флот с великим днем, для которого мы живем, который мы ждали и к которому мы готовились.

Офицеры и команды!

С этого дня каждый из нас должен забыть все свои личные дела и сосредоточить все свои помыслы и волю к одной цели – защитить Родину от посягательства врагов и вступить в бой с ними без колебаний, думая только о нанесении врагу самых тяжелых ударов, какие только для нас возможны. Война решается боем. Пусть каждый из вас напряжет все свои знания, опыт и умения в день боя, чтобы наши снаряды и мины внесли бы гибель и разрушение в неприятельские боевые строи и корабли.

Неприятель имеет большую силу и опыт. Наши ошибки, наши слабые стороны он немедленно использует. Надо стремиться, чтобы их было меньше.

Помните, что единственная помощь, которая должна оказываться друг другу в бою, заключается в усилии атаки противника, напряжении с целью нанести ему сильнейшие удары, используя для этого все свои силы и боевые средства.

Да исполнит каждый из нас величайший долг перед Родиной – жизнью своей защитить ее неприкосновенность – и да последует примеру тех, которые 200 лет назад с Великим Императором своими подвигами и кровью положили в этих водах начало нашему флоту. Адмирал фон Эссен».

* * *

Так началась Первая великая война на Балтийском море. В дальнейшем, в ходе войны, менялась и обстановка. Вступление Англии в войну смешало карты Германии: она должна была беречь свои главные морские силы для возможного поединка с английским флотом в Северном море. Швеция в войну не вступила. В Финляндии никаких восстаний не было. В строй постепенно начали входить наши новые корабли, силы крепли. Все попытки немцев прорваться в Рижский залив и проникнуть в Финский залив неизменно кончались неудачей и большими потерями для них. Флоты Балтийский и Черноморский были непоколебимы, и на них опирались фланги армий. Жутко представить, что бы было, если бы наш флот оказался не на высоте. Можно смело сказать, что в период великого отхода наших армий их фланги закинулись бы – на севере до Онежского озера, а на юге – до Каспийского моря. Стойкость флота спасла и сохранила до революции крупнейшие наши заводские центры, столицу и судостроительство в Петербурге и Николаеве. Только осенью 1917 года, когда береговые батареи и позиции были оставлены разложившимися гарнизонами, немцы проникли в Рижский залив и смогли высадить десант на нашем побережье.

Нам, немногим оставшимся еще в живых участникам пронесшихся грозных потрясений, всю нашу жизнь пришлось носить в себе незаслуженную горечь поражения, несправедливости и обиды. Но напрасно теперь искать виновных. Все это далекое прошлое. Неминуемо возродится национальная Россия, подлинно русские армия и флот, и правдивая, беспристрастная история оценит наши дела в дни начала великого крестного пути России, на который ее толкнули темные и жестокие силы.

Авария броненосного крейсера «Рюрик»

(Записки участника события)

К началу Первой мировой войны (июль 1914 года) броненосный крейсер «Рюрик» был единственный почти современный корабль Балтийского флота. Новые, современные корабли достраивались или стояли на стапелях на заводах. Неожиданная авария «Рюрика» в значительной степени нарушала оборону Финского залива и усиливала шансы немецкого флота прорвать нашу центральную позицию, тянувшуюся поперек Финского залива от Поркалауда до острова Нарген, то есть от Гельсингфорса до Ревеля. К счастью, немецкое командование этот благоприятный для него момент упустило.

Элементы броненосного крейсера «Рюрик» следующие: Построен в 1906 году. Водоизмещение – 16 930 тонн. Скорость – 21 узел. Артиллерия – 4 десятидюймовых орудия, 8 восьмидюймовых и 20 120-миллиметровых. Минных аппаратов – 2.

Закончив передачу новобранцев, я отправился в штаб флота. В отделе личного состава я немедленно получил назначение на крейсер «Рюрик».

Признаться, я был очень удивлен этим назначением, так как «Рюрик» был лучшим крейсером и попасть на него хотели многие. Каким образом могло на нем оказаться вакантное место – было непонятным…

Крейсер стоял в Ревеле, в гавани, у наружного мола во льду. До него можно было добраться только пешком, пройдя большое расстояние по гавани и молу.

Придя на «Рюрик», я отправился к старшему офицеру, капитану второго ранга Поливанову, и предъявил ему свое предписание. Затем явился к командиру, капитану первого ранга Пышнову. После командира – к ревизору, которому передал свой аттестат.

Ввиду того, что штаб бригады крейсеров помещался на крейсере «Рюрик», свободных кают не было, и старший офицер водворил меня на жительство в заразный лазарет, находящийся в носовой части крейсера. Я же, будучи «Петькой» (то есть самым младшим офицером на крейсере), должен был довольствоваться тем, что есть.

Мой заразный лазарет оказался отличным помещением, и я был вполне им доволен. В самом деле, я имел в своем распоряжении каюту на четыре койки и еще одну каюту, где были душ, ванная и уборная. Простота отделки помещения меня не смущала, и я устроился отлично.

В заведывание я получил кормовой отсек с четырьмя 120-миллиметровыми пушками в адмиральском помещении и 14-весельный катер. Получив инструкции для своего артиллерийского плутонга, я стал тренироваться в управлении огнем на специальном приборе, так как в этом опыт у меня был только школьный. Нужно было также изучить крейсер и, кроме того, нести вахту.

Как я уже говорил, крейсер стоял в гавани во льду. Для маскировки корабля он был выкрашен поверх обыкновенной серой краски меловой белой краской, которую приходилось почти ежедневно подновлять, особенно палубу. Делалось это из предосторожности, так как иногда над Ревелем и Гельсингфорсом появлялся немецкий дирижабль «Граф Цеппелин». Летал он очень высоко, и я думаю, больше с целью разведки. Во всяком случае, я не знал, чтобы он что-нибудь бомбил.

Кают-компания крейсера состояла из 30–35 человек офицеров. При ближайшем знакомстве со всеми членами кают-компании я как-то выразил свое удивление, как это я с такой легкостью мог попасть на лучший крейсер, на который хотели бы попасть многие. Тут мне разъяснили, как это все получилось. Оказывается, кают-компания крейсера вынесла постановление не принимать в свою среду офицеров, носящих немецкие фамилии. Как раз за несколько дней до моего появления в Ревеле штаб флота назначил на «Рюрик» мичмана барона Гейдена (отец его был генерал). Мичман Гейден явился на «Рюрик», но старший офицер известил его, что в силу постановления кают-компания принять его на крейсер не может. Командир крейсера сообщил об этом в штаб. Все это дошло до министра Григоровича, который, по-видимому, говорил об этом деле с командующим флотом адмиралом Эссеном. На «Рюрик» прибыл командующий флотом и заявил кают-компании, что он не видит причин, мешающих мичману Гейдену служить на крейсере. Старший офицер доложил также и адмиралу, что причина в его, мичмана, немецкой фамилии. Адмирал на это ответил, что и он носит немецкую фамилию Эссен, и это ему не мешает быть членом кают-компании крейсера. На это старший офицер доложил адмиралу, что он совершенно прав, однако тогда не было такого постановления, а теперь оно есть, и что адмирал является одним из самых уважаемых членов кают-кампании крейсера, но новых членов с немецкими фамилиями кают-компания в своей среде иметь не хочет. На этом разговор с командующим был закончен. Таким образом, на «Рюрике» оказалась вакансия вахтенного офицера. Как раз в это время в штабе подвернулся я, с русской фамилией, и немедленно был назначен на «Рюрик».

К сожалению, служба моя на крейсере не была долговременной. В конце февраля 1915 года вся бригада крейсеров, в составе: «Рюрик», «Олег», «Богатырь», «Баян» и «Адмирал Макаров» – пошла к немецким берегам для обстрела гавани города Меммель.

Вышли мы из Ревеля вечером и, пройдя у берегов Финляндии передовую минную позицию, направились к Уте, где простояли несколько часов в шхерах. В конце дня пошли к острову Готланд, откуда должны были идти прямо на Меммель.

Пройдя несколько часов от Уте во льду, мы вышли на свободную воду. С наступлением темноты шли ходом 20 узлов. В пределах видимости с острова Готланд мы должны быть только в темное время. На этом острове немцы имели свои тайные посты наблюдения и немедленно сообщали о появлении неприятельских судов.

После полуночи я улегся спать на диване в адмиральском помещении, где находился по боевому расписанию. Около двух часов ночи я заметил, что в кормовую дверь адмиральского помещения, выходящую на кормовой балкон, начала идти вода. Я подумал, что мы идем по мелкому месту, и решил пойти на палубу посмотреть, в чем дело. Только я подошел к трапу, ведущему на ют, как почувствовал легкое содрогание крейсера, длившееся несколько секунд. Я решил, что крейсер ворочает на другой курс, спокойно поднялся на ют и пошел на корму к своему балкону, когда вдруг услышал, что одна из кочегарок травит пар, причем с такой силой, что стало ясным, что что-то произошло.

Я дошел до балкона и только тут заметил, что крейсер идет совсем малым ходом, по инерции, и машины застопорены.

Я пошел к 10-дюймовой башне и на юте встретил вахтенного офицера, который мне сообщил, что мы налетели на риф и что у нас затоплена третья кочегарка.

Поспешив к правому скоб-трапу и спустившись до воды, я увидел, что мы медленно двигаемся вперед. Вернувшись обратно на палубу, я сказал вахтенному офицеру, что раз мы идем, а не стоим, то, очевидно, мы перелетели через риф, и что это очень хорошо, так как, останься мы на камнях, нас утром немцы разнесли бы до основания. Теперь же вопрос только в том, как значительны наши повреждения и будет ли держаться крейсер на воде.

В это время появился старший офицер и приказал нам подать с юта два перлиня на бак. Забрав половину команды своего плутонга и соображая, что дело, кажется, обстоит хуже, чем я думал, мы занялись этим делом. Раз нужны перлиня, то только для буксировки, – а это значит, что мы не можем двигаться сами. Не успел я, разматывая перлинь, добраться до шкафута, как получил приказание об отмене, и принялся водворять перлинь обратно. Ко мне подошел вахтенный офицер на юте и сказал, что он займется перлинем, а чтобы я пошел вниз посмотреть, что там творится, так как мы оба пребывали в полном неведении.

Подойдя ко входу в третью кочегарку, я узнал, что вся кочегарка, почти до самого верха переборки в дымоходе, затоплена, но все остальные кочегарки в действии. Стоявший тут же котельный механик, бывший в момент аварии в третьей кочегарке, рассказал мне, что произошло все это с головокружительной быстротой – вода хлынула из-под настила кочегарки, и все, что он успел сделать, это приказал закрыть разобщительные клапаны котлов и травить пар в атмосферу, закрыл водонепроницаемую дверь в следующую кочегарку и, так как вода уже заливала поддувала и подходила к топкам, приказал кочегарам подниматься наверх. Когда из кочегарки все вышли, он последним поднялся по трапу. Все это произошло в продолжении нескольких минут.

Выслушав это, я пошел в нижний податочный коридор, где узнал, что часть угольных ям и 120 мм погребов также затоплены.

Идя по нижнему податочному коридору, я заметил, что в некоторых местах выпучены палубы, и поспешил доложить об этом старшему офицеру. Он осмотрел эти места и приказал мне поставить в них подпоры.

Забрав с собой аварийную команду отсека, мы принялись за работу. Лес для подпор находился на рострах. Это были доковые брусья и клинья. Отобрав нужный лес, мы укрепили коридор.

Когда я поднялся на ют – было еще темно, но силуэты «Олега» и «Богатыря» были видны на обоих наших траверсах, они шли на расстоянии 1–1,5 кабельтовых от нас, имея все шлюпки вываленными. Сами же мы двигались со скоростью 5–6 узлов, не больше.

Вся наша бригада возвращалась к Финскому заливу. Нам сопутствовала удача: с рассветом в море был туман, и все ему были очень рады, это увеличивало наши шансы добраться до Финского залива.

Дело в том, что идти быстрее мы не могли, было опасно увеличить ход из-за динамического давления в затопленных отсеках, особенно опасно это было в кочегарке. Третья, затопленная кочегарка выходила в один дымоход со второй, и водонепроницаемая переборка, отделяющая эти отсеки, была сильно выпучена и, хотя и подперта бревнами со стороны второй кочегарки, все-таки она была под угрозой, да и уровень воды был в одном футе от ее верха в дымоходе. Сдай эта переборка – и крейсеру был бы конец.

По приблизительному подсчету трюмного механика, мы приняли 3000–3500 тонн воды, а это был предел для «Рюрика».

Было решено попробовать подвести под пробоину пластырь, но эта попытка не увенчалась успехом, так как, по словам водолазов, пробоина оказалась длиннее, чем пластырь.

В довершение всего несчастья в затопленной кочегарке вода стала горячей и переборки и палуба коридоров в этом районе настолько накалились, что дотронуться до них было невозможно.

Так, черепашьим шагом, конвоируемые остальными крейсерами нашей бригады, мы шли к Уте. Сейчас я уже не помню, сколько дней нам понадобилось, чтобы добраться до Ревеля, где в эту зиму базировался крейсер, но кажется, в таком печальном положении мы путешествовали три или четыре дня.

Наконец мы благополучно добрались до Ревеля и с очень большим трудом не вошли, а вползли на брюхе в гавань. Осадка наша была так велика, что для входа в док, который был в Кронштадте, необходимо было ее уменьшить.

Принялись за выгрузку угля и снарядов, но этим дело не ограничилось. Нужно было снять и пушки, а для этого нужно было снять крыши башен.

Вся эта авральная работа продолжалась больше недели, работали без остановки – и днем и ночью. За все это время так и не удалось выяснить размеры пробоины. Водолазы хотя и работали, но не могли проникнуть под днище, так как у нас под килем было не более двух футов воды.

Разгрузив корабль до предела, мы вышли в Кронштадт. В Финском заливе был еще лед, и мы шли с ледоколами «Ермак», «Царь Михаил Федорович» и «Петр Великий». Крейсер «Рюрик» был шире «Ермака», и потому строй был установлен следующий: головной – «Ермак», немного сзади него «Петр Великий» расширял сделанный «Ермаком» канал, за ним по этому каналу двигался «Рюрик» и позади него «Царь Михаил Федорович», на случай, если крейсер затрет льдами. Вся эта армада двигалась во льду, делая 3–4 узла, но и это было хорошо. Чтобы дойти до Кронштадта, нам понадобилось двое или трое суток.

Но вот наконец мы вошли в гавань. Ледоколы стали ломать лед в гавани и у ботопорта. Кое-как втянулись в док, имея под килем на пороге дока 1/2 фута воды. Конечно, в док вместе с нами вошли льдины, и нам пришлось их выталкивать шестами, что заняло также много времени.

Уже поздно ночью закрыли ботопорт и стали откачивать док. Конечно, нам всем не терпелось скорее осмотреть повреждения.

На другой день утром док окончательно был осушен. Спустившись в док, мы сперва молча созерцали наш бедный крейсер. Повреждения были ужасающие, превосходящие все наши ожидания. В носовой части крейсера была пробоина, в которую могла бы въехать тройка лошадей. Пробоина приходилась под минной каютой, содержимое которой вывалилось в море на риф у маяка Фаре, стоящего на северной оконечности Готланда. На правой скуле начиналась пробоина длиной 400 футов, шириной от одного до четырех футов. По левому борту, также на скуле, такого же вида рваная длинная пробоина длиной 56 футов. Днище крейсера оказалось все измятым и было волнистое, как бы гофрированное, с бесконечным количеством мелких дыр с наружной стороны, в наружной обшивке.

Первое, что пришлось делать, – это выгружать из пробоин камни, которых там было очень много.

Погода стояла очень холодная, с сильными ветрами, что очень затрудняло работу в доке. Рабочим приходилось греться у горнов, специально для этого поставленных. Невзирая на холода работа шла непрерывно – днем и ночью.

Корабельный инженер доковой дистанции считал, что на эту работу придется затратить не менее трех месяцев.

Как случилось, что крейсер за 8—10 часов хода мог иметь ошибку в счислении, приведшую к аварии, – я так и не узнал. К счастью, авария обошлась благополучно – ни командир крейсера, ни старший штурманский офицер не пострадали.

Стоя в доке, я пробыл на крейсере еще около месяца.

Однажды вечером меня вызвал старший офицер и сказал, что я откомандировываюсь в распоряжение Главного морского штаба и завтра утром должен туда явиться.

Я послал вестового заказать мне извозчика к первому поезду из Ораниенбаума в Петроград, распрощался с кают-компанией и сложил свой немногочисленный багаж. Рано утром я уже двигался в кибитке по льду в Ораниенбаум.

Приехав в Петроград, я отправился домой к своей матери и в девять часов утра был уже в штабе. Меня там ждали. Все бумаги были готовы, и заказан билет на поезд в Одессу.

Я был назначен на транспортную флотилию Черного моря, которой командовал вице-адмирал Хоменко.

В штабе мне сказали, что адмиралу послана телеграмма о моем выезде из Петрограда сегодня, вечерним поездом. Поезд отходил в восемь часов вечера. Даже одного дня не удалось пробыть дома.

* * *

Выше приведена выдержка из записок моего покойного друга, которого я знал по Морскому корпусу, некоторое время служил с ним (в период Первой мировой войны) в Транспортной флотилии Черного моря, где мы были комендантами транспортов, и наконец встретился с ним в Германии после окончания Второй мировой войны. Все эти долгие годы он служил в Советском флоте, многое пережил, видел, знал и перестрадал. Чудом оказался на Западе, жил под чужой фамилией и в результате оказался в Соединенных Штатах Америки, где и скончался.

Он просил меня никогда, ни при каких обстоятельствах его настоящую фамилию не упоминать. Боялся за близких. Насколько обоснована теперь эта предосторожность – не знаю, но волю его выполняю.

Примечания

1

После опроса в Штабе Флота, пленный капитан, как и предыдущие, был отправлен на поселение в Олонецкую губернию.

Content

Александр Зернин
Леонид Павлов
Балтийцы
Тебе, Андреевский флаг

Морские были

Александр Зернин Балтийцы

В шторм

Поход

Ночная атака

Последний отдых

Дым, дым, дым

Первые выстрелы

Бой у Эстергарна

В носовой башне

«Сивуч» и «Кореец»

Первый поход подводной лодки «Волк» 1–9 мая 1916 года

I

II

III

Походы подводной лодки «Волк» Июнь 1916 года

I

II

III

На подводной лодке «Пантера»

Случай с подводной лодкой аг-15

Под эфиром

Леонид Павлов Тебе, Андреевский флаг

Терновый венец

Царский выпуск

Гибель «Гнезда Петрова»

Курс Норд-Ост 23

Памяти «Варяга»

Показать флаг

Заботливый пассажир

Гибель «Святогора»

I. Цыганка Хайла

II. Неудачный поход

Крест на Айя-Софию

«Христос Воскресе… братушки!»

Цена подвига

Никогда не придут корабли

Начало первой великой войны на Балтийском море

Авария броненосного крейсера «Рюрик» (Записки участника события)

Примечания