Олег Никитин

Дело марсианцев

Глава 1-я,

в которой Тихон Иванович Балиор сочиняет знатную эклогу и приступает к поискам марсианцев. – Очевидцы говорят похоже. – Партия в ломбер. – Опасность похищения. – Трехколесные следы.

Наконец после целой недели разливных дождей наступило бабье лето. Но еще до ненастья успели зерно в закрома упрятать, пока сухо было, а то бы и в этом году, как в прошлом, остались почти без урожаю.

Радуясь этому, а также теплой погоде и прелестям деревенской жизни, граф Тихон Иванович Балиор сочинил подходящую эклогу. Полночи, считай, свечи жег да перо гусиное глодал, подыскивая правильные слова. Полный пузырек свежих чернил, едва приготовленных из ванилина, и песку мелкого полную горсть извел. Стол свой рабочий, в поэтической комнатушке на втором этаже, почти целиком толстенными манускриптами завалил. Только отцову роговую трубку с каменной головкой, обтянутой кожею, не тронул, место ее было свято.

Перво-наперво поэт Василия Кирилловича Тредиаковского с его «Новым и кратким способом к сложению российских стихов» извлек – да он и не прятался далеко, всегда под десницею.

– Не надо ли чего, барин? – крикнула из-за дверей домашняя девушка Марфа, едва только вызвездило.

– Нет, Марфуша, работаю я, – озабоченно отозвался Тихон и второй том с полок потащил, а было то «Краткое руководство к красноречию» самого Михайлы Ломоносова.

Изрядно денег потратил Тихон на приобретение сих знатных трудов, и многих прочих, да только казалось ему в последнее время, что мало они помогают, все эти великие мужи. Право слово, уж лучше бы он своим умом до всего доходил, стихотворством чужим не увлекался. А то мудрые мысли голову посещают, красивые и славные, да на поверку чужие.

Отец Тихона умер от кори полтора года назад, а мать еще того раньше, во время родов. Из предыдущих детей только один Тихон и выжил. И не слаб духом оказался, сумел-таки угодить столичным родственникам по материной линии. В Сухопутном шляхетном кадетском корпусе, что в Санктпетербурге, восемь лет проучился! Совсем недолго уж оставалось ему тянуть ученическую лямку, после которой пойти на службу в пехотный полк, подпоручиком. Увы, помер отец, и влекомый сыновним долгом, принужден был Тихон пресечь свою блистательную карьеру и покинуть соучеников. Недавний Указ о вольности дворянства дал ему полное право отречься от государевой службы.

Тихон окончательно воротился в родовое гнездо Разуваевку, что уже век стояла в самом сердце «Рифейских верхов», по чудесному выражению Ломоносова. От веси до уездной столицы было всего шесть верст.

За время годичного отсутствия юноши в родных пенатах они порядком захирели, а может, такими неказистыми и были всегда, только он не замечал этого. Так или иначе, молодой помещик принялся с жаром понукать все свои сорок с малым взрослых и трудоспособных душ, чтобы и себя прокормить, и людей поддержать.

– Хлеб надобно сеять яровой, то бишь ячмень, ярицу да овес, озимую же пшеницу не след, – втолковывал Тихону дельный управитель. – Коли урожай вчетверо против посеву, так он самолучший, а за ранними морозами и в убытке будем. – Молодой помещик внимал наставлениям, тщась постичь крестьянскую премудрость. – Землю сдабривать следует навозом елико возможно, а под яровой приготавливать пары в мае-июне, пахать два раза и боронить один, весною же как просохнет пахать единожды, а посеяв, боронить дважды…

– Ишь ты!

– Снопы же хлебные свозить в суслоны и выветривать, потом в гумнах клади кучковать, для молочения же в овинах сушить.

– Еще что-нибудь? – стонал граф Балиор.

– Дак ведомо что! Самое только главное и докладываю. В гумнах ужо обмолачивать – молотилами на вертлюгах деревянными, от половы на ветру отсеять…

Вековая премудрость впитываться не хотела. Хорошо еще, что управляющий поместьем оказался слишком хорош в своем качестве, а то бы довел юный хозяйственник свою фамильную вотчину до полной разрухи, вычитав о хлебных новшествах в книжках да пожелав бороться с неурожаями на европейский манер. Однако ж не успел, образумился и доверил важные вопросы ушлому мужику.

Дочь его, Марфа, также при деле очутилась, не дала погрязнуть барину в свинстве.

Отца молодому графу долго еще не хватало. Нередко снился Тихону Иван Иванович Балиор, высокий и полный человек, ценитель старинных пышных париков и камзолов, завзятый курильщик трубки – нередко поэт заставал отца в позе Петра, сидящим на веранде с устремленным вдаль взором. В последний год увлекся старый граф Балиор трактатом француза Сен-Мартена, и оставил повсюду выписки из его капитального труда «О заблуждениях и истине». Тихон порой обнаруживал их в разных неожиданных местах, прочитывал рассуждение о природе и познании и с теплотою прятал листки в шкатулку. В такие минуты он готов бы пожертвовать чем-нибудь весьма важным, да хоть и рукою, лишь бы отец вновь оказался дома и в полном здравии – увы, сказкам в этом мире места не было.

Препоручив имение заботам управляющего, Тихон отдал время возвышенному – поэзии. За время учебы в столице успел он приохотиться к этому благородному занятию, проштудировал массу ученых трудов по стихотворству и несчетное множество поэм со стихами. И сам сочинять пробовал, порой не без успеха. Соученики нередко отмечали его зреющий подспудно дар и просили на пирушках декламировать эротические вирши. Предпочитали, впрочем, творения уже признанных поэтов.

– Просыпайтесь, барин, денницу пропустите! – опять вскричала девушка, на этот раз уже поутру.

Но барин не проснулся, сквозь сон гневно прогнал настырную девицу. А ведь сам же просил разбудить его на заре, дабы полюбоваться ею из окна кабинета и записать, глядишь, две-три вдохновенных строки в тетрадь. Но эклога была благополучно сочинена, и просыпаться нужды не было.

Солнце стояло уже довольно высоко, когда Тихон принудил себя спустить ноги с дивана, на котором прилег после ночных трудов. Вирши, аккуратно перенесенные на чистый лист, ласкали взгляд. Тут же аккуратно лежало еще три листа, размашисто исписанных черновыми заметками и промежуточными строфами. Бесценный материал для изучения дотошными потомками.

– Уж солнечны лучи всю землю оживляли!.. – воскликнул Тихон, распахнув окно. «Нарышкин, сукин сын! – пришла вдогонку досадливая мысль. – Шагу не ступишь, чтобы на чьи-то ямбы с хореями не наступить».

Он подхватил свежую эклогу и спустился в гостиную, где его поджидал скромный деревенский завтрак – куропатка в грушевом соусе, галантин, пирог с яблоками и липец со свежайшим маньчжурским чаем. Но перво-наперво Тихон наведался во двор, а потом с помощью девушки умылся и пригладил ежик волос мокрой рукою.

– Послушай-ка, Марфуша, что я нынче сочинил, – усевшись за стол, проговорил Тихон. – Шумящи желто-красны листьи расстлались всюду по долам… Ну как, нравится? – вопросил он, покончив с эклогой.

И тогда уже с удовольствием накинулся на еду. Девушка же, подперев голову, мечтательно ответила:

– Лепота! Однако ж, барин, мне ваши те стихи, которые срамные, более по нраву. Помните, в запрошлом годе на сеновале мне читывали? Сразу после сочинивши, как мы с вами в первый раз. Без всякой бумаги так душевно читали, я прямо алела как роза… Батюшка ваш чуть не застал нас тогда, в стайку зашел и ну кричать, вызывать к себе. Мы еще в сено закопались!

– То баловство, – осадил Марфу молодой поэт и смутился вслед за девицей. – Ненастоящее оно, потому как не поэзия вовсе, а пустое рифмоплетство. Такое безобразие в журналах не напечатают.

– А все ж забавно.

– Истинная поэзия, Марфуша, проницает вглубь сердец, живописует страсти и наблюдает сокровенное, – принялся Тихон пересказывать чьи-то возвышенные мысли. – Воспламеняет, говоря коротко, добродетели, воспевает доблести! А то что же за стишата, где про неприличное? Какова там добродетель, скажи мне? Похоть одна непотребная, прости Господи. Хорош в нынешнем году липец, однако…

– Так ведь страсти! Куда уж страстнее-то, когда до крайности доходит и подол задираете? Ну, вам-то виднее, барин, – смирилась Марфа, – поелику в столицах обучались. А то вот еще что стряслось, – горячо зашептала она, зачем-то оглядевшись по углам гостиной. – Утром папаша сказывал, ужас-то какой в соседнем селе видали. Вот где страсти-то!

– Да что случилось? Гумно сгорело?

– Какое там! Марсиянцев ночью видали, на воздухолете, – совсем уж съежилась девушка.

– Эка! – расхохотался Тихон. – Прямиком с Марса прибыли, что ли?

– Сосед ваш, Акинфий Панкратьевич, так сказал.

– Так это у него в Облучкове такие ужасы?

– О чем и говорю! Истинно марсиянцы прилетали, чуть кузнеца Прокопа не выкрали к себе в Марсиянию.

– Тогда уж «марсианцы»!

– Я и говорю.

– Да уж, какие только чудеса по осени не случаются, когда урожай собран и мужичье бражку день-деньской хлещет.

– Вот вы не верите, барин, а оно так и было. По-над деревами летели и огоньками по краям воздухолета помаргивали, вот вам крест. Я папаше верю, он лишнего отродясь не брехал.

– Ну, Господь им судья, марсианцам, – отмахнулся Тихон и отставил чай. – Коли не арестовал их и не спалил огнем адовым, когда они мимо него пролетали, значит они добрые существа и ему покорные. И нам зла не сотворят.

На это Марфа не нашла что возразить, и ее повеселевший вид показал барину, что девушка успокоена таким соображением. Ее круглое розовощекое лицо разгладилось, и с сомнительной частушкой на устах она приступила к хлопотам по хозяйству.

Тихон же принялся совершать туалет, ибо наметил нынче посетить губернскую типографию. Начальник ее, полковник в отставке Матвей Степанович Толбукин, с сочувствием относился к поэтическим штудиям молодого помещика. Он благосклонно выслушал жаркие увещевания Тихона учредить при типографии журнал по примеру столичного, где печатались бы современные оды и другие литературные безделки. И название Толбукину понравилось – «Лекарство от скуки и забот». Однако пока отставной полковник не торопился ходатайствовать перед генерал-губернатором, князем Хунуковым, об учреждении развлекательного журнала, поскольку газета «Губернские ведомости» и без того отводила четверть последней страницы под стихотворство.

Оделся Тихон сообразно торжественному случаю. В ход пошли robe de chambre и белые чулки с шерстяными кюлотами, ставшими вдруг маловатыми из-за наступившей внезапно легкой полноты графа Балиора. Поверх рубашки он надел синий шелковый жилет, оставшийся ему от отца – вышитый чудесными узорами, с множеством медных пуговок. По случаю доброй погоды рокелор он не стал надевать, а вместо этого облачился в бархатный кафтан с широкими рукавами. Пусть уже и выходит он из моды, и смешно смотрятся его карманы и обшлага, и вышивка золотыми нитками… «Не в свет еду, а к ретрограду Толбукину», – утешился поэт и повязал на шею белый галстук.

Голову он украсил скромным париком la financière, еще столичным, и обильно напудрил его, а довершил облик простой шляпой anglomane. Уже на выходе Тихон надел любимые тупоносые туфли с медными пряжками, сунул в кармашек часы на серебряной цепочке, пристегнул к поясу шпагу и надел перчатки.

Хорош! Зеркало ничуть не врало. Теперь и в типографию с новым творением явиться не стыдно.

Барбоска резво выскочил ему навстречу из псарни и принялся с лаем кружиться вокруг.

– Рано еще на ловитву! – Граф Балиор потрепал лайку по крупной голове и ненадолго присел рядом с псом, чтобы повозиться с ним и порычать на пару. – Хорошо, ты прав, давно уж пора. Только не сегодня, ладно? Ну все, все, отвяжись!

Конюшему он еще до завтрака приказал запрячь в дрожки двух лошадей, а потому без промедления отправился в славный губернский город Епанчин. Правил он, как обычно, сам, поскольку кучера из экономии не держал.

Через полчаса граф Балиор миновал почтовую заставу. По причине погожего дня праздного люда на улицах было предостаточно, и отвыкший от толчеи Тихон то и дело дергал поводья, опасаясь сбить замечтавшуюся матрону или раздавить малолетнего шалопая, пускающего в луже фрегат. Да еще дорогу старался выбирать получше, чтобы не угодить всеми колесами в преглубокую яму или не напороться на завал из сломанных досок, чуть прикрытых мутной водою. Уж на что за городом не мостят дороги, а там проще ездить…

Когда он прибыл к месту назначения, часы на ратуше уже отбили полдень. В типографии, как обычно, густо пахло краской, и молодой поэт с наслаждением вдохнул дух учености и просвещенья.

Матвей Степанович, по счастью, оказался в своем кабинете и позволил секретарю запустить посетителя.

– Тихон Иванович! – сдержанно обрадовался отставной полковник и приподнял сухопарое тело с кресла. – И вид какой у вас сообразный погоде, сударь! Счастье, истинно счастие на лице написано. Неужто жениться надумали? Пора, пора!

– С чего бы это? – опешил Тихон.

– Знаю, знаю! – лукаво погрозил ему старик. – Все об Манефе грезите! Эх, молодежь, где только ваши глаза? Девушка должна быть простой, а то красота излишняя ослепляет и к беде ведет. Что за нравы! Все на одну девицу глядите, а других не замечаете вовсе.

У Толбукина имелась на выданье дочь двадцати лет отроду, вполне заурядная девушка. Как и многих видных горожан, его раздражало всеобщее преклонение молодых людей перед красноречием и небывалой прелестью Манефы, дочери управителя семнадцати казенных заводов Петра Дидимова – медеплавильных, железоделательных и чугуноплавильных, а также владельца немалых лесных угодий и нескольких деревень.

– Глядишь, и с журналом увеселительным дело бы пошло, – по-солдатски прозрачно намекнул Матвей Степанович. – Уже и Архимандрит мне сочувствие в этом вопросе выказал.

– А вот кстати для журнала и очередное произведение готово, – подхватил Тихон и предъявил начальнику эклогу. – Я сам прочитаю, послушайте.

Не дав времени на возражения, поэт принялся с душою и внятно декламировать плод своих ночных трудов. Не хуже иного столичного актера выступал, помогая себе мимикой, и в минуту он буквально развернул перед слушателем прелестный вид осенней натуры. Окончив вдохновенное чтение, Тихон с надеждой взглянул на отставного полковника.

– Чудесно! – кивнул тот. – Шумящи желто-красны листьи!.. Или красно-желты? Да, это изображение. – Он принялся рыться в завалах на столе и вдруг извлек на свет весьма потрепанный номер столичного журнала «Праздное время», и принялся его перелистывать. – Вот, у генерал-прокурора взял ознакомиться. Надо же ведать, с чем дело иметь будем, коли губернатор «добро» на ваш журнал даст. Истинно, истинно не хуже санктпетербургских пиитов стихотворствуете, сударь. Российский Лафонтен! Где же я видал? А, вот! «Шумящи красно-желты листьи расстлались всюду по тропам…» Неужто ваши тут стихи? А! Так вот же подпись указана.

– Да? – почернел лицом Тихон.

– Тут буквы только, «Г. Д.». Ведь это ваше стихотворение, сударь?

– Нет, – честно признался поэт.

– Ну, слава Богу, а то уж я грешным делом решил, будто вы по два раза продавать свои творения удумали, слова только передвинув.

Тихон не хотел признаваться Матвею Степановичу, что напечатал в «Праздном времени» всего одно эротическое стихотворение о воображаемой девице по примеру той, о какой грезил испанский дон Кихот. Водить шашни в кадетском корпусе было никак невозможно. Откровенно говоря, вдохновила Тихона Марфа, как его первая девушка, но не признаваться же всякому, будто его благородная дама сердца – дворовая крестьянка. Такое даже близким друзьям сообщать не след, хотя они и сами не ангелы. Однако ж посмеются и будут правы.

– Что вы говорите, сударь? – ужаснулся молодой помещик.

После чего в досаде вскочил и придвинул к себе пресловутый столичный журнал с чужими стишатами. Да, так и есть! Проклятые красно-желтые листья шумели-таки на его страницах. Но каков подлец! Тихон искренне негодовал – разумеется, не на безвестного стихоплета, а на самого себя.

– Ну что за напасть такая, Господи, – схватился он за голову. – Стоит лишь мельком прочитать чужие вирши, как западают в память намертво. Не хочу ничего помнить, а не выходит! Думаю, метафоры отыскиваю, слова единственно правильные, и что же? Сказано, спето!

И он чуть не плача постучал себе по макушке кулаком, словно желая всякую память из нее вышибить.

– Охотно верю, сударь, – поддакнул Толбукин. – Однако каков анекдот для салона, признайтесь.

– Я же не нарочно, – побледнел Тихон.

– И в это верю, милый мой вития. Mais quelle anecdote![1] Жалко, право, если я не смогу поделиться им с приятелями.

– Помнится, вы просили меня сочинить поэтические дифирамбы в честь князя Санковича… Я готов. Было бы недостойно меня как подданного Ее Величества пропустить первые в нашей гиштории выборы городского головы и не поддержать отличного человека звонкою рифмою. Благо поводов к тому предостаточно – и милостыни он раздает, и на обучение детей тратится! Вот и храмы украшает с церковными причтами, да и саму церковь новую отстроил.

– Меня уже можете не склонять, Тихон Иванович, я с выбором определился, – хмыкнул Толбукин и подумал с минуту. – Как бы чего снова не отчебучили, сударь. Слишком уж память у вас хороша! Нет, давайте в прозе на этот раз напишем, и есть для того у меня дельный сотрудник, хоть и не поэт… А вот принесите-ка мне, сударь, забавный рассказ для увеселения публики, о марсианцах. Говорят, видели их над окраиной с южной стороны, над дорогою в ваше поместье. Вот об том и напишите как будто судебное расследование, со свидетелями и так далее. Справитесь?

– И вы туда же, – пробормотал Тихон. – Эка всякая глупость быстро по земле бежит, словно пожар в лесу.

– Пусть это будет научная и увеселительная повесть о путешественниках с другой планеты. Как они пробирались через междупланетное пространство на своем воздухолете, и что им может понадобиться в наших весях, – хохотнул Матвей Степанович. – Надо ли их бояться и как оборонить дома от невиданного оружия? Пушки на пару, бьющие на пять верст фузеи, крылатые снаряды… Или послов наших пора в Марсианию снаряжать? Ну да сами сообразите. И что об том Невтон говорил, ежели он вообще такой темы касался – авторитет аглицкий!

Довольный собой и своею военной хитростью, отставной полковник накрутил на палец буклю и откинулся в кресле. Тихон понял, что деваться некуда, и собрался уйти. Вид его был достаточно жалок, однако добрый начальник типографии не рассмеялся – напротив, глянул одобрительно.

– А там и о журнале подумайте, и что для сего благородного дела еще сотворить можете, помимо стихоплетства, – добавил он и поднял палец. – Какой, так сказать, достойный поступок.

– Непременно поразмыслю, Матвей Степанович. Прощайте.

– Да не кручиньтесь вы так, Тихон Иванович! Не в стихах счастие. И должен кстати вам сказать, что иные вирши у вас куда забавнее выходят…

Молодой поэт словно уткнулся носом в стену. Повернувшись от дверей, он холодно уставился на Толбукина и натянул на лицо маску недоумения.

– О чем это вы толкуете, сударь?

– Неужто не ваши? – всплеснул руками начальник. – Врет молва, значит?

– Как есть врет!

– Ну да Бог с ними, с окольными плевами. Ступайте, сударь, и будьте у меня денька через два-три с вашей заметкою о марсианцах. Вот ее непременно в газете пропечатаю. Сегодня же вторник? Вот в пятницу и захаживайте.

«Невтон! Что же напасть с какой-то ерундой! – думал Тихон, понуро минуя секретаря и спускаясь по узкой, затертой лестнице к оставленным у подъезда дрожкам. – Но я-то каков! Положительно, неудачи подстерегают меня на тернистом пути стихотворства». Он уже готов был угодить в оказию с дрожками и ударить покрепче собственную голову, чтобы напрочь лишить ее поэтической памяти.

Нежеланная слава похабного рифмоплета также неприятно угнетала его. Надобно вовсе прекращать такое разнузданное сочинительство, пока слух не стал всеобщим и не повлек серьезные неприятности с духовными властями.

Несолоно хлебавши поехал он обратно, даже в харчевню не завернул, как поначалу намеревался.

– По всей земле пииты днесь плодятся, но редко истинны пииты где родятся; не всех на Геликон судьба возводит нас… – бормотал он себе под нос.

Развилка была в двух верстах от заставы. Ежели верить Толбукину, где-то здесь крестьяне видали воздухолет марсианцев. Интересно, откуда они могли узнать, что это не бес шалит, а междупланетные гости пожаловали? Наверняка кто-то из государевых служащих, послушав их бредни, свою теорию изобрел.

Вокруг простирались безлесные холмы со скошенной травою. Крупные деревья тут давно порубили на дрова и для того, чтобы освободить земли под пастбища и покосы, поэтому спрятаться воздухолету было негде. Приложив ладонь ко лбу, чтобы уберечь глаза от яркого солнца и заодно походить на этакого богатыря на распутье, молодой поэт прямо с облучка обвел родные Рифейские земли пристальным взором. Вплоть до близкого горизонта, куда ни глянь, было пусто. Ни человека, ни коровы, одни только галки да воробьи мельтешат.

На восток, верстах в двадцати, видны были коричневые от старости и приземистые скалы, где в прежние годы добывалось золото. На севере поблескивали маковки городских церквей. На западе только холмы да луга – и узкая дорога, что вела в поместье Тихона. И на юг дорога, а по ней можно быстро доехать до Облучкова, владения Акинфия Маргаринова.

Вот на этом-то «тракте» и возникла из-за кустов телега с пузатым крестьянином. Вез он, судя по всему, зерно на мельницу. При виде барина мужик осадил клячу, спрыгнул на землю и сорвал шапку.

– Маргариновский?

– Точно так, вашсиясь.

– Марсианцев видал?

– А то как же! – обрадовался крестьянин. – Почитай, вся деревня их видала. Собачье как давай заполночь брехать, что всех перебудили. И я в окно глянул, а там марсианцы!

– Да почем ты знаешь, что они? Может, венерианцы или башкиры? Или черти?

– Упаси Бог! – перекрестился очевидец. – Так барин же сказал, Акинфий Панкратьевич, что марсианцы. Чуть Прокопа-кузнеца к себе на воздухолет не уволокли, тати!

– И как он выглядел, этот ваш воздухолет?

– Обыкновенно, как еще. Огоньки по краю мигают, а по бокам и сверху что-то крутится, словно хвосты конские. А большой, страсть!

– И куда полетел?

– Прокопа уволочь, говорю же.

– Тьфу ты! – сплюнул Тихон. – И где вашего Прокопа днесь отыскать? На небесах, в воздухолете?

– Что вы такое говорите, барин? Живой он, в кузне работает поди.

– А потом их видал, после Прокопа?

– Нет, поскорей шторы задернули – и в кровать, под одеяло! Страшно же.

Тихон покачал головой и щелкнул кнутом. Вместо того, чтобы ехать прямиком домой и обедать, он принужден теперь разговаривать с простолюдинами о пустяках. Хотя… Недаром же все тут в один голос твердят о марсианцах? Глядишь, и явились к нам невиданные летуны! И куда только Бог смотрит?

Смирившись с неизбежным, «следователь» повеселел – как-никак, близится время обеда, и будет приятно навестить заодно старого, еще с детства друга и сестру его, Глафиру. Очень приятная девушка, пусть и не такая обворожительная, как Манефа. Опять же, про Невтона лучше всего у Акинфия выспрашивать, он в науках силен, будто академик элоквенции.

Не въезжая в Облучково, Тихон свернул на господскую дорогу и по липовой аллее подкатил к усадьбе Маргариновых. Здесь волнующий дух щей и цыплячьего пирога с яйцами властно поманил его в дом соседа. Быстро миновав сушильню и прачечную, кладовую для скотских уборов и хлебный амбар, он добрался до каретного сарая с конюшнею и сдал лошадей на попечение конюху. Тот как раз случился рядом, подновлял барские сани.

Медный колокольчик возвестил о нежданном прибытии гостя.

Прислуживала в доме одна лишь служанка, и повариха и прачка в одном лице, остальные слуги во флигеле обретались. Она-то и провела без разговоров гостя в столовую, где Акинфий с Глафирой уже поджидали его, словно он уговаривался с ними о визите. Да и то слово, здесь он бывал запросто и мог, пожалуй, даже ночью прибыть, доведись такая оказия.

– Принеси графу куверт, Фетинья, – распорядилась хозяйка и вежливо указала на стул подле себя. – Что же вы редко нас навещаете, Тихон Иванович! Неужто не помните, как в прошлый раз обещались бывать хоть бы раз в неделю?

Глафире в августе исполнилось шестнадцать лет, и девушка вступила в самую пору цветения – смущалась по любому подходящему поводу и поминутно теребила вышитый саморучно платок. Их у нее было великое множество, один прелестнее другого. До Манефиной красы, впрочем, ей было далековато, однако же имелась в ней и собственная прелесть, не видная каждому, этакая потаенная горячность и даже одухотворенность, что позволяли ей с равным интересом внимать как поэтическим экзерсисам Тихона, так и ученым рассуждениям брата. Все это не мешало ей со вниманием относиться к писанине Брюса – его календарь, собственноручно переписанный, служил ей настольной книгою.

Длинные и светлые, будто у чухонки волосы она уложила пышной копною и скрепила серебряными заколками. Одета она была сейчас по-домашнему, negligé – из верхнего белья лишь юбка и распашная кофточка вишневого цвета с широкой баской. Но и для балов в Дворянском Собрании у нее находились наряды пусть и незамысловатые, зато изящные.

– Не то я помню, что потребно, – вздохнул Тихон и приветствовал Акинфия дружеским поклоном. – Прошу простить меня, что врываюсь вот так посередь дня, однако привела меня в ваши веси немалая забота. Пообещал Толбукину, что вызнаю все про марсианцев проклятых с их воздухолетом. Втемяшилось же в голову старику такая блажь!

Он на минутку приложил ладони к печи, покрытой узорчатыми изразцами, чтобы онемевшие на холоде пальцы немного размякли.

– Кому же о том писать, как не пииту, – возразил Акинфий. – «Науки юношей питают»! Верно Михайло Ломоносов изрек.

– Вот тебя они и питают. А мне надобно мяса.

Тут кстати и служанка появилась с оловянными тарелками и прочими столовыми приборами, так что Тихон на деле принялся доказывать свою приверженность физическим усладам, одним из каковых и является здоровое и сытное питание.

– Какой же юноша из меня, братец? Это ты у нас розовощек и млекопитающ.

– Les côtelettes me faites, la côtelette![2] И заморского картофеля поболе.

Еще жареное вымя с солеными огурчиками, и настойка домашняя, малиновая – ничто похвального аппетита Тихона не избегло.

В детстве он не слишком-то знался с начитанным и высокомерным Акинфием, даже отчасти побаивался соседского сына – весьма великой казалась ему разница в возрасте. Десять лет почти, шутка ли. Теперь уже не так, конечно. Можно сказать, что Акинфий Маргаринов, уйдя два года назад в отставку в чине прапорщика из Преображенского полка и поселившись в своем Облучкове, стал ближайшим другом и собеседником Тихона.

А повоевал он славно, до самого Берлина под командой фельдмаршала Салтыкова дошагал. Выйдя в отставку, Акинфий носил исключительно солдатского покроя атласный кафтан и лосины, подпоясывался кожаным поясом, а на ноги обувал заходившие за колена ботфорты. Даже за обедом он был одет торжественно, вот только парик не нахлобучил – жарко, да и без надобности в деревне.

Государеву службу оставил Акинфий потому, что возмечтал отдать себя целиком служению наукам – арифметике, механике и алхимии, а также и всем прочим по мере надобности. И родители его не возражали, только рады были. Проживали они в собственном городском доме, и хозяйский глаз за усадьбой был только кстати.

Вообще, Маргариновы были обеспеченной семьей, более двух тысяч душ у них в четырех деревнях проживало, из них душ семьсот в Облучково. Хотя в самой усадьбе много не держали, только конюха, сторожа, повариху и домоправителя, они же и прочие обязанности исполняли – каретника, портного, истопника, квасника и все остальные по мере надобности. Запросы у Акинфия были скромные.

Глафира приехала навестить брата в августе, да так и осталась. Впрочем, уже через неделю ей предстояло вернуться в родительский дом, чтобы продолжить образование с приходящими учителями.

– Дело марсианцев, значит, расследуешь? – с улыбкой спросил механик.

После великолепного обеда Тихон извлек из кармана кисет, Акинфий же припал к табакерке. К удивлению поэта, Глафира не последовала их примеру – кажется, мода ее не трогала, как в нарядах, так и в пристрастиях. А может, косные родители отчего-то запретили ей нюхать табак до замужества.

Годы воинской службы оставили на Акинфии явственный отпечаток – этот молодой еще человек двадцати восьми лет походил скорее на солдата, чем ученого. Хотя и невелик ростом, был он дюж здоровьем и крепок, и сутками мог мастерить разнообразные физические приборы, забывая о сне и пище. В остальное же время штудировал новейшие ученые писания, которые выписывал в Академии, или учинял экспедиции за минералами.

Из книг сейчас он изучал Невтона и труд некоего Дмитриева-Мамонова «Дворянин-философ», где толковалось устройство Солнечной системы. Аристотеля и других старых авторитетов, понятно, знал он уже почти наизусть.

Порой Акинфий выезжал в свет, на балы, однако танцевал не слишком умело, тайно этого стыдился и полагал себя неотесанным увальнем.

А после того конфуза, когда полгода назад Акинфий сделал предложение Манефе Дидимовой и услыхал громкий и насмешливый отказ, он поклялся страшной клятвой, что ноги его больше в свете не будет, покуда сама помять о «позоре» его не сотрется из памяти людской. Его научное рвение с того дня утроилось. Видимо, решил он обрести всероссийскую славу по примеру великих мужей Ломоносова, Крафта и прочих, чтобы Манефа когда-нибудь, пусть даже будучи дряхлою старухой, раскаялась в своем обидном смехе.

– Ты вот мне что скажи, дружище Акинфий, – молвил расслабленно Тихон. – В междупланетном пространстве есть воздух?

– Что за глупый вопрос! – рассмеялся ученый.

– Нисколько не глупый, – вступилась за поэта Глафира. – Мне тоже, например, интересно. Не всем же в физических науках блистать, некоторые в изящных искусствах знатоки.

– Между планетами воздуха нет. Читайте Ломоносова, друже, и других профессоров. Их натуральные стихотворения сейчас вполне доступны, диссертации же заказывать надо почтой из Санктпетербурга.

– И на Марсе есть люди? – продолжал расследование Тихон.

– Sans doute![3] «Новую астрономию» Кеплера читайте. И Скиапарелли-итальянец о том книгу сочинил, неужто не знаете? Он построил оптическую трубу под названием «телескоп», – с усмешкой вещал Акинфий, потешаясь над невеждами, – и разглядел в нее леса, реки и горы наподобие наших. Единственно, почва там красна из-за железных окислов, а в прочем разницы никакой не наблюдается. То можно считать непреложным фактом, что марсианцы живут на своей планете в пример нам, и на небо в телескопы еженощно глядят.

– И Землю нашу видали?

– Ежели не слепы словно кроты или рыбы глубинные, точно видали.

– Ну, кротам телескопы без надобности… Если в междупланетном пространстве нет никакого воздуха, каким путем марсианцы могли одолеть великую пустошь от Марса до Земли?

– Я думаю так, – ответил Акинфий, поразмыслив. – Они построили большой закрытый корабль из дерева, обитого железными пластинами, и посадили его на Луне. Оттуда уже из пушки выстрелили в нашу сторону другим кораблем, поменьше. Впрочем, могли и вовсе без Луны обойтись, ежели тамошние коротышки им неинтересны.

– Постой-ка! – вскричал Тихон. – Так ты не смеешься, что ли?

– Над чем, дружище?

– Ты веришь, что марсианцы на каком-то мигающем воздухолете прилетели в наши горы и замыслили похитить человека для ознакомления с нашей анатомией?

– Отчего бы и нет? «Там разных множество светов»! Вот как Ломоносов сказывал о разумных обитателях подсолнечного мира. И мы когда-нибудь полетим на Марс, чтобы поздороваться с иными человеками и учредить земное посольство, – убежденно заявил Акинфий.

– И ты такой покойный, будто сфинкс египетский? При твоей жизни случается величайшее событие небывалой мощи, а ты гладишь живот, нюхаешь табак и похрюкиваешь в усы? Да ты потешаешься надо мною!

– И правда, братец, – заметила Глафира укоризненно. – Тихон Иванович расследует такой небывалый случай, а ты будто не чудишься нисколько.

– Совершенно согласен, – кивнул ученый. – Событие века! Ну так я свое утром отволновался, когда Прокоп чуть не седой ко мне прибежал с рассказом. Еще несколько человек в селе видели тот воздухолет. И описания похожие – большой, с огнями и лопастями словно у мельницы, только не наклонными, а плоскими, по горизонту. Да может, пойдем ко мне в кабинет, если тебе это так надобно? Я и рисунок уже набросал.

– Заодно уж и факты для заметки будущей запишу…

Они поднялись на второй этаж дома, где Акинфий учредил лабораторию по наблюдениям за природными чудесами. Глафира же сочла подобающим удалиться в свою комнату с мотком тонкой голландской льняной нити, купленным ею для плетения кружев.

– «Езду в остров любви» читает, – вполголоса поведал ученый. – Отыскала у родителей в шкапу…

Прибираться в лаборатории Фетинье было строжайше запрещено, и оттого в этом храме науки царил подлинный хаос. В одном углу было отгорожено место под алхимические опыты, и там на столе блестели боками сонмы стеклянных сосудов и горелка, лежали глиняная ступка, творило и тому подобные предметы неведомого поэту назначения.

Напротив окна возвышался на треноге настоящий телескоп, собранный Акинфием по картинкам из ученых журналов Академии. Стекла для него он заказывал аж на киевской стекольной мануфактуре по особым чертежам.

В остальных же местах кабинета были разбросаны причудливые конструкции из дерева и металла, громоздились кипы бумаг с таинственными расчетами… Отдельно лежали переводные трактаты по самым разным наукам, в том числе редкие книги Декарта, Тихо Браге и Галилея. Аристотелевых книг и комментариев на них было в избытке, разве только «Поэтики» и «Риторики» тут не валялось – изящные науки механик не жаловал.

Имелось здесь также колесо с рукояткою, которое, по уверениям Акинфия, производило электричество наподобие небесного. Тихон, во всяком случае, однажды лично наблюдал маленькую трескучую молнию, что прыгала промеж двух медных шариков, когда ученый крутил колесо.

Самые масштабные, впрочем, свои сооружения Акинфий мастерил в сарае рядом с домом. Когда-то в этом домишке располагалась то ли пивоварня, то ли солодовня, а вот механик учредил там оплот науки. В мастерскую никто не допускался, даже Тихону не довелось побывать там. Да он и не стремился, хватало виденного в этой лаборатории.

– И в эту трубу ты разглядел марсианцев? – приступил к основательному опросу Тихон, припав к телескопу. В окуляр ровным счетом ничего не было видно, кроме густо-синего кусочка неба.

– Была бы у меня ночезрительная труба! – в досаде отвечал Акинфий. – То я бы, бесспорно, будучи предупрежден об их визите заранее, сумел бы увидеть куда более, чем простолюдины. Но ничего, вот сооружу в сарае подлинный телескоп, для всякой погоды и времени суток пригодный, вот тогда и поглядим. От этой игрушки только студентам безусым польза, что в науках покамест не смыслят. Открытий чудных с нею не совершить.

Тихон пребывал в изрядном смятении. Сосед его и добрый товарищ всегда отличался скептическим взглядом на бытие, читывал древних и современных философов. Наконец, исправно посещал воскресные службы в Свято-Троицком соборе и признавал за человеком пальму верховенства во всяких делах в этом мире.

А тут вдруг воспринял крестьянские бредни за Божественное откровение и готов подписаться под ними! Где его критический ум?

– И что, воздухолет сей приземлялся? Колеса, может, где отпечатались или прочие следы замечены?

– Нет, покружил над кузней и улетел в сторону города, а потом пропал. Три человека его и видело, и все в один голос одинаковое твердят. В размерах только расходятся. У Прокопа он величиною с дом, у прочих и того громаднее.

Акинфий развалился в своем рабочем кресле и предложил другу второе, поскромнее. Затем он потряс кисетом над трубкой, набил ее и не торопясь раскурил, чиркнув спичкой. Все это время Тихон думал, чем бы сбить с ученого его несказанную уверенность в явлении марсианцев на Землю.

– А не могло быть то природное явление? Шаровые молнии, к примеру, о которых ты нам с Глафирой в прошлом месяце поведал? Или огни Святого Эльма, скажем?

После той лекции у Тихона в памяти, разумеется, осело множество терминов и фактов – глядишь, и сгодятся при стихотворстве. Как говаривал Аристотель, «всего важнее быть искусным в метафорах; это признак таланта, только этого нельзя занять у другого, потому что слагать хорошие метафоры – значит подмечать сходство». Вот неизбитые метафоры молодой поэт и надеялся отыскать в науках и разных точных фактах, но пока не очень удачно.

– Нет, – уперся Акинфий. – Человеку всюду место найдется, не только на матушке Земле. О том и великие европейские ученые писали, например Бэкон.

– Est-il possible?[4] Знать бы еще, чем он славен…

Тихон вспомнил, что Толбукин особо указал на подходящие цитаты из Невтона и других знаменитостей. О том и сообщил другу. Тот улыбнулся и снял со стопки бумаг самую свежую, как будто только ждавшую просьбы поэта.

– Вот, с утра к мудрым припал, мысли выписал. Возьми, перепиши в заметку.

– Да ты всю розыскную работу за меня проделал! – натянуто рассмеялся Тихон.

– Пользуйся, дружище. Тут из «Явления Венеры на Солнце» есть, у Вольтера в «Естественном законе» и «Микромегасе» кое-что стянул…

– Наше вам merci! За то упомяну твое имя первым в списке лучших умов современности, что пойдут в посольство марсианское с ликованием. Те прочитают и возьмут тебя на воздухолет заместо неграмотного Прокопа.

– С нашим удовольствием!

Похоже, вопрос возмещения типографского конфуза благополучно решался. Оставалось лишь начисто записать россказни крестьян и подкрепить их авторитетом европейских и доморощенных умов, чтобы заметка вышла развлекательной и поучительной сразу. Что, собственно, и требовалось продувному Матвею Степановичу.

– А не сыграть ли нам в ломбер? – предложил Акинфий. – Прочитал на той неделе выдумку некоего Майкова, «Игрок ломбера», и даже проникся поэзией страстей. Надо порою о высоком забывать, находить удовольствие в быту. Раз уж ты нынче к нам в гости примчался, дам себе отдых от нового телескопа. Да и стемнеет уж скоро.

– Что ж, отчего бы не сыграть?

Тихон нравились беседы с этими людьми, причем с Глафирой даже больше, чем с ее ученым братом. Если Акинфий тяготел к монументальным обобщения, то девушка находила особое удовольствие в противоречии ему со стороны житейской. Или, вернее, общественной: даст ли какое изобретение или знание пользу российским людям и государству, или нет? Ежели нет, то и думать об том не след – таково было ее крепкое убеждение.

Тихон же порой разбавлял их споры виршами. Один раз решился и продекламировал наполовину приличное эротическое стихотворение. «Обнаженны перси», жаркие объятья и так далее. Глафира встретила его стихотворство отчаянным смущением и сердито покинула общество, Акинфий же по-солдатски искренне смеялся.

К вечеру набежали тучи, стало как в сумерках, поэтому Фетинья зажгла на люстре свечи. Началась игра – не на деньги, так, чтобы было чем заниматься в паузах между репликами.

– Вы уже знаете, в чем посетите машкерад, сударь? – осведомилась Глафира.

– Думаю нарядиться Мольером. Парик надену отцовский, «львиную гриву». А ты, Акинфий, чем общество поразишь? Только не говори, что вдругорядь Аристотелем обрядишься, как весной.

– Я вовсе не поеду, – напряженно проговорил ученый.

– Как? – в один голос вскричали Тихон и Глафира.

– Да так. Что я, обязан? Не поеду, и все тут, а вы скажете кому интересно, что я захворал.

– «Вовеки не пленюсь красавицей иной»! – дурашливо пропел поэт. Этим он намекал, что недавнее признание Акинфия в любви Манефе и предложение руки обернулись для друга душевной драмой. – Все уже позабыли о давешнем твоем предложении. Да эта Манефа уже знаешь скольких жестоко отбрила? Причем вслух и прилюдно. Твое-то предложение на фоне прочих давно померкло, можно уже перестать о том думать. Она поклонников меняет как табакерки, почти каждый день!

– Зато я все помню! Для меня это было словно вчера. И кстати, меня среди ее кавалеров пока что не было, не наговаривай на даму.

– Ваши стихи, Тихон? – улыбнулась Глафира. – «Вовеки не пленюсь…» и все прочее. Очень славно, почитайте!

– Господина Ржевского, – помрачнел тот.

– Не дает тебе покою слава Хераскова, – погрозил ему пальцем Акинфий. – А зря, зря ты за великими вслед идешь, у тебя своя дорога прямая. Прочитал бы, что ли, еще какие эротические вирши, не в пример забавные после сумароковских.

– Братец! – рассердилась девушка. – Я немедленно оставлю игру, коли вы оба поносные глупости приметесь оглашать. Ne s'oubliez pas![5]

– Шучу я.

– Никаких куртуазных стишат, – заверил ее Тихон и открыто подмигнул товарищу.

Они дружно рассмеялись и продолжили игру, чтобы дать время Глафире оправиться от смущения.

– Черви, бубны, пики, желуди всех нас разорили и, лишив нас пропитанья, гладом поморили… – довольным тоном пропел Акинфий. Нынче у него ладилось с картами.

– Так ты действительно намерен пропустить карусель? – скоро спросил поэт. – Опомнись! Может, это твой последний способ заполучить непокорную Манефу. Покажешь ей чудное научное устройство и поразишь электричеством в самое сердце.

– Я наметил недельный поход за минералами, меня не будет ни здесь, ни в городе. И так уже затянул с экспедицией, до снега надобно целый пуд разных камней отыскать да приволочь. Нет, дружище, сей раз без меня повеселитесь. К тому же Дидимов меня скорее пристрелит, а дочь все равно не отдаст за бедняка.

– У тебя наследство-то велико, не то что мои три кола, два двора.

– По сравнению с его богатствами ничтожно. И довольно о Манефе, без нее хватает девиц. Кстати, ты у нас графского звания, а я безо всякого.

– Что в наше просвещенное время стоит звание без денег?

Тут Тихон поймал на себе мимолетный взгляд Глафиры, и ему почудилось в нем тайное обожание и даже поклонение, словно он божество с Парнаса. Поэт сморгнул в недоумении, и в следующее мгновение убедился, что девушка глядит на него с обыкновенной улыбкой – доброжелательной и не более.

После скользких разговоров о любви и браке речь вновь зашла о распроклятых марсианцах. Акинфий в очередной раз горячо уверил Тихона, что они в скором времени еще дадут о себе знать. Возможно, даже уволокут к себе на воздухолет важную персону, чтобы обследовать ее и завязать знакомство накоротке.

– Почему «ее»? Ты думаешь, они хотят украсть женщину?

– Я говорю про «персону», а не женщину! А может, мне все мерещится… Но ты все равно предупреди читателей, чтобы остерегались в одиночку по ночам гулять, особенно за городом.

– Хорошо, – пожал плечами Тихон. – Надо же какие-то «научные» предсказания в заметке сделать.

Незаметно подошел вечер, и хлебосольные хозяева предложили молодому поэту остаться на ужин. Отвергнуть жареного бекаса с ломтиками печеного в птичьем соку хлеба Тихон не сумел, также как и отказаться от изюмной наливки домашнего приготовлении. Но переедать не стал, добавок не просил, чтобы сохранить легкость для обратного путешествия домой.

На крыльцо его проводила Глафира.

– Сударь, соблаговолите исполнить крошечную просьбу, – смущаясь, молвила она. – Поскольку братец мой в экспедицию навострился, пособите мне до родительского дома добраться накануне машкерада. Явиться в Собрание одинокой было бы несуразностью.

– Я мог бы стать вашим проводником, – вырвалось у Тихона. Видимо, спиртные пары ударили ему в голову, и вдобавок ее вскружила свежесть юной девицы, что стояла буквально в шаге от него. – Уж во всяком случае, первый полонез нижайше прошу оставить за мною.

– Vous gentil[6], – буркнула Глафира и дотронулась до щеки поэта теплыми губами.

Тотчас, впрочем, зарделась и скользнула в дверь.

Тихон принял повод от конюшего и забрался в дрожки, едва не растянувшись по ходу дела в пыли. Мало что видя вокруг, он направил лошадей прочь от усадьбы, и мечталось ему при этом странное – то Манефа в неглиже, а то вдруг Глафира, вздумавшая затмить собою образ прелестной дочери заводчика Дидимова.

Далеко он не отъехал, буквально саженей двадцать – и уперся в летнюю поварню. Виднелись тут колодец с бассейном для помывки и кирпичный очаг, все под деревянным навесом.

– Тьфу ты, – тихо выругался он и привстал. – Хитрый Бахус, опоил-таки. Как только в ледник не угодил?

Освещенные окна усадьбы подсказали поэту, что он взял влево от дороги, в горячке перетянув повод вместо того, чтобы дать лошадям спокойно трусить в ведомом им направлении. Еще немного левее забрал бы, так и в самом деле выехал прямиком к яме для снега.

Забытые было за картами и ужином сомнения в здравом уме Акинфия, что так легко признал наличие марсианцев, вновь пробудились в Тихоне. «Да не обезумел ли приятель мой со своими науками? – подумалось ему. – Не отравился ли свинцовыми парами? Посмотрю-ка заодно, что он тут за телескоп сооружает».

Он тихо сполз с облучка и наказал лошадям не двигаться, а сам достал из ящика под сиденьем сальную свечу и спички. «Поди не заметят», – решил «следователь» и запалил огонь, и сразу же прикрыл его ладонью от недалекого села.

Тут из дома вышла Фетинья с ведром, и Тихон затаился в тени сарая. По счастью, служанка ничего не заметила и спокойно воротилась от выгребной ямы обратно, с шумом хлопнув дверью. Тихон перевел дух и двинулся вдоль стены сарая. Он искал окно и при этом старался не ступить на что-нибудь опасное вроде крупного сучка, проволоки, грабель и прочих глупостей, шум производящих. Запястья его коснулся толстый крапивный лист, при этом рука Тихона чуть не стиснула огонек свечи – так резко обожгло его растительным ядом.

– Елдак тебе в листья, – прошипел он по адресу крапивы и ужаснулся своим же словам.

Наконец оконце сарая блеснуло в пламени свечи. Поэт почти прижал огонек к стеклу и сам притиснул к нему нос, до рези в глазах таращась во мрак. Под окошком просматривался верстак с наваленным на него столярным инструментом, дальше же ничего видно не было. Если бы можно было забраться внутрь, тогда бы, конечно, картина предстала вполне ясно.

«Что за чушью тут занимаюсь, – в досаде подумал Тихон. – Напился и лучшего друга в помешательстве подозреваю». Он обошел сарай и вернулся к воротам. Уже не скрываясь, поэт осмотрел широкий вход в домишко и тяжелый замок, даже подергал его за дужку – вдруг откроется. Потом он наклонился со свечой и провел ею вдоль земли. Мало ли что тут могли обронить! Гвоздь или ключ, допустим, каковыми можно в замке поковыряться.

От такой крамольной задумки Тихон окончательно протрезвел и сплюнул, угодив прямиком в колею, будто оставленную каретой. Как он смеет только мечтать о взломе чужого сарая, да еще мастерской своего друга при этом? Тать он ночной, что ли? Тихон утешил себя тем, что ничего красть не собирается, и уже хотел вернуться к дрожкам, как обратил внимание на странность.

На земле прямо под воротами в сарай отчетливо видны были не две, а целых три колеи, на расстоянии примерно аршина одна от другой. Как будто из халупы или наоборот, внутрь нее проследовала трехколесная телега!

Тихон провел понизу свечой, не особенно надеясь проследить, куда ведет загадочный след. Ползти по нему на карачках многие версты? Удивительно, кстати, при этом было то, что следов копыт между следами не виднелось. Далеко следовать за колеями поэту не пришлось – буквально в трех саженях от сарайных ворот те внезапно оборвались. Тихон поморгал, избавляясь от остатков хмеля и будто не веря глазам. Что за чертовщина?

Он еще раз вперил взор в следы и тут заметил еще один трехколесный отпечаток. Он был почти занесен пылью и заканчивался примерно там же, где и первый. Оба следа практически совпадали и вели, очевидно, в сарай или из него. Во всяком случае, искать трехколесную телегу следовало в первую очередь там, а потом уже в небесах…

«Бред какой-то», – осадил себя поэт и задул свечу.

Хмель, пока он ползал по земле и высматривал Бог весть что, выветрился из него бесследно. Тихон в гневе на свою бестолковость вспрыгнул в дрожки и тихо тронул поводья, опасаясь потревожить добрых хозяев имения. Вскоре он уже выбрался за ворота, где и подстегнул лошадей. Полумесяц, да еще чутье животных, помогли ему через час-полтора без происшествий приехать домой.

Глава 2-я,

в которой Тихон обряжается Анакреонтом и танцует с Манефой. – А счастье было так близко. – Марсианцы являют свой страшный лик. – Пророчество сбывается. – Загадочные буквы.

Начальник губернской газеты Толбукин заметкою остался вполне доволен и даже выплатил ее автору пятьдесят копеек гонорару. Эти глупые деньги Тихон в тот же день прокутил в кабаке, среди чиновного люда и мещан. Под конец он так разошелся, что огласил при скоплении народа свежее стихотворение весьма фривольного толка, завершалось которое такими решительными строками:

Описанной гиштории прошло уж лет… ну, как бы не семьсот.

Заржа́вели, увы, булатные мечи, порвалися кольчуги,

сталь поблекла харалужья,

Однако ж и сегодня русский хер не взят ещё никем на окорот,

И о́т веку не меркнет титаническая мощь

победоносного славянского причинного оружья!..[7]

После такого решительного выпада Тихон испугался вызванного им же патриотического буйства и бежал поспешно из Епанчина.

Затем он долго укорял себя за опрометчивость, но утешался тем, что знакомых лиц среди посетителей кабака, кажется, не наблюдалось. «Эка все обрадовались, – сердито думал он по пути домой. – Где нынче высокая поэзия? Только в столицах и осталась, а в наших краях одна похоть потребна. Низкие, низкие людишки, и я сам в первую голову».

Надобно сказать, что Марфе новый стих также весьма понравился, и она весь вечер ходила гордая собой – мнила себя Эратой, вдохновительницей барина. А когда молодой помещик стал припоминать с ее помощью, как гладко станцевать польский полонез, так и вовсе зарделась. Менуэт, понятно, Тихон танцевать не собирался, да его бы и не поняли, вздумай он с Глафирой или особенно Манефою приседать да кланяться среди князей и прочего недосягаемого света.

Муки стыда за кабацкую выходку терзали Тихона недолго, лишь до той минуты, как он озаботился облачением для машкерада. А готовиться к нему следовало загодя, именно с пятничного вечера, дабы в субботу уже ни о чем не тревожиться. Подглядев в сумароковской «Трудолюбивой пчеле» хламиду, он составил ее план на бумаге. С утра при помощи Марфы, простыни и ножниц, а также цыганской иглы с ниткою, он за полдня смастерил древнегреческий наряд. Лавровый лист в изрядных количествах пошел на изготовление поэтического венка. Непрочностью своей он далеко превзошел хламиду, и Тихон, прогуливаясь по дому и привыкая к новому облачению, опасался растерять листья без остатка. Однако обошлось.

Между тем стало ясно, что ехать в дрожках этаким афинским философом немыслимо. Не только венок растрясешь, а и хламиды самой на промозглом ветру лишишься, в одних трусах к Собранию прибудешь. Да и холодно!

Мольер, пожалуй, вышел бы у Тихона неплохо, но габаритами и формой лица, как выяснилось, российский поэт резко отличался от французского. Хотя давно вышедший из моды парик типа «пудель» у него имелся, не говоря уж о платьях иноземных из театрального реквизита. Впрочем, что с ними стало после многих лет небрежения, было неясно. Наверняка моль побила нещадно.

Анакреонта же можно было представлять без опаски – как выглядел древний поэт, никто из живущих не ведал. А за хламиду и льняная простыня могла сойти.

Наконец наступило воскресенье. Утром Тихон посетил литургию в маленькой деревенской церквушке, помолился вместе со своими крестьянами и поставил десяток свечей за упокой всех родственных душ. Знакомых живых родичей у него не осталось. Затем, понятно, плотно пообедал, почитал стихи, вздремнул и приступил к должному облачению. Ввиду предстоящей смены наряда особо Тихон решил не усердствовать и ограничился коричневыми вестоном и кюлотами, а обулся в ботфорты, все равно менять их на сандалии. В качестве намека на парик он нацепил новомодное украшение toupet grecs. Помпеи, чисто Помпеи! Жалко, придется снять эту красоту, когда наступит черед венка.

Довершил приготовления к выезду длиннополый суконный рокелор с большим воротником и семью пуговицами из черепахового панциря – к ночи ожидалась немалая прохлада.

Карусельный наряд, венок и летние сандалии поэт бережно поместил в кожаный баул. И вот часов в пять пополудни, напутствуемый Марфой и обиженным Барбосом, молодой помещик отправился за Глафирою.

К дому Акинфия он прибыл уже в ранних сумерках. Взойдя на крыльцо, Тихон оглушительно постучал и тотчас услыхал быстрые шаги девушки. Она запыхавшись выскочила на порог, уже одетая в легкое пальто и с шалью на голове, в меру румяная. При виде поэта девушка в удивлении замерла.

– Сударь, что это с вами?

– Вечер добрый, сударыня, – чинно приветил ее граф Балиор и приподнял лавровый венок, надетый им поверх парика. – Увенчан славою народной.

Глафира прыснула в кулачок – и не стерпела, зашлась от смеха. Можно было представить, как нелепо смотрелся поэт в приличном наряде, но с венком вместо шляпы! Тихон присоединился к веселью и предложил девушке руку, чтобы проводить ее к дрожкам. Там он бережно снял лавровые листы с макушки и поместил их на прежнее место.

– А как же ваше платье? Неужто надето?

– Да, – отчего-то смутилась Глафира. – Я нынче запросто.

– Si les nouvelles de vous à la maison paternelle, la mademoiselle?[8] – вопросил Тихон. – Тогда надобно поспешать.

– Я уже известила родителей, что вы проводите меня до Собрания. Простите за неумеренную смелость… Но ежели ваши замыслы оттого…

– Буду рад служить, – кивнул поэт и потянул поводья.

Он был доволен, что не обрядился в легкую хламиду, а выбрал утепленный гродетуровый кафтан и шерстяные кюлоты с чулками, но особенно рокелор надел. С наступлением вечера набежали неприятные низкие тучи и подул сырой ветер – того и гляди, начнется нудный осенний дождь. Придорожные кусты тревожно закачались, будто в них прятались жирные по осени медведи.

Это гости побогаче, что в закрытых каретах раскатывают, могут себе позволить не тратиться на переодевание. А тут, как ни старайся соблюсти приличия, места так мало, что Глафира вынуждена держаться одной рукой за борт, а другой вцепиться в локоть провожатого. Тихон даже чувствовал, при особо сильных толчках, ее бедро, словно оно не пряталось под многослойной юбкою.

– Что-то у вас нынче интересное надето, – решился завести он беседу. – Будто и не платье вовсе.

– Крестьянский сарафан. Я сама его сшила и кружевами отделала.

– Смело, – удивился Тихон. – Противу моды идете, Глафира Панкратьевна!

– Какая ж на карусели мода? А как ваша заметка про марсианцев, Тихон Иванович? Понравилась ли?

– Гонорару заимел порядочно.

– Опять в городе колобродили, поди?

– Было дело…

– Ох, накликаете вы беду своими спектаклями, Тихон Иванович. Слухом земля Рифейская полнится, сам Архимандрит уж недовольство выказывал в частной беседе, сказывают. Дескать, приструнить графа Балиора надобно, дабы молодежь своими виршами не смущал и нравы не баламутил.

Тихон помрачнел. Совсем не о такой славе он мечтал, когда ночи напролет выводил стройные рифмы и подсчитывал слоги. Сумароков, Херасков ему грезились, их похвала и уважение, а вовсе не хохот разнузданной толпы, пусть и высокородной, грамотной – а все ж таки по сравнению с титанами духа толпы, не скажешь иначе…

Сам же, впрочем, и виноват, что о Тихоне Балиоре не открыто рассуждают, а по темным углам, стишки пересказывая да списки с ними строча. Пора покончить с этим безобразием и сочинить наконец подлинное стихотворение, пока всенародно не осрамился!

– Никакой к тому моей воли нет, чтобы слухи по горам нашим ползли, – досадливо воскликнул он и подстегнул неповинную лошадь. – И вы, сударыня Глафира Панкратьевна, меня за злодея не держите, от отчаянья и с горячей головы вирши непотребные на бумагу просятся. Да и записывать-то их не надо, в память сами собой ложатся, будто чугун в форму. Сам страдаю, уж поверьте бедному поэту, что высокие думы своими словами изложить не могу, а пошлые – за милую душу.

– Кабы вашим фривольным слогом да приличные стихи сотворить, так Сумароков бы от зависти почернел, – несмело улыбнулась Глафира и на очередной выбоине особо крепко ухватила попутчика за локоть.

– Боюсь, великие российские поэты будут меня вскорости презирать, словно пса смердящего, – горько ответил Тихон. – Буде мои вирши до их слух докатятся, чего я искренне боюсь и вовсе не алчу.

Первые капли дождя тем временем устремились к земле и прибили пыльные вихри, что взметались из-под конских копыт. Осталась позади почтовая застава, худые окраинные домишки и деревянные здания побогаче. Улицы были почти пусты – только городовым непогода не могла помешать отправлению службы, прочий люд забился в кабаки или сидел дома, при свечах.

Дворянская же часть населения нынче в большинстве своем, кроме немощных и совсем юных, стекалась к Собранию.

Довольно гладкая, пусть и ухабистая местами проселочная дорога быстро сменилась городскою – укрытые гнилыми досками ямы, наезженные до невиданной глубины колеи, вечные грязевые озера, едва просыхающие к июлю… И мусор, непременный вонючий мусор по обочинам. Увы, это был ближайший путь к цели. По счастью, свет тут имелся только под редкими масляными фонарями, оттого и не бросалась всякая мерзость в глаза. Только возле самого Собрания стало почище, к тому же настелили пару лет назад сотню саженей брусчатого камня, и у Тихона с Глафирой едва зубы не вышибло, так дрожки подскакивали.

– Ух, и не чаяла живой добраться, – вздохнула девушка, когда показалось сияющее фонарями Собрание и дорога выправилась.

Когда они прибыли к высокому трехэтажному особняку, больше похожему на дворец средней руки, там вовсю суетились конюшие и лакеи, обслуживая прибывающих господ.

– Эй, малый! – крикнул поэт ближайшему лакею в плаще с накинутым на голову капюшоном. Затем он спешился и помог девушке соскочить на мостовую, прикрывая ее от ветра с дождем. – Поспеши! Да не забудь овса им задать казенного.

– Господин Балиор! – с ухмылкой приветствовал Тихона этот долгоносый парень и добавил вполголоса: – Вы нынче с дамою сердца?

– А вот как приложусь по морде, – тихо сообщил поэт и угрожающе наклонился к нахалу. Все они тут, в Собрании, такие разнузданные, будто какими секретами ведают, а этот еще и на что-то намекает. – За «даму сердца» плетей отведаешь, негодяй.

– Нижайше прошу извинить меня, ваше сиятельство…

Лакей струхнул и поспешил смыться в полутьме.

– Что это вы с мальчиком не поделили? – спросила Глафира, когда они в компании двух пожилых пар поднимались по ступеням, при ярком свете нескольких масляных фонарей.

– Пустяки…

Со стороны входа звучала бравурная музыка, доносились волнующие запахи закусок. Нынешняя карусель обещала стать такой же замечательной, как и предыдущая. Недаром князь Антиох Санкович, генерал-поручик в отставке и Предводитель губернского дворянства в одном лице, объявил о своем стремлении стать первым городским головой, дабы принести народу настоящую пользу. Теперь уж он не поскупится, ублажит будущих выборщиков как следует.

Скоро, скоро уж съедутся в Епанчин рифейские дворяне, чтобы избрать в должном порядке исправников и депутатов в разные губернские комитеты, заседателей земского и уездного судов, а также и повеселиться знатно, с пиром и танцами. И городского голову впервые назначить, всем миром.

Впрочем, за неделю до выборов намеревался дать бал с голландским фейерверком в своем городком доме и второй претендент, управитель казенных заводов Петр Дидимов, барон и видный меценат. Хоть высокое дворянское звание получил он не так давно, лет пять всего, однако по заслугам перед Отечеством.

В большом зале было уже весьма людно. Асессоры, подпоручики, экзекуторы и прочие зеленые юнцы, не набравшие достаточно средств на сносный наряд и потому в одних лишь масках на пол-лица, крутились около девиц и зазывали их на танец, но мамаши морщились и высматривали гостей побогаче. Были тут, впрочем, и серьезные люди. Тихону удалось распознать пузатого генерал-прокурора Межевого департамента, который обрядился в непокорного башкира, а усы сбрить не потрудился. Получилось так смешно, что поэт едва не рассмеялся в голос.

Тут им с Глафирой пришлось ненадолго расстаться, чтобы привести себя в согласие с задуманным обликом.

В уборной Тихон наткнулся на троих вельмож, которые с помощью лакеев переодевались в приличествующую одежду. Он раскрыл саквояж и разложил на низком столике Анакреонтову хламиду, сандалии и венок, а также непременную картонную маску с тесемками.

– Un beau camouflage, – одобрил его выбор генерал-губернатор, князь Хунуков. Вокруг него сгрудилось сразу несколько лакеев, помогавших хозяину переодеться. – Vous la avez fabriqué personnellement?[9]

– Э-э… – смутился Тихон, удивленный интересом такого важного человека к своей персоне. – Non, la couturière a tâché[10]. Впрочем, до вашего бостанжи мне ох как далеко, эффенди.

Князь хмыкнул, бряцнул щеголевато турецким ятаганом и напялил красно-зеленую маску, став неотличимым от обыкновенного подручного османского паши. После Хунукова приветствовать графа Балиора подошли также попечитель народного училища и контролер Почтовой управы, все с одобрительными речами. Тихон недоумевал.

Интересно, кто из них обронил на кресле душистую записку со словами: «Мужчина, притащи себя ко мне: я до тебя охотна»? «Если бы мне такую Манефушка написала, я бы помер от счастья», – вздохнул поэт.

По счастью, переодевание его скоро подошло к концу, и он смог наконец покинуть душную уборную и присоединиться к гостям. При этом он стал свидетелем, как в Собрание вошла семья Петра Дидимова – жена заводчика, его дочь, сын и племянник.

При виде поэта они как будто споткнулись, а Манефа даже сверкнула глазами, хотя опознать с ходу в Анакреонте Тихона они вряд ли могли. Впрочем, разве по массивной фигуре… Тот уже собрался в одиночестве скрыться в толпе и припасть к столу с яствами, как его выручила Глафира и повлекла прочь от вельмож.

– Ишь, уставилась, – прошипела она в чей-то адрес.

Один из краев бальной залы украшали с недавних пор две «античные» колонны из каррарского мрамора, заказанного Санковичем год назад в Италии. Установили же их в прошлом месяце, специально для скромников – за колоннами удобно было скрываться, а также подпирать их с небрежным видом ловеласа, выбирающего очередную жертву.

Украшала залу также замечательная ваза из кушкульдинской яшмы. Тихон вспомнил, как лет десять-двенадцать назад Акинфий показал ему невзрачный камешек, найденный в походе, а потом смочил этот обломок водою – и как засверкал он словно алмазный! И кстати, оказался непомерно тверд, стекло царапал.

Не один год, по слухам, мастера вазу яшмовую вытачивали.

С того места, где пристроились поэт с девушкой, оркестра почти не было видно. Взгляд перегораживали спины господ, широкие юбки дам и снующие между гостями лакеи. Ходили слухи, князь Хунуков намерен завести в Епанчине оркестр из одних только охотничьих рогов по примеру обер-егермейстера Нарышкина, но пока этого не случилось и выступали привычные инструменты.

– Вам нравится мой наряд, господин поэт? – спросила Глафира и легким вращением подняла слегка полы сарафана. На лице у нее была розовая маска с серебряными блестками.

– Прелестно. На менуэт и бычок не приглашаю, а вот о первом полонезе не забудьте.

– Бычка я и сама не умею станцевать, а крестьянкою вырядилась, – самокритично заметила девушка. – Пойду матушке покажусь. – И она отправилась приветить родителей, которых заметила среди гостей.

Тихон воспользовался моментом и отнял у проходившего лакея чашку левантского кофею с вишневым пирожком, по кусочку буженины и лимбургского сыру прихватил. И еще собирался, да лакей улизнул. По полу порядочно задувало из открытых дверей в сад, так что граф Балиор скоро почувствовал потребность согреться и одну за другой осушил две рюмки шалфейной водки, что рядками выстроились на пристенных столиках и властно манили господ.

Оделся бы Мольером, так не пришлось бы в сандалиях на босу ногу щеголять!

Поэт принялся высматривать среди входящих в залу гостей кого-нибудь из знакомых и приятелей, но все, как назло, обрядились в невероятные одежды и спрятали лица за масками. Фигуры их также, понятно, искажали всевозможные балахоны, рейтузы, длиннополые плащи, шотландские юбки и прочие кунштюки. Одна девица моментально привлекла внимание графа Балиора, и судя по плотной толпе молодых людей, некоторые и вовсе без всякого машкерада, это была Манефа Дидимова. Обрядилась она примерно как Тихон, и у того перехватило дыхание – никого больше в хламидах и тогах не виднелось!

– Цирцея, – пробормотал поэт, – истинно Цирцея.

Манефа тем временем осмотрелась и что-то приказала пажу, повсюду бегающему за ней. Тот вытянул руки и раскрыл перед носом госпожи серебряную табакерку. Даже от Тихона виден был блеск каменьев, украшающих безделушку.

Поэт решил, что ему тоже сейчас не помешала бы щепотка доброго табаку, чтобы утишить сердцебиение. Но Анакреонт и вест-индская трава эстетически никак не совмещались, потому он и оставил кисет в кармане обычной одежды.

Музыканты принялись играть подготовительные такты, и Тихон переключил внимание с королевы бала на поиски «крестьянки» Глафиры. Собрание быстро организовывалось. Зрелые матроны легко отдавали девиц в руки молодых людей, те также не зевали и старались ухватить объект поярче – природная краса пряталась от них за масками, и других ориентиров не оставалось. Люди посолиднее предпочитали пока переждать, дать оркестру разойтись и заодно согреть собственные кости теплым вином из Токая или кофеем. А самые старшие представители дворянства и вовсе двинулись наверх, в ломберные комнаты.

Тут наконец самые знатные господа и дамы, возглавляемые губернатором с супругою, составили десяток пар и принялись манерно кланяться и воздевать руки в менуэте. Тихон применил это время весьма творчески – вкусил пирожок с курицей и опорожнил еще один сосудец с можжевеловой водкой.

– Вы никак потерялись, поэт? – услыхал Тихон вкрадчивый вопрос и чуть не поскользнулся от неожиданности на вощеном полу.

Пока он любовался менуэтом и высматривал барышню Маргаринову, вся Манефина процессия очутилась подле него! Кадеты, пажи, наследники несметных состояний и прочие, прочие в обликах пирата, индейца, египтянина, купца и даже кизляр-аги взирали на него с откровенной неприязнью, едва прикрытой масками.

– Я Цирцея, а вы? Может быть, Алкей? Или сам бесподобный Вергилий?

Тога на Манефе была пошита из роскошного глазета. Пусть и несуразно, зато очень красиво.

– М-м… Федр.

«Анакреонт» застрял у Тихона в глотке. Уж если девица Дидимова представляет римлян, и ему нестерпимо захотелось стать одной с нею нации. Недаром же она намеком предоставила ему выбор, назвав греческого и римского поэтов.

– Восхитительно! Так мы с вами соплеменники.

Она в некотором нетерпении покрутила головой, словно отгоняя от себя прихвостней, и вновь воззрилась на Тихона. Новые танцоры тем временем уже почти все заняли места посреди залы и приготовились начать полонез. Музыканты ждали только Манефу Дидимову с ее избранником.

– Олух какой-то, – презрительно молвил кизляр-ага. – Госпожа, позвольте мне составить вам пару.

– Мне казалось, вы танцуете, господин поэт, – не обратив на «турка» внимания, с нотками недовольства проговорила Манефа.

– Да, сударыня, – охрипшим внезапно голосом ответил Тихон и шагнул к ней, отклеившись наконец от колонны, чтобы подставить даме локоть.

На втором же шаге он замер в столбняке, потому как заметил наконец Глафиру, которая торопилась к нему со стороны второй колонны. И что она там делала? Похоже, девушка также увидела, что творится около ее кавалера и как он уже готов увлечь Манефу в центр залы, потому что резко остановилась и уперла руки в бока. Глаза ее в прорези маски сверкнули никак не хуже брильянтов на Манефиной табакерке.

– Ну же, Федр, идемте! Tout seulement de nous attendent[11].

Как в тумане, Тихон прикоснулся к Цирцее и сквозь головокружение от ее духов и теплой близости ее руки, чуть не падая на ослабевших ногах, повлек партнершу к другим парам.

Хвала учителям кадетского корпуса, что вдолбили в Тихона манеры по самую макушку! Ведомый единственно музыкой и чувством такта, почти ничего не видя в окружающих цветных разводах, в которые превратились наряды гостей, молодой поэт упоенно вел даму согласно всем правилам полонеза. Даже ни разу не наступил ей на ногу и не толкнул соседнюю пару, что было удивительно.

– Вы почитаете мне свои новые стихи, Федр? – с усмешкой шепнула ему девушка, приблизив к уху розовые губки. – Только не те, что в столичных журналах печатают, а запретные.

– Неужто басни? – выдавил Тихон при ответном движении.

– Кому басни, а кому и правду, – плотоядно облизнула губы Манефа. – Покажете мне, каково быть вашей Иппокреною?

– Сегодня? – не чуя себя от восторга, спросил Тихон. Сердце его заполошно стучало. – Но как же? Гости, отец ваш, лакеи повсюду… L'enchanteresse![12] Как я посмею коснуться вас, Цирцея?

– Подымайтесь через два часа на третий этаж, когда все упьются и сомлеют. Там и поглядим, на что вы осмелитесь.

Время танца промелькнуло будто мушкетная пуля. Манефа, розовая и слегка растрепанная, манерно поклонилась Тихону и благосклонно приняла ответный поклон, а затем позволила отвести себя к мрачным ухажерам. Там Тихона оттерли от объекта страсти и принудили искать утешение в бокале фронтиньяка.

Так поэт сумел очухаться и здраво рассудить, что нынешняя карусель – что-то необыкновенное, и прежние в подметки ей не годятся. Молодая кровь горячо стучала у него в висках и вообще клокотала в сосудах, требуя немедленных поступков или хотя бы повторного танца.

Однако музыканты дали гостям передохнуть и наигрывали что-то незнакомое, да еще на модных рожках, под которые танцевать было непривычно.

– Так-то вы держите свои обещания, сударь? – услышал он холодный вопрос.

Прямо перед ним стояла Глафира и обмахивалась китайским веером.

– М-м-м… Я честно старался отыскать вас, Глафира Панкратьевна. Поверьте, отказаться было никак невозможно, репутация госпожи Дидимовой могла бы пострадать. Это было бы непорядочно, отказать ей в танце.

Девушка решительно развернулась, чтобы уйти.

– Позвольте пригласить вас на второй танец! – запоздало воскликнул Тихон.

– Нет, я уже приглашена. Но о третьем подумаю…

Пока Тихон разгонял туман в голове, что выражалось в активном распитии вина, карусель вошла в полную силу. Контрданс он не танцевал, а потому благополучно пропустил его, хотя и подвергся активному натиску нескольких девушек, которые в сопровождении мамаш медленно проплыли мимо него.

Тут седовласый Робин Гуд с луком за спиной остановился рядом с поэтом и обратился к нему со словами:

– Прочитал вашу заметку, сударь, с превеликим интересом.

– Господин Берцов? – Тихон узнал писклявый голос Председателя губернской Комиссии о строении дорог. – Вольно же вам увлекаться подобными пустяками!

– Не скажите, – покачал тот головой. – В нашем государственном деле всякие сведения полезны, особливо такого необычного свойства. Кое-кто в купеческом сословии уже подумывает придержать денежки, а не ассигновать их на постройку дорог. Нехорошо получается.

– Я не верю в марсианцев, – убежденно заявил поэт.

– Et est bon![13] Кому они надобны, эти мифические летуны с огоньками? Как бы Государыня внимания на вашу писанину не обратила, вот что меня тревожит. Князь Хунуков уже лично ознакомился и мне свое мнение высказал… Каково тратить его драгоценное время на вымыслы? От лукавого все.

Тихон отставил бокал и постарался привести в порядок мысли, прыгавшие с Манефы на Глафиру, а теперь еще и на проклятых марсианцев. Пришлось для верности потереть виски. Дурацкие лавровые листья ерзали на черепе, отчего нестерпимо хотелось сорвать их и от души почесаться! Даже в парике так худо не бывало.

– Что-то я не соображу, господин Берцов, к чему вы ведете. Вам бы лучше к Матвею Степановичу Толбукину обратиться, это он мне расследовать дело поручил и наказал, каков должен быть матерьял. С него и спрос.

– Господин Толбукин, как бы понятнее высказать, о благе газеты печется и читателей, для него лишь бы страсти возбудить, да общественное мнение взбаламутить. Ишь, марсианцев изобрел!

– А мне казалось, этот достойный человек мыслит государственно, оттого и должность занимает по праву… К тому же люди будто бы видели воздухолет.

Председатель с кем-то раскланялся, отмахнулся от чьего-то призыва и возобновил туманную беседу с поэтом:

– По праву только Государыня на месте, – заговорщицки хмыкнул он. – Прочие же воле ее подвластны и во всякий момент с кресла слететь могут. А что видели, так у нас людишки и чертей видят, как напьются до полусмерти.

Недоброй памяти Антипка Рогачев тотчас всплыл у Тихона в памяти. Чудом этот Антихрист не пожег Епанчин и окрестные имения, мимо со своим «войском» протопал. Отец рассказывал, что крестьян в тот год от него убежало душ двадцать, все как один ленивые пьяницы. Впрочем, сомнительно, чтобы Берцов старался вызвать у собеседника именно такие соображения.

– Ладно, вот вам мнение губернатора Хунукова, сударь, – без обиняков заговорил Председатель.

Как видно, он отчаялся пробиться сквозь тугодумие Тихона. Откуда было ему знать, что мысли и чувства поэта сейчас прямо-таки кипят после мимолетной беседы с Манефой, а все прочее в этой зале кажется ему жужжанием надоедливой мухи?

– Вы в своей заметке положительные аргументы привели, от Невтона и прочих светил иноземной науки. Однобоко просветили, скажу я вам. Так вот надобно и противуположное мнение захватить, от российской науки и духовенства, так сказать. Не все же на Невтонах зиждется, и наши доморощенные ученые и святые отцы прозревать суть явлений могут.

– Так мне надо марсианцев дезавуировать, – догадался Тихон. – Я ведь и Ломоносова цитировал, а не только Невтона. А как же господин Толбукин? Что на мою отсебятину скажет?

– С ним поговорят на эту тему, – заверил Берцов. – Вам же денежки не помешают, сударь? И стихотворение в довесок напечатаете… Приличное, – добавил он многозначительно.

– Я решил оставить стихоплетство и посвятить себя целиком благоустройству имения. От того же лукавого эти стишата.

– Истинно так! Что же, ожидайте с легкой почтой потребные для составления заметки мысли наших сограждан.

Председатель дорожной комиссии наконец угомонился и раскланялся с Тихоном, очевидно довольный своей дипломатией. Особо ему нравился, видимо, намек на определенное мнение святых отцов о срамных стихах Балиора. Вот они с какого бока ухватить решили! Мол, мы все знаем о твоих пиитических безобразиях, так изволь плясать под нашу сопелку и слушать указания.

Такие приземленные думы чуть не выветрили из графа Балиора предвкушение скорой тайной встречи с Манефой. Почуяв опасность этого, Тихон принудил себя забыть о марсианцах и двинулся по зале, чтобы приветствовать наконец знакомых, буде такие опознаются среди переодетых карусельщиков.

Как нарочно, каждый второй приятель расспрашивал его о пресловутой заметке, а каждый четвертый шепотом, отдалившись от ближайшей дамы, просил стихи, чтобы переписать их к себе в альбом. Все при этом требовали выпить с ними. Это становилось невыносимым, так что Тихон быстро прекратил вояж.

– Господин Балиор! – обрадовался его возникновению Глафирин отец.

– У вас венок на затылок съехал, – поджав губы, сообщила его супруга.

Оба прятались за обликом бюргерского семейства, так что стоящая рядом русская «крестьянка» Глафира смотрелась забавно. Особенно после того, как повязала на шее белую ленту quadrille de la reine, по примеру французской королевы Марии Лещинской.

– Прошу вашего позволения ангажировать Глафиру Панкратьевну на полонез, – сразу же после взаимных поклонов выступил Тихон.

Девушка подозрительно замерла, но затем все же отдала веер матери и согласилась составить поэту пару. Явление Тихона и его воспитанные речи лишь ненамного смягчили ее сердитый подбородок – хорошо еще, что маска скрывала явные признаки ее недовольства.

– Погодите, прилеплю только мушку, – всполошилась госпожа Маргаринова и с ворчанием извлекла коробочку из поясного кармашка. Из нее она уже выцарапала мушку средней величины и приладила ее на лицо нетерпеливо притопывающей дочери, рядом с уголком губ. – Ну, с Богом.

Танцуя с Глафирой, поэт все высматривал в толпе Манефу. Первая красавица, понятно, без ухажеров не была ни минуты, и сейчас ее кружил какой-то хлыщ в казачьей форме, с саблей на боку. Тихон постарался поймать взгляд Манефы, но ему это не удалось – девица о чем-то любезничала с кавалером. От такого предательства в груди поэта полыхнул нешуточный пожар ревности и негодования, однако он принудил себя успокоиться. «А что, ежели она не только меня наверх позвала? – резанула его чудовищная мысль. – Или того хуже, забыла обо мне?»

– Что-то вы невпопад танцуете, сударь, – сказала Глафира. – Вам нехорошо?

– Боюсь, застежки отскочат, – признался поэт. – Тога распахнется и на пол падет, останусь в одних полотняных шароварах, рубашке и венке.

Ставши римлянином, надобно было называть хламиду тогою, пусть и нет между ними существенной разницы. Твердые Глафирины губки наконец-то сложились в улыбку, и девушка против роли рассмеялась.

– Так вам требуется помощь! Жалко, что мне непозволительно трогать ваши застежки.

– Придется позвать лакея.

Карусель вступила в полную силу: музыканты согрелись шампанским, гости свыклись со своим нелепым видом, лакеи взопрели за перетаскиванием закусок и напитков. Домино, венецианы и капуцины гостей так и мелькали.

Сразу после третьего полонеза Тихон в компании с Глафирой – назло Манефе, пусть видит и помнит о своем приглашении! – снова отправился «в обход» здания, повсюду натыкаясь на знакомых и беседуя о литературе, марсианцах, выборах городского головы, скором праздновании именин супруги генерал-губернатора и всем остальном, что занимало умы просвещенных дворян губернии.

– Что есть поэзия? – глубокомысленно выступил Тихон под жадными взорами приятелей, возвышенную беседу поддержал. – Известно, поэзия есть искусство о какой бы то ни было материи трактовать мерным слогом, с правдоподобным вымыслом для увеселения и пользы слушателей. Вымысел – необходимое условие для поэта, иначе он будет не поэт, а версификатор.

– Vous avez inventé cela?[14]

– Нет, Феофилакт Кветницкий, но я с ним согласен.

– Да уж, увеселения в ваших виршах с избытком!

– Главное все же фантазия, друже.

С собой он теперь таскал один и тот же бокал с понтаком и время от времени смачивал в нем губы. От полноценного питья Тихон с сожалением отказался, чтобы быть во всеоружии на третьем этаже… Безуспешно смущали его и яства – трюфеля, фрукты, конфеты и прочие.

«Батюшка, с моей-то потанцуй», – то и дело слышал он призывы матрон, однако стойко отнекивался.

Крышка часов со щелчком отошла в сторону, и обе стрелки резанули поэта по душе. Он запнулся на полуслове, извинился перед Глафирой и компанией, к которой они прибились, и зашагал в сторону лестницы.

– Тихон Иванович! – окликнула его девушка. – Вы куда-то торопитесь? Застежки?

– Я вскорости буду, – отозвался он и вымучил ободряющую улыбку.

Возле уборной в нетерпении прохаживалось трое господ, так что поэт с полным правом мог подняться на следующий этаж, не вызвав подозрений. Но и выше наблюдалась бурная жизнь. Матроны и старики, не говоря уж о юных парочках, заняли тут многие диваны, скорее всего во всех комнатах. Кто-то катал шары на бильярдном столе, очень многие играли в карты… «Где я там буду ее искать?» – озадачился Тихон.

Он еще раз сверился с часами: было уже почти девять. Сверху до него донесся взрыв смеха, и полный нехороших предчувствий, поэт двинулся на третий и последний этаж Собрания.

Библиотечная зала была не пуста! Довольно обширная компания разнообразно наряженных личностей, некоторые без париков и даже надоевших масок, восседала окрест горящего камина. С замирающим сердцем Тихон узнал Манефу. Она чему-то громко смеялась и отпихивала руку наглого юнца.

– А вот и наш вития пожаловал! – вскричал кто-то, и общее внимание моментально переключилось на новое лицо.

– Федр стихи российские почитать пришел!

– Ainsi qu'est![15] – Звонкий голос Манефы разом осадил всех готовых выступить завистников. – Господин Балиор… то есть знатный поэт… пришел по моей просьбе, чтобы познакомить со своими новыми стихотворениями, кои любого нашего Сумарокова и прочих затмят силою чувства.

«Вот меня зачем призвали», – подумалось Тихону. При этом он испытал неимоверное облегчение, словно готовилось ему самое тяжкое в мире испытание, и лишь в последний миг Всевышний отменил его. И разочарование тоже почувствовал.

Уже почти успокоившись, он направился к Манефе, чтобы сесть в кресло подле нее. Поэтический задор постепенно овладевал им – то ли крепкие напитки были тому причиной, то ли присутствие первой красавицы губернии. Но тут он увидел напротив своей «дамы сердца», рядом с книжным шкапом супружескую чету Берцовых, и словно обух обрушился ему на макушку – он споткнулся на ровном паркете и наверняка выпучил глаза. Хорошо хоть маска скрыла его гримасу недоумения.

– Не думаю, что это прилично для юной девушки, – аккурат подгадал момент выступления Председатель дорожной комиссии, – выслушивать неподобающие слуху вирши.

Его супруга, круто набеленная дама в красном платье на гротескно большом панье, чинно кивнула. Рука ее при этом нервно трепыхала веером, в котором поблескивал шипковый «глаз» из киевской мусии.

– Вы мне запретите? – насмешливо осведомилась Манефа. Она сняла маску и небрежно швырнула ее кому-то из пажей. – Вас папенька уполномочил за мною следить?

Видно стало, как Берцов покраснел, и воздух с особенным шумом стал вырываться из его ноздрей, будто у быка по весне. Только стука копыт-каблуков по паркету не хватило. Однако он промолчал, и Тихон задал себе мысленный вопрос: «Неужто следит, чиновная харя? Что ж, послушай и ты».

– Что ж, мы не будем смущать ваши чуткие уши, господа! – объявила Манефа и поднялась.

– Ну и славно, девочка, – обрадовалась госпожа Берцова. – Вот лучше котильон потанцуйте!

Предложение было дельным, но Манефа лишь хмыкнула.

– Мы удалимся от вас на балкон. Что-то здесь становится душно… А вы можете и потанцевать, коли желаете.

Она презрительно повела плечом и развернулась к портьере, за которой была стеклянная дверь. Вся до одного ухажеры с веселым гиканьем вскочили и ринулись распахнуть дорогу перед своей госпожою, но она остановила свиту резким окриком:

– Сидеть!

Все так и застыли.

– Но как же… Разве так годится?.. А мы как? – вразнобой забухтела молодежь. – Мы тоже хотим послушать…

– А кто Тихона Балиора хулил? – вскричала Манефа. – Кто мне говорил, что он бездарный стихотворец и острог по нему плачет? Вы все!

– Истинно плачет, – горячо подтвердил Берцов и также поднялся.

Видно, успел забыть о своем же уговоре и вознамерился уберечь девушку от уединения с сомнительной личностью. Не иначе строгую памятку от Петра Дидимова получил, Робин Гуд фальшивый.

– Ничего, подождете тут и не сомлеете, – отрезала Манефа.

Она разгорячилась и всем видом ясно показывала, что отступать от задумки не намерена. Причем поза ее была столь решительна, а голос тверд, что спорить с барышней Дидимовой никто не посмел, даже Берцов. Он беспомощно плюхнулся на диван и до хруста стиснул руку жены. Тихон прошел мимо него и подал мимолетный ободряющий знак – мол, все помню и рамки приличий не нарушу, чем вряд ли особо утешил растерянного Председателя дорожной комиссии.

– А вы, любезные, не дайте господину Берцову за папенькой сбегать, не то всех отставлю.

Медный ключ со щелчком провернулся в дверном замке, и вот уже Тихон с Манефой оказались отделены от всех толстым матовым стеклом. Девушка с особым злорадством воткнула ключ в прорезь и сделала обратный оборот – теперь сюда могли ворваться только высадив дверь.

Тихон судорожно вдохнул свежий воздух, пропитанный запахом палой листвы и Манефиных румян – девушка стояла в шаге от него с упертыми в бока руками.

– Никак боишься? – спросила она шепотом.

– Ведь твой отец меня и убить может, кто ему помеха?

Балкон был шириной в три сажени и длиною в шесть, с толстыми каменными перилами, и нависал над самым крыльцом здания, опираясь на колонны. Снизу слышались голоса гостей, вздумавших отправиться восвояси, разговоры конюших и лакеев, храп лошадей и стук колес. Вокруг шумели на ветру полуголые деревья, и балкон был густо усыпан их палыми листьями. Только Луна, которую порой заслоняли тучи, да призрачный свет из библиотеки озаряли поэтическую сцену.

– Да хотя бы я. Он у меня по линейке ходит, если ты не знал, – хищно усмехнулась Манефа, затем потянула вверх маску Тихона и отбросила ее. – Ну, читай свои вирши.

– М-м-м… «Сеновал» называется. Ну… Позвала меня девица в сене жо… э… Ой. Покрутиться. Там же неприличные слова через одно. Может, не надо?

– Надо, Тиша, надо.

– Ладно, тогда я лучше другое почитаю.

И поэт приступил к сбивчивой декламации своего последнего эротического творения. Поначалу он еще отводил взгляд и проговаривал слова без всякого чувства, но постепенно забыл обо всем и преисполнился тайного, стыдного восторга, и при каждом толчке Манефиных ладоней – а она направляла его к перилам – словно адское пламя вспыхивало в низу живота. Источником его были девичьи затуманенные глаза.

Деревня. Вечер. Час закатный.

Младой жуир, как тополь статный,

Плечистый, внешностью приятный,

Зрачком блудливый, речью – ладный

идёт вприсядку.

На девок глянет – те краснеют,

На баб – те пламенно влажнеют

Кудрявой скрытницей своею,

Где наш лихач карт-бланш имеет

окучить грядку…

Когда Тихон уже не мог отступать, руки Манефы скользнули ему под тогу и еще дальше, миновали верх кюлотов и словно жаркие змеи устремились вниз по его бедрам. Девушка по-кошачьи прижалась к поэту и вдруг стала опускаться на колени.

В этот момент застежка тоги на плече отскочила и со звоном упала на камень.

– Постой, – булькнул Тихон. – Что ты творишь?

– Чем тут не сеновал? – отозвалась Манефа куда-то ему в пупок, добавив к дыханию язык.

– Подожди. – В мочевом пузыре поэта с внезапной мощью разлилась боль, прямо-таки резь. – Я сейчас не могу, мне в уборную надо.

– Давай с балкона, – приказала девушка и отодвинулась, поднявшись. – Минутное дело… И сразу продолжим. Ты мне еще что-нибудь такое же гадкое почитаешь. – Она облизала губы и повела телом, словно кобра перед броском.

С порывом прохладного ветра в голову Тихона робко вернулся разум.

– Но как же?.. Ведь там люди. Я не могу полить им головы, и вообще… Нет, мне неудобно. Нехорошо как-то, Манефа, неподходящее тут место. Пыльно и холодно.

– А где подходящее, в супружеской постели? – криво усмехнулась она и отвернулась. – Боишься, что ли?

– Н-ну… Не то чтобы… А если услышат, войдут? Давай внутри где-нибудь, – уже чувствуя, как Манефа отдаляется от него, в панике прошептал поэт и шагнул к ней, чтобы обнять. Но девушка выставила руку и не позволила коснуться себя.

– Ступай, – равнодушно сказала она, – сама справлюсь…

– Мне вернуться?

– Ступай, говорю. Можешь идти в свою уборную и не возвращаться. Пугливых не люблю.

Почти ничего не видя, Тихон пошарил в листьях, пытаясь найти застежку, но та как сквозь камень провалилась. Зато под руку подвернулась маска. Терпеть больше было невыносимо, и он дрожащей рукой повернул ключ и с трепетом шагнул в душную библиотеку, раздвинув телом портьеру.

– Наконец-то! – вскричал красный словно вареный рак Берцов и ринулся на балкон, однако дверь перед его носом с треском затворилась. – Сударыня! Госпожа Манефа! Пустите же меня или выходите оттуда! Что с вами?

– Я занята, – послышался злой голос.

– Что вы с ней сделали, сударь? – визгливо крикнула госпожа Берцова.

Буквально все в библиотеке глядели на Тихона кто с ненавистью, кто с завистью – равнодушным не остался никто.

– Ничего, уверяю вас. – Он пожал плечами и придержал сползающую тогу. Проклятая застежка! – Всего лишь прочитал маленькое невинное стихотворение. С Манефой все хорошо, но нее внезапно закружилась голова от свежего воздуха, и она решила еще немного отдышаться… Позвольте откланяться.

Сомнительно, чтобы кто-нибудь поверил ему, однако сбить волну страстей поэту удалось. Он беспрепятственно прошел по коридору, стараясь держаться прямо и естественно, хотя его так и подмывало побежать.

В уборной он долго унимал дрожь рук под струей воды – рукомойник так и звенел под его неловкими тычками. Бессильное бешенство на самого себя переполняло Тихона, и в то же время некое холодное спокойствие – выстоял, справился со звериной натурою. Что могло бы стрястись, послушай он Манефу и тем более поддайся ее страсти, невозможно было представить. Как она сама глядела бы на него, если бы Тихон дал ей воплотить в жизни стихотворные приключения двух влюбленных?

«Захочет ли она еще со мною говорить? – печально свербела мысль. – Ну какой же я несусветный дурак, дурак!» И он чуть не принялся биться головою об зеркало, что показывало ему ненавистно-тупую физиономию жалкого неудачника, который прошляпил свой единственный шанс завладеть красивейшей девушкой всех Рифейских пределов и ее несметным приданым. «Эка размечтался! Поиграла бы да бросила», – осадил себя Тихон и скрипнул зубами.

Он почувствовал, что еще немного – и свихнется, а потому набрал полную пригоршню воды, растерял половину, а остаток плеснул в горящую физиономию. Потом ударил-таки кулаком по макушке, вытер лицо подолом тоги и заставил себя выйти из уборной.

И тут же услыхал полный ужаса женский вопль!

Судя по тембру голоса, верещала госпожа Берцова. Сразу же к ней присоединился нестройный гул одинаково испуганных голосов, а вслед за тем послышались и визгливые выкрики самого Председателя дорожной комиссии, который повторял имя Манефы.

Тихон бросился в библиотеку и застал удивительную картину – индеец, пират, египтянин и прочие юные шуты, давясь и толкаясь, пыталась выскочить на балкон. Тихон схватил за плечо крайнего, кизляр-агу, и властно развернул к себе перекошенным лицом.

– Куда? Зачем? Что случилось?

– А? Чудо! – Фальшивый турок с нарисованными усиками вырвался и скакнул наружу.

– Манефа упала? – обожгло поэта.

Он встал в дверях и попытался понять, что тут происходит. К его истовому облегчению, вниз никто не таращился – напротив, все указывали пальцами в небеса и выкрикивали одно и тоже слово. И первым произнес его Берцов – «марсианцы»! Тихона пробил нервный смех, и он взглянул туда же, куда и все.

На фоне блеклой Луны, полуприкрытой быстрыми клочьями ночных облаков, удалялось что-то огромное, с вертушкой на голове!

– Стреляйте же! – взвизгнула госпожа Берцова. – Унесут же черти, унесут! Почему никто не стреляет?

Скоро снизу раздался сухой хлопок фузеи, вслед за которым среди лошадей и гостей началась подлинная паника. Судя по всему, большинство решило, будто на город напали башкиры или беглые крестьяне, и глупые выкрики вроде «марсианцы!» только укрепили их в этом мнении. Воздухолета к тому моменту уж и видно не было, все скрыла ночь. И никаких огоньков по его краям уже не светилось, как успел сообразить Тихон.

Дворянское Собрание наполнилось визгом и топотом. Лакеи, гости, повара и жандармы метались в поисках башкир или спасались от них за пределами здания. Кареты, дрожки, одноколки со стремительным перестуком копыт и колес, щелчками хлыстов растворялись на окрестных темных улицах.

Ухажеры Манефы также поспешили на лестницу, торопясь улизнуть с места происшествия. Многим повезло, вот только семейство Берцовых, Тихон и несчастный турок угодили под перекрестье взглядов сразу нескольких людей, поднявшихся в библиотеку. Возглавлял их сам заводчик Петр Дидимов.

– Я слышал, как тут кричали имя Манефы, – холодно сказал барон. – Где она? Нам пора уезжать, все равно карусель нарушили. То ли башкиры, то ли марсианцы… Где Манефа?

Все подавленно промолчали, отчего госпожа Дидимова, миниатюрная женщина в костюме голландской купчихи, охнула и закатила глаза – пришлось рядом стоящему лакею спешно подхватить ее и уложить на диван.

– Мамочка! – заскулил ее десятилетний сын.

– И тут вы, Балиор! – Усы Дидимова встопорщились, когда он распознал среди застывших перед ним гостей Тихона. – Что вы сделали с Манефой, куда спрятали? Где моя дочь?! – Последний вопрос прозвучал подобно раскату грома, отчего у всех присутствующих волосы поднялись дыбом.

Все в губернии знали, как заводчик боготворит Манефу, во всем потакает и прощает любые шалости, отчего всякий, кто хотя бы намеком обидит ее, подвергается ужасной опасности сгинуть в остроге или вовсе пропасть бесследно. Бывали, говорят, и такие случаи.

– Позвать сюда жандармов! – взревел Дидимов. Лакей с грохотом ссыпался по лестнице.

– Марсианцы, Петр Сергеич… – промямлил Берцов.

– Что? Повтори! Кто тут марсианец? Балиор, что ли?

Несчастный Председатель дорог заплетающимся от ужаса языком поведал, как услыхал вместе с прочими крик с балкона, где заперлась Манефа. Как он принялся биться в дверь плечом и наконец с помощью египтянина вышиб ее, едва не вместе со стеклом, и как успел увидеть во всей ужасной мощи воздухолет марсианцев с бледными огоньками по низу, что уносил прочь несчастную девушку.

– Это все он, он в своих писаниях накаркал! – взвизгнул под конец Берцов, уткнув палец в Тихона.

– Как она очутилась одна на балконе? – с холодной яростью осведомился Дидимов. Слушал он внимательно, даже напряженно, и весть о марсианцах явно потрясла его вне всякой меры. – Как, спрашиваю вас, мог воздухолет незамеченным подлететь и пленить Манефу? Если бы какие разбойники с дерева прыгнули, тати или башкиры! Но с воздуха! Вы сошли с ума, все сразу.

У многих отлегло от сердца – как ни странно, заводчик не набросился с тростью на всех и каждого, а взял себя в руки и стал уточнять детали.

Тут и жандарм с фузеей прибежал, который подтвердил – да, после криков с балкона и он заметил удаляющуюся по небу черную тень с огромным винтом, и даже выстрелил в нее. Попал ли, нет, то неведомо, разве марсианцам что от простой пули сделается? Вот кабы из пушки шмальнуть, то при удаче ядро могло бы и пробить обшивку воздухолета, коли она деревянная…

Подошел и комендант жандармской Управы полковник Буженинов, которого успели удержать перед самым отъездом – он почти умчался самолично преследовать убегающих в переулки башкир. Весть о марсианцах этот доблестный служака выслушал с откровенным недоверием.

– Вы сумасшедшие, – повторил Дидимов с круглыми глазами. – А ты, Берцов, я ведь просил тебя надолго ее одну не бросать! Ты же мне говорил, что Балиор полную чепуху написал и скоро будет опровержение. А оно вот как оказалось!

– Госпоже Манефе стало душно, – пролепетал почти черный Председатель дорожной комиссии. – Она вышла на балкон и закрылась, чтобы никто не помешал ей любоваться Луною.

– Одна?

– Со мной, – сказал Тихон.

Дидимов словно бешеный пес метнулся к поэту и уже занес руку, чтобы ударить его, но в последний миг сдержался. Тихон, впрочем, приготовился отразить наскок – он был на голову выше заводчика, хотя и не толще. Никакой вины за собой он не ощущал и не съежился, и Петр Дидимов, очевидно, почувствовал его горькое спокойствие.

– Она всем грозилась, что собирается потребовать от тебя чтения стишат. – Дидимов провел по глазам ладонью. – Так и было?

– Да, я прочитал короткие вирши и сразу удалился с балкона.

– Он застежку там обронил! – злорадно выкрикнул Берцов. – С хламиды своей!

Заводчик медленно поднял прищуренные глаза на Тихона, и тот поразился, какая страшная и тяжелая усмешка полыхнула в них.

– Да, я всего лишь обронил застежку от тоги, – спокойно кивнул Тихон, хотя его так и подмывало отступить и пригнуться. – Не сумел в листьях отыскать.

– Сейчас найдешь, – по слогам проговорил Дидимов. – Что она сказала перед тем, как ты ушел?

– Что желает побыть одна.

– Дамы и господа! – объявил полковник Буженинов, прервав «допрос». – Прошу выслушать меня. Налицо небывало дерзкое похищение дочери уважаемого подданного, кем бы оно ни было совершено. – Комендант приблизился к двери, ведущей на балкон, и подал знак капралу подойти. – Приготовьте побольше свечей для осмотра места преступления! Довольно разговоров. Пока мы с вами толчем воду в ступе, тати уносят девушку все дальше, а потому предлагаю всем немедля отправиться по домам и не мешать расследованию. Другое дело, останутся только господа Берцов и Балиор, как возможные свидетели умыкания.

– Я тоже, – заявил Дидимов. – Это все-таки моя дочь пропала, сударь.

– Нельзя, Петр Сергеич, – мягко возразил полковник. – Тут надо все тщательно осмотреть и выявить преступные следы. Позаботьтесь лучше о супруге и сыне! Им положительно нужно утешение и ваша поддержка. А способствовать возвращению дочери вы покамест никак не можете.

Дидимов нехотя кивнул и отошел к семье, где с раздраженным видом принялся утешать супругу. Держался он весьма сдержанно, будто не пережил только что самое трагическое происшествие, какое только может выпасть на долю отца. Тихону, да и все прочим, оставалось лишь подивиться его выдержке. Наперебой выражая сочувствие, гости и лакей сопроводили семейство заводчика вниз, а полковник Буженинов присел на корточки на пороге балкона и с помощью трех больших свечей, две из которых держали над его плечами поэт с Председателем дорожной комиссии, стал внимательно осматривать место преступления.

– Листва сдута на перил и с середины балкона! – сразу же заметил отличие Тихон.

– Крыльями, что ли?

– Воздухолет крутил лопастями над макушкою, – догадался Берцов.

Действительно, на открытых частях балкона палой листвы осталось совсем мало. Судя по всему, марсианцы возбудили своим летательным аппаратом такой сильный поток воздуха, что тот поднял ее ввысь и почти очистил балкон.

Буженинов аккуратно вышел наружу, прикрывая свечу от ветра.

– Как сие могло произойти? – задал он в пустоту вопрос и повернулся к Берцову. – Сударь, с какого момента вы наблюдали полет марсианцев? Сколько до них было саженей, по вашему мнению?

– Никак не меньше двадцати. Точнее не скажу, все-таки темно…

– Так… А вы, сударь, когда покидали место преступления, что-нибудь в небе видели? – спросил он у Тихона.

– Я смотрел только на Манефу.

– А звуки? Треск или гудение вертушки, например. Ведь не может такая большая штука крутиться бесшумно.

– На ступенях Собрания и рядом стоял приличный гам. За ним я мог вовсе не услышать даже заметного треска. Если бы дело происходило в почти совершенной тишине, вот как сейчас… Может быть, тогда…

«Все из-за меня! – мысленно бил себя по сусалам Тихон. – Кабы не я со своими стишатами, она бы и на балкон-то не пошла! Я во всем виноват, дурень». Все переживания нынешнего вечера так больно ударили по нему, что в голове осталась одна лишь высушенная логика.

– А вот и ваша застежка, Тихон Иванович, – сардонически хмыкнул Берцов и уже протянул к ней руку, как полковник схватил его за запястье.

– Не трогайте! Сначала я осмотрю предмет.

Пресловутая застежка лежала, как ни странно, на перилах, а вовсе не на полу.

– Было бы на что глядеть…

– Не может быть, – удивленно пробормотал поэт. – Я прекрасно помню, что она звякнула внизу, и отскочила совсем не на ограду. Она бы, наверное, тогда вовсе вниз улетела. Нет, я положительно помню звон со стороны пола.

– Вы уверены?

– Ну конечно, я же сказал.

«Желто-красных листьев» подле утерянного предмета не наблюдалось, словно их смахнули метлою. Буженинов со свечой наклонился над застежкой и застыл в такой позе на значительное время, будто следил за передвижением какого-нибудь крошечного муравья.

– Что бы это значило? – наконец повернулся он к свидетелям. – Зачем тут нацарапано это слово?

На каменной поверхности перил отчетливо виднелись три буквы «аки». Причем видно было, что появились они тут совсем недавно, не более часа назад, потому что мелкий каменный порошок рядом с кончиками букв еще не успел смыть дождь. И на острие застежки виднелись следы того же пыльного вещества.

Буквы казались оставленными в большой спешке и обрывались внезапно – пишущий их человек не успел до конца вывести «ижицу», времени у него не достало. Может, он и вовсе «ш» или «у» замыслил начертать?

– Это послание, – уверенно заявил Буженинов и выпрямился. – Другое дело, что хотела сообщить нам Манефа? «Аки звери»? «Аки люди»? «Акулина»?

– «Акулы прилетели»? – предположил Берцов и нервно хмыкнул.

– Что гадать, – вздохнул Тихон. – Манефа пропала в лапах марсианцев, выручать ее надобно. Вот если бы она стрелку нарисовала, куда ее понесли…

– В небесах нам ее нипочем не достать, – покачал головой полковник. – Кружи воздухолет над нашими головами, в ста саженях, и то бы мы не сумели его приземлить. Не стрелять же пулями и ядрами по марсианцам, когда там наша человечья девушка в плену?.. Никто не позволит. Другое дело, как-то вынудить их опустить ее на землю, но как? Хорошо, больше ничего не замечаете?

На этом первичный осмотр места преступления был завершен. Буженинов приказал капралу Тотту, что храбро палил в небеса, организовать охрану библиотеки и особенно балкона от посягательств. Ввиду крайней важности дела для общества и его небывалого прежде свойства, работу по «поимке преступников», как он выразился, комендант возложил лично на себя.

Особо он распорядился охранять вековой дуб, толстые ветви которого частично нависали над балконом и откуда мог спуститься тайный марсианский лазутчик, дабы уничтожить следы умыкания.

– Утром произведу с помощниками повторный тщательный осмотр, – уверенно заявил Буженинов. – Причем не только этого места, но всего ближнего окружения. Злоумышленники могли снижаться не только тут. Опросим жителей окрестных домов… Наверняка марсианцев видали многие, если они тут и в самом деле побывали.

– Что же, вы нам не верите? – набычился Берцов.

– Следствие во всем разберется, сударь. От алкоголю и черти явиться могут, не только марсианцы.

Впрочем, весь его вид говорил о том, что дело представляется доблестному коменданту безнадежным, и выполняет он предписанные Уставом действия только лишь для того, чтобы Дидимов не сумел к нему придраться. Ежели Манефу похитили бы простые башкиры или еще какие ходячие тати для вымогания золота из богатого заводчика, дело могло бы нормально расследоваться губернским магистратом или судом верхней расправы, но неведомые летуны? Которые к тому же, как полагают авторитетные ученые, вознамерились изучить людской род в небесных лабораториях словно мышей? Со страшным оружием вдобавок, противу которого пушки с фузеями словно укусы комаров для слона?

Неудивительно, что Буженинов мало верил в успех расследования, хотя виду старался и не подавать.

Глава 3-я,

в которой Тихон улаживает городские дела. – Баснословная награда. – Страшное подозрение. – Внутри таинственного сарая. – Карта с крестиком. – Тихон отправляется на поиски возлюбленной.

Как ни скорбела поутру Марфа, Тихон сразу после завтрака приступил к спешным сборам. Перед одежным шкапом он почти не думал и не выбирал – и так знал, какая ему может понадобиться одежда.

Перво-наперво он надел поверх аби замшевый жилет, затем широкие кюлоты с карманами, все цвета merdoie для возможной маскировки, и подпоясался кожаным поясом, удобным для ношения охотничьего кинжала, который также не забыл нацепить. Ноги Тихон втиснул в мягкие сапоги bottine, а на голову нахлобучил густо напудренный, малый походный парик la chancelière и треуголку. И наконец, перекинул через руку редингот из темно-зеленого сукна – как бы ночью не померзнуть, доведись такая неприятность проскочить мимо теплой постели.

– Я ничего не забыл? – потребовал он у Марфы осмотра.

– Никак на ловитву собрались, барин! – всплеснула та руками. – А припасы путевые, а фляга с малиновой настойкою? Барбоску-то разве не берете? Совсем бедный песик извелся. Порох с пыжами не заготовлены…

– О том не тревожься, Марфуша. Ежели нынче не вернусь – считай, заночевал у Маргариновых или в полях. А пес мне нынче без надобности, сам справлюсь.

– Да как же без Барбоса на зверя ходить?

– Уж постараюсь как-нибудь! К тому же не поеду я нынче на ловитву.

Поэт запрыгнул в дрожки и помчался в Епанчин. Было у него три задумки, не терпящих промедления – сперва надобно посетить жандармскую Управу и разузнать о ходе расследования, потом наведаться в редакцию «Ведомостей» и обсудить берцовские намеки с Матвеем Степановичем Толбукиным… А самое главное, позарез необходимо отвезти Глафиру в имение и провернуть наиважнейшее дело. Вот оно-то и руководило в основном подвижностью поэта – любовь к похищенной деве и раскаяние в своем вчерашнем скудоумии творили с ним подлинные чудеса.

В Управу он прибыл часам к десяти, и вовремя. Полковник Буженинов с бледным видом как раз собирался отправиться к Дворянскому Собранию, чтобы толком исследовать место преступления.

– Я с вами! – загорелся Тихон.

– Очень уж вы близко к сердцу дело принимаете, – хмуро ответил комендант. – Другое дело, родственники и сановные лица, а вам-то что за печаль такая, что спозаранку явились?

Тихон смешался.

– Я немалым образом причастен к этому грустному обороту, – произнес он.

Два жандарма при саблях и с котомками для писчих книг, потребных для фиксации показаний, а также сбора улик, уже нетерпеливо гарцевали рядом. Но Буженинов не глядел на них – напротив, уделил поэту неожиданно пристальное внимание.

– Никто не винит вас, Тихон Иванович. Другое дело, что Манефа общалась с вами последним и могла обмолвиться о чем-нибудь таком, что интересно следствию. Но ведь вы же все дельное сообщили, не так ли? А! – махнул он рукою. – Коли марсианцы ее и умыкнули, тут уж ничего не попишешь. Другое дело, когда башкиры бузят. С ними хоть договориться можно, или припугнуть, а с пришлецов чего взять?

– Я могу помогать вам в этом предприятии по мере сил!

– Отчего бы нет? Извольте! Cela il vaut mieux, que ne pas faire ou les vers composer[16]… – Тихон сжал губы, но Буженинов говорил, как ни странно, не в осуждение, а с усмешкою. – Тем паче и отлика за возвращение девицы назначена отцом немалая. Сто рублей золотом! Дерзайте, молодой человек. Другое дело, закон при том не преступите… А впрочем, я бы вам искренне не советовал в это темное дело путаться, как бы чего дурного не вышло. Послушайте опытного служаку.

– А кто будет следствие курировать?

– Преступник пока не пойман и неизвестно, к какому сословию принадлежит, если тут можно вообще о сословиях толковать. Ведь неведомо, кто осмелился умыкнуть Манефу Дидимову. Верхний земской суд? Губернский магистрат, верхняя расправа? Не думаю… Другое дело, ежели совестной суд возьмется, потому как виновного не видно и воспротивиться некому, – невесело хохотнул он. – Рано о том размышлять, сударь, сперва улики собрать надобно и на злоумышленников указать. Окажутся и впрямь марсианцы – что ж, и без всякого суда смиримся.

– И с ними бороться можно, татями небесными! – запальчиво вскричал Тихон. – Коли прибыли в чужой монастырь, извольте устав его блюсти.

– Приложим все силы, Тихон Иванович, будьте уверены.

Полковник молодцевато вспрыгнул в седло и пришпорил коня. Зеваки прянули в стороны, когда вся троица с цокотом поскакала в сторону Дворянского Собрания. И Тихон также отправился по дальнейшим делам, благо до типографии было всего чуть – два квартала.

Денежная премия нисколько его не взволновала, хотя золото было бы для его скромного хозяйства совсем не лишним. Поэт уже чувствовал, что напал после напряженных раздумий на след похитителей, и благодарность Манефы за возвращение в отчий дом представлялась ему наивысшей наградой.

Его выступление по поводу мести марсианцам было целиком театральным. После ночных раздумий и сопоставления фактов Тихон почти не сомневался, что знаком с истинным похитителем Манефы Дидимовой.

– Граф Балиор! – обрадовался его появлению Толбукин. – Легки на помине. А мне как раз с утра письмо от самого князя Санковича доставили, с нарочным! Там и ваша фамилия упоминается.

– О чем письмо? – насторожился Тихон и уселся напротив начальника типографии. – Неужто его сиятельство предписал меня изловить и допросить вторично? Так я только что от Буженинова.

– Близко к истине, вельми близко, – подтвердил Матвей Степанович и помрачнел. – Трудное время, ох какое трудное нам выпало. Выборы на носу городские, а тут такая беда со вторым кандидатом стряслась. Предводитель дворянства в письме выражает соболезнование и со своей стороны обещает отлику в пятьдесят рублей золотом за вызволение девицы из лап преступников, кто бы ее ни умыкнул.

Тихон лишь грустно поднял очи горе, ничем другим такое известие сопроводить ему казалось неуместным. В том воля богатых и знатных, назначать такие колоссальные деньги на благое дело поисков девушки. Хотя он лично будет пытаться Манефу сыскать без оглядки на «презренный металл», по одной лишь любви.

– А может, и губернатор более не желает дезавуировать наличие пришлецов? – блеснул поэт подхваченным у Буженинова словечком.

– О том забудьте, сударь. После такого прискорбного события отрицать прилет марсианцев было бы нелепо, никто нам не поверит. Подумают, что мы народ в ложное успокоение вводим, тогда как надо, напротив, бдительность укреплять… Раз уж речь о губернаторе зашла, то он сейчас рекомендует подробнейше расписать в газете о происшествии и во всю ширь нашего охвату оповестить о вознаграждении Санковича и Дидимова. Думаю, со своей стороны его сиятельство князь Хунуков также отлику немалую назначит, не меньше семидесяти рублей. А также и к свидетелям воззвать, которые могли воздухолет в небесах усмотреть. Вот как в прошлый раз – почти пятеро их видали! Глядишь, и нынешний случай народное внимание привлек, оттого и вспомоществование будет с нашей стороны следствию. Хоть оно и без толку, нам с марсианцами тягаться, – добавил он безрадостно, совсем как Буженинов.

– Тут не мешает к Господу нашему воззвать.

Отставной полковник с пристальным интересом возился на Тихона, однако тот хранил серьезное спокойствие.

– Полагаете, это происки нечистой силы? Une interprétation curieuse[17].

– Примерно такая же, как и марсианская.

– Да чем же незамужняя девушка так могла запятнать себя перед Господом, что Диавол ее прилюдно похитил?

– А может, она была как раз вельми святой и тем угрожала рогатому?

– М-да. – После потрясенного молчания Толбукин в смятении откинулся на кресле и потер седые виски синими от чернил пальцами. – Что ж, углубляться в теологию, полагаю, мы предоставим святым отцам. И очень может быть, что вскорости следует ожидать официального с их стороны выступления.

– Не думаю, что моя ничтожная заметка будет уместной в таком случае…

– Князь Хунуков также ждет ее в экстренном выпуске газеты, и многие простые читатели. Я разве не доложил о его распоряжении выпустить спешный номер «Ведомостей»? У нас только три дня, чтобы собрать для него матерьял и отдать в набор… За отликою дело на постоит, средства из казны уже выделены.

Тихон лишь вздрогнул, тотчас припомнив, каковы были последствия предыдущего вознаграждения за его изыскательскую статью. Повел себя словно кабацкий ярыга!

– А секрет следствия? – спросил он. – Господин жандармский комендант Буженинов лично взялся за распутывание этого дела. Каково ему понравится мое разглашение всех обстоятельств оказии? Тем более они мне доподлинно неизвестны – один Берцов и видал, как умыкали Манефу, и то вряд ли поклянется, что застал сам момент похищения. Воздухолет уже далече был, когда он на балкон вырвался.

– Ах, так вы уже наладили дружескую связь с полковником? – воодушевился Толбукин. – Вот у него и разузнаете о новостях в раскрытии дела… Если оно вообще способно быть раскрытым, в чем я искренне сомневаюсь.

– В том нынче всякий сомневается.

Начальник типографии пекся лишь о составлении экстренного выпуска газеты, ничего более почтенного мужа сейчас не волновало. Тихон не стал обещать ему написание заметки о похищении и честно предупредил, что будет вынужден умолчать о «предыстории» балконного уединения Манефы Дидимовой, чтобы не славить лишний раз имя незамужней девушки. Но Толбукин лишь отмахнулся, занятый невеселыми мыслями:

– Сочините уж как сумеете, от вас как второго свидетеля примут с доверием. А что из улик упомянуть, какие были сделаны находки, так о том с Бужениновым договоритесь. Ссориться с жандармской Управой нам не к лицу. А теперь извините, сударь… Ох уж эти мне марсианцы! – в сердцах воскликнул он. – Хуже башкир стократно. От тех хотя бы знали чего ждать и оборониться могли, а эти?.. Налетели с неба, людей хватают при публике! Тьфу. Еще и газеты спешные про них выпускай! Днесь-то уж точно в Санктпетербурге всполошатся, помяните мое слово.

Тихон решил не усугублять переживания отставного полковника и попрощался с ним. Да и торопился он, на часы поглядывал – время уже к одиннадцати близилось, и следовало поспешить с визитом к Маргариновым, пока время обеда не грянуло. Тогда будет неловко с неотложными просьбами лезть.

Собственно, его предстоящий разговор с Глафирой и был самым важным в сегодняшней вылазке в город, все прочее лишь довесок.

Семейство Маргариновых проживало в собственном доме, неподалеку от заводской конторы и железоплавильных цехов с домнами. Оттого тут всегда несколько пахло гарью от сжигаемого древесного угля и слышался отдаленный глухой шум, когда механизмы и люди приходили в особенное движение. Крашеные желтым стены и синюю черепицу раз в год приходилось отчищать от копоти.

Тихон подергал за шнурок звонка и дождался появления прислуги. Гость он тут был нечастый, всего-то раз или два после возвращения из столицы и захаживал. А вот в детстве на именинах членов семьи Маргариновых бывать то и дело приходилось. Скоро Панкратий Маргаринов запросто, в шлафроке, подпоясанном персидским кушаком, спустился к гостю со второго этажа и провел в гостиную. Службу в приказе общественного призрения, где был начальником, он уже месяца три не посещал, уйдя по состоянию здоровья в отставку. А вот в театр буквально каждый день ездил, жить без него не мог, особенно жаловал оперу «Говорящая картина».

– С Глашей мириться пришел? – хмуро спросил Панкратий Маргаринов.

– Так точно, – кивнул поэт.

По приглашению хозяина он уселся в ильмовое кресло, обитое черной кожей с серебряными гвоздиками. Расписанные на клею парусиновые шторы были раздвинуты, отчего крупные холсты на стенах были видны во всех деталях. Картины представляли разные деревенские увеселения и праздники.

– Послушай, Тихон Иванович, а народ ничего не приврал? Сегодня уж мне жена твердит – поезжай к приятелям, разузнай что там к чему в Собрании было. Кто про марсианцев талдычит, а кто башкир поминает! Не разберусь я что-то. Не знаешь? Сорвались словно на пожар, прости Господи!

– Мало что я знаю, сударь, – нетерпеливо сказал поэт. – Мне бы с Глафирой потолковать, за вчерашнее покаяться. Полонез ей первый обещал, да нечистая сила попутала. От стыда себе места не нахожу.

– Оно верно! Глаша едва не плакала, как тебя с Манефой увидала. Что ж, дело молодое, а дева та прелестью своей кому хочешь глаза затуманит… – дипломатично высказался хозяин. – Но уж больно хороша для нашего брата.

– Я трезво на вещи взираю, мне мои шансы лучше чем всякому ведомы.

– Ну и молодец. Что ж… Глаша, к тебе гости!

Маргаринов стал медленно подниматься по ступеням, а Тихон едва успел перебраться с неудобного кресла на другое, поближе к горящему камину, как в гостиную со стороны девичьей половины вбежала Глафира. Будто она пряталась невидимой и ждала только знака, чтобы явиться. Так оно, может, и было, хотя доброжелательства на лице девушки не читалось никакого – единственно вежливость к посетителю.

– Глафира Панкратьевна! – воскликнул Тихон и вскочил. – Примите мои извинения за вчерашний поступок. Простите ли мне досадное помутнение рассудка? Это все окаянная перцовая наливка!

– Только лишь она, Тихон Иванович?

Он промолчал и бросил взгляд на Маргаринова, который не особенно торопился покинуть молодых людей. Уловив внимание гостя к своей персоне, он все же возобновил подъем по ступеням, всячески показывая собственную немощь.

– Не знаю, Глаша, – вполголоса произнес Тихон и опустился в кресло, напротив девушки. Затем подвинулся к ней едва не вплотную и пристально поглядел ей в глаза. – Не могу сам себя понять…

– Что это, в самом деле, – прошептала она и также оглянулась на родителя. Тот, по счастью, уже скрылся наверху, однако вполне мог и затаиться, прислушиваясь. – Что за таинственность, Тихон Иванович? – Девушка печально накрутила едва прихваченные волосы на ладонь и вздохнула. – А то я не ведаю, что вы со всеми прочими по Манефе вздыхаете? В том странного нет ничего, она и красива, и богата. А тут еще знаки внимания от нее получили, вот у вас голова и вскружилась. Вы за тем лишь пришли, чтобы извинение мне принести за отложенный танец? – Она приготовилась встать, уперев руки в кресло и не глядя на поэта. – Будьте покойны, дружба наша не пострадает. Можете во всякий день к нам в гости являться. Вам чаю, может быть, или кофею заварить?

– Постой, Глаша, – горячо сказал Тихон, стараясь при этом не шуметь. Он ухватил девушку за теплую ладонь, и она отняла ее не тотчас, а после порядочной паузы. – Я ведь не только за этим явился. Не нужно мне никакого чаю, времени в обрез.

– Что? – нервно прошептала Глафира и порозовела. – Право, я не…

– Послушай же меня. Поехали немедленно в ваше поместье, а по дороге я все тебе расскажу.

– Что расскажешь? – Она в ужасе прикрыла губы пальчиками.

– Все, я же сказал.

– Позволительно ли?..

– Но я же привез тебя в Собрание! – не вытерпел поэт и вскочил. – Дело чрезвычайной важности, – сдерживаясь, заявил он тихо, – касается Акинфия и самой его жизни. А к вечеру я доставлю вас обратно, обещаю.

– Как? Да что это вы говорите, Тихон Иванович? Я должна сказать батюшке, если брату грозит опасность!

Тихон в отчаянии выдохнул и схватился за локоны парика, будто желая сдернуть его с головы и порвать на клочки. Женщины! Как же с ними трудно дело иметь. Он уже собрался повторить наскок в новых выражениях, как Глафира подняла руку и с решительным видом кивнула:

– Ну хорошо, полагаюсь на вашу порядочность.

– Да, да, полагайтесь. Так я жду вас? Но надобно поторопиться, пока не случилось худого.

– Одеться позволите?

Девушка споро скрылась наверху, откуда Тихон разобрал негромкие голоса. Ему почудилось, будто родители Глафиры высказывают недоумение и даже озабоченность стремлением дочери немедленно отправиться в имение. Неудивительно, ведь у нее сегодня-завтра должны были возобновиться занятия с учителями.

Тихон в волнении принялся расхаживать из угла в угол, то и дело натыкаясь на мебель. Чем дальше, тем в большее беспокойство по поводу друга он впадал. Как бы сгоряча не натворил непоправимого! А ведь каким хладнокровным ученым казался… Впрочем, ведь может еще статься, что Акинфий не виновен и сейчас спокойно тягает свои каменные образцы. Однако недобрые предчувствия обуревали поэта с ужасной силою, принуждая стискивать кулаки и едва не подпрыгивать от нетерпения.

Наконец сверху вновь донеслись громкие голоса, и на этот раз Глафира появилась уже в сопровождении обоих родителей. Вид ее был виноватым, но одежда наличествовала полностью, сообразно неустойчивой погоде – скромной ширины four-reaux и поверх него легкий салоп из овечьей шерсти. На голову, ввиду возможного дождя, девушка надела сафирный капор и подвязала его лентою.

– Сударь вы мой, Тихон Иванович! – возопила госпожа Маргаринова. Ее ярко-желтое платье сверкало, будто один колоссальный топаз. – Как же?.. Ведь только приехала, день даже не побыла! Лето целое почти не видали!

– Да что ты говоришь, столько раз к ним наезжали, – уточнил Маргаринов.

– Простите, мадам, но я забыл у вас в поместье крайне важную для меня вещь, – взмолился поэт.

– То редкое произведение Фенелона «Тилемахида», – поддержала Глафира. – Господин Балиор обещался привезти меня обратно, нынче же вечером, а иначе я пришлю с нарочным весть, надолго ли задерживаюсь.

– Может, записку управителю передать, чтобы пособил…

– Простите, нам пора, – резко молвила Глафира, пока родители не успели выдвинуть вполне вескую причину, способную смутить Тихона и поставить в неловкое положение своею логикой. – Все будет хорошо.

Не слушая более возражений, она чуть не силком поволокла поэта прочь. Он же был благодарен девушке за смелость и избавление от оправданий и даже ответственности – все она брала на себя. Воистину, если бы не Манефа… О такой решительной, начитанной и милой супруге, как Глафира, можно было лишь мечтать, но Тихона влекла сейчас совсем иная планида. Только о девице Дидимовой он и мог грезить.

– Так что вы желали мне сообщить так спешно, Тихон Иванович? – прервала его витания Глафира. – Что там с Акинфием?

Они отъехали уже на один квартал от ее дома и едва миновали сиротский приют, откуда слышен был детский шум – по всему видно, во дворе заведения происходила подвижная игра. Жандарм проводил дрожки скучающим взглядом. Повеяло вонючим дымом от близкой смолокурни.

Глафира надела на руки вязаные митенки, очень уж ветер был холодным.

– Может быть, он сейчас не образцы минеральные собирает, – совладав в волнением, принялся толковать поэт.

– А что же тогда? Золото? Полноте, все уж давно из рудника повыгребли.

– Откуда вы знаете, мадемуазель? – сбился с мысли Тихон.

– Так Акинфий мне и рассказывал, он туда неоднократно ходил и все, почитай, развалы обшарил. Ни одного самородка не сыскал… Так вы о том сообщить мне желали? – рассмеялась девушка.

– Нет же! Слушайте. – Граф Балиор свернул через глубокие колеи к заставе и стегнул лошадей, благо дорога стала поглаже и позволяла ехать довольно плавно. – Вчера на машкераде я был задержан как свидетель и осматривал с комендантом Бужениновым место умыкания Манефы… Балкон то есть.

– Так вы там были? – холодно уточнила Глафира. – Стояли с ней и глядели, как воздухолет уносит вашу Пермесскую нимфу в небеса?

– Да нет же! Что за пустяки вы говорите, Глафира Панкратьевна. Нимфа! Меня там в это время не было, просто я оказался последним, кто ее видел как вас сейчас. А разговаривал с нею через двери уже не я, а Берцов.

– Ничего не понимаю. Какое отношение ваша Манефа имеет к моему брату?

– Я думаю, что это он ее похитил, – решился Тихон.

– Как? – почти вскричала попутчица и схватила его за плечо, чтобы повернуть к себе лицом. – Вы шутите, право!

– Тише, тише, прохожих распугаете. Подумают, что я вас против воли везу. Нисколько не шучу, и вот почему я так подумал. Во-первых, в сарае вашего братца скрывалось что-то странное о трех колесах, я сам видал следы, когда явление марсианцев расследовал. – Глафира хотела что-то спросить, но промолчала и лишь сердито дернула подбородком – дескать, выкладывайте дальше. – А еще помните, как он настойчиво толковал о грядущем похищении жительницы города? Но самое главное не то, а три буквы, что Манефа успела накарябать на перилах.

– Ну? Что за буквы? – скептически поинтересовалась Глафира, когда молчание показалось ей затянувшимся. – «АПМ», может быть? Что непременно означает «Акинфий Панкратьевич Маргаринов».

– Почти так: «Аки».

Девушка внезапно расхохоталась и откинулась на сиденье. Но веселье ее было грустным, и Тихон сразу понял, что она ничуть не поверила в сообщение поэта. Возможно, она сейчас думает, что поддалась уговорам сумасшедшего, который воспользовался надуманным поводом и увлек ее из родительского дома, чтобы…

– Аки дурочка, понеслась я в поля неведомо зачем! И это все ваши веские свидетельства? Помилуйте, мне так марсианцы кажутся куда реальнее.

– Бога ради, Глаша, – в отчаянии воскликнул Тихон. – Какие марсианцы? Скорее уж черти!.. Я полагаю, что ваш талантливый брат смастерил воздухолет и, снедаемый безответной страстью, похитил девушку! Кому еще под силу такое предприятие? Это смелый и увлекающийся человек, знаток механики Невтона и прочих наук, что ему стоило соорудить тайком летучий механизм? Давайте приедем в имение и заглянем в сарай, а потом вы изругаете меня на все корки и проклянете, если я окажусь не прав. Я ведь только об Акинфии пекусь, как бы он беду на себя не навлек!

– Только это вас и прощает. А то бы сразу потребовала меня обратно везти… Да еще неловкость за вас перед родителями, что по недоразумению или глупости меня от скорых занятий отвлекли.

Она покачала головой и отвернулась, а Тихон облегченно вздохнул и с новыми силами погнал дрожки между холмами, в Облучково.

– Об Акинфии, значит, радение ваше, Тихон Иванович? – тихо проговорила Глафира минут черед десять, словно и не спрашивая. – Ревнуете, что Манефа другому досталась… Так что же, марсианцев и нет никаких? И это брат мой на воздухолете летал, так по-вашему?

– Да, у меня такое подозрение. И я прошу вас помочь мне развеять его. А иначе слишком было бы худо для всех, кроме разве самой Манефы. Со стороны такого благородного человека, как ваш брат, ей опасность не угрожает, а вот пришлецам все равно кого препарировать.

– Греки полагали, что престол любви находится в печени, – сообщила как будто про себя Глафира. – Потом он передвинулся в сердце, а уж мы нынче думаем, что он в уме. Может, у женщины и в уме, а у мужчины, по-моему, совсем в другом месте.

На это Тихон, как печально известный певец плотской любви, решил смиренно промолчать.

Скоро показалась деревня Маргариновых, и лошади свернули знакомым маршрутом в сторону имения. За время недолгого путешествия погода успела ухудшиться, и поэт был рад, что приготовился к этому в нужной мере, тем более он с каждой верстой укреплялся в мысли, что ему предстоят скрупулезные поиски друга среди диких Рифейских скал. Только бы найти хоть малый намек о том, где Акинфий мог учинить тайное убежище.

А может, он прилетел прямиком сюда? Поэт буквально вспотел от такого предположения. Что ж, тогда все станет гораздо проще!

– Вдруг он здесь, с Манефою? – высказался он. – Что мы станем делать?

– Вернем ее отцу, и вся недолга.

Как видно, гневные догадки Тихона исподволь подточили сомнения Глафиры, и теперь она излучала откровенную тревогу – как же, родной брат стал преступником! Это ли не удар по родителям и общественным устоям? И все же она, конечно, еще надеялась на марсианский вариант похищения.

– Неужто вы правы, Тихон Иванович? – дрожащим голосом спросила она.

Но поэт не отозвался, поскольку эта часть их пути уже окончилась и разгадка была уже близко. Он остановил дрожки возле крыльца и помог девушке сойти на землю. Глафира взбежала по ступеням и толкнула дверь, тотчас выкрикнув имя служанки, а Тихон тем временем отыскивал внешние признаки того, что Акинфий тут находится или недавно побывал. Увы, ни обуви, ни верхней одежды, в которой тот имел обыкновение отправляться в экспедиции, в прихожей видно не было.

– Молодой барин приезжал? – накинулась на Фетинью Глафира.

Девка стушевалась и в испуге мяла фартук, будто испугалась инспекции. Но приехавших внезапно господ никакой другой вопрос не интересовал.

– Как уехали на той неделе, так и не бывали…

– Может, слышал кто из людей его разговор, или замечал издалека?

Но девушка только в смятении мотала головой, ничего не понимая.

– Поспрашивай, не видал ли кто-нибудь чего подозрительного, – приказал ей Тихон и тронул Глафиру за плечо. – Нам надобно попасть в мастерскую, помнишь? Где ключ? Иначе взломать придется…

Глафира взяла на себя поиски ключа, а Тихон отправился к сараю. На этот раз, вполне гласно и при свете дня, он намеревался провести доскональный внешний осмотр или даже проникнуть внутрь загадочного строения. И сейчас он также обнаружил на пыльной земле подле ворот отчетливые трехколесные следы. Но сколько их было – три или два, а может и четыре, сказать было невозможно.

Попытка заглянуть в оконце ничего не дала. Вообще, в стенах сарая имелось три довольно крупных отверстия, забранных стеклом, и все они были завешены льняными занавесками от посторонних глаз. Так что оставалось только выбить окна. На такой откровенно некультурный поступок поэт не решился. Да и что бы это дало, если протиснуться в оконце смог бы лишь ребенок, но никак не упитанный Тихон или Глафира в широкой юбке? Вот если бы она сняла ее… Поэт отогнал нелепые мысли.

Подергал он и ворота. Но те были основательно укреплены изнутри вертикальной съемной балкой, скинуть которую можно было лишь удалив огромный и крепкий замок. Сарай оказался неприступной научной крепостью, и это вызывало немалое подозрение – что сельский ученый так рьяно оборонял от посторонних?

Тут Тихон услыхал из дома призыв девушки и поспешил на него.

Глафира не справлялась одна в захламленном кабинете брата. Поиски ключа по всему дому пока не привели к успеху, хотя помогали все трое слуг – однако было ясно, что Акинфий или спрятал ключ в лаборатории, или вовсе унес его с собой.

– Он наверняка не стал возвращаться в дом, когда вывел воздухолет из сарая! – вынужден был предположить Тихон. – А значит, уволок отмычку в кармане.

– Но как же быть? – Девушка устало повалилась в любимое кресло брата и стала передвигать на столе разные ученые бумаги, полные неразборчивых формул и чертежей. – Постой-ка! Я помню, как он летом приносил от Прокопа заготовку!

– Что еще за?..

– Для ключа, конечно! Он еще сказал, что хочет сделать запасной, а то вдруг первый потеряется.

– Умно. Жалко ломать такие крепкие запоры, и затруднительно.

– Но где он мог схоронить его?

Тут они с прежним воодушевлением принялись перерывать все ящички и заглядывать в каждое «потайное» место кабинета, на шкапы и в комоды, под цветочные горшки и даже подсвечники. Не остался без внимания и телескоп, и стены за мебелью, где мог притаиться вбитый гвоздь. За книги тоже заглянули.

Наконец последним неизученным местом остался один из двух выдвижных ящиков стола, к несчастью запертый.

– Да что же за секреты такие? – воскликнула Глафира. – Почему всюду запоры?

– Есть что прятать, значит.

Они уставились друг на друга, а потом на ручку запертого ящика.

– И как я потом объясню поломку? – растерянно произнесла девушка. – Что, если мы ошиблись и Акинфий сейчас спокойно собирает минералы в горах? Так неловко! Тихон Иванович, давайте не будем вандальничать.

– Вам решать, Глафира Панкратьевна.

– Я видела, как он носит на шнурке маленький медный ключик, рядом с крестиком на цепочке. Думала, что от шкатулки с любовными и прочими письмами, – грустно улыбнулась она. – А никакой шкатулки не нашли.

Тихон промолчал, и Глафира решительно подхватила с подоконника крупную железную стамеску.

– Извини меня, братец, – прошептала девушка и обеими руками принялась помогать Тихону выворачивать секретное хранилище из стола.

После недолгих усилий хилый замок за лакированной доской хрустнул, и его язычок выскочил из паза. С замиранием сердец взломщики выдвинули ящик. Тот был полон самых разных бумаг, и все они с величайшей аккуратностью тотчас были перенесены в четыре руки на столешницу. На самом дне лежал трактат Пьера Симона Лапласа «Sur la raison de la gravitation universelle et sur les inégalités séculaires des planètes, qui de lui dépendent».[18]

– Что это за карта? – Тихон извлек трактат и раскрыл его посередине, откуда торчал пожелтелый и обтрепанный бумажный уголок.

– До карт ли нынче?

– Интересно же! Вдруг тут обозначено узилище?

Он всмотрелся в документ и почти сразу опознал карту Епанчина, но не вполне обычную. Многие окраинные строения, что украшали сейчас город, на бумаге не были обозначены – следовательно, документ сей отличался немалой, едва ли не полувековой древностью. Между некоторыми домами были проведены довольно ясные двойные линии, отчего-то заштрихованные. Похоже было на то, что составитель карты соединил здания невидимыми или умозрительными ходами. Один вел от Дворянского Собрания к фабрике Петра Дидимова, минуя сразу два квартала.

– Смотрите-ка, как интересно. А может, это подземный лаз и Акинфий уволок по нему Манефу?

– Что за глупости, какой лаз? – поморщилась Глафира. – Прямо в руки отца ее и вручил, едва умыкнувши? Вы ключ ищите, сударь!

– Слушаюсь.

Но сначала попалась Тихону деревянная фигурка солдата, и в памяти нежданно всплыли военные баталии, что учинял Акинфий в свое комнате, а то и в саду, ежели погода благоприятствовала. Тихону было тогда около пяти лет, и особенно запомнился мальчику один эпизод, когда родители отправили его в сад, к старшему товарищу, чтобы не путался под ногами взрослых. Акинфий тогда приехал на каникулы и с помощью гувернера водил строи – разыгрывал на лужайке среди кустов кампанию князя Голицына под Хотином. А маленький Тиша с открытым ртом простоял битый час на краю поля «битвы», с восторгом внимая «разрывам» игрушечных ядер и звонким приказам военачальников.

Надо ли говорить, что враг был наголову разбит? А теперь в руке поэта один из тех бравых солдат, что атаковал турок…

– Недосуг мечтать, Тихон Иванович.

– Вы правы, сударыня. Вот же он! – воскликнул Тихон, отодвинув ученый труд, и достал из дальнего угла массивный медный предмет, который со всей очевидностью годился для вскрытия таинственного сарая. Карту потайных ходов, или что это было такое, а также деревянного пехотинца он сунул обратно в ящик. – Пойдемте скорее, время не ждет!

– Не спешите, Тихон Иванович, – медленно проговорила девушка. – А поглядите лучше сюда.

Она разложила добытые в ящике документы на столе и указала поэту на некоторые из них. Несколько листов заполняли замысловатые механические схемы с множеством сложных деталей, стрелок и математических формул. Даже самый далекий от механики ум в состоянии был выяснить, что на них изображаются разные части воздухолетного устройства – настолько бросались в глаза колоссальные лопасти, разновеликие передаточные шестерни и педали, с помощью которых вся машина, судя по всему, поднималась в небо.

– Что это? – прошептала как будто в недоумении Глафира. – Что же это? Никаких марсианцев не существует, все это выдумка Акинфия?.. Он… Да как же?..

– А я что говорил! Ваш брат – выдающийся механик и ученый, раз сумел построить летающую машину, какую даже сам Леонардо соорудить не сподобился. А это что за художества? – ревниво вскричал Тихон, когда решил посмотреть на листы с обратной стороны.

На многих бумагах в минуты задумчивости Акинфий вывел пером прелестное личико Манефы Дидимовой, нередко дополнив его весьма фривольной картинкой женского тела. Округлые перси так и цепляли взгляд поэта. Одно тело было и вовсе целиком обнаженным – Манефа, словно греческая нимфа, подняла сплетенные руки и согнула слегка ноги в коленях, будто любуясь собственной наготою.

– Кажется, этот рисунок лучше развернуть, – сообразил Тихон и представил Манефу в лежачем положении. – Что ж, надо признать это изображение чрезвычайно велелепным.

– Стыд-то какой… – Глафира покраснела и поспешно обратила бумаги прежней стороной вверх. – Никак не могу в это поверить. Неужели слепая любовь к вертопрашке может так помутить мужчине рассудок? – в сердцах спросила она и опустилась на стул. – Тихон Иванович, возможно ли такое?

– Вполне, – пожал поэт плечами. – Негодяй, из-под самого носа моего увел! Ну, Акинфий Панкратьевич, я до тебя доберусь!

– Я и забыла, что вас тот же Аполлонов огонь снедает, – с насмешливой грустью в голосе сказала девушка. – Et comment vous maintenant avez l'intention d'entrer?[19] Отправитесь в жандармскую Управу с ламентами на моего обезумевшего братца?

– Нет, не стану я на него жаловаться… Мы же с ним как Финтий и Дамон, старинные друзья, почитай что братья. Негоже мне доносить на него, Глаша…

– И что же нам делать?

– Давайте тщательно изучим эти документы и сарай, иначе мы не сумеем узнать теперешнее местоположение Акинфия. – Глафира нахмурилась, и Тихон, на его счастье, быстро смекнул, что стало тому причиною. – Впрочем, рассматривать вам такие вольные записки в моем обществе было бы несуразно, также как и доверить их мне для единоличного ознакомления. Среди бумаг могут оказаться интимные послания или дневники! Я отправлюсь обследовать мастерскую Акнифия, а вы просмотрите эти заметки, согласны?

Глафира молча кивнула и без промедления приступила к перебору бумаг – тех было порядочно, и внимательное изучение могло потребовать от нее изрядных усилий. Поэт же, вооруженный медной отмычкою, поторопился во двор имения. На ходу он отдал распоряжение о прекращении всяких поисков, и слуги с облегчением вернулись к привычным занятиям.

Сарай открылся с неохотою, будто не желая доверять свои ужасные тайны постороннему. Чтобы не напороться на острый предмет и получше видеть, Тихон первым делом пробрался между механизмами, составленными у стен, к окнам и распахнул плотные занавеси. Луч солнца с южной стороны, пыльный и узкий, выхватил из полумрака мастерскую ученого-механика.

Прежде всего, становилось вполне очевидно, что всю среднюю часть сарая в иное время занимало некое колесное устройство – земляной пол был густо исчерчен следами. И еще, ничего более в центре сарая не стояло и не валялось, а значит, это место оберегалось для главного и этого весьма крупного механизма, которого в сей момент, понятно, тут не было. «Однако как сюда могли втиснуться гигантские лопасти воздухолета? – недоуменно подумал Тихон, припомнив ясные показания видевших летательную машину. – Разве что он надевал их уже после, как выводил аппарат на волю. Пожалуй, что так».

Он обошел мастерскую по краю и присмотрелся к каждому более-менее крупному предмету в поисках внятных намеков. Возле одной из стен он увидел железную трубу, составленную из нескольких малых труб разного калибра, а также несколько круглых и толстых стекол. Похоже, Акинфий и в самом деле когда-то собирался соорудить огромный телескоп для ночных наблюдений неба, но забросил это увлечение – детали ночезрительной трубы покрывала пыль и даже паутина.

Так же носили следы заброшенности и три ивовых ужища с перекрученными лéсами и ржавыми крючками. Видимо, к рыбной ловле Акинфий пристрастия не питал, да и водоем находился далече.

Из охотничьих предметов неожиданно нашелся французский l’arbalète. К нему в пару прилагался особый поясной чехол, в котором лежали тонкие медные стрелы – пожалуй, слишком легкие для того, чтобы уверенно поражать ими дичь. Судя по всему, самострел был изготовлен Акинфием собственноручно когда-то в прежние годы, во времена увлечения разным необыкновенным оружием, или даже в детстве. Так же как и ужища, l’arbalète изрядно покрылся пылью.

Инструментов было великое изобилие, начиная от простой пилы и заканчивая диковинными, похожими на челюсти сома с ручкою. А уж разнообразных железных, медных и деревянных деталей и обломков и того больше.

– Да уж, трудов тут потрачено! – восхищенно воскликнул поэт. – Не менее, чем я на глупые вирши часов перевел. Однако ж он добился куда более моего…

Граф Балиор даже отчасти позавидовал нечеловеческому упорству товарища, который положил колоссальное количество сил и знаний на алтарь умыкания возлюбленной. А вот у самого Тихона, как он себе с сожалением признался, на подобное самопожертвование не хватило бы ни того, ни другого. Ему лишь бы стишата скабрезные сочинять да гуляк трактирных ими веселить!..

Поэт откинул с верстака кусок холста и воочию убедился в существовании летающего механизма. Тот был в мельчайших подробностях, а не схематично и фрагментарно, показан на обширном листе бумаги, склеенном из малых частей. Каждая шестерня изображалась на плане купно с присущими ей размерами, и все ремни имели длину и толщину. Тот только Тихон увидал, каким способом Акинфий перенес плененную девицу в узилище – в низу конструкции имелось подходящих для человека размеров плетеное лукошко. Сам же воздухолет простирался в длину на две сажени, в толщину и высоту на одну, и лопасти у него достигали трех сажен каждая. Было их четыре, и все, как предположил поэт, действительно съемные.

– Я знаю, где брат, – услышал поэт и обернулся. Глафира с хмурым видом протягивала ему сложенный вчетверо крупный лист. – Там крестик стоит…

Тихон развернул на столе карту ближних городских окрестностей. Она была весьма подробной и точной, насколько можно было судить по известным Тихону весям, оврагам и ручьям окрест его собственной усадьбы.

– Устьянский рудник! – воскликнул он, когда прочитал подпись возле нарисованного чернилами косого крестика. – Он же давно заброшен! Туда двадцать верст скакать… Можно ли нам на этот знак полагаться? Вот если бы заимка или еще какой домишко. И где там устроить узилище, в шахте?

– Эка витийствуете! – фыркнула девушка. – Днесь-то я понимаю, отчего вы охотничьим рединготом запаслись, Тихон Иванович. Небось еще и кинжал вместо шпаги прихватили? Драться с Акинфием станете?

– Не собираюсь я с ним драться, что за глупости.

– Так зачем тогда мчаться надумали?

– Предостеречь, спасти! В острог ведь угодит, недотепа!

– Уж наверно, Акинфий обо всем подумал, когда похищение Манефы замышлял. Какие вы можете привести убедительные доводы, чтобы он отрекся от замысла и послушался вас, Тихон Иванович? Коли уж он решился на такое, так наверное неспроста!

Глафира была, конечно, во всем права. Но оставить все как есть, промолчать и отправиться домой поэт бы ни за что не смог. Помимо того, что ему была невыносима сама мысль, будто Манефа сейчас подвергается соблазнению, так еще и беспокойство за товарища снедало! Он ведь страшно рискует, фактически ставит себя вне закона. Положим, Тихон не кинется рассказывать коменданту о своих открытиях, но не может ведь этот дурак Маргаринов всю жизнь провести в катакомбах заброшенного рудника? На что он неповинную Манефу обрекает?

– Я не могу этого допустить, – проговорил он в отчаянии. – Ведь я люблю их обоих! Он делает плохо не только ей, но и себе самому.

Девушка вдруг шагнула к нему вплотную и подняла внимательные и печальные глаза, а потом и ее тонкие пальцы легли на плечи поэта.

– Поезжай, Тиша, – сказал она. – Умоляю только об одном: убеди его вернуть Манефу отцу, да так, чтобы никто чужой не прознал о виновнике, иначе в остроге сгинет… Ох, как еще эта кокетка себя поведет! Уговори ее как-нибудь смолчать и не выдавать моего глупого братца. Сможешь? Ведь будет она тебе век благодарна, да и замуж пойти не откажется как за спасителя. Что ж, такова, значит, воля Божья.

– О том и я думал, – кивнул Тихон. – Должен суметь, Глаша, иначе какой я друг?

– Только выслушай его сперва. Может, план его так хорош или Манефа сама так довольна, что и делать ничего не след?

– Непременно. Биться на кулачках с твоим братом я не намерен.

– Ну, поезжай… Я уж и провизию распорядилась тебе собрать на неделю, да толстых свечей побольше. И кобылу нашу седлать, Копну.

– Глаша…

Поэт одной рукой обхватил девушку за талию, а второй пригладил простые волосы – парик она и не надевала, когда из родительского дома выходила. Глафира судорожно вздохнула и как-то неловко обмякла, будто чувств лишилась. От нее тонко пахло ванильным мылом. Однако почти сразу она оттолкнула поэта ладошками.

– Поезжайте же наконец, Тихон Иванович, коли не передумали!

Глава 4-я,

в которой Тихон спешно прибывает к руднику. – Поиски воздухолета. – Манефа в узилище. – Странная беседа. – Нежданный оборот дела. – Блуждания во тьме. – Прогулка под Песьей звездой

Провизия в форме запеченной утки и хлеба, спички, свечи, а также драгоценная карта с указанием секретного местоположения Акинфия благополучно тряслись в седельной сумке. Редингот же перекочевал на туловище поэта, спася его от вечерней прохлады.

Кобыла Копна оказалась пегой красавицей бодрого нрава – по словам Глафиры, братец порой выезжал на ней с целью пострелять уток, в прочее же время она отъедала бока и совершала пробежки на выгоне, под водительством конюшего.

Дорога в Устьянский рудник, если даже имелась, вела от городской заставы, но терять драгоценные часы на ее поиски Тихон не мог. А потому выбирал направление, руководствуясь исключительно приметами местности и солнцем. Пару раз ему пришлось спешиваться, чтобы преодолеть крайне неприятные овраги, но через два часа холмов и удолий он достиг такого неровного ландшафта, что покидать круп лошади было нелепо – так бы и прыгал туда-сюда.

Возле особо крутого склона поэт все-таки принужден был дать и себе, и Копне передышку.

– Так, поглядим на выдающиеся приметы, – сказал он, лишь бы услышать чей-нибудь голос, и развернул карту на валуне. – А ты подкрепись, славная подруга.

Пока лошадь благодарно выискивала среди обломков скал пожухлую траву, Тихон пытался сообразить, в какую сторону двигаться. Прямо перед ним высился колоссальный утес, поросший у подножия березами и елями. Слева начинался довольно протяженный распадок, полный поникших ив и переплетений палых и стоячих стволов – вода оттуда почти вся успела уйти под землю, лишь слабый ручеек змеился под корягами. Лезть туда было нелепо. А вот справа, собственно, находился вход в старый рудник.

Беда была в том, что крест обозначал не его, а какую-то другую точку на горе. Очевидно, у самого Акинфия, благо он успел обследовать тут многое при подготовке умыкания, затруднений бы не возникло. Уж он бы сумел попасть в потайное место. Наверняка натаскал туда одеял, припасов, дров и всего прочего, потребного для ублажения капризной девицы.

– Маргаринов! – крикнул Тихон, не особенно напрягая легкие. – Покажись!

Этим он только насторожил кобылу.

– Надо бы тебя привязать…

Крест показывал на гору, из-под которой лет тридцать тому назад еще добывали золотые самородки. Следовательно, у поэта было только два пути – или карабкаться наверх, отыскивая убежище механика, или смело углубляться в черноту хода. Самое же важное было обнаружить следы воздухолета, ведь этот летучий механизм в любом случае обязан был приземлиться.

Тихон вскочил на Копну и удалился с нею на приличное расстояние от хода в рудник, в сторону низины. Там еще было довольно растительности, в том числе на ивах. Здесь он и привязал лошадь и снял седельную сумку, а затем вернулся к руднику.

Никаких следов Акинфиевого механизма, каковые изобиловали возле и внутри мастерской, тут не имелось. Зато во множестве отпечатались вепревы копыта и крошечные следы диких поросят, отчего Тихон мимолетно пожалел об отсутствии ружья и особенно верного Барбоса.

Влететь внутрь старинной выработки, не опасаясь безнадежно сломать лопасти, было невозможно. Да и некуда было лететь, собственно – сразу от земли лаз прилично сужался и вел глубоко в темные глубины Рифейских гор. Несмотря на отсутствие колесных следов, помимо свиных отчетливо виднелись и человеческие, и насколько мог судить Тихон, оставили их не так давно и причем разные люди. Во всяком случае, возникли они тут не раньше чем десять дней назад, когда прошел последний сильный дождь. Вели они как внутрь старой выработки, так и наружу.

«Ловцы, что ли? – озадаченно подумал Тихон. – Может, тати лесные вокруг горы шляются?»

Начинало смеркаться. Тут только поэт осознал всю сложность своего «спасительного» замысла. Мало того, что крест на карте еще не гарантировал, будто узилище находится в «золотой» горе, так и следов воздухолета никаких не обнаружилось. И похолодало настолько, что даже охотничьего редингота уже показалось мало.

– Или воротиться домой? – спросил себя Тихон и представил, как Глафира презрительно кривит губы, а Манефа томится в застенке, наедине с ополоумевшим от страсти механиком.

После такой картины он перекинул суму, заметно полегчавшую после двухчасовой скачки, на спину и приступил к восхождению на гору. Перво-наперво нужно понять, где спрятан воздухолет и есть ли он тут вообще. Тащить его под землю немыслимо и глупо, куда проще закидать ветвями ила в распадок закатить. Да кто его искать-то станет, «марсианский» механизм? Разве что дотошный и разгоряченный любовью поэт, но Акинфий вряд ли мог предположить такого оборота дел и озаботился лишь, чтобы его летательное устройство не обнаружили охотники. А им карабкаться по камням смысла нет, горных козлов на Рифейских скалах не водится…

Такими ободряющими думами тешил себя поэт, пока отыскивал ходы среди каменистых нагромождений и облетевших кустов. Пару раз он едва уберегся от вывиха лодыжки, неоднократно оцарапал ладони, извозил редингот, однако решительно окидывал ближние окрестности взором и лез ввысь. В любом случае это было лучше, чем таращиться во мрак подземелий с риском заблудиться.

Скоро Тихон достиг покатой вершины, голой и продутой всеми ветрами. Солнце едва коснулось нижним краем западных холмов, а взамен его, словно только ожидая ухода светила, торопились с востока тучи.

– Маргаринов! Акинфий! – вторично возгласил поэт в полную силу легких и прислушался. Отвечать ему никто и не подумал, только сорока со стрекотом бросилась прочь, прыгая с куста на куст. – Приехали…

Он опять глубокомысленно уставился на карту – что ж, вот он, чернильный крестик, можно сказать под сапогами. Дальше идти некуда, разве что вернуться к лазу и нырнуть в его тьму, причем на ночь глядя. От такого кто хочешь содрогнется.

В последнем приступе надежды, и пока солнце еще озаряло землю косыми лучами, Тихон встал и принялся высматривать внизу хоть что-нибудь достойное внимания. Справа от лаза мелькнула дырявая крыша старой золотопромывальной фабрики, устроенной почти что в лощине – когда-то там протекал довольно бурный ручей. Но с тех пор дом порядком износился и в каждый миг мог рухнуть под гнетом заполонившей его растительности. Тихон бывал там в прошлом году, когда охотился в этих краях, и с немалым разочарованием распрощался с романтическими образами детства – никто уж теперь не трудился на благо Отечества, вымывая тут золото, и только духи старины витали над ржавыми агрегатами.

Устраивать там темницу для плененной девы было немыслимо и опасно. Того и гляди закричит, привлечет случайного кошевника или охотника… И воздухолет там пристроить негде.

И вдруг Тихон увидал лопасти! Их совокупная крестовидная форма виднелась всего в пяти саженях на восток, немного ниже по склону. Похоже, игра теней и света создала такие благоприятные условия, что стало возможным заметить выступающую макушку воздухолета. Да и вряд ли Акинфий старался тщательно дезавуировать аппарат – лишь забросал слегка сухими еловыми ветвями. Чтобы закрыть его целиком, потребовалась бы целая гора лапника, сама по себе подозрительная.

Оскальзываясь, поэт спустился к вожделенной летающей машине и в восхищении гением друга прикоснулся к ней. Воистину, она существовала! Помимо уже известных Тихону трех крупных колес вроде тележных, имелась у нее и корзина под днищем, едва не достававшая до земли, а также кресло извозчика с педалями. Сложная система передаточных шестерен соединяла их с двумя шестами. На одном крепились верхние крупные лопасти, а на втором, что торчал назад и прямо – еще четыре относительно маленькие. В точности как на чертеже!

– Ох, умен плут! – покачал головой поэт и стал выискивать следы Акинфия с Манефою.

Он обнаружил тропу моментально. Хоть и неявная, «проложенная» по камням, она очевидно вела вниз, и Тихон устремился туда же. Через десять шагов он очутился перед косой и весьма широкой расселиной, на дне которой ветер образовал слой сухой почвы. Сейчас на этом пятачке земли отпечатался след сапога, а рядом с ним – еще один след поменьше, видимо женский.

– Она шла сама? – насупился поэт и также ступил в расселину.

Скоро в ней стало совсем ничего не видно. Чтобы не ушибить голову о выступ и не расквасить нос о шершавую стену, за которую держался, а особенно не споткнуться, Тихон зажег свечу. Та моментально погасла под порывом стылого ветра, что говорило о сквозном характере этой дыры. Однако преследователь успел разглядеть под ногами подозрительно черный провал и возрадовался, что сделал остановку.

Еще одна утиная ножка с маринованным огурчиком пали жертвой его нервного аппетита.

Прикрыв рукой огонек свечи, Тихон посветил вниз и разглядел в двух аршинах вполне покатый склон, по которому можно было без особой опаски передвигаться. Как вот только обратно? Но раз уж Акинфий в компании с Манефою не убоялись погрузиться в каменную нору, то идущему следом и подавно не стоит пугаться. Утешив себя таким соображением, поэт приступил к медленному спуску.

За те четверть часа, что он тыкался в стены, бился об них боками и подворачивал ступни, по счастью не сильно, а также зажигал несчастную свечу, он успел передумать о многом. Безропотно ли Манефа проделал этот удушающий путь во мраке? Кто шел впереди – похититель или жертва? О чем они говорили, когда каждое слово наверняка превращается в зловещий глас самой преисподней? Кормил ли Акинфий в пути свою пленницу, вот как Тихон себя? Проклятые нервы!

И тут поэту показалось, что он слышит голос. Он замер и даже думать перестал, целиком обратившись в слух и зрение. Свеча у него кстати погасла, сдутая очередным порывом стылого ветра.

Впереди виднелось слабое желтоватое сияние, словно прошедшее через толщу слюды. Впрочем, в его отблесках стало видно, что лаз вполне расширился и стал проходимым в полный рост без опасения набить шишку. Отчетливо пахло костром – похоже, Акинфий запалил очаг для обогрева бедной девицы или приготовления трапезы.

Со всех сторон нависали гранитные валуны, готовые вот-вот обрушить всю тяжесть на слишком смелого лазутчика. Избегая касаться их, Тихон двинулся вперед и через десять шагов очутился рядом с отверстием в камнях. В нем пропадала веревка, и оттуда же отчетливо доносился голос механика.

– …Почему ты молчишь? Манефа, милая, ответь мне!

– Отстань, – фыркнула девица. – Je suis fatiguée, de sorte que marche loin[20]. Не бойся, пока не убегу, если ты перестанешь о любви талдычить.

– Как ты можешь так говорить! Ведь я унес тебя по небу от отца и матери, заточил в каменном мешке!

– Тьфу ты, опять за старое. Ну заточил и заточил, а теперь изволь выйти вон. Je dois le pot visiter, mais à toi je ne peux pas[21]. – Кажется, Акинфий впал в некоторое смущение, и скоро послышались его удаляющиеся шаги. – Наконец-то!

Тихон также поспешил отойти от дыры, чтобы слышать как можно меньше. Выждав несколько минут, он воротился обратно и в раздумье склонился над отверстием, чтобы воспользоваться веревкой. Но тут вновь объявился влюбленный механик и твердо спросил:

– Манефа Петровна, будьте любезны объясниться со мною.

– Да что объяснять-то?

– Я уже трижды признался вам в страстном чувстве и смело надеюсь на ответные слова, ибо деваться вам более некуда, как отдавши себя в мою власть.

– Vous avez été affolé, le monsieur![22]

«Точно», – подумал Тихон и решительно ухватился за «трап». Пролез он в дыру, правда, с некоторыми затруднениями – видимо, живот его от неумеренного питания слегка раздулся. Внезапно веревка где-то наверху оборвалась, и пальцы ослабли от ужаса и растопырились. Слава Богу, падать пришлось всего пару саженей, но пятки поэт все-таки отшиб. Так или иначе, весь его стремительный спуск занял секунды три, однако очутившись на пол узилища, Тихон осознал, что к его горлу уже приставлен клинок.

– Балиор! – пораженно вскричала девушка. – Явились сонет прочитать? Или вы с этим сумасшедшим заединщики? Эй, Маргаринов, вы же друзья, прекратите кинжалом размахивать.

Она в напряженной позе сидела на каменном «ложе», среди мягких подушек и с подносом, полным объедков, и в немалом удивлении наблюдала сцену с друзьями. Хвала Господу, злодей-похититель не морил ее голодом, даже братину с водою или вином предоставил, а также лучшую свою табакерку. Он снабдил темницу раскладной мебелью, тремя сальными свечами и зеркалом, не говоря уж об отхожем месте в форме обыкновенной дыры. Тут даже скромный очаг пылал, и рядом с ним возвышалась приличная горка дров.

О подобающей одежде для пленницы Акинфий также позаботился – поверх легкомысленной «римской» тоги на Манефе была надета простая, но теплая меховая mante с откинутым капюшоном. Парика на голове девушки, разумеется, не было.

Перед тем, как Тихон ввалился в узилище, она читала Мармонтеля на французском, а слева от нее валялись оба «Рая» англичанина Мильтона, на русском языке. Духовной пищей, значит, коварный ученый также ее обеспечил. Долго же он вынашивал свой ужасный замысел, коли все до мелочи рассчитал!

– Bonsoir, – просипел Тихон, боясь пошевельнуться, – la mademoiselle[23]. И ты здравствуй, друг.

– Как ты тут оказался? – в два голоса вскричали оба, и Акинфий и Манефа.

Механик спрятал кинжал и отступил в середину темницы, очутившись почти между Тихоном и девушкой – видать, решил оборонить от вторичного умыкания. На его лице отпечаталась маска гнева, а парик сбился в сторону, отчего влюбленный похититель немало походил на ночного татя, особенно благодаря кинжалу.

– Прибыл на спасение девицы, – откровенно сознался поэт и с опаской уселся на трехногий стул. – Простите, утомился по скалам лазать…

В пещере стало тихо, лишь ветер со свистом преодолевал отверстия. Манефа плотнее закуталась в mante и внезапно расхохоталась. Ее веселье было таким звонким и искренним, что оба мужчины в недоумении и тревоге переглянулись. Манефа постаралась выдавить хоть слово, но оно потонуло в новом приступе ее истерической радости.

– Вы просто сумасшедшие, – с трудом проговорила она наконец и вытерла слезы платочком, потом изящно раскрыла табакерку и дважды с наслаждением втянула бодрящий дух зелья. Крышка встала на место с резким щелчком. – Ну хоть табак турецкий, на этом спасибо… Один не удовлетворяется деньгами и толкует о каких-то высоких чувствах, а второй наивно полагает, будто имеет право вызволять меня из плена! Si eh bien, cela ne fait pas rire?[24]

– Вам нездоровится, сударыня, – испуганно сказал Акинфий. – Отдохните тут, а я поговорю с нашим другом неподалеку. Пойдем, Тихон, в мой вертеп.

– Зачем это, какие тут пещеры? О чем нам разговаривать? А вот госпожу Дидимову я готов умолять, чтобы она забыла обо всем и позволила вернуть ее в отчий дом. Ты хоть понимаешь, Акинфий, что стал преступником и скоро угодишь по своей глупости в острог?

– Лучше скорая смерть в остроге, чем долгая жизнь без любимой.

– Верни Манефу отцу, и она скажет, будто марсианцы отпустили ее! Марсианцы! Так ты нарочно посеял слухи среди людей, чтобы подготовить умыкание?

Их беседу едва не прервал Манефин хохот, но смешливая девушка сдержала себя с помощью ладошки, второй же помахала перед лицом – общайтесь, мол, не глядите на меня. В глазах ее прыгали то ли бесовские искры, то ли отблески свечей. На минутку Тихону также показалось, что узница тронулась умом от внезапной перемены обстановки. Обдумать такую возможность ему не дал друг-механик.

– Я долго готовился, знаешь ли, – мрачно сообщил он. – У меня сейчас нет иного пути, кроме как под венец с Манефою, и ты меня не своротишь. Уходи откуда пришел, братец.

– Да ведь тебя жандармы ищут! – слукавил поэт. – Она же нацарапать твое имя успела, на перилах балконных! И карту мы с Глафирой нашли, вот полюбуйся. – Он вынул из кармана документ и помахал перед носом товарища. – А коли уж я нашел такие улики, комендант их как семечки щелкнет и враз прилетит. На конях, а не по воздуху, только все одно – острог по тебе уже вовсю рыдает!

– Прекрати меня стращать, – страшно побледнел ученый, но поднял голову к отверстию с торчащим из него коротким куском веревки, словно оттуда уже готовились посыпаться жандармы, как горошины из стручка. – Никаких веских причин подозревать человека, а не марсианцев, у Буженинова нет, если только ты не выдал ему свои заключения.

– Весь город талдычит о марсианцах, – хихикнула в подтверждение его слов Манефа. – Отменная идея, сударь, – ободрила она ученого благосклонным кивком. – Вот уж не думала, что столько фантазии при моем похищении будет проявлено! На татей теперь точно никто не укажет, даже сам комендант, а уж он хитроумная бестия, каких поискать.

– Что? – пробормотал Акинфий. – Вы подозревали?.. Но ведь я ни словом, ни жестом…

Девушка вновь не выдержала и звонко рассмеялась, отчего даже эхо в дырах возникло – будто вся гора наполнилась ее холодящим кровь в жилах, злорадным хохотом. Да еще проклятые свечи затрепыхались в унисон, украсив прелестное личико острыми тенями! Тихон вздрогнул всем телом и чуть не вскочил, чтобы бежать прочь из этой хладной пещеры с двумя безумцами – одна похожая на адскую деву, второй на татя с кинжалом.

Увы, этот его порыв оказался пресечен в самом зародыше – со стороны второй пещеры, куда очевидно скрывался Акинфий время от времени, послышался резкий топот и перезвон оружия! В следующее мгновение узилище Манефы наполнилось разом еще четырьмя новыми лицами, причем никто из них не замер в растерянности при виде странной троицы затворников. Напротив, пришлецы действовали с редкими организованностью и быстротою, моментально заняв самые выгодные точки пещеры.

Все они, кроме одного, одеты были в длиннополые рединготы с накинутыми на головы капюшонами, так что лица их прятались во мраке. Зато руки с кинжалами, саблями и пистолями вполне поддавались обзору.

Не успели Тихон или Акинфий выразить возмущение таким дерзким вторжением, как один из налетчиков, который не прятался, наставил оружие на механика и спустил курок. Пуля ударила в камень над головой Акинфия и с тяжелым шлепком шмякнулась подле его ног. В воздухе повисло сизое подвижное облачко.

– Это предупреждение, – резко сказал стрелок и кивнул на товарищей. – Сделаете какую-нибудь глупость, как тут же схлопочете свинцу.

Ученый был вынужден опустить руку с кинжалом, поскольку прочие кошевники показали готовность моментально выстрелить по малейшему знаку главаря. Тихон же даже не успел пошевелиться, так и застыл с полуоткрытым от изумления ртом. Странно, но в первый миг страха он не почувствовал, а потом почти сразу сообразил, что при намерении убить их налетчики не стали бы оттягивать злодеяние.

– Что вам угодно, господа? – выдавил Акинфий. – Извольте представиться и объяснить причину вашего безобразного вторжения.

Манефа вдруг снова рассмеялась, даже более истерично, чем ранее – видимо, вообразила, как нелепо выглядит ее похититель, пытаясь выказать салонные манеры в такой пещерной обстановке.

– Связать им руки, – скомандовал предводитель кошевников. – Ничего объяснять вам, сударь, я не намерен. Это я мог бы потребовать у вас объяснений, по какому праву вы умыкнули дочь уважаемого человека и удерживаете ее. Но не стану, мне и так ясна степень вашего безумия.

На удивление, одежда главаря отличалась идеальной чистотой, будто он находился на приеме у знатной персоны, а не в заброшенном руднике. Короткий редингот малинового цвета, замшевые кюлоты и кожаные ботфорты, а на припудренном в должной мере парике – модная аглицкая шляпа jackey. И выражался он культурно, без грубостей. Более того, Тихону даже показалось, что он уже когда-то встречал этого человека в городе. Может быть, даже на одном из светских приемов или балов в Дворянском Собрании…

Акинфий было дернулся, чтобы оборониться от татей, но двое навалились и выкрутили ему руки, а потом молниеносно стянули пеньковой веревкой, одновременно угрожая пистолями. С Тихоном поступили так же, не успел он и глазом моргнуть. Да и что они с двумя крошечными охотничьими кинжалами могли поделать против порохового оружия?

– Сударыня! – вскричал в гневе механик. – Я спасу вас, верьте!

Вместо ответа Манефа, так же как и налетчики, вновь расхохоталась. Поистине, девица обезумела почище своего похитителя.

В какой-то момент капюшон немного сполз с головы одного из татей, и перед острым поэтическим взором Тихона мелькнули тонкие, будто вымазанные черникою губы и полоска черных усов над ними, а также кончик острого костистого носа. Кажется, и бороденка имелась.

Вообще, эти люди не выглядели бездомными бродягами, промышляющими разбоем, скорее они походили на простых городских мещан, разве что вооруженных как солдаты. Сноровка и слаженность их действий, пожалуй, в иных обстоятельствах могли бы вызвать восхищение.

– Мы уже спасли вашу возлюбленную, – издевательски заметил главарь. – Ведите их к яме.

Уже на выходе из пещеры Тихон исхитрился обернуться и успел заметить насмешливое лицо девушки. Никто не остался ее охранять, и сама она как будто даже не помышляла о побеге, а приготовилась вернуться к чтению.

«Удивительное дело, – подумал поэт. – Что все это значит?» Спрашивать злодеев он не стал, предоставив право разбираться с ними Акинфию. У несчастного механика, чей замысел был так жестоко разрушен сперва Тихоном, а затем неизвестными налетчиками, права и желания интересоваться такими вещами наверняка имелось поболе.

– Фальшивомонетчики! – осенило вдруг Акинфия. – Так ваше логово я случайно занял? – И он горько рассмеялся. – Какой нелепый случай, какое фатальное невезение!

Вместо должного ответа он получил лишь ощутимый тычок в спину.

– Замолкни, любезный, – равнодушно обронил предводитель, который шагал впереди с пламенником.

Оказалось, что внутри горы имеется целая система ходов и лазов, когда-то вырубленная золотодобытчиками. Местами надо было двигаться, согнувшись в три погибели, местами протискиваться боком, а чаще всего спрыгивать в широкие и узкие дыры. Тихон уже через минуту не сообразил бы, как отсюда выбраться, даже доведись ему очутиться как по волшебству со свободными руками и со свежим пламенником. Да и с полной сумкой провианту – его собственной он, понятно, лишился. То ли она осталась в Манефином узилище, то ли была присвоена татем, неизвестно.

Акинфий впал в мрачное уныние и безропотно передвигал ноги, порой горько вздыхая и громко скрипя зубами от бессилия. Можно было представить, каким мукам подвергается его душа в этот тяжкий миг. Не только себя погубил, но и друга с возлюбленной. То, что эти злодеи вскоре надругаются над невинной девушкой, было вполне очевидно.

– Мне жаль, что ты умрешь купно со мною, дружище, – сказал ученый. – Так не должно было случиться.

– Не спешите себя хоронить, – заметил главарь.

– Нет, вы должны убить меня! – взвился Акинфий и замер, будто решил погибнуть тут же. – Я требую этого! А вот Тихона отпустите, он здесь случайно оказался.

– Иди, иди…

Механика грубо толкнули в спину и едва не поволокли под руки, и ему пришлось подчиниться. Было бы слишком некрасиво валиться на спину и сучить ногами, рискуя пасть в глазах этих негодяев ниже самого низкого предела. Нет, он примет смерть стоя, с открытыми глазам и с молитвою на устах.

– А ведь он прав, я тут совсем не при чем, – решил выступить поэт.

Ему-то вовсе не было никакой причины требовать себе смерти. Положим, деву он не спас, но ведь обстоятельства сложились непреодолимые! Жаль, конечно, что Манефа станет игрушкою в руках жестоких фальшивомонетчиков, но такова уж, видать, у нее планида. В силах Тихона только известить о ее положении коменданта и способствовать скорейшему высвобождению девушки из плена.

Несмотря на такие благоразумные мысли, душу его снедал гнев наверняка не меньший, чем тот, что терзал Акинфия. Вопреки доводам разума, поэт ежесекундно отыскивал возможность нанести татям разящий удар и при этом избегнуть пули. Вотще! Ни малейшего шанса разом обездвижить четверых злодеев не представлялось.

Механик вдруг со стоном покачнулся и чуть не упал, опершись рукою о стену тоннеля. Ноги его неминуемо бы подкосились, но разбойники пришли Акинфию на выручку. Тихон было решил, то тот замысли коварство и сейчас ввяжется в битву, и уже напряг в предвкушении руки. Но ученый оставался неподвижен и явно слаб.

– Что с вами? – сердито вскричал главарь. – От горя чувств лишились, сударь?

– У него кровь идет, – прошипел один из его подручных.

– Что?! Откуда?

Он посветил пламенником, и действительно – по боку механика поверх его зеленого аби расплылось блестящее красное пятно. На одежде виден был разрез примерно вершковой длины, из которого и сочилась кровь.

– Проткнули все-таки, – укоризненно сказал предводитель.

– Он сам дергался…

Но Акинфий вдруг откинул с себя руки врагов и выпрямился с гордо поднятой головой, хотя и видно было, с каким трудом ему удается сохранять благородно-презрительный вид.

– Сам пойдет… – буркнул усатый.

Но идти-то уж недолго оставалось, куда бы их ни вели. Буквально шагов через десять вся процессия встала в середине небольшой пещеры с крупным валуном посреди нее. Никаких других ходов из нее, помимо уже пройденного, не вело, и Тихон приготовился к последней вспышке сопротивления – отдавать задешево свою жизнь он был не намерен.

Но двое из разбойников взялись за камень и с превеликим трудом сдвинули его вбок, обнажив неширокое отверстие, как раз под талию поэта. Затем один из них по команде главаря сбросил вниз седельную суму графа Балиора, из которой предварительно выгреб остатки провианта, и оба трофейных кинжала.

– Полезайте туда и выбирайтесь на волю, ежели сумеете, – с усмешкою сказал главарь. – Кровью вашей пачкаться не стану.

– Вы уже испачканы.

– Каменный мешок! – в ярости вскричал Тихон. – Лучше убейте прямо тут!

– Отовсюду выход найдется…

– Полезай, – с тихой твердостью молвил Акинфий.

– Да ведь ты ранен и скоро не сможешь идти! Куда мы с тобой в темноте выберемся?

– Слышали, что друг ваш сказал? – спросил кошевник. – Не испытывайте мое терпение, господа, я ведь могу рассердиться и пристрелить вас прямо тут, а тела сбросить в яму.

Тихон молча, под дулами пистолей шагнул к затхлой дыре неведомой глубины и поочередно опустил в нее ноги, усевшись на краю, затем с ненавистью глянул на главного злодея, стараясь покрепче запомнить черты его отвратительной физиономии, и спрыгнул во мрак.

Не успел он напрячь ноги и приготовиться к удару о камень, как уже оказался на самом дне – яма была всего саженей двух глубиной. Падение прошло почти безболезненно, вот разве откатившись вбок, Тихон пребольно врезался плечом в невидимый выступ скалы. Хвала Богу, череп остался не задетым, иначе раскроить его можно было шутя.

Не успел поэт подняться, как светлое отверстие наверху застила фигура товарища, и тут же Акинфий со звуком, похожим на падение мешка с брюквою, присоединился к Тихону.

Пока еще было кое-что видно, поэт споро осмотрелся и заметил, что из этой пещеры вроде ведет один вполне приличный лаз. Его имел ввиду дерзкий тать, когда намекал на возможность спасения? Скорее всего, поелику дыра наверху со скрипом слилась с окружающим мраком, подобно затянутой тучами Луне. Даже если и теплилась идея вернуться сквозь нее в мир, теперь ее пришлось отринуть.

– Черт, – услыхал он шепот механика. – Будь прокляты мой план и я сам! Бедная, бедная Манефа… Черт, больно-то как. Тихон, убей меня прямо здесь.

– Нет, сперва я помогу тебе перевязать рану, буде ты еще жизненной силы не лишился. Снимай аби, порвем и пустим его на бинты.

– К чему продлять страдания, брат? Это ведь из-за меня мы днесь погибнем словно крысы. Так хоть отомсти мне сторицею, покуда я жив.

– Молчи и рви аби, дружище. Ты еще выведешь нас на волю, я верю.

Наконец он на ощупь подобрался к товарищу и с его помощью изорвал на полосы окровавленную одежду. Бог знает, сколько времени и усилий потребовалось от них, чтобы перетянуть рану. По счастью, кровь и так уже почти не сочилась из нее – видно, порез оказался не слишком глубоким. Тем не менее мучения он причинял изрядные, о чем свидетельствовал скрип Акинфиевых зубов и его редкие стоны.

Чтобы закрепить повязку, они также пустили в ход и аби Тихона, тогда лишь стало более-менее покойно за ее сохранность.

– Да ведь я все одно не смогу идти, – печально молвил ученый после всех трудов.

– Почему же?

– Ногу подвернул, когда упал… Tous les efforts sont vain, l'ami[25].

– Прекрати хныкать! Покажи, где вывих.

Он нащупал сапог Акинфия и пошевелил ступню, добившись короткого вскрика. А затем неожиданно дернул ногу товарища на себя, как когда-то учил его отец – будто бы кости при этом, ежели они потеряли должную связь, непременно обретут правильное положение и вернут человеку подвижность.

– Акинфий, – позвал поэт, – ты жив?

Добравшись до лица товарища, он нащупал его мокрый от пота лоб. Механик тяжело дышал, будто ему не хватало воздуха. Хотя в этой пещере, как ни странно, ощущался его ток, имелся даже отзвук прохладной влажности, характерный для проточных вод.

– Поднимайся, нам пора выбираться отсюда. Помни о Манефе! Она верит в нас и надеется, что мы вернемся с жандармами. Только мы можем вырвать ее из лап кошевников, позвать на помощь и вызволить! Это наш долг, раз мы не сумели защитить ее в борьбе.

– Ты ни в чем не виноват, Тихон, – спокойно отозвался ученый. – Спасайся без меня и выручи невинную девушку… Я теперь уже точно недостоин ее. Раньше я думал, что сумею завоевать ее любовь, показать себя с выгодной стороны наедине с нею. И что? – горько вздохнул он. – Мечты разбились в прах одним ловким наскоком татей! Какое мне ныне с ее стороны доверие?.. Нет уже для меня смысла в жизни. А ты спасайся, зови Буженинова на подмогу. Постой-ка, сперва я сам помогу тебе! Пусть хоть один мой поступок пойдет кому-то на пользу, если тут уместно о ней говорить.

Акинфий похлопал себе по кюлотам и достал – то ли из сапога, то ли из штанов, – шуршащий предмет. Тихон никак не мог видеть в полной тьме, чем он занимается, но уже через минуту или более в руках ученого разлилось бледно-синее «пламя». Поэт прикрыл глаза ладонью, почти ослепленный им.

– Матерь Божья! – вскрикнул он. – Неужто ангел явился?

– Всего лишь толика фосфору. Обыкновенная алхимия, брат, никаких чудес.

Поэт отнял ладонь от глаз и понял, что свет в руках друга совсем не так ярок, как показалось ему в первое мгновение. Скорее, он был даже весьма слаб, однако позволял обозреть тесную пещеру, в каковой очутились друзья. Действительно, в одном из ее углов чернело отверстие, ведущее неведомо куда.

– Надолго химической реакции не хватит, от силы на полчаса…

Свет исходил со дна крошечной стеклянной колбы, и выхватывал он из мрака не только унылые фигуры людей, но и расстеленный на коленях механика лист пергамента.

– Что тут? Твое завещание?

– Карта подземных ходов. Отец набросал ее, когда лет десять назад искал тут золото. Ничего не нашел, конечно, зато облазил порядочно, словно Тесей с клубком ползал. Думаешь, я отчего это место для Манефы взял?

– Так ты можешь вывести нас отсюда? – обрадовался Тихон и вскочил. – Что же ты молчал, остолоп этакий?

– Никого я не поведу, потому как идти никуда не намерен, – заявил Акинфий и протянул другу колбу с бледным светом и карту. – К тому же не знаю, где мы сейчас находимся, я ведь не настолько изучил лазы. Только верхние, пожалуй, а мы сейчас в самом низу… Прощай, Тихон, да поможет тебе Господь.

Поэт вместо ответа уселся подле товарища и также откинулся на стену. Ему было совершенно очевидны две вещи – во-первых, бросать Акинфия противу всех приличий, а во-вторых, одному за оставшееся свету время, в первый раз имея дело с Устьянским рудником, из вертепов не выкарабкаться. Так к чему тратить силы на бесплодные блуждания? Так он и заявил Акинфию в ответ на его удивленный вопрос.

– А Манефа как же? Ее-то ведь спасти надобно! – поразился механик. Речи Тихона странно преобразили его – из поглощенного близкой кончиною, погрязшего в апатии человека он стал приобретать черты прежнего, деятельного. – Как ты можешь бросить ее на произвол кошевников?

– Это ведь и твое решение. Tu es mon animateur, on peut pour ainsi dire![26] Так что изволь не пенять мне за равнодушие к ее судьбе…

Спустя недолгое время Акинфий со сдавленным стоном поднялся, тотчас получив крепкую поддержку со стороны товарища. С графа Балиора мгновенно слетело все его показное равнодушие, и он едва не волоком потащил на себе механика. Тот лишь едва мог переставлять ноги, зато обе его целые руки оказались весьма полезны – одною он держал карту, а вторая стискивала бесценную колбу.

Подсвечивая разом и в пергамент, и перед собою, он время от времени командовал Тихону, куда сворачивать.

Поэт же, помимо титанического напряжения от помощи другу, испытывал и душевную тревогу – ему поминутно мерещилось, будто животворящий алхимический свет неотвратимо угасает, и скоро они очутятся в еще более мрачной тьме, чем в самом начале своего скорбного пути.

– Мы правильно идем? – минут через пять спросил он. – Ты точно знаешь?

– Ничего я не знаю! – сердито ответил механик. – Господь нам поможет, ежели захочет, а на большее не надейся. Я в первый раз в этаких глубинах. Прошу тебя, не отвлекай никчемными вопросами, а то собьюсь.

– Так ведь ты все одно не уверен…

Неверный свет между тем все более бледнел, и Акинфию приходилось то и дело встряхивать колбу, дабы воскресить тлеющее в ней слияние веществ. Наконец последние искры помигали чуть и угасли, вновь погрузивши лаз во мрак.

– Что дальше? – в отчаянии прошептал Тихон.

Он уже не чуял ног, настолько тяжко ему было волочь товарища последние десятки саженей. Руки также онемели от усилий. Акинфий прислонился к стене и проговорил:

– Сейчас пойдем вперед. Ежели мы двигались в правильном направлении и сворачивали где следует, до широкого выхода на волю осталось недолго. Тут вроде не должно быть развилок.

И тут до их слуха донеслось негромкое ржание! Оно прозвучало глухо и неверно, искаженное толщей стен, однако же не было сомнений, что звук издала лошадь. Значит, выход близок!

Друзья с приливом сил ринулись на голос животного, едва не расшибая лбы о каменные выступы, и скоро почувствовали дуновение свежего ночного ветра. Действительно, последние несколько саженей они проделали по широкому ходу, где когда-то возили на тележках обломки золотоносной руды.

– Слава Богу, выбрались! – воскликнул обессиленный Тихон.

Отделавшись от цепких объятий Устьянского рудника, они вышли к старой золотопромывальной фабрике. Теперь, в ночной темноте, та представляла немалую опасность – доски пола во многих местах треснули, а кое-где и вовсе провалились. Построенная в пологом распадке, рядом с ручьем, фабрика нуждалась в выравнивании пола, иначе бы, наверное, его оставили земляным. В потолке зияло две дыры, через которые видны были такие родные и милые глазу звезды.

– Не угоди в промывальную машину…

– Ты о бочке Агте? Она уже рассыпалась.

Ничего тут, само собой, не осталось – ни толчеи, ни ящиков для промывания породы, ни других механизмов, а чугунные лари с пестами переплавили в ядра.

Копна заржала вторично, на этот раз совсем близко, и друзья через несколько минут добрались до кобылы. Та уже объела редкую растительность и выражала тревогу по поводу отсутствия человека.

– Как бы кошевники не услыхали, – встревожился Акинфий. – Ну, брат, скачи за подмогой, а я тут полежу.

– Еще чего выдумал! Карабкайся в седло. Забыл о ране? Если ее не промыть и не перевязать толком, начнется нагноение. Никуда я без тебя не поеду.

– Вот привязался… Спокойно помереть не дает.

Он принял от поэта, который в итоге остался в одном жилете на голое тело, редингот и облачился в него. В таком болезненном состоянии не следовало подвергаться действию холодного ночного воздуха.

– Нет уж, брат, ты эту кашу заварил, а я за тебя отдувайся? К тому же вспомни о воздухолете – неужто так и не объявишь о нем всему свету, дабы славу стяжать всемирного размаха? Истинно Дедал!

– Они же найдут его и разломают!

– Ну, лезь на гору и обороняй против пистолей.

Акинфий лишь вздохнул и покорно забрался в седло, не без помощи руки друга, разумеется. Тихон также решил нагрузить собою бедную Копну, иначе он упал бы замертво уже через пять саженей. А лошадь как будто была свежей и отдохнувшей – по крайней мере, по заросшей старой дороге в Епанчин она потрусила без понуканий. По счастью, Акинфий не отличался признаками полноты, в отличие от поэта, и был по-юношески худощав.

Тихон придерживал друга, поскольку тот сильно ослаб и норовил завалиться на бок. Видать, хождение по катакомбам отняло у него силы полностью – теперь только исполинским напряжением воли и благодаря Тихону механик сидел на Копне прямо.

– Кто бы это мог быть? – чтобы отвлечь товарища беседой, вопросил поэт. – Лицо главного татя показалось мне знакомым, и одет прилично – наверняка не из подлого сословия негодяй, купчина либо даже дворянин. Ты не встречал ли его раньше?

– Вроде знаком, а вот где мог его видеть, в чьем салоне… Рожа-то обыкновенная, без особливых примет.

– Один-то с усиками и вострым носом, будто клювом. Какого черта им понадобилось ночью в старом руднике, за двадцать верст от города? Неужто в самом деле фальшивомонетчики? Однако неплохо же они одеваются, и во все чистое… На пистоли разжились, тати позорные. Других разглядел?

– Никого, брат. На Манефу токмо пялился…

Он тяжко вздохнул, полный горестного презора к самому себе.

– Странная она девушка, однако.

– О чем это ты? – напрягся механик.

– Не испугалась ничуть, когда тати ворвались, даже будто с любопытством взирала, как дело обернется. Словно она в театре, а мы пред нею ряженые, комедию ломаем. И смеялась поминутно! Ух, как она сардонически хохотала, прямо диавольский мороз по коже подирал.

– Полагаю, это нервическое. Тебя бы умыкнули на воздухолете из-под отцовой опеки, да в вертеп завлекли наедине с влюбленным мужчиной – окажись ты на ее месте, как бы себя повел? Хотя, знаешь ли, рыдания и прочие слезные дела я бы принял с пониманием, но смех, да еще порой обидный… Тяжко мне, брат, днесь даже думать о том, не только вспоминать, Песья звезда тому свидетель.

И он поднял голову к звездному небу, где среди многих сияла эта яркая точка.

– А все же как ты ловко ее умыкнул, Акинфий! – Пребывать в угнетенном состоянии духа, как свято верил Тихон, для раненого было пагубно, и он принялся бодрить товарища. – Каков блестящий план измыслил, прямо зависть берет. И марсианцев этих изобрел с фантазией. Не в каждой драме такой размах страсти и выдумки встретишь, как в твоей фантастической гиштории с пришлецами.

– Ну, твои-то вирши не в пример безобиднее, – хмыкнул механик и покачнулся, едва не сверзившись с кобылы, но поэт вовремя успел удержать его за локоть.

– Это что! Слова, слова… Да и в них лишь земная правда, никакой лирики, ведь подлинная любовная песня – это малая поэма, как говорят знатные витии. В ней надобно описать приключение или же страсть любящего, причем кратко и живо, избегнув всякой пышности и низости, и нагнетать страсти с первой строки до последней. Вот в низости все и дело, прочее соблюсти я в состоянии.

– Она-то и придает твоим стихам неповторимость, братец. Признаться ли, что я видал у Глафиры краткий список твоих эротических виршей с нарисованными ею цветочками на краях? Вельми откровенные также там были. Даже твой изящный портрет, мало похожий на оригинал. Под подушкою случайно наткнулся.

– Хм. Отчего бы ей мою рожу пером выводить? Нет, то вряд ли.

– Впрочем, самые срамные твои вирши мне там не попались, а токмо без непотребных слов которые. Не удержался, перечел наново – и знаешь, дружок, ничего лучше, кроме Невтона, я не читывал. Самого Ломоносова ты за пояс заткнул!

– Как можно сравнивать аглицкого гения с моими стишатами? – искренне поразился Тихон, а затем вслед за Акинфием рассмеялся.

Механик, правда, вслед за шуткою тотчас скорчился от пронзительной боли, скрутившей ему раненый бок, однако Тихон вполне оценил неловкую попытку товарища скрасить уныние от такой горестной ночи.

– А все-таки знатное ты вещество изобрел, которое нам путь в царстве Аида озаряло, – восхитился поэт минут через десять. – Чудеса, ей-богу.

– Обыкновенный фосфор, его Хеннинг Бранд еще сто лет назад открыл, – поморщился Акинфий. – И название его по-гречески означает «светоносный»… Этот Хеннинг философский камень искал, так мочу вздумал выпаривать, а потом сухой остаток без воздуху нагревал на горелке.

– Камень из мочи? Знатно сообразил!

– Философский, не простой же!

– А почему твой фосфор тогда погас, ежели светоносный? Снова нельзя его оживить?

– Можно, только проще заново изготовить из мочи, а этот выбросить. А гаснет он потому, что фосфор постепенно портится на воздухе. Он у меня закрыт был, да с каплей эфира лежал, вот и не светился до поры до времени…

– Чудеса! Как бы сие знание в поэме применить? Какое велелепное изображение сотворить можно, уже предвкушаю.

Дорога меж тем на пять верст приблизила друзей к городу, и местность выровнялась настолько, что Акинфий свернул Копну с тракта. Впрочем, какой тут был тракт – заброшенная дорога, и только, однако ж лошадь лишь с великой неохотою позволила увлечь себя с ровной дороги и углубилась в скошенные поля и луга. Быстрота передвижения тут неминуемо упала, и все же сэкономить на времени можно было порядочно. Благо ученый достаточно уверенно знал местность и в свете ущербной Луны правил Копною в нужном направлении.

– А знаешь ли, что за возвращение Манефы баснословная отлика назначена? – припомнил Тихон. – Сто пятьдесят рублей золотом от князя Санковича и Петра Дидимова, да еще князь Хунуков рублей семьдесят обещался накинуть. И все чистым золотом, не ассигнациями!

– Выходит, от обоих кандидатов на пост городского головы? – отчего-то приплел политику Акинфий.

– Да при чем тут кандидаты? Я тебе о золоте толкую, а ты о выборах! Как оно ни своекорыстно в такую скорбную минуту, а все-таки деньги колоссальные.

– Что-то я не вижу способа, как мог бы их получить и при том не угодить в острог. А вот тебе, пожалуй, можно попробовать… Ежели ты с утра поскачешь к Буженинову и как на духу расскажешь про вертеп и татей, и как я повинен в печальном положении девицы – тогда все козыри в твоих руках.

– Не собираюсь я тебя выдавать! Даже думать не смей. Да к тому же, полагаю, если кошевники не полные дурачки, они уже сейчас скачут в город с Манефою, чтобы поведать всем гишторию спасения девицы из лап сумасшедшего ученого.

– Спасибо, утешил, – вздохнул Акинфий и вновь погрузился в мрачное уныние.

Как ни теребил его Тихон анекдотами, механик не отзывался и лишь скорбно сопел, вновь переживая свой позор. Оно и было от чего кручиниться – мало того что полгода назад осрамился на балу, так теперь и вовсе на весь Епанчин славу идиота приобретет. Не удивительно, что ему так страстно желалось погибели в руднике.

Господь только да забота о Манефе помогли ему не совершить тяжкий грех и позаботиться о своей жизни. А теперь что же? Оказывается, тати вполне могут и сами вернуть девушку в лучшем виде, не коснувшись ее грязными лапами! За несусветные деньги кто хочешь, особливо такие расчетливые типы, похоть и злобу свою обуздают – лишь бы золотишком разжиться и грехи какие замолить добрым деянием! И будут они при этом правы с любой точки зрения, как ни печально.

– Давай-ка не будем заранее сажать тебя в острог и посмотрим, как дела обернутся, – сказал поэт, желая развеять атмосферу безнадежности. – Глядишь, тати не пожелают так скоро с Манефою расстаться, или не слыхали об отлике… Я утром поеду в город да разузнаю, что к чему, и не нашлась ли внезапно девица. К тому же ты вправе рассчитывать, что за твою любовь и доброту она откажется возводить на тебя обвинение и умолит суд простить.

Но Акинфий и в этот раз промолчал, однако спустя минут пять проговорил:

– Не умею я постигнуть, как злодеи могли оказаться в руднике аккурат в эту самую ночь. Сколько раз там бывал, покуда комнату Манефе приготовлял, а никого не видел и не слышал. Удивительное совпадение…

– Что ж, фальшивомонетчики могли таиться от тебя в вертепах, а нынче вооружились пистолями да застигли врасплох, чтобы юную деву себе захватить. От тебя-то им какой прок?

– Возможно, ты прав.

– Или они за мною следили, что вряд ли, или за тобой, поелику ты там многими днями открыто комнату приготовлял. Да еще на воздухолете прилетел, с шумом и треском.

Всякие предположения и разумные догадки о подоплеке событий отчего-то оказывались в пику Акинфиевым чаяниям и лишь глубже угнетали его дух. Тихон уже опасался, что друг окончательно впал в чернейшую меланхолию и готовится прямиком на кобыле как-то наложить на себя руки, но механик вдруг произнес:

– И все же зело странно себя Манефа вела. Не рыдала, не билась в истерике, смеялась только и книжку читала, будто я совершенно обычный поступок совершил, а не злодеяние.

– Любит она тебя, дурака! – поспешил поддакнуть поэт.

– Поди ты к черту. Любила бы, так моментально согласие на женитьбу дала.

– То от характера девы зависит, бывают ох какие капризные. Ты лучше скажи, у тебя на воздухолете такие же огоньки по бокам были, какие нас нынче из чрева земли провели?

– Конечно. Для пущего ажиотажа, да чтобы никто в марсианцах не усомнился, я их и придумал навесить. А в сапоги я всегда разные нужные штуки припрятываю, что в карманах таскать несподручно, как меня отец выучил, вот и пригодилось. У меня там и кармашки специальные имеются.

– Неужто воздухолет ты всего за полгода смастерил?

– У меня давно уже были детали от других прожектов, например от телескопа, о котором я тебе рассказывал. Я только слегка подогнал их, да купно соединил.

– А все же не пойму я, отчего он не падает, хоть тресни.

– Почитал бы Лапласов трактат, все бы знал. Пустоты в природе нет, она вся незримым эфиром наполнена. Вот его частицы, амерами называемые, и не дают воздухолету пасть, лопасти его поддерживают… Ломоносова с Милетским тоже изучи для полноты представления, могу и книгами снабдить.

– Невтон, воистину российский Невтон!

– Прекрати меня хвалить, я безутешен. Нашел о чем толковать в такое время…

Тут начались луга в прямой близости от Облучково, и Копна, почуяв скорое избавление от ноши, заторопилась к запахам жилья. По причине глубокой ночи ни единого огонька нигде не просматривалось, но благодаря Луне вскоре стала видна усадьба Маргариновых. И вот там, кажется, кто-то не спал! В одном из окошек второго этажа трепетал слабый, почти не видный за шторою огонек свечи.

– Глафира молится о моем спасении, – печально предположил механик.

– Или книжкою зачиталась! Рано себя хоронить, брат, ты пока не в остроге и не на каторге. Мы еще с тобою на волчью охоту зимой поедем, вот увидишь. Поросенка в мешке возьмем, да на ночь и двинемся по первому снегу.

Думы о таком знатном развлечении ненадолго скрасили унылый путь.

Последние сажени дались им с таким нетерпением, будто вся жизнь их была поставлена в зависимость от быстроты приближения к крыльцу. Наконец Тихон спешился и с великими предосторожностями пособил товарищу ступить на твердую землю. Акинфий вновь скривился от боли и пошатнулся – ноги отказывались служить ему, и поэту пришлось вновь волочь пострадавшего на себе.

На его зычный призыв спустя несколько минут явились второпях одетые Фетинья с Глафирой, и обе смятенно принялись хлопотать подле барина в попытках оказать ему посильную помощь. Скоро окровавленные «бинты» были с него стянуты, хотя и пришлось при том повредить слегка запекшуюся рану. Однако промыть ее теплой водою было необходимо, дабы удалить возможную грязь.

Служанка при этом едва не хлопнулась в обморок, но твердый наказ Глафиры вовремя направил ее за чистыми тряпицами.

Ступня у Акинфия распухла до жутких размеров, однако беглый осмотр не выявил серьезного повреждения. Хвала Богу, явного перелома не наблюдалось, а значит, можно было надеяться на скорое выздоровление.

– Что с Манефою? – решилась спросить девушка после всех треволнений, когда брат ее оказался бережно забинтован и уложен в постель.

– Мне лучше умолчать обо всем, – подумав, ответил механик. – Поверь, сестрица, так будет лучше со всякой точки зрения. Помочь ты ничем более не можешь, к чему же волноваться и потом отвечать перед комендантом за чужие дела? Еще и в суде свидетельства давать…

– О том раньше надобно было поразмыслить, – холодно заметила Глафира. – Она хотя бы жива?

– Ее жизни ничто не угрожает, и довольно.

– А вам нечего добавить, Тихон Иванович?

– Разве нижайшую благодарность выразить за превосходную провизию, коей вы меня снабдили, милейшая Глафира Панкратьевна. А также за достойную кобылу, вельми крепкую и быструю.

Тут девушка против воли улыбнулась и вздохнула с неподдельным облегчением – пусть все осложнения, буде таковые случатся, еще впереди, зато сейчас ее брат и товарищ живы и в относительной целости. О большем и сам Тихон вряд ли мог мечтать, когда только отбывал из Облучкова к Устьянскому руднику.

А завтра уж он постарается в городе разузнать, каковы официальные подвижки по «марсианскому» делу… Глядишь, и пройдет гроза стороною.

– Je ne peux pas vous fatiguer plus[27], – поднялся граф Балиор. – Что до врача, то утром я первым делом навещу его в городе и заплачу сколько потребуется за его визит к Акинфию. А потом уж рассчитаемся, – поспешил он добавить в ответ на готовые сорваться с уст Маргариновых протесты.

– Это уж само собой. А не будет ли подозрительной такая странная рана на боку? Доктор сочтет себя обязанным известить о ней коменданта, мало ли какие новые разбойники у нас в горах завелись, – озаботилась девушка.

– Случай на ловитве, – слабым голосом проговорил Акинфий.

Тут Тихон обратил внимание, что лицо у механика покраснело, а губы слишком пересохли, и поспешил указать его сестре на явные признаки болезни. Похоже, рана и жестокий вывих ступни сказывались на его самочувствии куда серьезнее, чем можно было ожидать. Да еще переохлаждение во время скачки! У Акинфия, очевидно, начиналась горячка.

– Фетинья, воды из подпола тащи! – вскричала Глафира. – Ничего, братец, потерпи… А вы уж поезжайте, Тихон Иванович, домой. Простите, что не иду вас провожать, ну да сами дорогу найдете. Дрожки ваши там же стоит, а лошадей я уже приказала запрячь.

Глава 5-я,

в которой Тихон проводит городские изыскания. – Откровения бывшего купца. – Усатый тать ускользает из-под носа. – Добрый капрал Тотт. – Показания парикмахера Пьера. – Допрос татя.

Погода на следующий день заметно испортилась. С рассвета, а то и с ночи, небеса пребывали в тяжкой задумчивости – оросить ли им землю дождем или отогнать тучи далее, за Рифейские горы. Мир стал мрачен и угрюм, будто заранее приготовился впасть в долгую зимнюю спячку под снежным покрывалом.

Мельпомена так и подзуживала Тихона приняться за сочинение трагического стихотворения, однако поэт обуздал поэтические устремления и сразу после плотного и раннего завтрака облачился в подходящую одежду. Редингот после вчерашних злоключений пребывал в стирке, поэтому пришлось воспользоваться бешметом, а на ноги Тихон напялил кюлоты без карманов с откидным передом à la bavarios. Часы на широком плетеном шнурке уже не обязаны были закрывать застежку кюлотов, так что поэт прицепил их сбоку. Облачаясь, он завидовал графу д’Артуа, у которого находилось время, чтобы изобретать все новые места для пришивания брелоков и крошечных часиков, прежде скупая их по разным лавкам. Тут одни-то часы не знаешь, как лучше пристроить.

Но более всего графа Балиора, разумеется, гнела судьба Манефы. Сердце его буквально изнемогало от любви и жалости к прелестной деве, павшей жертвой непреодолимых сил. Сначала ее умыкнул корыстный ученый, чтобы заточить в каменном вертепе, а затем и горные тати нагрянули! Первого можно было кротко снести и даже отчасти понять, списав необдуманный поступок на любовное помешательство, а вот как противостоять вторым? При одной только мысли, что кошевники могут посягнуть на девственную чистоту Манефы, у Тихона в груди поднималась свирепая ярость, а длани стискивали то невидимое оружие, то шеи незримых врагов.

Еще вспоминалось ему, как Манефа предлагала себя на балконе, и в ответ вскипала невыносимая ревность – а ну как и тати сумеют в ее горячем сердце такой же страстный позыв породить? Представлять такое было нестерпимо.

К счастью, дополнительные мысли вносили в его настрой спасительное, хотя и мнимое успокоение. Он ясно видел, что кошевники были одеты совсем не так, как можно ожидать от лесных дикарей. И выражались они весьма гладко, без присущего подлому сословию косноязычия, а главарь так вообще со слабым французским прононсом. Следовательно, они прибыли из города и должны быть осведомлены о назначенной за Манефу колоссальной отлике, а значит, остерегутся трогать ее. И еще – кому захочется навлечь на себя гнев сильных мира вроде Дидимова? Уж на что невелик ростом заводчик, а как зыркнет огненными глазищами, как зашипит сквозь зубы, так аж мороз по коже.

Да и не станут они такие вирши деве читать, чтобы ее страсть распалить, куда им? Разве Тихоновы творения в списках раздобыли! Тут поэт опять скрипнул зубами и решил, что раздумывать о любимой заводчице – лишь седину на висках зарабатывать, и постарался сосредоточиться на ближних целях. Выходило плохо.

Впрочем, по большей части терзали его веские и разумные соображения, но поэта они утешали слабо. Он и спал-то вследствие любовной муки от силы несколько часов, лишь благодаря немалым усилиям доброй Марфы забывшись в растрепанной постели.

– Совсем же не отдохнувши, – принялась сокрушаться девушка, едва Тихон во время завтрака выказал намерение немедля выехать в город. – Доведете вы себя, барин, до полного сплину. Знаемое ли дело, редингот так испачкать на ловитве, а птицы-зверя никакого не добывши. А уж Барбоска-то как маялся, чисто места себе не находил.

– Вдругорядь с одним токмо кинжалом с места не тронусь, – заверил ее поэт, шлепнул в игривой печали по девичьей ягодице и отправился на конюшню.

Он уже стал привыкать к такому суматошному ритму, хотя в прежние времена наверняка не один час побродил бы по комнатам, собираясь с духом и мыслями, дабы покинуть усадьбу. Правда, нынче мышцы его практически все постанывали и долго отказывались толком трудиться. Шутка ли, почти таскать на себе товарища по катакомбам и затем на пару с ним гнездиться на одной кобыле.

Чиновники на почтовой заставе уже, кажется, готовы были отдать ему честь, настолько граф Балиор успел им примелькаться. По дороге к лекарю Тихон заехал к еврею-процентщику, у которого держал большую часть своего небогатого капитала, и забрал у него полтинник мелочью. Это важное дело, не терпящее суеты, отняло полчаса, и он опасался, что не застанет целителя дома.

Однако повезло. Доктор Полезаев едва успел пробудиться, ибо, как пояснил поэту дворецкий, полночи провел у подагрического больного, изыскивая средство молниеносной эффективности.

– Спешное дело, доктор! – воззвал к нему поэт. – Мой друг ранен на ловитве и просит вас к себе без промедления, со всеми порошками и мазями, потребными для излечения такого несчастья.

– А что, рана глубока? – Полезаев жестами стал командовать дворецким, чтобы тот не мешкая подавал одежду и помогал ее напяливать.

– Не слишком, но боюсь, потребуется ее зашить.

– Значит, не пулевая.

– Кинжалом бок порезал. К тому же простыл, кажется, ибо вечером у него наблюдался жар.

– Хорошо, если только простыл… – проворчал Полезаев, обуваясь в замшевые сапоги, отменно чистые. – Веймарского бальзаму неси, да побыстрее, – стал он наказывать слуге, инспектируя саквояж. – Свинцовой воды средний пузырь, глинозему пакет, пластыря побольше да жженого трута. В каком месте ранение?

– На боку.

– L'affaire est mauvaise[28], – еще крепче озаботился доктор и в нетерпении принялся взывать к дворецкому.

Наконец тот бегом ссыпался по лестнице с притиснутыми к животу снадобьями, и Полезаев аккуратно переложил их в саквояж.

– Вот, возьмите за труды, в качестве первоначальной платы.

Тихон протянул Полезаеву двугривенный, чем заметно увеличил рвение целителя. Сумма заметно превышала обычное вознаграждение за выезд на дом, но случай был слишком серьезен, и поэт вдобавок хотел намекнуть тем самым, что разглашать его не следует.

Доктор отправился на двор своего дома, где держал конюшню с одноколкою, поэт же получил наконец возможность заняться изысканиями. Выведя дрожки на подсохшую середину проспекта, он принялся размышлять, как бы поскорее да поскрытнее вызнать, нашли Манефу или еще нет.

Самым правильным было посетить жандармскую Управу и простодушно спросить коменданта, благо граф Балиор как свидетель похищения был лицом заинтересованным и не вызвал бы подозрений таким интересом. Допустим, ее до сих пор не вернули отцу – и что потом? В какой степени надо являть осведомленность?

Если прямо указать Буженинову на Устьянский рудник, каковы будут результаты жандармской вылазки? Не пострадает ли в таком случае Акинфий, когда после поимки тати примутся жарко рассказывать о вызволении Манефы из лап безумного механика? Вдруг они сейчас уже везут ее в город, чтобы с помпою препоручить родителям и завладеть великою наградой? В таком случае несвоевременное вмешательство жандармов может резко усугубить положение раненого друга.

А если не везут и предаются разнузданной похоти? Что ж, в таком случае Манефе уже мало чем можно пособить – так со скрипом зубовным твердил себе поэт. Спасение девицы в сем прискорбном случае уже не такое спешное дело…

Хоть и старался Тихон каждую возможную минуту, начиная со вчерашнего дня, просчитать будущее и выбрать самое верное действие, цельного плана у него никак не складывалось. В отчаянии он остановил дрожки возле «своего» трактира, где частенько появлялся при визитах в Епанчин. Именно в нем он и учинил стихотворное представление в прошлый раз. Пожалуй, более заинтересованного в благорасположении поэта человека, чем тутошний трактирщик, было не сыскать.

Сидели в заведении только парочка городских ярыг да бывший купец Парнушин, недалеко от них ушедший. По слухам, ему когда-то повезло забрать винные откупа в Санктпетербурге, но за недозволенные торговые операции его выслали на Рифейские горы. Сейчас этот несчастный разгуливал с орденом марокканского султана и рассказывал всякому за кружку браги фантастические истории из своей заморской жизни. Еще он намекал на некий прибыльный прожект и предлагал всем и каждому вступить в долю.

Это была удача. Если он не успел наклюкаться, то способен снабдить самыми свежими плевами и фактами на любой вкус, ибо день и ночь колесит по трактирам и не только говорит, но и внимательно слушает.

– Как всегда, вы при полном блеске, господин Парнушин, – сказал Тихон и уселся напротив бывшего купца.

– Тихон Иванович! – расплылся в улыбке тот и заглянул в почти пустую коновку. – Сошли с Парнасу в наш скудельный мир?

– Ох, недаром вы, сударь, в Спасских школах двенадцать лет обучались! Иоанна Дамаскина с Василием Великим наизусть знаете, а я что же – вития бездарный и безвестный.

– А все же знаете, что ямб прелестнее хорея! Насмехаться над простым человеком изволите, сударь?

– Вопрос не в стопах, и не в метрике, а в изображениях и самой речи поэта. Чистота слога, нежность и хорошие изображения, вот как господин Новиков сказывал. А потому оставим высокие штудии, дабы окунуться в прозаический быт.

– Окунаюсь, а там пусто, – лукаво заметил пьянчуга, сунув нос в коновку.

– Закажите себе токайского за мой счет, мне же маньчжурского чаю принесите, да без сахару.

Глаза Парнушина блеснули, и он с готовностью метнулся к стойке. Трактирщик уставил на поэта вопрошающий и слегка недоуменный взгляд – дескать, как может граф и великий поэт Балиор якшаться с таким никчемным болтуном.

Получив от Тихона жест подтверждения, он наполнил посуду потребными напитками.

– Что ж, я готов сейчас же взять вас в прибыльное дело, ваше сиятельство, – заговорил вполголоса, но горячо Парнушин, когда уселся на место. – На днях я собираюсь выписать из Москвы наисовременнейшую прядильную машину, на ней один человек может управляться со ста веретенами. Входите в долю, и прибыль сообразно поделим. Десяти рублей только и не хватает. Обещаю, что никому и под пыткою не скажу, что вы купеческим ремеслом занялись, так что репутация ваша не пострадает.

– Не собираюсь я ничем таким заниматься, – возмутился Тихон. – Что за нелепица, сударь!

– Простите дурака, ваше сиятельство, – дурашливо съежился Парнушин. – Благодарствуйте за мирволение. Что ж, коли не деньги, так что вас волнует? Я же не идиот, да и без глазных стекол видать, что гнетет вас незримая заноза.

– Марсианцы, – кивнул Тихон. – Что слыхать, куда ветер дознания дует?

– Улетели, как не было. Нет нынче никого, кто бы о них не толковал, тут вы далеко не первый плевы собираете. А сказать-то и нечего, как ни прискорбно – всяк уже в городе божится, что огни воздухолетные видал и чудом пленения избегнул, вот до меня только пришлецам дела не было. А я и не в обиде.

Парнушин сардонически хохотнул и жадными глотками выдул половину кружки, однако без явного удовольствия – ему бы браги попроще, а тут токайским потчуют… Но критиковать вино бывший купец и не подумал, удовольствовался чем перепало.

– Значит, сугубо пришлецами народ озабочен, башкир и прочих кошевников не подозревает, – проговорил граф Балиор с удовлетворением.

– А что, башкиры летать выучились? – остро глянул на него Парнушин.

– Комендант ничего иного не сказывал?

– Буженинов-то? Молчит аки рыба, да только не все с умыканием чисто… – Ярыга огляделся, будто заговорщик – видать, проверенные сведения показались честному пьянице недостаточным товаром за коновку дорогого вина, вот и решил восполнить пробел откровенными плевами. – Слыхали от жандарма, что дознание с ним проводил, будто бы той ночью в Собрание еще какие-то злоумышленники пробрались. Или только хотели, а их спугнул кто-то.

– Кто такие?

– Бабушка надвое сказала, ваше сиятельство… Всяк знает, что Манефу Дидимову марсианцы похитили, и говорить более нечего. Даже комендант в том нимало не сомневается! Свидетелей сыскалось не один десяток, кто воздухолет лично в небе наблюдал, и девицу в нем. И вы, сударь, не сомневайтесь. А кто там и за какой надобностью в Собрание пробирался, дела не меняет… Может, то еще с предыдущей ночи следы их остались, кому придет в голову в день машкерада туда пробираться? Мало лихоимцев ли на улицах?

– Следы, говоришь? И где их видали?

– Чего не знаю, того врать не буду, – с сожалением проговорил Парнушин и понюхал пустую кружку.

– Манефа Дидимова, значит, пока не найдена, – подытожил Тихон со смешанным чувством.

Как влюбленному в девицу, ему страстно желалось, чтобы она как можно быстрее воротилась в отчий дом и была тем самым избавлена от общества злобных татей. С другой же стороны, ее появление грозило разоблачением Акинфию и безнадежной утратою ста пятидесяти или более золотых рублей. Отдавать их в лапы злодеев, жестоко ранивших механика, было досадно.

Вся мешанина противоречивых эмоций отразилась на простодушном лице поэта, что вызвало нездоровый интерес бывшего купца:

– О том заведомо нельзя утверждать. Может, она тайно в отчий дом переправлена? Девица все-таки знатная, пересуды о таком приключении ей не к лицу… Да никак вы, сударь, подобно всем прочим юношам по барышне Дидимовой сохнете?

– То не твое дело, – отрезал Тихон.

– Оно конечно… Утешайтесь, однако, что вами последним ее прелестный лик был наблюдаем, – хмыкнул Парнушин.

– Все-то вы знаете, проныры, – в досаде заметил граф Балиор и отвернулся в сторону окну.

В этот день оно было довольно чисто – видать, супруга трактирщика вытерла копоть тряпкою, что случалось не так уж часто. Тихон в задумчивости отхлебнул чаю и стал было планировать дальнейшие поступки, отрешившись от сопения бывшего купца, скрипа колес, криков извозчиков и прочих шумов. Однако толком покумекать не вышло – глаз самым краешком уловил что-то необыкновенно знакомое.

Из парикмахерской француза Пьера, что находилась в десяти саженях, наискосок на другой стороне улицы, помахивая тростью вышел молодой франт в плаще самого модного в Париже цвета caca-dauphine. На свой скромный короткий парик он нахлобучил шляпу à la quaker. Подняв недовольную физиономию к низким серым небесам, он вытянул ладонь, будто опасаясь моментального ливня, а затем поправил и без того идеальные белые локоны.

Тут-то в сознании Тихона и прозвучал неслышимый щелчок. Если до этого он рассеянно оглядывал всю улицу, почти не видя ни людей, ни экипажи, то в малую секунду образ молодого хлыща совместился в его голове с одним из ночных татей. Тонкие усики и острый, будто целиком костистый нос!

Одним глотком осушив коновку с холодным чаем, поэт с треском вскочил со стула и кинулся к выходу из трактира.

– Деньги! – вскричал ему вслед кравчий.

– Запиши на мой счет!

Ему не впервой было покидать заведение так поспешно, разве что раньше он почти всегда был сильно пьян и просто опасался за сохранность меблировки и здоровья надоедливых посетителей.

Выскочив наружу, Тихон успел заметить, как хлыщ, небрежно постукивая тростью по сосновым доскам, удаляется в противоположную от Главного проспекта сторону. Увильнув от кареты, поэт перебежал улицу и быстрым шагом стал настигать татя. Отчего-то ему казалось, что другой такой мерзкой физиономии в целой губернии не сыскать, а потому и сомнений в опознании быть не может.

Он собирался неслышно настичь врага и огорошить того рывком за плечо, чтобы увидеть, как на роже кошевника расползается страх и отчаяние, но тот словно почуял звериным нюхом близкую опасность и обернулся. А может, расслышал звонкие причитания извозчика, что едва не переехал графа Балиора, и решил поглядеть, что за его спиной происходит.

Действия татя были мгновенными: нимало не промедлив, он помчался прочь от Тихона, позабыв обо всякой щеголеватости.

– Стой, мерзавец! – вырвалось у поэта.

Упустить негодяя было никак невозможно, и Тихону пришлось помчаться за ним что было сил. Уже через полминуты он покрылся обильным потом и почуял предательскую слабость в ногах, но ходу не сбавил, потому как врагу не удавалось от него оторваться – и надежда настичь татя подогревала азарт преследования наподобие ловитвы. Да и досадно было бы признаться в собственной слабости.

Тяжелые часы больно били поэта в пах, и пришлось зажать их в ладони. Этой же рукою он придавил к бедру шпагу – сдергивать ее с пояса было рискованно, еще прикончишь в горячке мерзкого усача.

Прохожие шарахались в стороны, а дети с гувернантками так и кричали, показывая ручонками на бегущих по улице безумцев и призывая на помощь жандарма.

– Держи вора! – завопил Тихон. Он уже задыхался от гонки и понял, что пора призвать на помощь посторонних. – Он украл у меня золотой червонец! Половину в награду, кто его завалит!

– Это убийца! – услыхал он в ответ от врага. – Спасите, он хочет заколоть меня! Он всех прирежет, берегитесь!

– Проклятый ворюга!

– Остановите убийцу!

Мимо промелькнула богадельня с десятком испуганных стариков на скамьях подле ее входа, потом каланча, лавка пимоката, а сразу вслед за нею кошевник снова обернулся и оценил подвижность Тихона. Прохожих почти не было, да и те жались по стенам и не собирались вмешиваться в погоню. Это вынудило усатого резко сменить тактику. Он вдруг свернул в проулок между домами и пропал из виду, но Тихон не замедлил бега, хотя пот уже застил ему глаза, а легкие шумели как мехи – нет, он живо представлял муки Манефы и страдания раненого друга, что вливало в него добавочные силы. Злодей должен быть пойман!

Придержав свободной от часов и шпаги рукой спадающий на ходу парик, Тихон свернул в тот же вонючий закуток и был встречен мощным ударом трости в лоб. По счастью, руку он опустить не успел, да и съехавшая на лоб шляпа смягчила удар. Поэт исхитрился вцепиться в трость и дернул ее на себя, отчего тать потерял равновесие и поскользнулся на отбросах.

– Попался, изверг! – свирепо взвыл поэт и занес трофейную трость, вознамерившись припечатать врага по макушке и разом обездвижить его.

Но не тут-то было. Хоть и поскользнувшись, тать не утратил звериной гибкости, только аглицкую шляпу потерял – головной убор после замысловатого движения отлетел в сторону и покатился по грязи. Сам же злодей изловчился и ударил Тихона ногою в колено, отпрыгнул прочь и вновь припустил по узкому проулку. Парик у него при этом едва не слетел, но он прижал его пятерней.

Трость же вхолостую врезалась в дровяную стену и вышибла из нее мелкую щепу, и только. Тихон было дернулся вслед врагу, уже предвкушая жестокую расправу, потому как тот явно спотыкался. Видно, собственный удар повредил кошевнику ступню. Увы, Тихон пострадал больше! Едва лишь сделав попытку побежать, он вскрикнул от боли и тотчас оперся о трость – проклятый тать так сильно ушиб ему колено, что сделать хоть шаг было мучительно больно.

– Мерзавец, – прошипел граф Балиор и с горечью проследил, как усатый в последний раз обернулся и пропал за поворотом, на соседней улице, едва при этом не снеся очутившуюся на его пути пригожую вогулянку.

Морщась, Тихон потер колено обеими руками, утихомиривая резкую боль, и скоро добился того, что мог передвигаться. Продолжать погоню, очевидно, было бессмысленно. К тому же поэт внезапно понял, что еще немного – и он попросту свалится от усталости, так она решительно подступила. И ведь во время схватки совсем не ощущалась…

В досаде хотелось сломать трость пополам! Но Тихон сдержался и, более того, подобрал шляпу à la quaker. У него такой пока не было, и поэт усомнился, что захочет теперь иметь такую же после того, как увидал ее на мерзком кошевнике. А собирался купить, чтобы не отстать от моды!

Зажав подмышкой и трость, и шляпу, Тихон повернул обратно и выбрался из вонючего проулка, а затем зашагал в сторону парикмахерской Пьера.

Старики подле богадельни, перешептываясь, встретили его подозрительными взорами. А тут и жандарм объявился.

– Вот он, он за хорошим человеком гнался! – заявила какая-то смелая старушка в желтом капоре calaiche и перекрестилась. – И шляпа у него чужая, гляньте, да и трость! А сам «вор» кричал! Вон какой кинжал, наверняка зарезать хотел, или шпагой заколоть, может и погубил уже бедного юношу. Его надобно арестовать!

– Господин Балиор? – изумился страж порядка. – Так это про вас все прохожие дамы и господа толкуют, дескать, бежит дебелый барин за щуплым и рукою с ножом размахивает? Всюду-то вы успеваете. Вон и трофеев раздобыли! – Он принял официальный вид и представился: – Капрал Тотт, ожидаю от вас отчета в поступках, сеющих смуту, в противном же случае пройдемте в Управу.

– Удалимся с глаз этой почтенной публики, и я вам все объясню.

На его счастье, жандарм оказался одним из двоих, что участвовали в разбирательстве Манефиного умыкания. Тихон и надеяться не мог на такую удачу – не иначе Господь решил вознаградить его за провал погони.

– В трактир не желаете заглянуть?

– Я при исполнении, – сурово осадил Тотт. – Что ж, нас уже не слышат пожилые мещане, извольте же поведать коротко, что у вас за ссора произошла и с кем, а также почему вы отняли у этого человека его вещи. Да и жив ли он? – Капрал глянул на оружие поэта, пристегнутое тому к поясу, и с облегчением убедился, что следов крови на нем нет. – Это ведь его шляпа и трость, верно старухи говорят?

– У меня есть подозрение, что этот типчик промышляет разбоем.

– И в ответ вы решили самолично наказать его отъемом неправедно добытых вещей?

– Он их обронил, когда убегал, да еще чуть палкой своею мне лоб на расшиб. И по колену ударил, так что я хожу-то с трудом. Скрылся он, паразит!

– Эвон как! Все это серьезные обвинения, – помрачнел страж порядка. – Однако ведь вы сами его настигли, господин Балиор, вынудив защищаться… А не ошибаетесь? И с чего бы вам было лично преследовать мещанина, вместо того чтобы призвать тех, кому сие по должности дозволяется? Придти в Управу, изложить в письменной форме свои претензии и подозрения… Суда ведь над этим человеком не было, а самосуда вам права не дадено чинить! При каких обстоятельствах вы с ним повстречались?

– Заметил из окна трактира.

– Я говорю о разбое. Он подстерег вас на дороге со своей ватагою?

Тихон помрачнел – рассказывать о столкновении с кошевниками в недрах «золотой» горы не входило в его планы.

– Я проезжал на охоту мимо угодий князя Струйского, направляясь в государев лес, – сообщил он. – И заметил промеж деревьев этого человека. Как мне показалось, он волок за ногу подстреленную им лань. Вел он себя зело подозрительно – поминутно озирался по сторонам и словно боялся попасться. Когда я окликнул его, этот усатый тать наставил на меня пистоль и прицелился, я же поспешил схорониться с лошадью и псом за кустами, дабы не схлопотать пулю. А когда осмелел и выглянул сквозь ветви, никого уж не было.

– И вы так уверены, что сей подданный Ее Величества не имел личного позволения князя на охоту в своих угодьях?

Поэт пожал плечами и всем видом постарался дать понять капралу Тотту, что раскаялся в публичном преследовании мещанина, возможно и невиновного. Шляпу и трость тем не менее он пока держал крепко, надеясь, что бравый служака забудет о них и отправится своею дорогой.

Улица между тем успела принять прежний мирный вид – двое-трое зевак, если и мечтали поглядеть на пленение графа Балиора, разочаровались мирным поведением капрала и разбрелись.

– Похвальное рвение, сударь, – покачал головой Тотт, – но прежде вам стоило известить о посягательстве самого князя Струйского. Теперь-то какие у нас доказательства вины вашего усатого «друга»? Лань-то давно съедена, а кости лежат в сырой земле!

– Простите, погорячился.

– И что с трофеями делать намерены?

– Вручу парикмахеру Пьеру с просьбой передать этому невинному человеку.

– Вы уж отдайте…

Капрал хмыкнул и прищелкнул каблуками, явно готовый двигаться дальше – развлекшая его беседа с графом и без того затянулась, а служба требовала обхода вверенной территории.

– А как со вчерашним обследованием Дворянского Собрания? – поспешил спросить его Тихон. – Есть ли какие новые улики по делу марсианцев? А то, может, и Манефа уже объявилась и чаи распивает со счастливым отцом?

– Никаких вестей о Манефе утром не имелось, а как сейчас, не знаю, – сухо сообщил капрал. По всему видно было, что ответил он с крайней неохотою, и лишь близость поэта к расследованию в качестве свидетеля заставила его проявить любезность. Лицо у Тихона, кажется, явило столь живое участие и даже тревогу, что страж порядка смягчился и добавил: – А вчерашнее изучение места преступления дало весьма странные результаты… – Он понизил голос, будто кто-то мог из ближнего окна, навострив ухо, подслушать то, чего не следовало. – Очень возможно, что Собрание готовились ограбить башкиры или другие тати, однако переполох спугнул злодеев.

– Да неужто?

– Точно говорю. Дуб вековой помните, что подле здания растет? Так вот, ветви его так толсты и удобны для засады, что с них можно перескочить без труда на балкон. Мы нашли под этим деревом рассыпанный табак и медную пуговку. Судя по свежему духу и сухости, табак просыпался совсем недавно.

– А ежели просто под дубом кто-то стоял и нюхал табак, да и обронил зелье?

– Мне пришлось туда залезть, – с недовольством поделился Тотт, – господин комендант Буженинов сперва не хотел признавать улики, а потом распорядился. Там было все измазано грязью и пылью дорожной, и табак опять же нашелся между чешуйками коры. По дереву в тот вечер, когда в Собрании была карусель, лазило два или три человека, судя по количеству отметин и обломанных сучков. Господин полковник полагает, что это мужицкие дети шалили, но я так не думаю.

– Марсианцы! – ахнул поэт.

Это весьма забавное и нелепое предположение сдуло с лица доблестного капрала озабоченность. Он раскатисто хохотнул, звякнул саблей и отправился-таки в обход, попрощавшись с графом. Тот же, обогащенный свежими сведениями, двинулся в противоположную сторону.

Знания, впрочем, представлялись ему никчемными. Мало ли какие недоумки вскарабкались на дуб, чтобы заглянуть в окна благородного Собрания или даже забраться в него после машкерада? Какой-нибудь оголодавший мещанин позарился на остатки с дворянского стола, чтобы накормить плачущих от голода детей и самому допить винцо из бокалов… Не тем комендант занимается, ох, не тем! По окрестностям Епанчина рыскать надобно, поселян да свидетелей из мещан расспрашивать – уж кто-то да подскажет, в какую сторону воздухолет направился.

Тихон толкнул дверь парикмахерской и услыхал мелодичный перезвон колокольчика. В ноздри ему ударил приторный дух французского парфюма и мыльной воды, а в глазах зарябило от венецианских зеркал, из-за которых непонятно было, где продолжается комната, а где начинается стена. У входа над горящей фаянсовой лампой красовался диплом парижской парикмахерской школы, весьма похожий на подлинник. Цены Пьер ломил забористые, но при этом и стриг прилично, и парики ловко завивал, а уж пудрил как Бог, вот к нему и хаживали не самые бедные модники.

На звонок из-за шторы возник сам парикмахер.

– Мсье Балиор! – обрадовался он. – Это так приятно, что вы почтили меня визитом. Подровнять вам, как обычно? Быстро же у вас волосы растут! Voulez retirer la perruque et s'asseoir ici[29].

– Нет, мсье, по другому я делу, весьма печальному, – молвил поэт и уселся в кресло для ожидающих очереди господ. Ноги гудели после многотрудной погони и битвы с татем.

– Que, que avec vous arriva? Est-ce que les cheveux tombent?[30]

Шляпу и трость противника Тихон сложил на коленях, постаравшись не проявить брезгливости, и указал на них пальцем:

– Прискорбное событие случилось не со мною, а с хозяином этих вещей, Пьер.

Неприкрытая грусть озарила лицо парикмахера, и он уселся напротив гостя со сложенными на груди руками, готовый к самому худшему.

– Проклятый извозчик – наверняка ведь пьян был, скотина! – сшиб вашего клиента кобылою, да так, что тот потерял сознание и кое-какие пожитки. Я их подобрал, вещи то бишь. Они закатились под колеса и валялись там, пока пострадавшего перекладывали на те же дрожки, чтобы препроводить к врачу. А поелику никто не догадался спросить у несчастного имя и адрес, когда он очнулся, так сии предметы и очутились без хозяина. Один пожилой зевака сказал мне, что видел этого усатого господина выходящим из вашей парикмахерской, вот я и устремился сюда, дабы оставить их под присмотром.

Тихон дал себе передышку – давно ему не приходилось в течение одного часа выдумывать столько нелепиц, как сегодня. Сочинительство стихов не в счет, там без воображения ничего путного сроду не сотворить.

– Да, шляпе крепко досталось, вон какие пятна. Трость же вообще разбита с конца! Так мсье Накладов не погиб, он будет жить?

– Ах, вот как его фамилия! Несомненно, и даже вполне здравствовать. Полагаю, пострадал он больше морально, чем телесно, однако же доктору показаться было необходимо. Вы говорите, его фамилия Накладов? Знакома откуда-то, не родственник ли моих друзей? А зовут как, где служит?

– Кажется, Анкудин… Un tel nom complexe, pardonnez![31] Мне трудно запоминать русские имена, я могу ошибиться.

– А кем он служит, знаете?

– Ежели не запамятовал, экзекутором в хозяйственной Управе мсье Дидимова.

– Какая мелкая должность, – озадачился поэт. – Вельми хороши, значит, у них там жалованья, коли к вам такие пешки стричься ходят. Может, и место жительства его знаете? Я бы сразу его вещички туда и занес.

– Он один таков, признаться, из прочих только знатные мужи – механики, управляющие и бухгалтер, да еще заводской священник иногда бывает. Хорошая клиентура, должен вам сообщить…

– Довольно, мне надобно торопиться, – оборвал парикмахера Тихон и поднялся. Шляпу à la quaker и покалеченную в битве трость он небрежно пристроил в самом углу, где валялись завитки сметенных туда черных волос. – Значит, вы не знаете, где мне его найти, дабы вручить имущество?

– Один раз говорил, по-моему… – задумался Пьер и потрепал себя по макушке, словно заставляя память пошевеливаться. – Столько, знаете ли, бесед приходится вести за день, голова так и пухнет. Как же мсье Накладов поминал? Что-то о том, будто от заводоуправления до его квартирки четверть часа ходу всего, ежели быстрым шагом, да по красивому Вознесенскому прошпекту, так что на возницу тратиться не надо и взор можно тешить прелестными видами. Je m'suis rappelé![32] Он еще про парк толковал, который из окна виден, и про берег реки – дескать, поглядит в окно, в любую погоду, и на сердце покойно. Вот, а больше о своей квартире ничего и не сообщал.

– Да уж, возвышенного нрава чиновник, – недовольно буркнул поэт, припомнив, как усатый хладнокровно распоряжался пистолем, а может, даже ранил Акинфия. – Не в меру романтический! Вития, истинно вития в щеголеватом облике. Ну да все равно спасибо, дружище.

– Что ж, сами больному и отнесете его пожитки? Спаси вас Господь за такую доброту к пострадавшему от кобылы.

– Пожалуй, мне туда не по дороге будет. Будьте здоровы, мсье!

Тихон оставил памятливого парикмахера и вернулся к трактиру, где его по-прежнему дожидались дрожки под присмотром конюшего.

И какая, интересно, может быть связь между экзекутором хозяйственной Управы и фальшивомонетчиками? Тот ли это вообще человек, что размахивал пистолем перед носом поэта? Все-таки в катакомбах было темно, и черты лица могли под влиянием обиды и неверных теней порядком исказиться.

Однако все эти жалкие сомнения терялись перед мощной уверенностью поэта – усатый действительно был одним из татей, что позорно вышибли друзей из пещеры с Манефою и фактически обрекли на смерть в чреве «золотой» горы. Пожалуй, такое явление «мертвеца» Балиора перед очами экзекутора стало для того полной неожиданностью. Наверняка сейчас лихорадочно думает, как отчитаться перед главарем о такой оказии и обезопасить преступную ватагу.

«Дурак я, дурак, – запоздало подумалось Тихону. – Проследил бы тайком за подонком, вызнал бы поболе, а потом и нападал с кулаками! А то и вовсе к Буженинову подался с вестью о злодеях». Впрочем, было еще не поздно рассказать коменданту об Устьянском руднике и заточенной в нем Манефе, благо теперь томят ее в неволе гнусные тати, а не благородный механик Маргаринов.

Но желание разобраться-таки с Анкудином Накладовым возобладало. Пока усач не опасается немедленной угрозы и спокойно поглощает обед, в самый раз будет нагрянуть и потрясти его за локоны.

Поэтому Тихон вывернул на Вознесенский проспект и поторопился в сторону речки. Описанное Пьером место было ему прекрасно знакомо. Сразу по возвращении в родные Рифейские верхи, когда Тихон еще тяготился размеренной сельской жизнью, он едва ли не ежевечерне приезжал сюда и прогуливался в компании быстро заведенных приятелей и подруг. Кутил в квартирах и кабаках, учинял шутовские дуэли, сиживал с барышнями и записными клакёрами в абонированной ложе, волочился за артистками и так далее. Один раз бился на шпагах, ранил противника в плечо и прекратил тем самым дуэль. Стихотворения, разумеется, тоже читал, за что и получил довольно скандальную известность. Провинциальные петиметры и кокотки стали его излюбленным обществом, вместе с ними он превозносил французские романы и ругал все русское, со вкусом одевался и подражал в речах героям любовных книг.

Дорогие безделки на Мясопустной ярмарке легкомысленным девицам покупал, тогда еще торговые ряды тут располагались, пока их подальше от набережной не отнесли. Еще в детстве с матушкой здесь гуливал, кое-какие картинки тех лет остались – лавки бумажные, шелковые, ситцевые, суконные, гарусные, медные, железные, деревянные… Кружку из желтой меди, что ему подарили, очень любил, ложечкой позвякивал аккуратно. Густо пахло на ярмарке яловой кожей да юфтью, салом-сырцом, коноплей и орехами. Водопадами свисали с перекладин холсты разных сортов, сукно из овечьей шерсти, чернели в бочонках деготь и смола. Особо тянуло мамашу к соболям, а бобровые шкуры она не жаловала, Тихону же нравилось запрыгивать на дровни и воображать себя крестьянином. Но все то было так давно, что память почти не сохранила живых образов о тех временах, а вот недавние прогулки по ярмарке запечатлелись хорошо.

Но потом, погуляв с новыми приятелями около полугода, Тихон как-то внезапно понял, что распыляет остатки наследства и собственную молодую жизнь на бестолковы шалости. Его житейский катехизис явился ему в полном блеске нелепости. В итоге граф Балиор засел в родной Разуваевке и выписал из столицы «Краткое руководство к красноречию», «Российскую грамматику», «Письма о правилах российского стихотворства» и «Краткое руководство к риторике на пользу любителей сладкоречия» гениального Ломоносова, а к ним Горация Флакка в переводе Поповского и «Поэтическое искусство» Николы Буало. Стихи же продолжали сочиняться, к стыду и гневу поэта, откровенно эротические, оды же и мадригалы выходили – откровенная дрянь и позорище. И даже унылый труд Попова, называемый «Описание древнего словенского языческого баснословия», который Тихон изучил от отчаяния, ему не помог. Между тем Михайло Никитич Муравьев всего за два года, когда ему еще и осьмнадцати лет не исполнилось, семь поэтических книг выпустил, и ему покровительствовали великие поэты Майков, Херасков и Новиков! В общем, на своей поэтической карьере Тихон уже почти готов был поставить крест – один только последний конфуз с шумящими листьями любого бы из седла вышиб.

От нелегких воспоминаний графа Балиора отвлекла только добрая понюшка крепкого табаку. Ох, и долго же потом ему письма присылали с просьбами явиться на прогулку или в светский салон и потешить публику стишатами… А ведь они еще не все слыхали, только самые безобидные.

Уже подъехав к знакомому трехэтажному дому купца с немецкой фамилией, что сдавал тут комнаты, поэт ощутил голодный спазм. Можно было бы и в трактир завернуть, благо поблизости их имелось целых два, но он стиснул зубы и спешился. Не хватает еще на поводу у желудка ходить, и так уж раздулся сверх меры.

Граф поднялся по низкой лестнице и прошел немного вдоль темного коридора в глубину дома, где и услыхал перебранку на немецком. Голоса доносились из квартиры, что находилась первой от входа. Скорее всего, там жили хозяева, и поэт постучал в дверь. Открыли не сразу, однако по наступившей тишине Тихон догадался, что его сигнал услыхали.

– Чего изволить? – любезно спросила пожилая немка в чепчике, появившись на пороге. – Комнат пустая нихт.

– Я от господина Дидимова, приехал за Анкудином Накладовым. Где он живет?

– О, герр Накладов такой важный! Прекрасный юнош, платить всегда точно. Поднимайсь верх, направо шагаль три двери, и там находить Анкудьин.

Тихон поблагодарил добрую немку и бесшумно двинулся на третий этаж – старина Пьер оказался точен в показаниях. Нога у поэта, позабывшая было удар врага, вновь резко заныла в кости. Тихон прислонился к стене и скрипнув зубами от боли и негодования на мерзкого кошевника. Так бы и придушил усатого мерзавца! И за ушибленный тростью локоть ответит, мерзавец, и за Акинфиеву рану!

Теперь оставалось только не переполошить дом и выудить у проклятого усача нужные сведения. «Какие?» – озадачился наконец поэт. Во-первых, почему Накладов с прочими татями до сих пор не доставил Манефу в город. И далее по мелочи: к примеру, какого рожна им понадобилось в руднике, если они не нарочно выслеживали кого-то из друзей.

Перед жилищем усатого аспида граф Балиор ненадолго замер, прислушиваясь. Кажется, внутри действительно кто-то находился, а может, просто доносились уличные шумы. По счастью, во многих квартирах кипела жизнь, а то ведь дом был не из самых дешевых. Хотя и не лучший. Видать, с деньгами у татя было все в порядке, раз он сподобился тут комнатушку снять.

Тихон постучал и приложил ухо к двери. Раздались уверенные шаги, вслед за чем негромкий голос спросил:

– Филимон, ты?

– Я, – громким шепотом откликнулся поэт.

Злодей пошумел засовом, и только было показалась светлая щель, как Тихон ударом ладони чуть не занес дверь в комнату. Действовать он при этом старался бесшумно, не гремел и не топал – однако от Анкудина ожидать покорного молчания было бы нелепо, если вспомнить его громогласные вопли на бегу.

Поэтому первым делом поэт, не дав врагу опомниться от изумления, подскочил к нему и припечатал кулаком в лоб. Тать лишь хрюкнул, словно боров под ножом, и завалился на спину прямиком на стул. Великих усилий стоило Тихону, чтобы при этом не загремела и прочая мебель в комнате, что тесно примыкала друг к дружке – он успел схватить Накладова за шелковое аби и аккуратно уложил на чистый дощатый пол. А что при этом медная пуговка с гравированной лилией с треском отлетела от одежки и закатилась под шкап, так это мелочь.

– Вот черт, не убил ли гаденыша?

Фальшивомонетчик, белый будто снег, с открытым ртом и неподвижными чертами мерзкой физиономии застыл между столом и комодом. На лбу его алел полосатый след тяжелого поэтического кулака.

Во избежание будущих мучений Тихон спеленал запястья Накладова шарфом и заодно сунул ему в рот скомканный конец жилета. Наконец можно было и осмотреться. Первым привлек внимание Тихона массивный стол с ажурными ножками и конторкой, на котором в настоящий момент были разложены яства татя.

Без всякого зазрения граф Балиор отведал и корнишоны, и яичницу со свининой, и шоколадную бабу с квасом. Обед проклятого кошевника в одночасье пропал в обширном желудке поэта – это послужит врагу хорошим уроком!

– Неплохо у немцев готовят, – одобрил Тихон.

Затем он приступил к детальному осмотру комнатушки. Невзирая на малость места, мебели в ней было натолкано порядком, и вся, в общем применялась по назначению. Вот только книжная полка была занята необработанными каменьями разного сорта и расцветки, довольно приятными на вид.

Одежды, обуви, шляп и париков у простого экзекутора нашлось немало, по нескольку штук каждого сорту. Особо привлекли внимание поэта плоские туфли с небольшой пряжкой и низким каблуком, недавно вошедшие в моду – сам он таковые пока не успел заказать.

– Ухватистый типчик, однако, – подумал Тихон в голос и уловил в ответ сдавленное мычание.

Плененный враг извивался, будто пиявка, и силился выплюнуть кляп. Глаза его были выпучены и полны ненависти к незваному гостю, который с усмешкою расселся над ним на стуле и поставил тяжелую ногу ему на живот. Тот же кулак, что оставил след на лбу Анкудина, вновь возник перед носом экзекутора и принудил того затихнуть.

– Заорешь – вырежу на морде елдак, – сообщил поэт и вынул из ножен кинжал. Сейчас он был даже доволен, что провел немало развеселых минут в кабаке, где и нахватался от простого люда нужных словечек и зловещих фраз. – Ну как, согласен на такой исход?

Тать истово замотал головой. Граф Балиор выдернул из его зубов жеваный конец одежды и приставил к носу клинок.

– Хоть сие и противно моей природе, однако память дает позволение, – вздохнул он. – Пистоль на меня наставлял, Акинфия ранил… Бог меня простит, коли я такого мерзавца пощекочу.

– Это не я, – прошипел Накладов.

– Узнал я твою рожу, не запирайся.

– Не я ранил твоего друга.

– А кто, Филимон? Зачем ты его ждал?

– Хоть бы и он, тебе-то что за печаль?

– А то, что мой друг сейчас при смерти от лихорадки мучается, – вскипел поэт и зло рванул на кошевнике ворот аби, отчего и вторая пуговка отскочила. – Мне его жизнь стократ важнее, чем твоя, сволочь ты паскудная.

Он и сам не ожидал от себя такого свирепого порыва, но мерзкая физиономия, и особенно костистый носище усатого татя заставляли его трепетать от омерзения и ненависти. Ишь, щеголь какой выискался! Отменные угощения пожирает, да цирюльника среди дня визитами тешит, в то время как Акинфий страдает от боли, а несчастная Манефа коротает часы в сердце мрачной горы!

– Что вы делали в руднике и как прознали о Маргаринове, отвечай.

– Струйские крестьяне видали, как марсианцы поволокли туда Манефу, а князь уже Дидимову срочно сообщил. От него и получили наказ разобраться, что да как.

– Почему девушка до сих пор не с отцом?

– Откуда ты знаешь? Давно уж дома, поди, а ты тут кинжалом размахиваешь. Смотри, Буженинов о том прознает, так в острог угодишь надолго… Купно с дружком твоим Акинфием.

– Складно брешешь…

Накладов заметно успокоился и глядел на пленителя с холодной ненавистью, уже без испуга, и даже слегка кривил тонкие губы в презрительной усмешке. Хотя делать резкие движения избегал, памятуя о клинке, что был направлен ему в горло.

– На дубе ты хоронился? – вдруг спросил Тихон и вперил во врага пристальный взор.

Против воли тот вздрогнул всем телом и в ужасе уставился на поэта, однако в тот же миг совладал с собою – и прежняя усмешка тронула его рот. Так что Тихон не сумел сообразить, то ли сомнение в здравом уме графа Балиора была причиною такой перемены, то ли нежданное проникновение в темные делишки заговорщиков.

– Кого подстерегал, не Манефу ли?

– Не знаю, о чем толкуешь… Я не обезьяна, чтобы по деревьям лазать.

Тихон поднялся, напоследок так придавив сапогом злодея, что тот скрипнул зубами – но промолчал, лишь следя за противником бешеными глазами. По всему выходило, что несчастный экзекутор ни в чем не виноват и даже отчасти благороден, раз выручил Манефу из лап похитителя. Можно сказать, чудеса благородства явил, не убоявшись последовать за Акинфием и пресечь преступную любовную горячку.

– А как твоего хозяина кличут, что в вертепе распоряжался? – вновь подступился поэт.

– Приказчик это дидимовский, тебе-то что за печаль…

– Оружием, значит, вас сам заводчик снабдил?

– Вот что я тебе скажу, Балиор, – прошипел тать. – Ты сейчас освободи меня да ступай себе с миром, отправляйся в свою Разуваевку. За то будешь в покое и безопасности жить, и Маргаринову ничего не сделается, только пусть и он носа в рудник больше не кажет и совсем о Манефе забудет. Да и ты выкинь ее из головы, не про вас девица…

– Это ты сам, своею волей нам такое безмерное счастие даруешь? – презрительно хмыкнул Тихон и приподнял Анкудина за ворот. Увы, все слабые пуговки уже отвалились. – Ты, червь непотребный, указывать смеешь, как мне поступить?

Тот промолчал, прищурившись и не сводя взгляда с зажатого в кулаке врага кинжала.

– Ну, чего замолк?

– Меня послушают, – наконец выдавил Накладов.

– А сейчас ты меня послушай, гаденыш. Я сейчас пойду с Буженинову с вопросом, не явилась ли Манефа к отцу и каково ей у марсианцев пришлось, ежели все-таки явилась. А ежели ее до сих пор нет, и про Устьянский рудник расскажу, где вы невинную девушку прячете и золотые червонцы льете, и про дуб вековой, как ты Собрание опустошить намечал, по веткам ползал. Ничего возразить не имеешь?

– Невинную!.. – сдавленно хрюкнул Накладов и зашелся в кашле.

– Что ты сказал? – угрожающе наклонился к нему поэт.

– Сам-то ты марсианец! Иди, иди к коменданту, пусть он тебя за соучастие в умыкании арестует. Эх, отчего мы вас в руднике-то не прикончили! Чуял ведь, неприятностей только наживем, отмахиваясь потом от эдаких, что не в свои дела путаются и честных людей прирезать мечтают.

Тихон едва сдержал естественный порыв и не повторил давешний крепкий удар по ненавистной роже. Диавол сомнения, невзирая на всю его предубежденность против этого омерзительного усача, уже поселился в нем и подточил уверенность Тихона в своей правоте. А ведь складно у экзекутора вышло, как ни крути. И Тихон – не Председатель палаты уголовных дел, чтобы выносить приговор. Пока доказательств злого умысла нет, Анкудин Накладов ни в чем не виновен, разве что в точном исполнении приказа начальства и освобождении Манефы из тенет похитителя.

То есть прав во всем и достоин поощрения! В чем же его обвинять? Личная ненависть к татю за причиненное унижение в катакомбах – не повод для тайной расправы. И подделкой червонцев Накладов вряд ли ведает, не того полета птица, слишком уж мелок.

– Одно только непонятно, – сказал вдруг Анкудин с ухмылкой. – Как же так вышло с марсианцами-то? Неужто наш славный ученый Марганиров спелся с пришлецами и подбил их на умыкание девицы? А?

– Что же вы не чудились вовсе, когда Манефу в обществе Акинфия застали?

– Наудивлялись прежде, когда его только выследили… Каков хитрец, однако! Чужими руками девицу выкрал, и знай себе обхаживал.

– Пусть даже и договорился, что такого, – подхватил версию Тихон. – Недаром он телескоп соорудил и на Марс ночами таращился, вот и подглядел за пришлецами. На почве ученого обмена знаниями можно и договориться.

Накладов лишь хмыкнул, дискутировать не стал.

Нет, не слишком гладко тут концы с концами сходились, и графа Балиора терзали смутные логические неувязки. Может, накладовские подельники догадались, что марсианцев никаких не существует? Почему в таком случае усатый прямо не скажет, что в умыкании повинен только Маргаринов, и не пригрозит раскрыть эти сведения коменданту? Что они задумали, черт их забери?

С другой стороны… Столько народу видело той ночью воздухолет с огоньками, что только слепой и глухой не поверит в явление пришлецов.

– Ладно, мы договорились, – нехотя сказал поэт. – Я ухожу. И чтобы ни один волосок с головы Акинфия не упал, и мне препон не чинили ни в каком деле. На том и порешим. А развязаться и сам сумеешь…

Не услыхав возражения, он вернул оружие в ножны, съел последний корнишон и покинул квартиру. На душе у него происходило неладное. Что за делишки творятся втайне от публики? Связаны ли тати с засадой на дереве? Правда ли Струйские люди узрели в ночи воздухолет и ткнули пальцами на Устьянский рудник? Не такой уж Акинфий дурачок, чтобы не погасить огни после отбытия из Епанчина – надобности указывать всем свой путь к узилищу не было, напротив. Или он не мог дотянуться до них в воздухе?

Кто таков Филимон – еще один кошевник? Откуда у экзекутора столько денег, что их хватает на модные наряды и дорогого парикмахера? А главное, вернулась ли в город любезная сердцу Манефа Дидимова?

Последний вопрос особо тревожил поэта. Связанным себя обещанием безродному подонку Накладову он не чувствовал, да и не давал он таких клятв, а потому прямиком покатил в жандармскую Управу. Лучше места, чтобы узнать последние известия, в городе не было.

Время было удачным, там как раз закончился обед. Жандармы подкрепили силы перед продолжением трудов доброй трапезой и были настроены благодушно. Препятствий при посещении заведения Тихону чинить не стали, проводили только любопытствующими взглядами.

Чиновник за конторкой выспросил у Тихона его имя и цели визита, а затем без проволочек позволил навестить в кабинете полковника Буженинова. Комендант был занят просмотром служебных бумаг и приветил поэта без воодушевления:

– Все о пропавшей девице печетесь, сударь?

– О чем же еще. – Тихон сел на широкий дубовый стул, протертый многими посетителями, и спросил: – Тревога за нее не дает мне покою. Не поделитесь ли свежими вестями о ходе расследования?

– Делаем все возможное, господин Балиор, не сомневайтесь. Другое дело, с марсианцами прежде встречаться не доводилось.

Подводить общительного капрала Тотта поэт не желал, а потому пропустил вопросы о пресловутом дубе и сразу же перешел к главному:

– Явился я известить вас, сударь, о самых серьезных подозрениях касательно умыкания девицы. Точнее выразиться, располагаю вескими показаниями крестьян князя Струйского, которые воочию видели воздухолет над Устьянским рудником. Полагаю, надо немедля отрядить туда конный отряд жандармов и обыскать вертепы в поисках Манефы Дидимовой.

– Да неужто? Свидетели, значит, сыскались? Отчего же сам князь ко мне не пожаловал? Ведь это его люди заметили воздухолет с марсианцами.

– Он еще не знает, очевидно.

Полковник со вздохом поднялся и прошел пару раз по кабинету, от шкапа с толстыми папками до бледной картины, изображавшей сосну на склоне горы. Его блестящие сапоги из воловьей кожи зловеще поскрипывали. Затем он поднес к лицу серебряную табакерку и с удовольствием втянул ядреный дух зелья. Хотел еще постоять у окна, любуясь низкими тучами, однако сжалился над посетителем и заговорил:

– А знаете ли вы, сударь, сколько мне за полтора дня поступило точнейших уведомлений о местонахождении Манефы Дидимовой и марсианцев?

– Нет, – опешил Тихон. – Одно?

– Если бы так, – невесело рассмеялся комендант. – Поверьте, половина моих людей занята только тем, что выясняет точность этих сообщений. Их и в подвалах видали, и на крышах, и в церквах даже, а уж про соседние деревни и толковать нечего. Чуть ли не в каждом овраге приютились клятые марсианцы! Всяк желает счастия попытать, а вдруг да и впрямь где-то тут засели враги рода людского и укрывают безвинную девицу? Другое дело, ни единая еще проверка не только марсианцев не выявила, а даже и следов их малейших. Увы, громадная отлика тому причиною – людям разум мутит, а нас от дела отвлекает.

– Значит, вы мне не верите? – набычился поэт. – Думаете, и я алчно о золоте возмечтал?

– Ах, сударь вы мой Тихон Иванович!.. Вам-то бы, может, я и поверил с удовольствием, так ведь у вас дело другое, речь о подлом сословии идет. И опять же, допустим, ежели бы сами вы лицезрели небесное явление воздухолета, буде вам такая несказанная удача сопутствует. Примите же и вы во внимание мои обстоятельства. Снедает вас безответная – а впрочем, судить о том не берусь, женское сердце потемки, – страсть к прелестной Манефе. А это чувство, Тихон Иванович, страшнее всякого золота будет и юные души смущает гораздо больше. Шутка ли? Сам бы, будь лет на двадцать помоложе и не женат, приударил бы за сей прелестницею, и видит Бог… Да впрочем, что ж тут долго рассуждать? Отменно понимаю вас, сударь, и мне бы такой же туман любовный глаза застил. И рвался бы помощь оказать всемерную и даже лично, уверен, спасать бы возлюбленную ринулся – ну так что ж… Другое дело практика, так сказать. В окрестностях Епанчина не один лишь Устьянский рудник расположен, есть и другие укромные местечки. Однако не верю я, что марсианцы с их-то воздухолетом рядом с местом умыкания остались! Может, давно уже в Марсиании? Чего ради, скажите на милость, торчать им тут же, подле нас, ежели всякому ясно – поиски будут усердные налажены и всяк будет их высматривать? К чему им так нахально людей дразнить? Умыкнули, и прочь лететь подальше и поскорее, чтобы изучать… хм… так сказать, лучшую представительницу рода человеческого.

Комендант наконец успокоился и прервал свою вдохновенную, полную сочувствия речь. Очевидно, он искренне переживал по поводу судьбы несчастной девицы, но распылить небогатые жандармские силы по окрестностям города действительно не мог и не имел права. Тихону стало ясно, что только прямой и откровенный рассказ обо всех событиях последних дней может принудить Буженинова снарядить отряд в рудник, и то лишь после долгих убеждений. Эдак и до вечера можно тут сидеть и слушать восклицания вроде «Не может быть!», «Да вы шутите!», «Неужто сам построил воздухолет, своими руками?», «А чем докажете?». И хорошо, если комендант не сошлется на дела и не отправит посетителя вон, с просьбою не отвлекать от поисков и раскрытия прочих преступлений… Вон как уверен в любовном помешательстве поэта!

– Спасибо за добрый совете, – сухо проговорил Тихон и поднялся. – В таком случае отправляюсь лично спасать Манефу.

– Вот и славно, – облегченно вздохнул полковник. – Будьте зело осторожны, да не вступайте с марсианцами в открытую стычку. Привезете Манефу родителям, и довольно. Впрочем, ежели говорить серьезно, сударь, то вы нас премного обяжете, дотошно проверив слухи от Струйских крестьян. А при их правдивости немедля известите Управу, и в дело вступят мои люди с оружием и выучкой. Это я вам клятвенно обещаю.

– Извещу всенепременно…

– А с другой стороны, примите и отеческий совет: за каким рожном вам это надобно? Не приведи Господь, самолично в сетях марсианских запутаетесь. Выкрадут вас как мужеского полу человека, – хохотнул он.

– Спасибо, я подумаю.

Тихон был глубоко обескуражен неудачей. Только и оставалось, как под насмешливо-сочувственными взглядами нескольких жандармов и чиновников погрузиться в дрожки и отбыть восвояси.

По дороге он остановился возле церкви и зашел поставить свечки за упокой родителей. Постоял в размышлении подле медной раки с посеребренной крышкою, что располагалась в приделе храма под особой аркой в стене. В раке находился деревянный гроб из кипарисового дерева, по уверениям батюшки – с мощами блаженного юродивого Косьмы. В тишине и возвышенных думах вспомнился Тихону забавный случай, что с отцом его приключился – мальчику было тогда лет семь, и он услыхал эту историю во время дружеской трапезы Ивана Балиора с одним из его друзей-помещиков, в Разуваевке.

Тогда еще денег у него было довольно, это потом после двух неурожайных лет хозяйство в некоторый упадок пришло, так что даже кредит в банке брать пришлось… А в то лето старший граф Балиор, прохаживаясь по рынку в поисках новой вересковой трубки, одарил нечаянно молодую калашницу, что давно ему нравилась, рублем. На другой же день в поместье явился отец девушки и едва не слезах упал барину в ноги – дескать, теперь все торговки на рынке почитают его дочь за продажную. «Не погубите, чивый батюшка! С собой ведь покончит девка глупая!» – причитал мужик горестно. Словом, поутру Иван Иванович съездил обратно на ярмарку и всем товаркам той девицы по рублю роздал.

Просветленный, отправился граф Балиор прочь из холодного Епанчина.

Глава 6-я,

в которой Тихон берет на себя нелегкий труд освобождения Манефы. – Зловещие замыслы татей. – Растление бедной девицы. – Побег в небеса. – Любовное безумие на воздухолете. – Крушение

Но погнать лошадей в Разуваевку ему не позволила тревога за раненого товарища. Как-то там справился доктор Полезаев? Подлатал ли механика или ограничился скармливанием снадобий и накладыванием целебных мазей? Словом, ехать прямиком домой было бы не по-товарищески, вот он и выбрал дорогу на Облучково, когда миновал почтовую заставу.

Солнце между тем давно перевалило зенит и уже ощутимо клонилось к закату, а когда Тихон спустя четверть часа подъехал к усадьбе Маргариновых, практически коснулось холмов.

Кареты Полезаева во дворе не наблюдалось. Значит, есть надежда на относительную благополучность Акинфиева состояния, раз доктор не стал бдеть у кровати больного. Поэт взбежал на крыльцо и возвестил о своем прибытии громким стуком, и вскоре Фетинья уже впустила его в дом. И Глафира также очутилась внизу – видимо, только что сошла со второго этажа. Вид у нее был измученный.

– Ну как? – воскликнул Тихон. – Неужто почти не отдохнули, Глафира Панкратьевна? Горячка его терзала?

– Пойдемте к Акинфию, он недавно проснулся.

– Что сказал Полезаев?

– Наложил шов, после мазь и перебинтовал, что ему разговаривать? – на ходу откликнулась девушка. – Я помогала… Спрашивал, как могло такое несчастье приключиться, виданное ли дело на ловитве спину кинжалом порезать. Боюсь, он доложит обо всем коменданту, а тот примется выпытывать у братца все обстоятельства.

– Это вряд ли, врачебная тайна все-таки. Поранился – и поранился, какие тут вопросы? Полезаев хороший доктор, хоть и пижон. – Но Глафира лишь покачала в сомнении головою. – Он может подумать, что Акинфий участвовал в дуэли, верно? А тут уж ему прямой резон помалкивать, ибо не лезть в дворянские свары и молча пользовать пострадавших – заповедь для всякого эскулапа.

– Дай-то Бог, Тихон Иванович.

Они крадучись вошли в комнату механика, но тот не спал и читал Монтескье. Причем выглядел на удивление неплохо, хотя и весьма бледно. Пожалуй, если бы рядом с ним уложить Глафиру, иной предположил бы, что это она полночи скиталась по весям, истекая кровью.

– Тихон! – вскинулся Акинфий и тотчас скривился от пронзившей его боли.

– Лежи, лежи, братец, – переполошилась девушка.

Она бросилась успокаивать ученого и попыталась вытереть ему разом взопревший лоб платком, но Акинфий сердито отнял у нее тряпку и сам промокнул лицо. Теперь-то уж всякому становилось ясно, кто из них болен.

– Не шевелись, а то шов разойдется!

– Значит, с ранением разобрались, – сказал поэт и уселся в кресло, в котором, видимо, и провела ночь и почти весь день Глафира. Оно все еще хранило тепло ее тела. – А нога-то, нога как? Верно ли я дергал?

– До ноги ли днесь, дружище! Я и не вспомнил о ней, когда наш костоправ иголкой орудовал. Как только чувств не лишился. А потом уж, как он стал мазать да бинтовать, об одном лишь – как бы отдышаться, и мечтал. Полезаев обещал на днях заехать и сменить повязку, тогда и подниму вопрос, ежели будет необходимость.

Он устало замолк и прикрыл глаза, будто вознамерился уснуть, и Глафира вопросительно глянула на гостя – дескать, пора бы оставить раненого в покое. При этом она увидела, как граф Балиор тайком стирает испарину со лба – когда садился в кресло, такая вдруг боль в колене разлилась, что хоть вой.

– Вы тоже ранены, Тихон Иванович? – испугалась девушка.

– Ногу зашиб неудачно, – пробормотал он. – В колене.

Глафира тотчас сняла с полки шкапа склянку с докторской мазью и приказала поэту закатать штанину. Как он ни отнекивался, был принужден выполнить совместный приказ Маргариновых. Ушиб за несколько часов превратился в сине-черное пятно, которое грозило поглотить всю ногу целиком. «Вот подонок, надо же было так ловко попасть!» – зло думал Тихон, когда Глафира, отчего-то порозовевшая, размазывала зелье по ушибленному месту.

– Недаром, выходит, Полезаев банку оставил, – хитро прищурился Акинфий.

Он, конечно, сообразил, что травма друга вызвана вовсе не падением, а стычкой с каким-то противником. Механик мягко тронул сестру за руку и попросил:

– Спасибо, Глаша, а сейчас оставь нас ненадолго с Тихоном.

Девушка сердито насупилась, но вышла, неодобрительно качая головой.

– Что ты нынче разузнал? – спросил механик, когда дверь за его сестрой плотно закрылась. – Вернули Манефу?

– Все слишком странно… Встретил я случайно одного из татей, которые в нас пистолями целились, усатого такого, так он экзекутором у Дидимова служит!

– Как ты узнал? – насторожился Акинфий. – Неужто взял да спросил в лоб? И где, прямо на улице? Он ведь тоже тебя запомнил! Как, как же все это было-то? Не томи, рассказывай.

И поэт вкратце поведал товарищу о дневных похождениях, умолчав разве что о некоторых несущественных деталях вроде разговора с бывшим купцом Парнушиным. Ведь показания кабацкого ярыги впоследствии подтвердились самыми вескими сведениями от полковника Буженинова. И о «дубовой засаде» Тихон не счел нужным поведать, сперва даже позабыв о ней в горячке повести о допросе Накладова, а после сочтя эти сведения ничтожными.

– Так или иначе, а бедная Манефа до сих пор в плену у кошевников, – подытожил граф Балиор.

Горевшие словно в лихорадке глаза ученого вновь закрылись, но по лицу его было ясно, что ни о каком лечебном сне и речи нет. Напротив, на нем читалась усиленная работа мысли.

Тут в дверь постучали, и в комнату с подносом вошла Фетинья. Она принесла два полных бокала клюквенной настойки – в одном вино было горячим, его-то девушка и вручила больному, а во втором обыкновенным. Тихон с благодарностью сделал большой глоток, смачивая натруженное повестью горло.

– Выходит, они думают, будто я стакнулся с пришлецами и обменял Манефу на какие-то ученые услуги? – задумчиво произнес механик, когда служанка удалилась.

– Видимо, так. Тут для тебя может крыться немалый козырь – скажем, ты доблестно прознал о похищении девы и героически выторговал ее у пришлецов, пока ее не унесли в Марсианию. Лишь бы сама несчастная не проболталась об истине!

– Ох, не нравится мне это…

– А мне, что ли, нравится? Выручать Манефу надобно!

– О том и спору нет. – Но голос Акинфия был горьким, и понятно отчего – сам он, как бы ни мечтал, не мог пока взять реванш в схватке с татями и принужден был проводить свои дни в постели. – Прости меня, Тихон, что я втравил тебя в такую дурацкую гишторию. Днесь-то бы я остерегся, пожалуй, волочь девицу в Устьянский рудник, раз там окопались фальшивомонетчики Дидимова.

Граф Балиор вздрогнул и в ужасе уставился на приятеля.

– Так ты и впрямь думаешь, будто они…

– Уверен. Иначе как бы они могли так быстро узнать, что кто-то незваный к ним пожаловал? И откуда бы тогда у какого-то экзекутора столько денег на хорошую квартиру, приличный стол и даже французского парикмахера?

– Ну, в общем… Может, у него богатый дядя недавно помер? Кстати, этот негодяй Накладов еще сказал, будто воздухолет возле рудника видали крестьяне князя Струйского, помнишь?

– Чепуха! С того краю у него лесные угодья, никаких деревень там нет и в помине. Не-ет, они сами меня выследили, когда я подлетал к руднику, и только дожидались момента, чтобы разлучить с Манефою.

– Если они дидимовские, почему тогда не доставили хозяину дочь в тот же день, как бросили нас на погибель? – резонно поинтересовался поэт.

– А вот это как раз самое странное и есть, – поднял палец Акинфий. – Именно это не нравится мне больше всего – сам понимаешь, какое-то глупое ранение вовсе не так страшно, как неясность с судьбою Манефы. Эх, пуститься бы сейчас в путь и вызволить деву, да заодно и с татями разобраться!

– Как ты помнишь, они с нами уже разобрались, и весьма ловко.

Возразить на это Акинфию было нечего, и все же он явно лелеял в душе мстительный огонь. Увы, воплотить его в решительные деяния было невозможно.

– Пусть хоть у тебя с нею получится, дружище, – вздохнул он обреченно. – Будь у меня такой прекрасный шанс вызволить девицу из пут кошевников… Что ж, не судьба так не судьба. Видать, век мой коротать мне бобылем, наедине с бездушными механизмами.

Разубеждать друга было нелепо, и все же Тихон попытался утешить его, а затем поднялся – пора было, в самом деле, отправляться на спасение возлюбленной. Вот только механик не отпустил его так просто:

– Пойди ко мне в лабораторию и открой шкап, там на полках найдешь все, что тебе пригодится в походе. Полагаю, понадобится самострел, яд, колба с фосфором, свечи со спичками, кисть и белая краска для отмечания пути в пещерах, веревка и карта рудника… Седельную суму пусть Глафира соберет, да провианту туда положит, а то вдруг Манефу голодом держат? Главное, яду не забудь и самострел, пистолем врагов не одолеть.

– Не собираюсь я никого убивать, тем более тайком, словно змея, – уперся поэт.

– Яд не смертельный, успокойся. Он только обездвиживает на время, как раз чтобы сбежать успеть. Я сам его смешал и на свиньях проверил, средство надежное. Самострел почти детский, бьет всего на двадцать шагов, однако точность весьма приличная!

Переспрашивать Тихон не стал. В самом деле, сражаться с помощью фузеи и кинжала против множества врагов нелепо – моментально прикончат, пусть даже и утянешь за собою на тот свет двоих-троих татей. Не в том весь смысл затеи, чтобы кровь чужую проливать и собственную шкуру подвергать опасности. Однако яд? Каково это, исподтишка, словно индеец, всадить стрелу в человека, даже отпетого кошевника? Ладно хоть не насмерть!

– Сумеешь воздухолет мой в сарай пригнать, не побоишься?

– Кто, я?

– А то кто же? Если помнишь, никому более неведомо, что марсианцы – миф. Не Глафиру же или Прокопа-кузнеца мне просить? Поверь, с воздухолетом при наличии силы справился бы и малый ребенок, а уж ты и подавно сумеешь.

– А я не слишком для него тяжел? – усомнился Тихон. – Да еще с Манефою? А ну как сверзимся с высоты орлиного полета?

– Ежели поднять в воздух не сумеешь, тогда бросай… А куда лететь, сообразишь, сверху даже ночью кое-что видать, фонари в городе уж точно. А если повезет и тучи разойдутся, то Луна тебе не хуже солнца дорогу укажет.

– Да как же я полечу без практики? Куда влезать, что крутить?

– Схему видал в сарае? Неси, растолкую. Самострел, кстати, там же. Эх, как бы он еще на месте был, воздухолет-то! – покачал головою Акинфий. – Боюсь я, тати выследили меня, когда я умыкал Манефу, и не успокоились, пока не наши летательный аппарат. Что уж они по невежеству своему с ним учинить могли, о том и думать не хочется.

– Будем верить в лучшее, – утешил друга поэт.

Хотя, если бы ему пришлось быть искренним до последнего предела, он бы признался, что примет исчезновение небывалой машины с облегчением. Верхом или в дрожках, знаете ли, как-то спокойнее будет добираться, буде Господь поможет освободителю и дева вырвется из плена.

– Чуть не забыл, – встрепенулся механик. – Слава Богу, успел я раньше еще две световые пробирки заготовить, да главное-то тебе и не сказал: не вздумай открывать никакую без нужды! Фосфор – очень опасный яд, и крупинки малой хватит, чтобы человека на тот свет отправить. А будешь встряхивать – закрывай наново пробкой, чтобы не просыпать ни крошки. Все понял?

– Не пугай, справлюсь.

– Отнесись к этому серьезно, иначе тебя ничто не спасет.

Перед тем, как отправиться наконец за снаряжением, Тихон задал давно мучивший его вопрос:

– Как хоть тебе удалось Манефу на воздухолет увлечь, незаметно к ней подкрасться? С этакой-то махиной? Она могла бы три раза крикнуть и убежать! Или ты ее отравленным жевелотом поразил?

– Не поверишь, брат Тихон, но я сел на перила задней осью и передним колесом, и просто сказал ей по-французски: «Полетим со мною, госпожа Дидимова!». И дротика никакого не потребовалось. Она как будто не поверила своим глазам, но не крикнула в испуге. Только царапнула что-то по камню, подумала и махнула рукою, а потом влезла в корзину без единого слова! Ах, каким счастьем душа моя наполнилась, – вздохнул Акинфий и с мечтательным видом откинулся на подушке. – Вот, подумал я, и уговаривать ее не придется, сама сомлела от любви. Какой же я был дурачок…

– Что-то же двигало ею, когда она согласилась составить тебе компанию в небе!

– Сумасбродство одно, да желание всю губернию на уши поставить, – проворчал механик. – И чтобы о ней только все и толковали, да статьи в газетах печатали. Романтично же до одурения!

– Ну, пожалуй… Однако смелая девушка, чуда не убоялась.

Поэт заглянул в комнату Глафиры и увидел, что она спит в кресле, склонив голову набок. Даже во сне лоб ее перечеркивала короткая озабоченная складочка – тревоги последнего дня никак не отпускали. Половица скрипнула под ногой Тихона, и Глафира тотчас пробудилась, словно и не дремала.

– Уходите, Тихон Иванович?

– Мне опять надобно взять у вас кобылу и провизии чуть… Ежели Копна сможет сама дорогу домой найти, то лучше бы ее.

Девушка криво улыбнулась и кивнула, будто и не ожидала чего-то иного, затем приблизилась и поглядела прямо в глаза поэта, снизу вверх.

– Будь очень осторожен, пожалуйста. Мне будет… нелегко, если с тобой что-то случится. Тут уж я, как видишь, не о братце тревожусь, – с невеселой усмешкой добавила она.

Тихон протянул было руку, чтобы коснуться ее плеча ободряющим жестом, но Глафира вздрогнула и пробормотала:

– Оставьте, глупости какие! Заездили уж Копну-то, ироды.

Тихон прошел в кабинет Акинфия занялся сбором предметов, потребных в будущей схватке с кошевниками. Как и сказал механик, на полках шкапа нашлось много любопытного, на что во время первого осмотра, когда искал ключ, он почти не обратил внимания. Первыми отправились в мешок две колбы с химическими веществами, способными при смешивании порождать фосфорический свет, затем склянка с ядом. Тихон обнаружил ее в самом углу нижней полки, на ней была наклеена бумажка со зловещим черепом.

Сомнения при виде такого предупреждения так сильно овладели поэтом, что он чуть не вернул емкость на место. Однако поколебался и решил оставить – не обязательно же смачивать стрелы так густо, чтобы наповал поразить татя. Довольно будет и малой капли, только чтобы обездвижить врага или напрочь отбить у него желание сопротивляться.

В сарай-мастерскую он также наведался, для чего пришлось вооружиться толстой свечой. В наступившей тьме стрелы зловеще блестели, и Тихон решил, что смазывание их ядом превращает неказистый с виду l’arbalète в страшное оружие. Если у него еще и точность попадания приличная, так можно и самому заделаться ночным татем.

– Нет уж, я не таков, – твердо заявил в адрес самострела поэт и пристегнул оружие к поясу, рядом с кинжалом и шпагою.

Надо будет, впрочем, шпагу тут оставить, ни у кого ведь из кошевников такого благородного оружия нет. Значит, и самому графу Балиору она без надобности.

Получилось не слишком красиво: деревянный конец самострела торчал из-под бешмета, поэтому Тихон поместил оружие в мешок, в компанию к химическим веществам. Тут ему пришло в голову, что стекло – весьма хрупкий материал. А что, если оно треснет и выпустит отраву? Эдак сам вперед окочуришься, не успев ни одного врага поразить.

Затягивать приготовления можно было до утра, но смысла в том никакого не было – все на свете не предусмотришь. Никому неведомо, какие трудности придется встретить храбрецу, замыслившему вступить в противостояние с дидимовскими татями. Про себя Тихон так и стал их непроизвольно называть, хотя здравого объяснения такому причислению врагов к подручным знатного заводчика не имелось. Не может ведь такого быть, чтобы люди Дидимова сокрыли от хозяина спасение Манефы!

Поэт воротился в дом и получил от Акинфия последние наставления, как палить из самострела и управлять воздухолетом, а от Глафиры – котомку с водой и провиантом. На этот раз девушка проводила его весьма холодно, почти безучастно, и неудивительно. Похоже, напутствовать друга на спасение прелестной Манефы ей было неприятно. А может, она страшно устала после треволнений, свалившихся на нее за последние сутки, и желала только отдыха.

Копна, к счастью, была избавлена от подобных трудностей и вполне оправилась от тяжкой скачки по ночным удолиям. Тихона она встретила почти как родного, и бодро потрусила знакомым с прошлой ночи маршрутом.

Спустя полтора часа поэт достиг Устьянского рудника. На этот раз, дабы избегнуть оповещения всех о своем прибытии, он помалкивал и не звал Манефу. Ему пришло в голову печальное соображение, что зычные крики «Акинфий!» и «Маргаринов!» дали знать кошевникам о чужаках и в конечном счете привели их в пещеру с пленной девицей. В досаде Тихон чуть не вырвал из парика локон! Совершенно же очевидно, как тати прознали о механике, почему только раньше не догадался?

Поэту едва удалось обуздать слепую ярость на самого себя и принудить вернуться к делу.

Кобылу он остановил в прежнем месте, то есть в лыве неподалеку от золотопромывальной фабрики. Огласки следовало избегать всеми силами, а потому Тихон последнюю версту старался не покидать низины и ехать среди кустов, подальше от старой дороги.

На этот раз ночь выдалась более темной. Сплошные тучи хоть и расступились, но не до конца. Луна проглядывала сквозь них лишь временами, отчего по облетевшим деревьям проползали зловещие фиолетовые тени.

Тихон несколько минут послушал лес – где-то тоскливо ухал филин, а в другом месте шелестел палой листвой еж или другой мелкий зверь.

Перекрестившись, поэт навесил на себя суму с припасами, оружием и химическим светом, а потом легонько подтолкнул кобылу – дескать, скачи отсюда прочь. Оставалось надеяться, что бедная Копна сообразит, что делать в ночном лесу ей нечего, и двинет в родное стойло.

– Домой, – прошептал он, словно псу Барбосу.

Озирая черную землю и при этом прикрывая глаза от ветвей, Тихон направился в гору. Ни к главному ходу в рудник, ни к золотопромывальной фабрике он приближаться не рискнул, а потому выбирал путь между ними. «Шумящи листьи», будто живые, скользили под сапогами, когда Тихон нащупывал ровные точки для опоры. Наконец заросли остались внизу, и тут пришлось карабкаться по темным расселинам и под прикрытием валунов. «Только бы никто не следил сейчас за горой», – молил Тихон Господа, когда Луна вырывалась из плена туч и озаряла мертвым сиянием бугристые каменные склоны.

Пару раз он оскальзывался и вызывал тем самым небольшой камнепад, после чего по несколько минут в ужасе прислушивался к ночи. А заодно при этом сверял свое положение со вчерашним, чтобы поточнее определить, в какую сторону двигаться. Блуждать тут часами в поисках воздухолета и давешнего лаза, может, и безопаснее, чем выслеживать татей внутри горы, только совсем уж глупо.

И еще поэт опасался, что Копна может потерять самообладание, а то и подвергнуться нападению волков или медведя, что вынудит ее громогласно заржать. Тут-то даже самый сонный тать вскинется на дыбы и начнет рыскать в поисках лазутчика.

Воздухолет оказался на месте. Значит, кошевники прознали о чужаках в Устьянском руднике именно по звонким выкрикам графа Балиора, и экзекуторские речи о том, что крестьяне якобы видали летательный аппарат, были вымыслом. Выходит, они действительно фальшивомонетчики и где-то неподалеку отливают червонцы… Впрочем, они могут и в самой городской фабрике этим заниматься, где-нибудь в старинных катакомбах.

Тихону оставалось только смириться с возможностью полета. Вернуться бы только обратно по щелям с Манефою, а прежде отыскать и отбить ее у врагов! Легко задумать, но как исполнить?

Тихон скрылся в расселине, через которую он вчера пробирался в гору, и развернул карту. Огонек сальной свечи выхватил из тьмы старинную карту Устьянского рудника, скопированную с оригинала еще дедом Акинфия, который служил в Берг-коллегии и отвечал за поставки продовольствия золотодобытчикам. Неудивительно, что с такими сведениями механик задумал спрятать Манефу здесь, а не где-либо еще.

Карта была весьма сложной. Она подразделялась на несколько частей, или уровней, соединенных между собой многими перекрестными стрелками. Словом, гора была порядком изрыта – все золотые жилы в ней превратились в тоннели, которые пересекали камень в разных направлениях и порой образовывали пещеры. В них организовывались перевалочные пункты и просто вертепы для отдыха работников.

«Интересно, у кошевников есть такая же карта?» – подумал Тихон. Видимо, нет, иначе они сообразили бы, как механик добрался до будущего узилища Манефы и обследовали этот ход. А там и до воздухолета было всего несколько саженей.

– Вперед, – строго приказал себе граф Балиор, прислушался еще раз к ночным шумам и двинулся знакомым маршрутом.

L’arbalète он пока снаряжать не стал, а то еще пальнет невзначай, после неловкого удара о стены.

По мере продвижения тревога и отчасти ужас отошли в самую глубину души, и перед Тихоном с полной ясностью сохранилась только его задача – отыскать Манефу, буде она до сих пор в руднике, и вытащить ее на волю.

Рядом с дырой в вертеп, где Акинфий учинил дом для девицы, он вновь обратился в слух. В глубине было тихо, никто не сопел во сне, и света также не виднелось. «А как в Епанчин тайком увезли?» – ужаснулся поэт. Но тотчас отогнал чудовищную мысль и обвязал вокруг выступа скалы конец веревки. Перед тем, как спуститься, Тихон посветил вниз и убедился, что в пещере никого нет.

Внизу он тихо извлек оружие, пробирку с ядом и обмакнул в него по очереди четыре стрелы, а затем снарядил самострел. Три стрелы плотно укрепились снизу двумя ремешками. Оружие довольно удобно лежало в ладони, благодаря своей миниатюрности, и не потребовало особых усилий при заряжании. «Ну и глупо же, наверно, я выгляжу один-одинешенек в этих штольнях, приготовляясь к битве с несуществующими врагами», – пришла Тихону очередная ироническая мысль, которую он, разумеется, сразу отбросил.

Вся любовно собранная Акинфием обстановка в пещере сохранилась, исчезли только одеяла, книги и разная утварь. Никаких брошенных за ненадобностью предметов Тихон также не заметил, хотя смело обошел вертеп по кругу, высоко подняв свечу. Хотя… В пляшущем от сквозняка свете вдруг что-то тускло блеснуло. Граф Балиор присел и поднял с каменного пола почти целый сургучный кругляш с отпечатавшимся на нем оттиском. С одного боку к нему пристали бумажные волоски. Тихон вгляделся в круглый знак, ожидая увидеть обыкновенную почтовую печать, но вместо нее узрел крошечное паровое колесо и такой же кузнечный молот – они были обведены двумя кругами, и между ними имелась надпись строгими и угловатыми буквами, непохожими на книжные.

– Петр Сергеевич Дидимов… – прочитал Тихон. – Что же это такое?

Он слепо уставился перед собою, не в силах толком сосредоточиться. Значит, Манефа или кто-то еще получил и прочитал здесь письмо от заводчика, скрепленное его печатью? И даже не озаботился тем, чтобы разломать ее потом на мелкие кусочки? Невероятно! Кто же из двоих – главарь кошевников или Манефа были адресатами послания?

Так можно было ломать голову до самых петухов, поэтому Тихон просто кинул находку на каменную постель и вновь поднял самострел. Пора было двигаться дальше.

Согласно карте, ход отсюда был один, по нему-то и вывели поэта и механика злобные тати. Этой же дорогой и направился граф Балиор, тщательно выверяя каждый шаг, чтобы ненароком не споткнуться и не загреметь амуницией по камням. Свечу, увы, гасить было нельзя, иначе заблудиться ничего не стоило.

Через несколько минут он достиг первой развилки. Пока что карта не врала, как Тихон убедился, присев на валун и разложив ее на колене. Повернув направо, скоро можно было достигнуть той самой пещеры, где их с Акинфием спихнули в дыру. Ничего любопытного в том направлении не было. Другой ход также постепенно вел вниз, но при этом к целому «ожерелью» крупных вертепов, где вполне можно было учинить фальшивомонетную мастерскую.

Осторожность следовало удвоить. Поэт решил погасить свечу и прислушаться. Однако кроме тонкого свиста ветра ничего не услыхал, а вот носу почудилось, будто он улавливает запахи еды. Тихон потрогал котомку с провизией, но открывать мужественно не стал. А хотелось отчаянно. Нет, это сугубо для истощенной Манефы, поэту же довольно будет и пары крошек с ее стола.

И тут как будто кашель донесся до его слуха. Словно сама гора тяжко вздохнула, утомленная непоседливыми людьми – не привалить ли их каменьями, дабы неповадно было тут шастать? Лицо овеял стылый воздух, влажный и мертвенный, так что Тихону почудилось, что он угодил в склеп. Дрожь ужаса встряхнула его с головы до пят, и рука сама собой дернулась к спичкам. Скрюченный фитилек никак не желал разгораться, но вот наконец занялся и очертил вокруг поэта вековой камень.

Граф Балиору отчаянно захотелось повернуть обратно, но он истово взмолился Господу и зашагал вперед. Под ногами у него на довольно ровном полу видны были многочисленные отпечатки сапог, а один раз даже попался огарок свечи. Кажется, этим лазом пользовались нередко.

Внезапно Тихон отчетливо расслышал мужской голос. Он тотчас замер и задул пламя. И верно, впереди разговаривали два человека, но разобрать слова было нельзя.

Одной рукой держась за стену, а другой стискивая самострел, Тихон стал приближаться к собеседникам. Скоро он различил и свет, и тот даже помог ему ускорить шаг. Пара пологих спусков и плавных поворотов – и голоса стали вполне различимы.

– …Не уверен, что мы сможем повторить операцию по прежнему методу. Петр Сергеич, конечно, видит дальше нас и знает больше, но жандармы всех переполошили своими расспросами. Куда только Буженинов смотрит?

– У тебя есть другое предложение, Филимон? – сардонически отозвался второй.

Поэт чуть не вскричал «ага!» и не кинулся вперед, размахивая кинжалом и l’arbalète – он узнал голос главаря! Такой же надменный, с хрипловатыми нотками, властный и насмешливый, как и в прошлый раз. «Здесь мерзавцы», – с дрожью удовольствия от предстоящей тайной схватки подумал Тихон и сделал еще два шага вперед, к освещенному овалу стены – вертеп со злодеями скрывался поворотом тоннеля и виден не был.

При этом до него дошло, что тать произнес имя заводчика. Будто наткнувшись на дерево, Тихон встал и вновь спрятался в тени. Раз такое дело, не мешает узнать побольше, а то слишком уж много неясного в этом деле с кошевниками.

– И что ты имеешь ввиду под «прежним методом»? Уж не думаешь ли ты, что марсианцы с такою же ловкостью уведут князя?

– Я о другом, Фаддей. Опасно вытаскивать Санковича через балкон, как мы тогда замышляли, окрестные бабки могут нарочно в окна таращиться и нас подметят, да и поднимут переполох. Все-таки почти над самым парадным подъездом засаду устраивать не годится.

– Там карета будет выглядеть не так подозрительно. Дидимов план одобрил, что тебе еще надо, Филимон? К тому же само умыкание состоится не в Собрании, а в княжеском парке. И кто тебе сказал, что мы поволочем его на третий этаж? С Божьей помощью на земле управимся. Если говорят «прежний план», не думай, будто его слепо повторяют. Праздник-то сразу в двух дворцах будет.

– А… Но князь все-таки не девица, куда сложнее будет.

– Не трусь, все уже готово и оговорено десять раз. Проклятые марсианцы кстати оказались, списать на них пропажу Санковича будет проще простого… Нет, какова удача с пришлецами вышла! До сих пор не верится. Наливай…

Пока звякали коновки да слышалось бульканье, Тихон в ледяном ужасе пытался сообразить, мерещатся ему чудовищные речи или же в самом деле тати замыслили умыкнуть еще и Предводителя губернского дворянства, князя Антиоха Санковича. Что за безумие! Зачем Дидимову буквально накануне первых в истории выборов городского головы лишать Собрание достойнейшей кандидатуры? Ведь они наверняка рассуждают о скорых именинах супруги генерал-губернатора Хунукова.

Но в таком случае это посягательство на саму Богом данную императорскую власть!

Разве что… Нет, не может быть, чтобы Дидимов сам вознамерился стать градоначальником, ведь он лишь недавно из купцов выбился и роду-племени, по сути, никакого! Пусть и барон. Зачем ему еще и такая должность, вдобавок к Управляющему казенными заводами? А ведь, по слухам, он не раз в шутку говорил, что выдвинул бы себя на должность, не будь у города такого знатного «покровителя», как Санкович. После генерал-губернатора Хунукова, понятно, но тот высоко в эмпиреях и все больше в столице блистает, чем на Рифейских верхах.

А ведь верно, совсем незадолго до выборов в городском доме Хунуковых будут пышно отмечаться именины княгини! Не иначе, тогда и собираются похитить знатного гостя. Голова у Тихона чуть не кипела от невероятных дум.

– Что-то надобно с этим прилипчивым хлыщом делать, Балиором, – услыхал Тихон нетрезвый голос. Филимон выражал озабоченность! – Анкудин нынче жаловался, просил преподать урок хороших манер. Отчего было не пристрелить их, пока они были у нас в руках, Фаддей?

– Кто же знал, что вылезут… Не ожидал я от стихоплета Балиора такой прыткости! Разберемся, братец. Ничего он нам не сделает, твой баснописец. Стишата поди скабрезные строчит, о любви к прелестной Манефе, – хохотнул главарь.

L’arbalète едва не треснул под стиснутыми пальцами поэта – представилось вдруг, что это выя проклятого кошевника.

– А хороши мадригалы-то, признайся, – поддел Филимон.

– Пожалуй, покрепче сумароковских.

– В Управу бегал, требовал снарядить сюда экспедицию.

– Наивный мальчишка!

– Может, усадьбу ему спалить, чтобы тихо сидел и не дергался, пока большие господа делами занимаются? Или вовсе прирезать? Вот только не знаю, сразу с дружком его Акинфием, или того пока не трогать, раз он прилично себя ведет и дома осел как мышь на крупе.

– Неплохая идея! – одобрил Фаддей. – Вот испросим позволения у Петра Сергеича. Наливай…

«Подонки! – кипел между тем граф Балиор. – Ну, покажу я вам мышей, мерзавцы! Сами у меня задергаете лапками, будто мыши». Он уже настроился подобраться поближе и покончить с врагами двумя точными выстрелами, а то и кинжалом их пощекотать, как разговор коснулся Манефы, и поэт снова замер.

– Девица всем обеспечена?

– Как у батюшки в доме, не сомневайся.

– Пойду вина ей отнесу, а то заскучала поди…

«Ага!». Тихон навострил l’arbalète, чтобы поразить врага сразу же, как тот покинет светлый вертеп, но потом отступил по тоннелю обратно. Не время! Надобно проводить кошевника до Манефиной пещеры, чтобы не плутать потом по штольням, и там уже обездвижить его. Куда спрятаться? Поэт в панике вжался в щель и увидел черную фигуру Фаддея, который вышел из пещеры со свечою в руке.

Ни одной благодатной мысли ему так и не успело придти, потому как тать и не думал приближаться к засевшему во мраке графу – за три сажени до него он свернул направо и стал удаляться по другому лазу, незамеченному мстителем.

Тихон отер рукавом пот со лба и дождался, когда главарь скроется за поворотом, затем под звон бутылки запалил свечу и всмотрелся в карту. Потерять Фаддея, пожалуй, было невозможно: неподалеку отсюда находился только один вертеп, в котором, судя по всему, и проживала Манефа Дидимова. Подступиться к нему можно было только отсюда. Очень удобное место для обустройства узилища.

Но зачем, черт их побери, они держат тут несчастную деву, а не вернут ее отцу? Хотят, чтобы отлика поднялась до самых небес? Сильно же они рискуют головами, пряча Манефу! Или же это сам отец зачем-то приказал татям-фальшивомонетчикам похитить собственную дочь? В таком случае это страшное преступление, и Тихон воздаст за него в полной мере, освободит девицу и завоюет ее любовь.

Получив эдакий заряд бодрости, поэт задул свечу и двинулся вперед, к оставшемуся в одиночестве Филимону. А когда осторожно заглянул в пещеру с самострелом наготове, увидел, что тать упал головою на дубовый стол и посапывает. Даже до грубо сколоченной широкой кровати, накрытой верблюжьим одеялом, не дотянул. Все три бутыли перед ним были, очевидно, пусты.

«Живи пока», – нехотя решил поэт и развернулся. Хотя не мешало бы, наверное, прибить мерзавца, пока он не разорил родовое гнездо Балиоров…

Он заспешил вслед за Фаддеем, но из-за того, что не мог запалить огонь, вынужден был идти весьма медленно, то и тело опасаясь ушибиться. По счастью, серьезных провалов и подъемов в этом лазе не имелось, а то бы дорога грозила затянуться. А так уже минут через пять поэт достиг последнего ступенчатого спуска, за которым находилась пещера Манефы. Там и в самом деле было светло – значит, предположения оказались верны!

Но что это? До слуха поэта донесся такой знакомый ему звук, что он почти задохнулся от ужаса. Манефа то и дело вскрикивала, порой протяжно, порой резко, ничем другим ее возгласы объяснить было невозможно. Проклятый кошевник силою овладел беззащитной девицей и вкушал плоды наслаждения с ее прелестного юного тела!

Едва не загремев по неровному полу, Тихон с топотом ворвался в пещеру, позабыв обо всем на свете – и о самостреле, и об оставшемся позади втором тате. Он успел застать душераздирающую картину. Распятая на каменном ложе Манефа с широко раскинутыми ногами, в одной только нижней юбке, бессильно терпела надругательство пьяного Фаддея! Только в самую последнюю минуту тот осовело уставился на разъяренного графа, да и то не узнал:

– Ты, Филимон? Какого черта приперся, сволочь? Не смущай даму!

Пояс с кинжалом этот подонок бросил на пол, так же как и портки, а потому опасности не представлял. Ослепленный ревностью и злобой на мерзкого татя, Тихон в два скачка одолел несколько саженей, что отделяли его от преступника.

– Балиор… – разом протрезвел Фаддей и сделал попытку слезть с бедной девицы, но Тихон лишил его такой возможности.

Левой рукой он за шкирку вздернул татя над ложем, а денницей со всего маху ударил его в сальный рот, разжав при этом захват. Раздался звонкий хруст зубов, и костяшки пальцев поэта заныли от праведной боли. Кошевник словно куль с капустою отлетел на три шага и распластался на каменном полу вертепа. Нестерпимо захотелось отдубасить его носками сапог по ребрам и особенно между ног, дабы неповадно было на благородных девиц лазить, но это было бы недостойно – враг не шевелился, погрузившись в полное беспамятство.

– Сударыня, – хрипло проговорил поэт, склонившись над Манефою.

От нее густо пахло вином, а губы искажала страдальческая улыбка. Ноги Тихона сделались словно гуттаперчевые, когда он аккуратно расправил нижнюю юбку, прикрывая интимное место девушки. Грудь ее при этом осталась обнажена и ввергала поэта своею ослепительной красой в крупную дрожь.

– Госпожа Дидимова, очнитесь, – через силу сказал Тихон, но она лишь протяжно застонала в ответ. Похоже, Манефа была смертельно пьяна.

Поэт вздохнул и принялся одевать ее. Как ни странно, белье девицы не выглядело сорванным через силу, напротив – было аккуратно разложено на табурете. Попахивало, конечно, ну так что поделать, когда ванны горячей ни за какие рубли не допросишься?

Наверное, она уже заснула, когда тать коварно подкрался к ней и принудил к соитию. Да что там принудил, она и знать-то, поди, не знала, что какой-то мерзавец на нее вскарабкался!

Тут граф Балиор все же не стерпел, шагнул к Фаддею и припечатал ему промежность крепким ударом ноги. Подонок даже не очнулся, так весомо его отдубасили.

Кое-как, преодолевая непомерное горение и слабость в отдельных членах, поэт обрядил пленницу в одежду и предпринял еще одну попытку разбудить ее. Увы, безуспешную. Пришлось взвалить девицу Дидимову на левое плечо. В ту же руку он поместил огарок свечи, что стоял здесь, а другой взял l’arbalète – вдруг Филимон объявится? Да еще котомка с провиантом и колбами поперек спины!

Невыносимые испытания выпали нынче на самоотверженного графа Балиора. Но он лишь стиснул зубы и зашагал вперед, к выходу из этих лабиринтов порока. Даже у вертепа кошевников не остановился, чтобы глянуть на второго татя – так и миновал без задержки и всякого опасения, что сзади на него может накинуться кто-то из разъяренных подонков. Ему было уже все равно. Душа поэта страдала от учиненного над его возлюбленной насилия, и угнетала тяжкая мысль, что надо было прирезать обоих фальшивомонетчиков за все их адовы прегрешения. Лишь молитва и смирение перед Господом, что запрещает судить людей без должной процедуры, немного утешали совесть Тихона.

Так и дошагал он до Акинфиевого узилища, где пришлось попотеть вдвойне, вытаскивая наверх сначала девицу, а затем пожитки с оружием. Веревку он оставил в дыре, чтобы не обрезать пусть для возможного преследования. Он мечтал о стычке врагами, он страстно желал прикончить их и, к стыду своему, молил Бога о такой возможности… Увы, один из кошевников был слишком пьян, а второй покалечен, и преследовать поэта они не могли. Тихон страшно жалел об этом.

Под открытым небом он наконец более-менее успокоился, а может, слишком устал от снедавших его ярости и страдания. И вовремя! Приступать ко второй стадии спасения Манефы следовало с трезвой головой и холодным сердцем. Но сначала, разумеется, нужно было позаботиться о бодрости тела, для чего Тихон уселся под колесом воздухолета и ничтоже сумняшеся покончил со всем запасом провианта, даже не заметив этого, настолько он был вне себя от жестоких душевных мук.

Только жадно осушив флягу, чем и завершил поздний ужин, поэт снова смог соображать. Бедная Манефа похрапывала на пятачке жухлой травы, а летательный аппарат стоял за спиной, раскинув в ночном небе все четыре лопасти. Пора было отправляться в хмурую высь! Лишь бы ливень не хлынул, а то вон какие непроглядные тучи стеклись к Рифейским верхам. Не приведи Господь, еще и с громом-молниями…

Как и наставлял Акинфий, Тихон перво-наперво поместил бесчувственную деву в особую гондолу, что крепилась к каркасу воздухолета четырьмя толстыми ремнями. Сейчас в ней было совсем мало места, но после взлета должно было стать попросторнее. И выпасть из такой сети было затруднительно, только если сознательно перекинуться или сети перерезать.

Зажигать круговые огни поэт не стал, да и не было у него химического вещества в достаточном количестве. Не для того ему Акинфий колбы световые давал, пусть они и не пригодились. Кого ему оповещать в небе о своем появлении, не сов же с филинами и мышами летучими? Эти и так заметят, не врежутся. А татям ночным и знать не след, что «марсианцы» над ними реют.

Тихон уселся на летное место и при свече осмотрел железные педали с ремешками, а также два рычага, поворота вправо-влево и направления движения – вперед или назад. Для поворота на корме был сконструирован дополнительный малый «винт», по выражению механика, который мог наклоняться в стороны. Спуститься с небес можно было, попросту замерев. В таком случае верхние крупные лопасти крутились сами собою все медленнее, и подъемная сила их убывала. Воздухолет, следственно, постепенно опускался на землю. Направление движения менял главный винт, для чего механик также сделал его слегка наклоняющимся. Короче, все выглядело весьма просто и даже снабжено пояснительными стрелками.

«Изюминка» Акинфиевой мудрости и изобретательства состояла в большом закрытом фанерой коробе, на котором и крепилось сиденье летуна. Из чертежа Тихон уже знал, что там располагаются шестерни всяких размеров – от главной размером в обхват до самой малой, которая железной цепью связана с педалями. Шестерни были изготовлены из дерева для облегчения веса и обшиты по зубцам медными лентами, это уже для прочности.

Словом, аппарат смотрелся внушительно и не вызывал немедленного желания перекреститься и отойти от него подальше. Бесовщины в нем не чувствовалось, одна бездушная механика. Лишь бы выдержал немалый вес поэта со спасенной девицею! Но это можно было проверить только практически.

– Ирой, истинно механический ирой, – пробормотал граф. – Прости меня, Господи, за пользование сей махиной, не погуби во цвете лет.

Вслед за такой краткой молитвой он закрепил сапоги в педалях и приналег на них, как и учил Акинфий. Те подались с колоссальным трудом! Буквально по вершку, хотя Тихон давил на одну из них в полную силу, и удавалось проворачивать. Наверху проплыла черная полоса, и поначалу поэт едва не бросил трудиться в смятении, но потом сообразил, что это пришли в движение лопасти воздухолета. Наконец левая ноги отработала свое, и пришел черед правой. С каждой секундой крутить становилось как будто легче, но Тихон не прекращал усилия – иначе, как говорил механик, ничего не получится. Вверху снова проплыла лопасть, уже немного быстрее.

– Пошло, пошло, – пропыхтел вполголоса поэт. – Давай же, крутись!

Под сиденьем раздавался негромкий скрип шестерен и цепей, впереди и пониже все так же сопела Манефа, а лопасти принялись посвистывать, борясь с воздухом и подминая его под себя. На разгорячено лицо поэта уже подул сверху ветерок, и он покрепче натянул на уши парик. Как бы не сорвало!

Еще три полных оборота педалей, и винт над головою превратился в сплошной серый круг. Ноги работали легко, почти без напряжения, в удобном темпе – хотя все еще приходилось прилагать усилия по борьбе с неподатливыми шестернями. И вдруг воздухолет покачнулся и приподнял нос! Сверху на Тихона уже обрушивался настоящий ураган, воздух в лопастях гудел и бесновался словно живой. Граф надавил еще чуть-чуть… Гора внезапно вздрогнула и поплыла вниз. Аппарат стал подниматься в небо! Тихон чуть не завопил в приливе чувств, как вдруг все закончилось. Сеть с Манефою не желала отрываться от земли и не давала воздухолету истинно освободиться.

Поэт приналег еще немного, хотя педали и без того крутились с ужасающей скоростью – что ж о лопастях говорить! Так и жужжали со страшным звуком над головою, и ветром что было сил давили.

И чудо случилось! Воздухолет еще раз вздрогнул словно живой и оторвался от скалы всеми тремя колесами, и стал плавно подниматься в небо. Воодушевление у Тихона к этому «счастливому» мигу уже иссякло, и он следил только, как бы не упорхнуть за облака. В десяти саженях над горою он наклонил один из рычагов вперед, и летучий аппарат со скоростью дрожек полетел прямо. По его прикидкам, врезаться в гору он не должен был. Так оно и вышло – ее черная громада, будто провожая летуна недоуменными вздохами, проплыла внизу.

На самом деле это ветер шумел и трепал воздухолет, заставлял скрипеть всеми суставами и дрожать. Манефа по-прежнему без чувств болталась в корзине, одна ее рука по локоть свесилась в ячейку сети.

Тихон постарался не думать о том, что случится, когда она придет в себя, тем более опасаться следовало скорее крушения или истощения сил «возничего», чем страха девицы. А ноги у графа Балиора и правда стали ощутимо ныть. Не часто ему приходилось так злостно утруждать их! Благо хоть, разогнавшись, винт воздухолета требовал для вращения не таких кошмарных усилий, как в начале. Тихон даже ослабил нажим на педали, чтобы немного спуститься – гора-то осталась позади.

Тучи между тем над его головой зловеще клубились, а порывы ветра становились все злее. На счастье, толкали они вперед, на запад, а то так и висел бы Тихон на одном месте, тщась победить стихию.

– А-а-а!.. – Разнеслось над весями оглушительное контральто девушки.

– Ну вот, очнулась, – тяжко вздохнул поэт. – Манефа, я с тобою! Не бойся, любимая!

– Диавол, ты забрал меня в Ад, – всхлипнула бедная девица и скрючилась на дне корзины. Ее трясло от ужаса и холода, да вдобавок выпитое вино истово просилось наружу – через несколько мгновений оно хлынуло вон, чтобы оросить плывущие внизу черные деревья. – Господи, спаси и сохрани рабу твою… – разобрал поэт горячую молитву, правда слегка сбивчивую и невнятную.

– Милая Манефа, неужто вам впервой лететь на воздухолете?

Девушке, кажется, после опорожнения желудка стало намного легче, потому как она уже более-менее спокойно развалилась в гондоле. Что выражает ее прелестное лицо, разобрать в таком мраке было нельзя.

– Я и в страшном сне подумать-то не могла, что снова буду в нем болтаться. Что происходит, граф? – сердито осведомилась она. Язык у нее чуть заплетался, а некоторые буквы из слов пропадали. – Где Филимон с Фаддеем? Вы их убили?

– Увы, нет. Честь не позволила.

Девушка после таких слов поэта закатилась от истерического смеха, отчего воздухолет затрепыхался с новой силою.

– Почему вы смеетесь, сударыня? Между прочим, скоро вы сможете обнять родителей и братца, принять горячую ванну и отдохнуть на мягкой перине. Разве это не славно?

– Нет! – резко выкрикнула Манефа и приподнялась на неверном «ложе». – Кто, ну кто вам сказал, Тихон Иванович, что я мечтаю о встрече с папенькой? А до мамаши с братцем мне дела нет, они и печалиться-то не стали о моей пропаже.

– Ошибаетесь! Матушка ваша даже сознание потеряла, когда вы с балкона улетели.

– Бестолковая дурочка! Повторяю для самых непонятливых: в Епанчин я не вернусь ни за какие коврижки, даже не думайте туда лететь, а то я расколочу ваш проклятый аппарат прямо сейчас.

– Но как же?.. – растерялся поэт. Силы чуть не оставили его, и только опасность очутиться среди деревьев и обломать лопасти принудила его вращать педали с прежней силою. – Это мой долг, госпожа Дидимова! Как благородного человека и дворянина! Я вызволил вас из лап кошевников и обязан доставить в родительский дом.

– Об отлике мечтаете?

– Откуда вам известно?.. Манефа Петровна, что происходит?

– А то, что ты занялся не своим делом и впутался туда, где быть тебе не положено, вот что.

– Я, может, и не так умен или прекрасен, как некоторые из ваших ухажеров, – с обидой проговорил Тихон. – Однако воспитан в почитании Императрицы и законов, и послушании старшим. Совесть сказала мне, что я в силах исправить зло, которое причинил тебе влюбленный недотепа Акинфий, да он и сам просил меня выручить тебя из рудника. А он, кстати, ранение от татей претерпел, иначе бы сам непременно явился и то же самое сделал, дабы свой грех замолить сим доблестным деянием.

В ответ он услыхал лишь нервный смешок девицы. Похоже, она смирилась со спасением, или же в меру сил обдумывала, борясь с хмелем в голове, пути влияния на благородного летуна. Что за беда? Граф Балиор буквально терялся в догадках, но относил теперешнее нежелание Манефы воротиться в город к одному ее взбалмошному нраву.

Поворачивать из-за этого к руднику? Нелепо и опасно! Только вперед, к двум костеркам, что должны были уже запалить слуги Маргаринова, специально для привлечения воздухолета. Им, правда, о наличии летучего аппарата сообщать было нельзя, ибо тайну Акинфия следовало блюсти до конца. Мало ли какие допросы вздумает учинить комендант?

Но костровых огней пока не просматривалось. «Неужели направление перепутал? – обожгло графа Балиора. – Нет, вон же городские фонари горят». В нескольких верстах правее видны были многие световые пятна от масляных фонарей, особенно густо в средней части Епанчина. Поэт постарался направить туда воздухолет, но проклятый ветер задувал уже так свирепо, что усилия пропали втуне. Его порывы стали так отчаянно трепать летательный аппарат, что даже у Тихона, не отягощенного вином, затрепыхалось в желудке. Он едва терпел, чтобы не стошнить с высоты, и страх угодить непереваренной пищей в девицу служил ему крепкой подмогою. По лицу и рукам расползлась ледяная морось, с нескольких сторон показались бледные световые всполохи и низко зарокотал гром.

– Держи бешмет! – крикнул Тихон и стянул верхнюю одежду. – Я уж и так взопрел, будто конь.

– Мог бы и раньше предложить, ирод!

Манефа звонко стучала зубами от холода. Ухватившись за прутья каркаса, она привстала в гондоле и кое-как натянула Тихонов бешмет.

– Почитай-ка мне стихи для успокоения, дурачок.

Девушка вдруг пригнулась и пробралась в среднюю часть аппарата, а потом отыскала какие-то балки и вскарабкалась на короб позади Тихона, тот лишь крякнул от изумления. Сидеть там, наверное, даже несмотря на деревянную жесткость, было все-таки лучше, чем болтаться в корзине. И держаться нашлось за что, как убедился поэт, обернувшись. Только бы голову ей не снесло винтами! Ну да смекнет, поди, что вскакивать опасно для жизни.

– А ты смелая, – восхитился Тихон. – Ладно, слушай.

Вышел на дорогу парень беззаботный,

С х… по колено, с топором в руках.

Крепкий, волосатый, духовито-потный,

В шапке соболиной, в красных сапогах.

Парень не обычный – хитник и паскуда.

Имя – Ванька Ё…ь. Карие глаза.

Кудри золотые, кулаки по пуду,

А за ним девица – Машка Егоза.

А у Машки косы русые струятся,

А у Машки титьки – словно два ведра,

А у Машки губы любят целоваться,

А меж ног у Машки – черная дыра…

Последние строки поэмы он уже почти кричал, так грохотало вокруг. Пара молний треснула совсем недалеко, найдя цель среди леса и озарив пейзаж мертвым сиянием. Было дьявольски страшно и вдохновенно!

Не успело стихотворение подойти к развязке, как Тихон ощутил на животе ледяные ладошки Манефы. Жестокая судорога сотрясла поэта, первым желанием стало пресечь поползновения пьяной девицы. Но руки его остались неподвижно лежать на рычагах, а в голове возникла сцена на балконе, когда он по собственной тупости лишился расположения возлюбленной!

Небеса были так близко, почти как девичье тело, а люди и придуманные ими нравы – так далеко.

– Мне холодно, – прошептала Манефа и почти слилась с поэтом.

Руки ее втиснулись между бедер летуна, и в паху его разлилась жестокая смесь льда и пламени. Дева плавными движениями принялась тешить плоть бедного поэта, отчего сознание у того почти отлетело во мрак, оставив вместо себя грохочущую пустоту. И сама Манефа не сидела, а с короткими вздохами приподнималась и вновь садилась на короб с шестеренками, опаляя поэта грудью и даже зубами – когда дотягивалась.

Внезапно мир взорвался ослепительным голубым пламенем, а воздухолет как будто очутился в сияющем коконе. Волна жаркого ветра ударила в лицо Тихона, и волосы на его теле от ног до макушки превратились в ежовые иглы. Одновременно в паху разверзся вулкан с огненной лавою.

Позади безумно вскрикнула гривуазная Манефа, и захохотала демонически, и воздела к тучам обнаженные тонкие руки, будто молясь языческим богам. Хляби небесные приняли ее жертву и одарили жестоким ливнем и грохотом, исполинской иглой проткнувшим немой искрящийся кокон вокруг воздухолета.

И ветер от лопастей ослаб, потому что вращались они уже не так споро, и черная земля стремительно надвинулась на аппарат, и сосновые ветви хлестко ударили по летунам, вслед за чем сомкнулись над ними с погребальным шелестом.

Глава 7-я,

в которой бушуют стихии. – Избушка егеря. – Любовные признания. – Железное чудище плюется огнем. – Явление Глафиры. – Воздухолет нуждается в починке. – Битва во мраке.

На мокрой и твердой земле, среди колких кустов и под обильным дождем, оказалось очень несладко. Тихон понял, что лишь чудом не лишился рассудка при ударе молнии, в тот самый момент, когда Манефа завершила свои «ручные» труды бодрым пожатием. Еще и падение добавило! Будь поэт в здравом уме, одно только оно могло в одночасье превратить его в седого старца.

Повезло, что лопасти аппарата зацепились за ветви и не дали летунам с размаху врезаться в почву. Каково при этом пришлось самому воздухолету, в темноте было не разобрать. И Манефы, опять же, видно не было! Кажется, она воспользовалась упитанным туловищем поэта, чтобы не соприкасаться сразу с землею, а затем, пока он потерянно слушал гул грозы и ловил открытым ртом дождевую воду, куда-то бодро отползла.

– Ну наконец-то! – услыхал Тихон ее радостный возглас.

– Ты где? – вскинулся он. – Где мы, куда ты пошла?

Он начал быстро замерзать. Хорошо еще, ветер тут был далеко не так силен, как под тучами, но зубы графа Балиора уже принялись выбивать дробь. Эх, бешмет бы сейчас, пусть бы и мокрый! Но не отнимешь же его у бедной девицы. Да и где она, черт побери?

Тихон попробовал встать и моментально ударился макушкой о деревянную деталь воздухолета, скорее всего лопасть. Одна ладонь у него, к счастью, нащупала котомку со спасательным снаряжением, а вторая – повалившееся набок колесо аппарата. Очевидно, ось его была сломана. А вот колено Тихона уперлось в одну из педалей. Словом, он погряз в раскоряченном воздухолете по самые уши, и следующие пару минут бережно выпрастывался из пут, стараясь больше ничего не повредить, особенно у себя.

– Манефа!

– Иди сюда! – услышал он девичий отклик.

Ничего не оставалось, кроме как пойти на звук, не валяться же в сырости, тревожась за бывшую пленницу. Разводя черные кусты руками и морщась от потоков ледяной влаги, Тихон двинулся вперед и черед десять-двадцать саженей выбрался на опушку.

– Ну, что застыл?

Манефа дожидалась поэта под разлапистой сосною, и при его появлении взяла под руку и чуть ли не силком поволокла еще дальше. В этот миг вспыхнула очередная молния, уже не такая близкая, как предыдущие – но ее далекого света хватило, чтобы увидеть посреди поляны черный бревенчатый дом под простой двускатной крышей, с трубою, окном и дверью. Могучая куриная лапа с исполинскими желтыми когтями, по счастью, под избой не наблюдалась.

– Что это? – просипел Тихон в смятении.

– Охотничий домик князя Струйского, остолоп! Никогда тут не бывал, что ли?

– Да как же?.. Разве можно туда? А ежели там егерь?

– Замолчи, дурак, – разозлилась девушка и дернула Тихона за рукав, увлекая к жилищу. – Кому сейчас какое дело, укроемся мы внутри или нет? Ты что, ополоумел совсем? Ладно, черт с тобой, иди прячься под своим воздухолетом, а я под крышей переночую. Зачем только звала балбеса эдакого! На, забери свой дурацкий бешмет!

Она скинула Тихонову одежду и побежала к избушке, ничуть не боясь во мраке споткнуться об кочку. Поэт плюнул и подобрал вещь, разбухшую от воды – хоть выжимай. Зачем она теперь нужна, в самом деле! А потом пошел вслед за взбалмошной девицею с чувством искренней радости, что в этаком мрачном и сыром месте отыскалось укрытие. Есть там егерь или нет, разницы никакой – отказать в гостеприимстве графу Балиору с дочерью Петра Дидимова не посмеет никто.

Избушка казалась вполне новой и крепкой, пригодной для приема гостей его сиятельства, князя Струйского. Вслед за Манефой, которая была тут, видимо, не в первый раз, поэт не пригибаясь вошел в темные сени, споткнувшись о сноп сена, миновал их и замер на пороге, не решаясь войти внутрь.

– И что теперь? – спросил он тихо, а потом добавил: – Господа хозяева, есть ли кто дома?

– Запали свечу-то, – недовольно проговорила девушка. Судя по шуму, она впотьмах пыталась отыскать кровать или кресло. – Черт, хоть глаза выколи! Не видишь, что ли – пусто здесь! Вот олух-то.

Тихон присел и развернул котомку. Она была насквозь пропитана водой, так же как и все ее содержимое, включая спички. Тихон было чиркнул по сере фосфорной головкой, но не извлек ни единой искорки. Тогда он нащупал пробирку с химическим светом и с превеликой аккуратностью открыл ее.

По комнате медленно разлился бледный мертвенный свет, и Манефа испуганно вскрикнула. Тихон поднял колбу повыше и увидал, что девушка прячется за массивным дубовым столом.

– Уф, ну и напугал! – сказала она. – Я уж подумала, что молния в дом влетела, или домовой шалит. Que cela après la diablerie?[33]

– Обыкновенный фосфор, – пожал Тихон плечами. – Его Хеннинг Бранд в прошлом веке из мочи выпарил. Только не трогай, это смертельно опасный яд!

– Тьфу ты. Ну, разжигай печку-то, олух! Или так и будем в холоде спать?

– Спать?

– Ну не гулять же! Куда ты в такую-то погоду собрался?

Падение не прошло для графа Балиора бесследно – голова у него все еще соображала крайне слабо. Близость с возлюбленной девицей, ее смелые действия под тучами и удар молнии чуть ли не в макушку… Все это превратило поэта в ходячий агрегат наподобие Акинфиева, едва ли способный на самостоятельные поступки и здравые речи.

Поэтому он безропотно водрузил пробирку на стол и занялся разведением огня в печи, благо и спички, и запас дров быстро обнаружились. Манефа тем временем обследовала шкап и вывалила из него ворох разнообразных одежд, давно вышедших из моды – но при этом благословенно сухих. Избушка оказалась хоть куда!

– Черт, табак выдохся, – скандально опечалилась девица, сунув нос в деревянную шкатулку на окне. – Эх, сейчас бы доброго порошка для бодрости духа! У тебя нет в котомке? Ладно, и так справимся.

Тихон едва руки себе не спалил, когда таращился на нее. Без малейшего смущения Манефа скинула мокрое платье, фижмы, нижнюю юбку и трико с вязаными чулками, а затем и блузку.

– Ну, помоги же, – приказала она и повернулась спиною.

Поэт непослушными пальцами распустил шнурки ее корсета. Манефа при этом нетерпеливо постукивала ножкой и понукала его. Наконец последняя деталь одеяния улетела к печке, и девушка облачилась в шелковый китайский халат с дыркою на рукаве. На отвисшую челюсть Тихона она лишь хмыкнула самодовольно.

– Est-ce que tu ne voyais jamais les jeunes filles dévêtues?[34]

– Таких красивых – нет… – блеснул он комплиментом.

Наконец пламя вполне занялось и озарило единственную комнату в избе теплым желтоватым светом.

– А как ты догадалась, что тут дом есть у Струйского?

– Раздевайся, дурак, простынешь же, – приказала Манефа и принялась почти силой стаскивать с графа мокрую одежду. – La morve ici ne me suffisait pas encore[35]. А чего догадываться-то? Увидала с верхотуры, когда молнии сверкали. Ежели бы ты сам не сверзился в нужную минуту, все равно бы посадила тебя наземь.

– Так ты нарочно там, что ли?..

– Нет, по любви! – расхохоталась девушка. – Изнемогаю прямо от страсти-то.

Тихон насупился и молча стянул с себя последние остатки одеяний. От голой кожи вблизи открытого огня пошел пар, стало тепло и даже хорошо, вот только обидные слова девицы эхом звучали в голове. Он молча напялил мятые кюлоты и вестон, и казимировые чулки по примеру Манефы.

Она же запалила от очага найденную на полках свечу. Затем ей попался ночной горшок в форме ведра, и девушка минутку посидела над ним, с прищуром наблюдая за Тихоном.

– Прости, что провианту не осталось, – проговорил он.

– Не до него, – отмахнулась Манефа. – Помоги лучше полати обустроить.

Они расстелили на печи приличную перину и набросали несколько мелких думок, а сверху легло стеганое одеяло. Дом, в чем убеждало наличие всех необходимых для жизни вещей, был полностью готов к приему хозяина. Тут даже нашлось несколько бутылок вина, брикет китайского чаю и сухари, не говоря уж об оловянной и жестяной посуде – самоваре, плошках, братине, коновках и так далее. Пыжи и порох также были заготовлены в достатке.

– Буду здесь жить, – заявила Манефа и вскарабкалась на полати. – Вертепы рудничные уже обрыдли, и Фаддей с подручными тоже. Ты хоть дворянского звания мальчик и в столице манерам обучался… Ну, спать-то собираешься? Или меня боишься? – усмехнулась она и бросила халат на пол.

– Ежели сама зовешь…

Едва передвигаясь на гуттаперчевых ногах, поэт взобрался на печь и вытянулся с самого краю. Обидные слова Манефы все еще звучали у него в ушах. Что ж, наивно было рассчитывать на ее любовь, да Тихон не особенно и надеялся заслужить ее. Он как благородный человек спас девушку из лап кошевников и почти довез до родительского дома, а это уже немало.

– Почему ты не хочешь возвращаться домой? – спросил он.

– Так надо, дурачок. Мне холодно, подвинься! Да руку подними, олух, дай погреться-то.

Она потянула его за рукав и заставила отдалиться от края полатей. Действительно, печь не успела протопиться, а в щели слюдяных окон задувал сырой ночной ветер. Да и постель отменной сухостью не отличалась.

– Я еще сам холодный, – пробормотал Тихон, но перечить девушке у него не хватило духу.

– Вдвоем-то лучше.

Ее кожа все еще была прохладной, и Манефа порой вздрагивала, заражая поэта нервическими движениями – она вся прижалась к нему и обхватила левой рукой, и ногу закинула на чресла, а дышала в ключицу. Только лоб у нее был неестественно горяч, и поэт в страхе заподозрил у нее лихорадку. Но что он мог сейчас поделать? Полезаева сей же час не подвезти! Только поделиться своей молодой силой он еще был в состоянии, а потому отбросил прочь нелепое смущение и, преисполненный непонятной жалости, погладил девушку рукою.

– Ну наконец-то, – проворчала она. – А то прямо Дед Мороз какой-то.

– Манефа, я люблю тебя.

Она только фыркнула в ответ.

– Ты слышишь ли? – пробормотал граф Балиор спустя пару минут.

– Ну, докажи, – сказала она и вытянулась рядом.

– Манефа…

Поэт стал горячо целовать ее всюду, куда придется, пока не показалось мало – и приподнялся над нею на локтях, и дал себе свободу, слушая короткие судорожные вздохи Манефы. До груди в нестерпимом желании добрался, а потом и пупок языком потрогал, и стало жарко под тяжелым одеялом до того, что оно само соскользнуло на пол. Колкие волоски на лобке Манефы поехали вниз по его груди, животу – девушка властно потянула Тихона на себя, выгибая спину.

И поцеловала его в губы, чего еще не позволяла ему, отворачиваясь. Всю целиком, от пяток до кончиков пальцев, ощутил ее Тихон, и стал одним целым с нею.

– Asperge à moi pour le ventre[36], – приказала она прерывистым шепотом.

Никогда еще Тихон не был так внимателен и ласков с девицей. Правду говоря, только с Марфой он доныне и баловался, а та была девушка жаркая, ей и полминуты хватало, чтобы в крике зайтись.

– Позабавил, шалаган, – прошептала Манефа спустя некоторое время. – Всю обмазал, охальник.

– Само получилось…

– Да уж, ты тут не при чем.

– Ты меня любишь?

– Ох, ну дай ты спокойно полежать без этих глупых разговоров! Я спать хочу… Ладно, если ты иначе не успокоишься, то да, пусть так и будет. Je t'aime, mon poète gentil, est plus grand que la vie[37], аки Джульетта Ромео! Доволен?

– Манефушка…

– Тьфу ты. Все, язык не шевелится, довел девушку до крайней слабости. Укрой меня-то, я мерзну!

Пришлось Тихону в поисках одеяла слезать с полатей на ледяной пол, заодно и дровишек в пламя подбросил. Печурка распалилась будь здоров, и воздух в избе изрядно потеплел. «Эх, жить бы вот так да добра наживать!» – сказочно подумалось поэту, сообразно романтическому духу ночи и неге, что охватила его после жаркой страсти с возлюбленной девицею. На этой мысли он и решил остановиться, чтобы увидать счастливый сон, поскорее оправился в горшок и воротился к сонной Манефе.

Но голова отключаться никак не хотела. Поначалу Тихон переживал в подробностях прекрасное соитие с Манефой, затем утомился от неуместного сейчас желания и стал сумбурно размышлять о последних событиях.

Отчего, самое главное, Манефа так упорно отказывается возвращаться к отцу? Ведь он, по всеобщему мнению, лелеет ее будто цветок садовый и во всем потакает, а значит – стремиться к родителю в объятия было бы естественно. Ладно, пусть дело в ее тяжелом и своевольном характере, с которым Тихон уже успел познакомиться на своей шкуре.

Далее, кто такие эти фальшивомонетчики под явным командованием Дидимова? Кто позволил им так вести себя по отношению к дочери хозяина? Неужто обо всем, что они вытворяют, доподлинно известно заводчику? Нет, это было бы невероятно! Значит, они состоят не только у него на службе, но и у кого-то еще более могущественного, кто выдал им карт-бланш на все прегрешения?

Действительно ли похищение Санковича задумано Дидимовым для того, чтобы получить пост градоначальника? Или он замыслил что-то еще? В любом случае после злодейского умыкания Манефы «марсианцами» пропажа Предводителя губернского дворянства также будет неизбежно приписана высшим силам – то есть неуловимым пришлецам. А если еще и слушок сообразный пустить…

На этом месте глубокомысленных раздумий Тихон был неумолимо сморен сном. В голове у него еще покрутились обрывки разных соображений, но жар от Манефиного тела и мирное гудение печки сработали не хуже самого Морфея.

Проснулся он от тихого стона и сперва не сообразил, где находится и кто это рядом лежит такой мокрый. Единственное, впрочем довольно широкое, окошко пропускало в избу серый утренний свет. Тихон протер глаза и откинул одеяло – ему было очень жарко, до пота. Рядом ворочалась Манефа, в сером свете похожая на призрака. Прерывистое дыхание едва покидало ее запекшиеся губы.

– Манефа, – испуганно произнес поэт и потрогал лоб девушки. Тот был невероятно горяч. – Заболела никак?.. Еще бы, после такого!

Он соскочил на пол и поежился. Дрова в печи полностью прогорели, и тепло из дома почти выветрилось через открытую задвижку.

– Делать-то что, что делать? – заметался граф Балиор. – За доктором бежать!

Он второпях напялил кюлоты и вестон, а поверх – китайский халат, потом втиснул ноги во влажные сапоги и кинулся вон. На мокром крыльце поэт поскользнулся и в итоге осознал себя лежащим на траве перед избой. Болело все – от пальцев ног до макушки, но особенно ушибленное при падении плечо и натруженные мышцы бедер. Настолько, что даже встать для поэта было почти невозможно. «Ну вот, долетался! – сообразил Тихон. – Теперь и ходить не могу».

Он оглядел себя со всех сторон, потрогал грязную после падения физиономию и едва не расхохотался. Только мысль об умирающей от лихорадки Манефе остановила его, и еще стыд перед лесными обитателями. Человек, вершина мира, венец творенья!

Тихон кинулся обратно и вновь обследовал бедную девицу. От произведенного им шума она пробудилась и глядела больными глазами, и дышала с трудом, через рот. Порою Манефа вздрагивала и куталась в одеяло, хотя кожа ее так и горела.

– Долеталась… – сипло проговорила она и зашлась в кашле, когда поэт навис над нею словно гриф.

– Сейчас я за доктором сбегаю!

Тихон намочил в бочке за порогом старое полотенце и сделал девушке компресс, а потом стал рыться среди развешанных по стене сухих травяных «букетов». Какие из отваров могли бы помочь Манефе, он не ведал, а потому решил смешать все пять трав. Названий их он также не знал. Эх, сюда бы Глафиру, уж она бы подсобила!

– J’ai soif[38]… Пить… – порой слабо высказывалась девушка, и Тихон сломя голову бегал к ней с коновкой, полной дождевой воды, заодно и примочку на лбу подновлял.

Один раз и горшок ночной поднес, уже пустой, конечно – не до церемоний было. Передвигать обессиленную Манефу с полатей и обратно вышло бы куда тяжелее.

В хлопотах за розжигом печи и суете прошло еще четверть часа. Поначалу Тихон опасался, что дым из трубы привлечет внимание хозяев угодья, а потом махнул на них рукою – здоровье Манефы было ему стократ дороже. К тому же туман так и не рассеялся толком, и воздух наружи напоминал плохо сваренный мучной кисель.

Девушка все это время металась на полатях и порой громко костерила своего спасителя, не стесняясь в выражениях – «остолоп» и «кретин» из них были самые мягкие. Между ругательствами и стонами он взывала к Господу, умоляла пощадить ее и забрать поскорее на Небеса, или на худой конец ввергнуть в Ад. Еще, разумеется, жутко кашляла и трубила носом.

И тут, когда вода в жестяном котелке почти закипела, также как и мозги поэта, по лесу разнесся загадочный звук. Сначала он напоминал гудение шмеля, но постепенно набрал силу и превратился в густое жужжание.

– Дьявол по мою душу летит! – скорбно крикнула Манефа и закашлялась.

– Господи, спаси нас, – прошептал Тихон и выглянул в окно.

Окрест так и расстилался густой туман, он почти не пострадал от восхода солнца. Видимо, облака были так густы и низки, что лучи его не имели в лесу никакой силы. Слюдяное стекло едва заметно трепетало от звука неведомого механизма – а что это именно механизм, Тихон благодаря близкому знакомству с Акинфием Маргариновым догадался сразу.

Он стянул нелепую одежду егеря и стал, содрогаясь, облачаться в свою, пусть и влажную. Неведомого врага нужно было встретить в пристойном виде. С поднятой головой и l’arbalète в руке поэт шагнул в туман.

Не успел он осмотреться, как низкий рокот взорвался таким громом, что даже уши заложило. Тихон непроизвольно присел, но все же совладал со страхом и стал обходить избу по кругу, всматриваясь в блеклые, словно выцветшие от сырости деревца на опушке. Но уже через десяток шагов грохот повторился, на этот раз куда ближе и ужаснее!

Тут уж Тихон просто рассвирепел.

– Довольно! – потряс он игрушечным самострелом. – Появись или прекрати греметь!

Словно великий римлянин Курций, поэт готов был пожертвовать собой ради спокойствия Манефы.

Однако ему никто не отозвался. Ничего странного – неведомая могучая сила, от которой в желудке трепетала пустота, а сердце заходилось нервическим стуком, не обратила на вопль графа Балиора внимания, продолжая сотрясать лес гулким дребезгом и взревываниями.

– Ну, погодите у меня, – подбодрил он себя и пошел на источник шума.

На первый взгляд, когда Тихон только вышел за дверь, ему показалось, что звук раздается отовсюду, однако после обхода избушки стало понятно – механический зверь таится в определенном месте. Об опасности заблудиться граф Балиор и не подумал. Сейчас его заботило только одно: как заставить чудище замолкнуть и не пугать бедную девицу ревом. И не угодить самому в его железные лапы, но это по возможности. Любопытство, понятно, также разбирало поэта.

Не скрываясь, но весьма осторожно он стал пробираться между мокрых кустов, то и дело смахивая с лица тяжелые капли. Ноги проваливались в невидимые под толстым слоем палой листвы ямки и спотыкались о коряги. Заодно Тихон складывал в карманы подберезовики, с мыслью о том, как бы ублажить пустой желудок – но это так, мимоходом и не думая о трапезе. До того ли было?

Лес внезапно кончился. Точнее, он превратился в подлесок: несколько лет назад вырубленная тут полоса заполнилась молодой порослью – крошечными елками, пихтами и березками. Видимость, однако, почти не улучшилась, туман все так же густо клубился над сырой землею. А вот низкий рев как будто слегка усилился, в друг снова породил оглушительный, громоподобный рык!

Тихон вздрогнул и отступил за ближайшее дерево, поскольку заметил впереди, саженях в тридцати, смутную тень исполинских размеров. Вылитый Тифон – чудище со змеиными головами, изрыгающими пламя!

Пожалуй, это движение спасло ему жизнь. В следующий миг уши у него заложило от чудовищного грохота, а сзади и спереди, щелкая по деревьям и сбивая остатки листвы, застучали быстрые комья земли и камни. Окажись Тихон на пути этого смертоносного потока, его ранило бы не в одном месте.

Резко завоняло чем-то отвратительным, так что вдобавок к слуховой беде на поэта обрушилась и обонятельная. Он сдержал тошноту и скрючился за деревом, позабыв обо всем на свете, лишь бы очухаться после такого натиска на все его чувства.

– Что за чертовщина? – просипел он и осмелился выглянуть из-за укрытия. Гул и треск уже удалялись прочь – смутного шевеления в тумане больше не просматривалось. – Проваливай, гадина…

Граф Балиор выдохнул и прижал к носу рукав бешмета, чтобы не надышаться отравою. А потом все-таки вышел на открытое место, чтобы поближе взглянуть на страшные разрушения. Всего в пяти саженях от «его» дерева земля была вспучена, так словно гигантский крот выглянул из нее и заодно разметал почву взмахом исполинских лап. Бурая трава вокруг ямы, в которую сидя легко уместился бы Тихон, да еще с кем-то в компании, была обуглена. Если бы не сырость, в лесу наверняка вспыхнул бы нешуточный пожар.

– Что за адово ядро с дьявольской начинкою? Неужто порох?

Подумать о причинах такого взрыва и прочих странностях граф Балиор не успел, потому как с противоположной от страшного механизма стороны услышал девичий голос:

– Тихон Иванович! Ау-у-у-у! Граф Балиор!

– Да что тут происходит-то?

Поэт в отчаянии пожал плечами и напряг слух – ему уже стало казаться, что лес этот населен призраками не только механическими, но и обыкновенными.

– Ау-у-у! Тихон, отзовись!

– Глаша, – ахнул поэт и поскорее разрядил самострел, чтобы сунуть его в карман бешмета. Стрелу он обтер палой листвой, а то еще отравит хорошие грибы – чем тогда кормиться и гостью угощать? – А как услышат?..

Но люди, которые суетились подле железного чудища, ушли вместе с ним – тот теперь лишь едва слышно зудел, однако лес по-прежнему чутко внимал чужеродным звукам и не спешил оживать. Только Тихон и Глафира, наверное, осмеливались сейчас подавать голоса.

– Сюда! – в половину силы крикнул он и пошел в сторону избушки, пока еще помнил, где она находится. – Глафира Панкратьевна, мы тут!

– Тихон Иванович! – обрадовалась вдалеке девушка. – Постойте, где вы?

– Тут я, тут.

Глафира с треском выскочила из кустов, сидя верхом на Копне. Была она встрепана и так мокра, будто всю ночь провела под дождем, зато лицо ее так и светилось счастьем. Девушка не медля спрыгнула с кобылы и кинулась на шею поэту, чтобы одарить его жарким поцелуем в щеку.

– Слава тебе, Господи, живой.

– Какое нежданное сретенье!

– А я-то уж извелась вся, думала, что в тебя молния ударила и ты в лесу мертвый лежишь. Как только с ума не сошла от беспокойства!

– Еще одной простывшей только не хватало, – сердито проговорил Тихон и властно направил девушку в сторону избушки князя Струйского, а сам подхватил Копну под уздцы и зашагал рядом. – Что же тебя в лес-то понесло, Глаша? Разве можно в одиночку девице по дикой природе раскатывать, да еще в таком тумане? Заблудилась ведь, сознайся!

– Счастье-то какое, – с улыбкой вздохнула она и недоверчиво потрогала руку графа, будто не верила, что он живой человек, а не мертвец. Сама она, однако, выглядела очень уставшей, а под глазами виднелись синие тени. – Ты цел ли? – вдруг озаботилась девица. – Ничего не повредил после эдакого страха? Из-под самых туч падал, я все видала своими глазами!

– Так ты и не спала вовсе?

– Какой там! Лекарств насобирала, чтобы раненого лечить, да и прочих какие нашлись, и провианта побольше, а тут и Копна прибежала. Ну я и прыг на нее, да приказываю – скачи, мол, куда барина возила! Насилу подвигла бедное животное, да и то напоить-накормить пришлось. Вот и припозднилась… А тут еще туман, как назло, такой густой нахлынул, что до полудня и не чаяла из лесу выбраться. Не иначе Господь меня услыхал, да на тебя вывел. А тут еще грохот такой! – прижала она ладошку ко рту. – Что это было, Тихон Иванович, не заметили? Копна чуть меня из седла не выкинула, как взовьется на дыбы!

– То мне неведомо, – покачал головою граф Балиор.

Тут Глафира как будто оправилась после нежданной встречи с поэтом и замерла, в тревоге оглядевшись по сторонам.

– А идем-то мы верно, сударь? Нам ведь на старый тракт надобно, чтобы домой поспешить. Бог с ним, воздухолетом этим… Эли вы не одни? – нахмурилась она.

– Верно. Пойдем, Глаша, там человек помирает.

– Это Манефа – человек?

Тихон лишь кивнул и увлек девушку к избушке. По счастью, он ухитрился вполне запомнить мелкие детали пути, каковым проследовал к месту падения адского ядра – недаром же он с легкостью хранил в уме чужие поэмы, чтобы они потом то и дело просились на бумагу под видом новорожденных виршей.

В лесу между тем установилась первозданная тишина. То ли механическое чудище исчерпало пищу, то ли попросту удалилось на недосягаемое для ее рева расстояние.

Что же, собственно, такое отвратительное «чудо» делало во владениях князя Струйского? Не верится, что князь, любитель псовой ловитвы, кулачных боев и скачек, запросто пустил в свои угодья эдакого монстра, да еще и плюющегося огненными ядрами. Можно ведь и дичи лишиться! Разбежится в страхе крупное зверье по Рифейским верхам, когда еще обратно заманишь?

– Она очень больна, простыла при грозе. Ты говоришь, лекарства прихватила? Ох, у меня же целебный отвар весь выкипит!

Наконец показалась из тумана изба егеря, а то Тихон уже стал опасаться, будто чутье подвело его и они удаляются Бог весть в какую сторону. Копна получила пук сена и полную бадью воды и осталась дремать у коновязи.

– Ну, где больная девица? – холодно спросила Глафира и сняла пальто и шаль.

Под нею оказалась только забавная шляпка qu’es aco, парика же вовсе не было. Пышные каштановые волосы Глафира перетянула темно-зеленой лентой, под цвет особого платья four-reaux с жестким корсетом, в котором сейчас модно было совершать прогулки. Вот только нынче ее «прогулка» превратилась в подлинное испытание на крепость духа и тела.

– На полатях, где же еще?

Тихон с помощью тряпки снял с печи взвар и показал его Глафире. Она понюхала и поморщилась с недоумением:

– Что там, мухоморы с поганками? Или суп из земляных червей сварил?

– Целебные травы, со стены снял, – обиделся граф Балиор.

– Не пей, а то отравишься. Нет уж, я лучше своими средствами справлюсь… Выкладывай пока из сумы на стол, а я осмотрю больную.

Тихон извлек из котомки разнообразные пузырьки, баночки и притирания, а также флягу и завернутую в бумагу провизию. Нашлась в мешке и подзорная труба, неведомо зачем прихваченная из дому Глафирой. Пока «целительница» возилась с Манефой – со стороны печи доносились стоны и строгие увещевания, как будто матушка уговаривала своего ребенка минутку потерпеть, – граф Балиор украдкой отпил из фляги клюквенной настойки, а потом от души закусил ее гречневым блином и фазаньей ляжкою. Даже такая немудреная пища показалась ему императорским яством.

Потом он опорожнил карманы от мятых и ломаных грибов и скинул бешмет, растянув его на табурете подле печи. Огонь в ней почти угас, и пришлось подложить в него несколько поленьев.

– Плохо дело, – проговорила девушка, спустившись с полатей. Она утвердила на столе горящую свечу и занялась лекарствами. – И горло красное, и насморк, да еще и кашляет в придачу. Нельзя ей тут оставаться, домой надобно!

– Ты это ей уже сказала?

– Бредит она, слушать ничего не желает! Одно талдычит – не поеду, хоть режьте. Оно может и к лучшему, пусть полежит в тепле, пока немного не оправится. Так… Если не ошибаюсь, глицерин надо смешать с тинктурою, этим ей горло смажем… – Она развела в плошке отвратительную смесь и тщательно поболтала ее пальцем. – Соль тут есть? Тогда сделай стакан крепкого раствору, полоскать горло будет. Йод на шею… Где твоя тряпка? Налей заново воды и вскипяти, бросишь туда винные ягоды и шалфей.

– Я не отличу его от других трав.

– Покажу потом, ставь воду на печь, а свою отраву вылей. А потом иди сюда, я тебе йодоформу дам.

– А трубу ты к чему прихватила? Неужто меня высматривать собиралась?

– А хоть бы и так! Забралась бы на холм и глядела, куда поехать – вдруг совсем бы заблудилась…

Тихон перелил отвар из всех трав в отдельную братину, поставил на печь ковшик с чистой водой и вернулся за наставлениями. Глафира вручила ему пузырек с йодоформом и велела принудить Манефу понюхать его. Сама она лезть на печь пока не желала. Неудивительно – лекарство воняло так отвратительно, что вдыхать его испарения она не горела желанием.

Еще около получаса они с Глафирой пользовали бедную Манефу, то уговаривая ее, а то и принуждая – как, например, было смазать ей горло и заставить сплюнуть? Капли датского короля, солодковые леденцы и весь прочий набор почти целиком пошел на лечение.

Под конец Тихон так выдохся, что без сил упал на табурет. Только нечто особенное могло бы ему помочь, и он отхлебнул собственного чудного варева, часть которого уберег в коновке. Вкус оказался необычайный! А уж действие этого напитка, надо полагать, будет самым что ни на есть целебным.

Глафира села напротив поэта за стол и положила голову на согнутые в локтях руки. Выглядела она сейчас ничуть не лучше больной девицы, разве не стонала и не размазывала по лицу сопли.

– Тебе надо поспать, – сказал граф Балиор. – Давай-ка я на лавке постелю.

Девушка ничего не ответила – кажется, сознание ее готовилось отлететь во владения Морфея без всяких усилий. Поэт кое-как поднялся и расстелил на лавке что-то вроде стеганого одеяла. Спальных принадлежностей хватало – видимо, сюда нередко наведывались гости князя, принимавшие с ним участие в ловитве.

Он стянул с Глафиры промокшие сапожки и помог ей добраться до лавки. Тут она ненадолго очнулась и прогнала помощника, позволив тому только расстегнуть крючки на спине. От жесткого корсета девушка избавлялась, судя по всему, с немалым облегчением.

Помогая ей, Тихон почувствовал куда большее волнение, чем даже во время близости с Манефой. Его это порядком изумило. Уж казалось бы, дочка заводчика Дидимова с таким жаром отдалась ему, ничуть не стараясь спрятаться и с улыбкой являя все свои немалые прелести – так нет же, мимолетное прикосновение к Глафире, ее смущенная улыбка и угловатая застенчивость как будто опрокинули на графа ведро кипятку. Собственные неожиданные чувства внесли в его душу дополнительный хаос, хотя что творилось там после всех злоключений, и так не поддавалось описанию.

«Что у меня за каша в голове и сердце? – горько подумал он и расправил на Глафире одеяло, заметно более поношенное, чем доставшееся Манефе. – Среди ночи меня спасать кинулась, надо же! Ни татей, ни волков не убоялась, ни грозы». Он как будто заново увидел девушку и оценил ее неброскую прелесть, и в голове непрошено зароились чужие и собственные любовные вирши.

– Что же вы костры-то не запалили, как договаривались?

– Кабы не гроза… Неужто я смогла бы забыть, Тиша? Дождь как хлынул проливной, все наши деревяшки потушил… А ты-то как? У тебя правда ничего не болит? – сонно спросила Глафира. – Хозяева нас не прогонят? Что они подумают, ох… Две девицы на одного барина. Стыд-то какой…

– Не тревожься, предоставь это мне.

Тихон вдруг наклонился к ней и поцеловал в лоб, сам от себя такого поступка не ожидал. Девушка уже спала, не заметила нежданной ласки.

«Только бы нам с нею болезнь не подхватить, – озаботился тот. – Вот уж смеху-то было бы! Не изба, а дом призрения».

В силах его было только молить Господа, чтобы жестокая хвороба не перекинулась на них с Глафирой. И еще несколько вещей целиком находились в ведении Всевышнего – поступки татей, у которых нагло умыкнули барышню Дидимову, намерения владельца угодий князя Струйского, планы механического чудища… Спокойствие стариков Маргариновых и Марфы, наконец! Тревожить дворовую девушку также было досадно – извелась поди от волнения за хозяина. Однако все это были предметы, неподвластные желаниям Тихона, вот и пришлось ему силою выбросить их из головы и заняться более полезными делами.

И единственным достойным занятием для него была ловля дичи на замену привезенному Глафирой провианту. Поэт вновь смазал наконечник крошечной стрелы ядом и взвел l’arbalète, хотя и понимал, как нелепо смотрится с таким детским оружием. Против громоздких и малоподвижных людей оно еще годится, но поразить таким способом верткую добычу? Мечты! Однако попытаться стоило.

Он съел еще один блин для поднятия духа и вышел на воздух, оставив бешмет у печи, зато прихватив подзорную трубу. Как высматривать в лесу дичь, Тихон представлял с трудом, может хоть с оптическим устройством повезет ее разглядеть – поэт повесил его на шею, благо имелся кожаный ремешок. Да, без славного Барбоски придется весьма туго…

Погода к полудню нисколько не улучшилась. Туман-то почти развеялся, но солнце из-за туч и не думало показываться, и лес был наполнен все той же тяжкой сыростью, вот только ветер немного оживился. По всем признакам, быть сегодня новой грозе, слишком уж промозгло и хмуро было в природе.

Тихон поежился и зашагал в сторону разбитого воздухолета. Направление он помнил весьма смутно, но благодаря тому, что туман ослаб, увидал летательную машину весьма скоро. Она представляла собой печальное зрелище. Две из четырех лопастей не выдержали столкновения с ветвями и обломились у основания, ведь были они весьма легкими и тонкими. Переднее колесо также пострадало от удара о землю и сковырнулось напрочь. И еще несколько перекладин, изготовленных из бамбука, выпали из пазов и болтались на кожаных ремешках – ни одна, впрочем, не треснула.

Вокруг воздухолета валялись срубленные винтом еловые и прочие ветки… «Эх, будто бы на похоронную процессию угодил», – печально подумалось Тихону. И все же, видимо, Акинфиев аппарат пострадал не катастрофически. И круг с педалями, и рычаги уцелели. Даже деревянный короб с шестернями казался целым, если только внутренности его не растряслись при ударе, а ведь он во всей конструкции главный.

Пожалуй, если грамотно отчленить лопасти от главной оси машины и снять колеса, по отдельности все составные части можно было бы перенести в сени. Сырость, очевидно, оказывала сейчас на воздухолет разрушительное действие – особенно на его деревянные детали. Если только Акинфий не пропитал их обильно салом, ну да ведь ливень вполне мог его смыть. И ведь телегу никак не подгонишь, сплошные заросли вокруг!

– Олух я, олух, – сокрушенно пробормотал поэт. – Такой велелепный аппарат погубил. Что мне теперь Маргаринов скажет?

Он подобрал собственный свалявшийся от влаги la chancelière, похожий на мочалку. От одной только мысли, чтобы нахлобучить парик на голову, по спине поползли мурашки. Но все же это была модная вещь, поэтому Тихон выжал волосы и затолкал в карман кюлотов. Попробовал он найти также и часы с треуголкою, но они, наверное, зацепились за ветки и остались болтаться в кронах деревьев. А может, хорек в нору утащил, или сорока прибрала.

Недалече застучала клювом жолна. «Убить ее, что ли?» – задумался охотник. Эх, был бы тут пес Барбос, да ружье с дробью! Уж тогда бы глухарь или тетерка, или хотя бы рябчик не скрылись бы от Тихона под палой листвою или в скоплении ветвей. Он повертел в руке самострел и пожал плечами. Ладно, даже пса не надобно, походил бы да высмотрел птаху самостоятельно.

«Никакой дичи мне тут не сыскать, – отчетливо понял граф. – Вон как железное чудище выло! Крупное зверье подалось прочь, несомненно, и хорошие птицы улетели». Лес казался полумертвым, только мелкие твари и сохранились, прочие явно скрылись подальше от непонятной опасности.

Тогда поэт решительно двинулся в сторону редколесья, где не так давно был свидетелем взрыва. Если ничего другого не остается, можно попробовать выяснить, что тут происходит. А может, и пищу в лагере Струйского стибрить, если тут есть лагерь, конечно. Потому как устраивать его отдельно от заимки и притом вблизи от нее довольно нелепо. В общем, решение графа Балиора проистекло от полной безысходности.

По пути он пару раз раскладывал трубу и озирал мрачный лес в поисках глухаря или другой крупной птицы, но тщетно. Даже движения крыльями не приметил, а ведь угодья князя Струйского славились немалым богатством дичи! Ироды, до чего землю русскую довели…

Подлесок в сотне саженей от «рукотворной» ямы был буквально перепахан железным чудищем. Никакая карета или телега, даже лафет пушки не могли бы оставить подобных следов. Первые мгновения Тихон в ужасе взирал на изрытую словно брюхом сказочного дракона почву, потом опомнился и изучил ее более вдумчиво. Пожалуй, механический монстр передвигался на двух колесах, до крайности широких и зазубренных – две полосы неразлучно корежили землю, сдирая с нее дерн на целый вершок. Вперед, назад, влево и вправо… По разному ползало чудовище.

И при этом, разумеется, оставило дорожку в сторону своего логова, по которой Тихон и направился. Вела она вверх, на лысый холм. В прошлом году в этих местах случился пожар, а перед том вырубка случилась, вот местность и не успела зарасти толком молодыми деревцами. Граф Балиор с превеликой осторожностью поднялся на возвышенность, хоронясь за кустами вдоль опушки и не выпуская из виду след железной машины. Тут он вдругорядь раздвинул трубу и стал всматриваться в пейзаж.

Но лучше бы он этого не делал, потому как почти минуту водил трубою по близкому горизонту и верхушкам деревьев, вместо того чтобы сразу углядеть предмет поисков, который открыто лежал в полуверсте от холма.

Это действительно был походный бивуак, разбитый с небывалым размахом. Посреди него возвышались три-четыре весьма крупных сарая, один из них со всеми признаками жилого дома – большим окошком и дымом из трубы. Вокруг этих строений в страшном беспорядке находились пильные станки, пара телег, навес на неоструганных столбах, какие-то сучья, пни и прочий древесный хлам.

А самое главное, там суетились люди! Множество, не меньше десятка людей, и все они занимались какими-то механическими работами, в основном под навесом. Оттуда слышался лязг железа и перестук молотков, даже искры летели от горячего металла. Похоже, там учинили переносную кузню.

Тихон отнял трубу от глаза и вздохнул. Ну вот, очередная загадка перед носом, а ему хочется всего лишь раздобыть немного провианта для Манефы с Глафирой и тихо скрыться в зарослях. Может, спуститься к бивуаку и попросить пищи? Но поэту отчего-то казалось, что такое простое действие вызовет у владельца бивуака целый град нелицеприятных вопросов. Как, черт побери, мог оказаться в охотничьих угодьях Струйского помещик Балиор, да еще с двумя незамужними девицами? Скандал!

Огласка такого происшествия будет самой губительной для обеих девушек. Ведь князь, несомненно, тут же снарядит телегу для принудительного выселения Тихона вместе со всем его имуществом из своего леса, а значит, обнаружит и Глафиру с Манефою.

Внезапно со стороны лагеря послышался, помимо лязга металла, стук копыт, и Тихон поспешно уставился в окуляр трубы. Возле жилого дома на полном скаку остановился вороной аргамак, даже отсюда были видны его красные бешеные глаза. А рядом с ним – кобыла попроще, также под седлом. Первым, не мешкая, с коня спрыгнул… Фаддей! Он подскочил к двери и постучал в нее кулаком, впрочем весьма вежливо, без наглости.

Второй наездник, а был это никто иной, как Филимон, остался в седле, и весь его вид говорил, что следовать за главарем у него нет желания. Выглядели оба до крайности помято, и даже парики сидели на них набекрень.

– Что тут происходит? – проговорил Тихон себе под нос. – Этот-то халдей-Фаддей откуда тут взялся? Неужто сам Дидимов?..

Уже через секунду приехавший тать скрылся в доме, и какое-то время ничего интересного в лагере не происходило. Затем громыхнул выстрел, от которого вздрогнули буквально все – и поэт, и суетившиеся в лагере работные люди. Через мгновение на порог дома пулей вылетел Фаддей в напрочь сбившемся парике. Тихон лишь хмыкнул: кошевник походил на петуха, который долго бегал от топора и был наконец пойман, однако чудом избежал обезглавливания. Как он только жив остался?

Ничуть не промедлив, тать вскочил на аргамака, что-то коротко бросил подручному и ускакал той же дорогой, какой явился. Филимон помялся какое-то время под насмешливыми взглядами работных людей, соскочил наконец с кобылы и крадучись вошел в дом, откуда только что бежал Фаддей. Кажется, он в любой миг ожидал схлопотать пулю, а потому физиономия его выражала полную покорность судьбе.

– Отчет дают в утрате Манефы, – злорадно прошептал Тихон.

Впрочем, его нездоровая радость вскоре обернулась тревогой. Нет сомнения, что несчастный Фаддей помчался на поиски пропавшей девицы, но сначала он, скорее всего, кликнет городскую преступную рать и уже с нею двинет на Разуваевку и в Облучково. Это были первейшие для подозрения места.

«Пожгут ведь усадьбу, мерзавцы!» – в отчаянии подумал граф и сердито хлопнул подзорной трубою по голенищу сапога. Увы, оставалось только верить в мирволение Господа, который не позволит татям разгуляться. Не станут ведь они убивать заодно невинных Балиоровых людей? Хотя… Кто этих татей доподлинно знает? И каков был приказ Фаддею, тоже неведомо.

Пока Тихон предавался невеселым раздумьям, бивуак снова пришел в порядочное движение. Из дому вышли трое – один из них Дидимов, как и ожидалось, второй князь Струйский, оба с пистолями на боках, но без шпаг. Одеты они были по-походному, без светских излишеств. Третий был Тихону незнаком – простоватого вида мужик средних лет, с окладистой бородою и без всякого парика. На нем был черный редингот и воловьи сапоги, а под мышкой он держал длинный рулон бумаг. Этот-то бородач и подал команду рабочим. Те враз засуетились, затоптали самокрутки и принялись грузиться в телеги. Из другого сарая показалась пышная крестьянка, она второпях раздала людям огромные куски хлеба, вытерпела шлепки по заднице, сама зычно посмеялась, а потом запросто села в карету князя.

– Avec charme[39]… – сказал себе под нос поэт, который все это время зорко таращился в окуляр трубы. – Сановные тати расползаются по домам. Интересно, что может быть общего между заводчиком Дидимовым и князем Струйским? Князь, очевидно, слыхал доклад Фаддея… Значит, он тоже все знает о Манефе и ее умыкании, а заодно и о нас с Маргариновым.

Такой оборот дела не добавил Тихону радости. Чем шире круг посвященных в это дело и чем выше их положение в обществе, тем опаснее! И тем труднее будет спрятать сломанный воздухолет, от которого до разоблачения фальшивых «марсианцев» и виновности Акинфия всего полшага.

Над землей стали сгущаться ранние осенние сумерки. Кавалькада тронулась прочь, по единственной дороге – вперед быстро умчался Струйский с маркитанткою, за ним дрожки с Дидимовым и бородатым урядником, а позади всех две телеги с работным людом. Скоро вся кавалькада скрылась за деревьями. В двух верстах далее, насколько знал поэт, проходила дорога от Епанчина до поместья князя.

Беспородный пес неведомой масти, который с лаем проводил процессию до опушки, вернулся в лагерь и принялся бегать с опущенным носом – похоже, вынюхивал оброненную рабочими пищу.

– Что ж, если где тут и найдется провиант, то в хлебном складе, – сделал вывод Тихон.

Он уже приготовился спуститься с холма, чтобы поживиться на бивуаке, как дверь четвертого сарая отворилась, и наружу показался прятавшийся доселе персонаж. Это был человек в военной форме – по крайней мере в сумраке и издалека представлялось именно так. Через плечо у него был перекинут ремень с фузеей. Этот вояка кликнул пса и обошел с ним на пару весь лагерь, присматриваясь и прислушиваясь ко всему. Особо долго он провел возле ворот сарая, ничем пока не открывавшегося. Похоже, эта домовина была накрепко закрыта, и Тихон догадался, что внутри нее спит железный монстр.

Наконец служака вошел в тот же дом, где сидел Филимон, а пес возобновил поиски провианта. «Гаденыш безродный, на моем поле пасется!» – сердито подумал по его адресу Тихон и стал пробираться к бивуаку. Самострел он держал наготове, потому как твердо решил поразить дворнягу, дабы тявканьем она не привлекла внимание стражи.

Пока он, хоронясь за деревьями, двигался краем пустоши к лагерю, пес успел куда-то исчезнуть.

Стали слышны голоса обоих засевших в жилом сарае татей. Они запалили свечу и явно резались в карты – слышались звонкие ругательства и шлепки по столу. Надеяться, что они упьются до положения риз, не стоило.

Разглядеть что-либо становилось очень трудно. Сумерки стремительно перетекали в полноценный мрак, тем более густой, что звезд нынче, как и вчера, на небе не предполагалось. И вообще, снова наползли низкие и тяжелые тучи, из которых вот-вот должен был хлынуть дождь. Хорошо, если не полноценный ливень.

Тихон бесшумно обогнул краем первые два сарая и стал пробираться между жестяными листами, тележными колесами и прочим хламом к провиантскому пункту. В самом конце пути он раздавил-таки тонкую щепу, чем возбудил неприятный влажный хруст, и замер в позе кумира. «Черт, хоть бы что-нибудь видно было», – в досаде подумал он. И тут же едва не поседел от испуга, потому как из-за угла ему навстречу вылетел давешний пес и оглушительно залаял.

Вблизи эта зверюга оказалась куда больших размеров, чем издали. Поэт вскинул руку с l’arbalète, но тварь будто почуяла угрозу и стала метаться из стороны в сторону, затрудняя стрельбу. Тихон выругался сквозь зубы и сделал шаг навстречу псу, чтобы получше прицелиться.

– Тузик! – крикнул страж от дверей. – Что за напасть? Медведь, что ли?

Непонятно, какого он ждал ответа.

– Филимон, пойди проверь!

– Сам проверяй, это твоя работа.

– Тебя зачем тут оставили? Чтобы мне помогал!

Проклятый Тузик между тем не унимался, но Тихон все-таки сумел поймать его на мушку и разрядил самострел. Медная игла бесшумно вошла в лапу стервозной животине. Пес будто захлебнулся лаем и коротко взвизгнул, а потом с остервенением накинулся на собственную лапу.

Граф Балиор не стал дожидаться, когда из-за угла возникнет солдат с пламенником – а он, судя по разлившемуся за углом свету, запалил его и уже приближался, выкликая своего зловредного Тузика. Тихон пригнулся и скользнул за угол сарая, в сторону крупного штабеля досок, примеченного им еще с холма. Там можно было на время схорониться и тем избегнуть пули.

«Почему он не свалился от яда?» – досадовал граф.

– Ну что тут? – спросил солдат. – Кого пугаешь? Эй, кто здесь, выходи на свет, а то пристрелю! Тузик, ты чего? – встревожился он.

Пес продолжал негромко скулить, а потом постепенно затих. «Сработало!» – возрадовался Тихон.

– Тузик?

Но псина безмолвствовала, и граф Балиор искренне надеялся, что она отключилась по меньшей мере на несколько часов. Прислонившись к срубу, он бережно извлек из поясной сумки очередную стрелу и пузырек с ядом. Не приходилось сомневаться, что стражник примется выяснять причину «гибели» Тузика и в злобе шнырять по бивуаку, чтобы пристрелить ночного вора.

Но поступил он еще коварнее – кликнул на подмогу Филимона. У того наверняка имелся пистоль, так что надеяться на удачу в открытой схватке с «хозяевами» бивуака не стоило. Да ведь недаром же у Тихона припасены стрелы с ядом! Торопясь, поэт стал выдергивать из пузырька притертую пробку, и спешка сослужила ему очень плохую службу. Склянка выскользнула из дрожащих пальцев, а вслед за нею и пучок стрел. Хуже того, когда Тихон с глухими проклятиями нагнулся и стал шарить во мраке, среди крупной щепы и опилок, так и самострел зацепился тетивою за сучок и очутился там же, среди невнятного хлама на сырой земле.

– А ну стой! – крикнул солдат, возникая из-за штабеля словно черт из преисподней. В левой руке у него был зажат пламенник, а правой он прижимал к поясу ружье, направленное дулом в незваного гостя. – Кто таков?

Вместо ответа граф Балиор мощно оттолкнулся и отскочил с линии огня, вбок, а страж в ответ не выдержал и спустил крючок. На раздумья у Тихона времени не было, а то бы он, может быть, остерегся так поступать.

Пуля с визгом прошла мимо плеча поэта и пропала во мраке. Солдат не стушевался и со свирепым видом отбросил бесполезное оружие – вместо этого он перехватил правой рукой пламенник и ринулся с ним на Тихона, желая прижечь тому физиономию. Но и лазутчик оказался не промах! При падении он ударился о сломанное тележное колесо, которое и вытянул перед собою.

– Филимон, помогай! – заревел ратник.

Горящая голова пламенника удачно угодила между спицами и завязла, чем не преминул воспользоваться Тихон. Он закрутил колесо, будто штурвал корабля, и при этом вывернул его самым нелепым образом. Солдат охнул и попытался перехватить древко обеими руками, чтобы выдернуть «оружие» из плена, однако в тот же миг поэт переступил и с размаху ударил сапогом ему в живот.

– Хр-р-р… – просипел противник и стал падать на спину.

Разгоряченный битвой Тихон прыгнул вперед и опустил колесо на его череп. По счастью, попал он худо – спицами, те лишь хрустнули и переломились, а вот обод мог бы и пробить голову несчастного. Но прием сработал не хуже ядовитой стрелы.

В иной момент можно было бы и насладиться триумфом, прижать грудь врага подошвой, но не сейчас. Тихон ни на миг не забывал, что во мраке приближается вооруженный Филимон, а потому моментально отскочил обратно, под прикрытие дровяного завала, и замер в темном углу подле сарайной стены.

Пламенник с шипением тлел среди опилок, в остальном же сохранялась мертвящая тишина – разве что близкий лес шумел кронами, да ветер посвистывал в стенных щелях.

«Где же ты, братец?» – подумал Тихон и стал крутить головой, будто филин, в поисках татя. Тот же затаился и не спешил являться в поле зрения с пламенником, а без света увидеть поэта было невозможно. Впрочем, и сам он видел маловато, только тучи над головою да края черного закутка, там где сарай кончался. «А вдруг у него ночезрительная труба? – ошпарила поэта страшная мысль. – И он сейчас водит ею вокруг, высматривая меня? А то и нашел уже!». Он едва сдержался, чтобы не ринуться напролом куда глаза глядят, но вовремя одумался. Не хватало еще выдать себя шумом, да и ноги о мусор переломать, тогда уж точно превратишься в легкую добычу.

Так прошло минут пять. Ветер стал крепчать, и с неба закапала морось. Все более усиливаясь, дождь стал хлестать в стены сарая и капитально заливать Тихона, который под нею скрючился. Терпеть дальше сил никаких не было. Пользуясь шумом текущей из небесной хляби воды, поэт стал пробираться вдоль сарая в том же направлении, в каком и собирался с начала своего «хлебного» похода.

Никто ему не помешал, хотя пару раз он натыкался на невидимые препятствия и едва не сворачивал их. Наверное, Филимон решил переждать непогоду в укрытии или бродил в другом месте. А может, зорко озирал окрестности с крыши. Во всяком случае, он поступил умно, когда решил выследить лазутчика тайно, а не метаться с пламенником меж сараев.

По дороге Тихон подобрал ржавый железный прут и теперь чувствовал себя более уверенно. Хотя против пистоля с таким оружием и не выстоять.

Скоро поэт нащупал дверь и потянул ее на себя. Замка на сарае не оказалось, так что он сумел беспрепятственно войти внутрь. Запах тут стоял вполне пищевой. Ориентируясь по нему, он высыпал из мешка капусту, оставив один кочан, и добавил туда же три каравая суховатого хлеба, лука и разных овощей. Вяленую рыбу на стене также отыскал по запаху, заодно и веревку с сушеными грибами подтянул. Грязный картофель насыпать не стал – да и не очень любил граф Балиор заморский корнеплод, невзирая на его несусветную дороговизну.

Выбравшись наружу с немалым мешком на плече, он огляделся, но ничего, понятно, не увидал. Дождь хоть и ослаб, но лил по-прежнему, противно и нудно стуча по бревнам. Все тут казалось Тихону донельзя странным – и весь этот бивуак посреди охотничьих угодий с черными тенями строений, и обширные запасы провианта, и в особенности поведение Филимона, который словно растворился в ночи.

Пора было выбираться из этого адского лагеря.

Но Тихон принял другое решение. Ему втемяшилось в голову ознакомиться с содержимым самого таинственного дома, перед которым замирал ушибленный ныне страж. Порывистый ветер и шум дождя служили ему подмогой, когда он отделился от стены и направился к соседнему сараю.

На том, естественно, был прилажен засов с внушительным амбарным замком. Граф Балиор в очередной раз осмотрелся, подождал пару минут и продел железный прут в петлю. Мешок с провизией он пристроил рядом, укрыв его куском рогожки, подвернувшимся под ноги. Потянув прут изо всех сил, Тихон с негромким хрустом выдрал гвозди и подхватил освобожденный засов свободной рукой. Судя по всему, из-за сырости бревна сарая подгнили, а потому и не смогли противостоять мощному напору графа.

Он сложил металл в кучу и слегка приотворил широкие ворота, только чтобы протиснуться в темную щель.

В сарае отчаянно воняло мокрым железом, вскопанной землей и чем-то густо-масляным, мертвенным. «Тифон, пламя изрыгающий, – с душевным трепетом подумал поэт и медленно двинулся вперед. – Имя почти как мое! Надеюсь, он меня не проглотит за это».

Железный монстр, будто уставший за день зверь, «заворочался» во сне и с шипением выпустил воздух. Поэт вздрогнул и чуть не отпрянул в испуге. Резко запахло горячим паром, будто в бане, но гораздо неприятнее. «Дышит!» – панически подумал поэт и перекрестился, однако заставил себя сделать еще несколько шагов – не настолько уж он верил, что «Тифон» окажется на самом деле живым.

– Стоять! – услышал он окрик. – Ты под прицелом! Кто бы ты ни был, выходи наружу! – Вслед за этим дверь сарая захлопнулась. – Я тебя тут поджидаю с ружьем, так что не вздумай шалить, прохиндей!

Перед носом Тихона возникла световая полоса, в которую попал земляной пол и кусок железного чудища, по которому ни о чем нельзя было судить. Поэт находился в самом центре светлого пятна, падавшего от масляного фонаря.

Граф Балиор повернулся боком, приподняв руки и показывая полное смирение – но на самом деле он не забыл, как ловко увернулся от пули стража, и вознамерился повторить трюк. Сомнительно, чтобы Филимон при таком напряжении и неверном свете сумел толком прицелиться, когда Тихон начнет двигаться ему навстречу. Только бы не пальнул сейчас!

Филимон светил фонарем в слюдяное окошко на уровне головы, проделанное в одной из створок ворот, и Тихон буквально чувствовал, как он всматривается в полутьму сарая, чтобы разглядеть лицо лазутчика. И целит притом из оружия! Хитер мерзавец, подкараулил-таки.

– Ну, что копаешься? Шагай сюда, крыса! Кто таков, отвечай?

«Сам-то ты крыса!»

– Иду, иду, – хрипло отозвался Тихон. Он уже так долго молчал, что голос почти изменил ему, сел будто у опойки.

Фонарь прижался к стеклу, и стал виден огромный механизм, так страшно дышавший во мраке. Вокруг него расплывалось очередное облачко пара – тот порой вырывался откуда-то снизу, отчего и возникал жутковатый звук. Из приплюснутой головы железного зверя торчала толстая короткая труба с черным зевом, навроде исполинского мушкетного дула. Колеса были мелкие и толстые, в локоть шириной, в неведомом количестве – как ног у сороконожки, наверное. А сбоку на уродливом туловище, похожем на обрубок колоссальной гусеницы, имелась низкая, по росту механизма, дверца, и она была распахнута. Бери да залезай! «Поглядим, что ты на это запоешь», – злорадно подумал Тихон и бросился к чудовищу.

Как ни странно, Филимон не выстрелил.

– Эй, сын Ехидны, ты уже выходишь? – встревоженно спросил тать.

Вот оно что! Значит, через окошко не так чтобы много и разглядишь! Только запугивать и можно, светить в спину да окриками подгонять. Сам себя перехитрил, мерзавец!

– Иду, иду!

Тихон преодолел отвращение и страх и втиснулся в чрево железного чудища. Дверцу он решил за собой не захлопывать, потому как иначе бы вовсе ничего видно не было – и так-то глаза с превеликим трудом различили непонятные рычаги, рукоятки и набалдашники, вделанные в плоскую плиту перед его носом.

Усаживаясь на узкое и твердое креслице, поэт ударился головой о свисавшую на веревке ручку, и в досаде дернул ее, чтобы вырвать с корнем – к чему тут мешает? Сарай в ответ наполнился таким отвратительным ревом, что у Тихона заложило в ушах! Монстр содрогнулся, пару раз чихнул и как будто ожил, надеясь схлопотать второй «тычок» и окончательно восторжествовать, завить о себе в полный голос!

– Давай, братец Тифон, давай же, – подбодрил его граф. – Плюнь в кошевника огнем, чтоб ему жарко стало!

Он принялся помогать зверю изо всех сил, дергая за все рукояти подряд. Этим он не заставил механизм прийти в движение или выстрелить, однако самый толстый рычаг понуждал что-то внутри монстра вздыхать и взрыкивать.

– Выходи теперь же, не то погибнешь! – заорал снаружи Филимон. – Там чугунное ядро с запалом, дуралей!

– Поди к черту, – вполголоса ответил Тихон и сосредоточил все внимание на ручке, от подвижки которой чудище вздрагивало и шипело, словно дюгонь. – Нашел чем стращать! Сам ядра бойся, тать поганый. Вот как пальну, попляшешь!

Эта страшная угроза подстегнула железного монстра, словно плеть – нерадивого коня. В утробе его, что находилась за спиной Тихона и сотрясала весь механизм крупными спазмами, зародился и набрал силу невероятный гул, от которого поэт будто превратился в студень. Зубы у него клацали, покуда он не стиснул их, по большей часть для того, чтобы не вскричать от ужаса.

Над головою у него затлела стеклянная колба, озарившая внутренность механизма призрачным синеватым светом. Запахло горелым маслом, а сзади дохнуло жарким паром, будто разверзлась пасть самой преисподней. Только серного духа и не хватало!

Если Филимон и ревел снаружи угрозы, слыхать его не было. Низкий дребезжащий рокот колесного чудища накрыл собою мир.

Тихон бросил терзать рычаг, от которого ожила машина, и принялся по очереди проверять остальные. Уже второй сработал: перед носом поэта возник световой круг. Это оказался второй конец трубы, что торчала из черепа железного зверя, и сквозь нее стали видны закрытые ворота сарая и Филимоново окошко. Снизу к трубе на мощной цепи крепилась массивная задвижка типа пушечной, и рядом же болтался на длинной цепочке потоньше обыкновенный молоток. Из задвижки с ее внутренней стороны торчала блестящая игла с тупым концом, похожая на стрелу для l’arbalète.

Тихон дернул еще один рычаг, средний – он вспомнил, что примерно таким же способом воздухолет Акинфия приводился в движение. И это помогло!

Машина тяжко вздрогнула, зашевелилась и медленно, неотвратимом поползла вперед, покачиваясь из стороны в сторону. Под ногами забрякали металлические чушки, одна накатилась на ногу поэта и едва не расплющила ее. Он чертыхнулся и стал помогать себе руками, удерживая короткие тупорылые цилиндры в покое, а потому пропустил момент, когда монстр ударил носом в ворота сарая и раздавил их, будто яичную скорлупу.

В отверстии трубы мелькнула ошарашенная физиономия Филимона: он в панике закрылся пустыми руками и пропал. Наверное, кинулся во тьму, подальше от страшного механизма, чтобы затаиться и переждать это безумие.

– Ага! – злорадно захохотал Тихон и рванул рычаг справа от себя. – Vraiment les Turcs timide couraient!..[40]

При чем тут были турки, зачем, о том поэт не сумел бы внятно рассказать.

Машина на мгновение споткнулась и стала разворачиваться в правую же сторону, не замедляя хода. Показались и пропали стены соседнего сарая, потом столбы под навесом, штабеля досок… И тут Тихон увидел дом со светящимся окошком – в нем заседали Петр Дидимов с князем Струйским. Одновременно ступню графа в очередной раз переехала железная болванка, породив в его голове вспышку прозрения: «Это же ядра, про которые толковал Филимон! Вот бы стрельнуть».

Бесшабашное безумие целиком овладело Тихоном. То ли непотребные машинные миазмы были тому виной, то ли душный пар, напиравший на него со всех сторон – в такой Адовой парилке поэт быстро взопрел и маялся невозможностью скинуть бешмет и аби вкупе с кюлотами, оставшись в одних трусах и сапогах. Только сырой ветерок из трубы и бодрил его.

– Ну все, держись, – прошептал граф Балиор и дернул средний рычаг.

Механизм замер, одновременно погас и свет, что озарял пятачок земли перед его носом. Но в чреве машины по-прежнему что-то двигалось и гудело, ожидая команды человека.

Орудуя все больше по наитию, Тихон аккуратно поместил несуразное «ядро» в дуло, заостренным концом наружу, и захлопнул дверцу – она оказалась весьма тяжелой и закреплялась на месте сразу тремя толстыми крючьями. С внешней ее стороны обнаружился круглый выступ на пружине, со вмятинами на «макушке», как будто оставленными молотком. «Где же фитиль и огниво? – резонно спросил себя поэт. – Или надо просто ударить по этой блямбе?»

Недолго думая, он схватил молоток и стукнул им по выступу, и тут же выпустил «орудие» и зажал уши ладонями. Он отлично помнил, с какой яростью Тифон изрыгал пламя. Но даже плотно зажатые, уши заныли от чудовищного грохота, который прокатился снаружи. Через крошечные щели между заслонкой и трубою ударили жаркие струи вонючего порохового газа, и поэт закашлялся. В чреве монстра стало так смрадно и душно, что он презрел опасность и толкнул дверцу, чтобы с прижатыми к лицу руками вывалиться наружу. Глаза нестерпимо щипало, в горле першило, да и все прочие органы чувств, без исключения, решительно требовали отправить их в отставку с такой невыносимой службы.

К счастью, дождь и ветер быстро подлечили поэта, хотя повсюду витал порядочный дух железного монстра и его огненных чушек.

Изба татей представляла собой жалкое зрелище. Ядро колесного Тифона проделало в стене колоссальную дыру и упало внутри, потеряв силу полета, где и взорвалось. Часть бревен осыпалась и треснула, отчего домишко покосился и будто готовился рухнуть под тяжестью крыши. Во многих местах тлели язычки пламени, так что можно было ожидать скорого пожара – еще если и печка порушена, так его и вовсе не остановить.

– Ну и мощь, – удивленно сказал Тихон и кстати вспомнил о мешке, брошенном им возле ворот «механического» сарая. – Провиант! Я же подавил его!

Пора было делать ноги, пока Филимон со стражем не очухались и не кинулись на лазутчика с удвоенной силою. А то еще и злобный Тузик оживет! Поэт споро вернулся по широкому следу чудища к его порушенному логову и раскидал павшие в столкновении доски ворот. Мешок, ясное дело, крепко пострадал, но все же не фатально, содержимое в нем сохранилось в относительной целости. Тихон взвалил добычу на плечо и в свете занимающегося пожара стал пробираться к лесу, откуда пришел.

«Воистину тать ночной, – заклеймил он себя с удовлетворением и насколько возможно прибавил ходу. – Эх, еще бы Тифона разломать!». Но железный механизм вряд сдался бы под голыми руками поэта. К тому же крушить его было весьма опасно, поскольку в его брюхе томился обжигающий пар вкупе с нелепыми ядрами, каковые запросто могли взорваться и просто так, без помещения в трубу. Словом, спешно покинуть место битвы было самым правильным. Не для того он сюда явился, в конце концов, чтобы сеять разруху, а единственно за провизией для слабых девиц, ввергнутых судьбою под его попечение.

«А ежели я насмерть ранил проклятого Филимона?» – озадачился поэт и споткнулся – то ли вернуться и оказать татю посильную помощь, то ли бежать дальше.

Он оглянулся и увидал, как пламя почти завладело избою знатных кошевников. Кажется, дождь уже был не в силах справиться с ним, да и ослаб он. А вот ветер помогал огню, перекидывая его на сухие обломки дома. Конечно, вряд ли пожар переметнется на соседние сараи, слишком уж сыро… Но разрушения тем не менее были изрядны.

Тут Тихон различил голоса татей и скулеж Тузика! Так и есть, все трое противников подавали признаки жизни и даже старались, хоть и без должного усердия, спасти какие-то предметы из порушенного жилища. Кроме пса, конечно. Ветром доносились свирепые ругательства и проклятия в адрес лазутчика. Тузик, вторя им, перемежал вой с лаем, но предпочитал держаться подальше от огня.

Тихон сардонически захохотал и продолжил путь в избушку егеря. «Казнят меня за такое безобразие, словно Франсуа Вийона, – подумал он с некоторой гордостью. – Нет, его же король помиловал». Это утешало.

Глава 8-я,

в которой поэт увещевает скандальных девиц. – Ночные коллизии. – Исход из лесной избушки. – Акинфий счастлив. – Разговор в дрожках. – Марфа страшится.

Лесное пристанище нашел он с немалыми затруднениями. Близкое знакомство с вонючим железным монстром, смертельные схватки с обитателями бивуака так утомили его, что он едва чуял под собой ноги, когда пробирался во тьме, руководствуясь почти единственно звериным чутьем. Ни Песья звезда, ни Луна, ни прочие небесные светила подсобить в поисках ему не могли, ибо прятались за тучами. Однако память об утренней вылазке, запах дыма и ветер, пусть и слабый в лесу, все же вывели его к жилищу.

В окошке горел свет. Видимо, Глафира к сему моменту пробудилась и теперь в тревоге гадала, куда запропастился граф Балиор. Он же первым делом подкинул в ясли Копне сена, а потом уже поспешил в дом.

– Слава Богу, ты вернулся! – приветила его в дверях Глафира, которая сразу заслышала возню в сенях. – А! – Она прижала ладошку ко рту и прянула назад с круглыми глазами.

– Что, что со мной? – озадачился поэт.

– Да вы ли это, Тихон Иванович?

– А то кто же!

– Кто там? – послышался слабый голос Манефы. – Черт за мной явился?

– Много чести будет! Это Тихон Иванович воротился с мешком провианта!.. Страсть-то какая. – Глафира не утерпела и на минутку прижалась к поэту с растерянной улыбкой. – Ну и напугал ты меня, Тиша. Думала уже, схватили тебя люди Струйского за непозволительную ловитву, или еще что ужасное стряслось. Вон как гремело! Почто так долго? Темно ведь, разве можно в такое время по лесу бродить? Хотела бежать на поиски! Что у тебя с лицом случилось, весь ведь в саже, словно дымоход чистил!

– Бежать она хотела, как же, – закашлялась на полатях Манефа и ненадолго выглянула из-за печной трубы. – Ведро-то выносить боялась. Простужусь, мол, как ты. Привет, Тиша! Ох, ну у тебя и рожа, братец, точно в грязи извалялся, и одежка такая же.

– Помолчала бы уж, мадемуазель, неровен час горло надорвешь, – заметила Глафира.

– Ты мне рот не затыкай, Глашка. – Растрепанная Манефа еще больше высунулась наружу, нимало не смущаясь наготы, и махнула Тихону тонкой рукою, ухмыляясь при том в полный рот. Выглядела она намного лучше, чем поутру, хотя и чувствовалось, что простуда едва отступила. – Ты нам дичи приволок? Или рыбы поймал? Скажи хоть что-нибудь, или ты самогону во рту принес? А то давай.

– Дичь не дичь, а кое-чего раздобыл…

Поэт с усилием оторвал взгляд от груди Манефы, что пряталась в печной тени, да не до конца, и водрузил на лавке мешок с провиантом.

– Прикрылась бы хоть, бесстыдница.

– Мне от Тиши прятать нечего… – Барышня Дидимова смачно шмыгнула носом и хрипло засмеялась, однако слегка натянула на плечи одеяло. – Correctement, aimé?[41]

– Манефа… – Тихон выронил край мешка и уставился на девушку. – Ты не шутишь?

– Какие шутки на смертном-то одре! Все как на духу говорю.

– Не верь ей, Тихон, она тебя остолопом да олухом величала, пока тебя не было, и потешалась по-всякому, – сердито сказала Глафира и сразу замкнулась, окаменела лицом. – Впрочем, то не мое дело, может у нее любовь такая необыкновенная, точно как она сама. Дева-искусительница, надо же! А сама костлявая, будто месяц не евши, ключицы оглоблями торчат.

– Что бы ты понимала во французской моде, Глашка.

– Так, довольно препираться, – рассердился поэт. – Раз уж вышло так, что нам под одной крышею время коротать придется, так будем дружны. Мы же не звери лесные, чтобы цапаться? Нашли место!

– Mais où à nous encore sur l'amour parler, comment non dans la chaumière solitaire?[42] – заметила Манефа и опять явила голые плечи. – Не на балу же в Дворянском Собрании.

– Quel chez toi l'amour, la coquette?[43] – вскинулась Глафира. – Тебе бы кавалеров побольше, и чтобы кружились вокруг с комплиментами да бокалы с вином подносили. А ты будешь их остолопами и болванами кликать, вельможным презрением дарить! Да уж, они и взаправду такие, раз унижать себя девице позволяют. Что ты об истинном чувстве знать можешь, когда на тебя всякий с открытым ртом смотрит, вот как он сейчас?

Девушка махнула на остолбеневшего будто кумир Тихона и в досаде отвернулась.

– На этакую чепуху и возразить-то нечего.

– А теперь все замолчали, – твердо заявил поэт, вернув челюсть на место. – Не то я в одиночку слопаю припасы и ни с кем не поделюсь.

Он вывалил на лавку богатые дары, чем заслужил наконец слаженные возгласы одобрения. Глафира моментально помыла добычу и поставила ее вариться на печь, Тихон же тщательно отскоблил физиономию от пороховой гари и копоти, что облепила его в чреве железного чудища. Попытался было и аби с кюлотами отчистить, но куда там! Вонючая химическая грязь въелась в одежду намертво, троекратной стиркой только и возьмешь.

– А как у нас здоровье больной? – бодро вопросил он, воротясь в избу.

– Предлагала повторить лечение, так уперлась, – сообщила Глафира с поджатыми губами.

– Может, я Тишу ждала, чтобы он мне горлышко смазал…

И Манефа слезливо заохала, чем заставила чуткое сердце поэта облиться кровью. Он подхватил с подоконника целебные мази и капли и ринулся на полати, и Глафиру призвал, чтобы она давала ему указание, как применять снадобья. Нос Тихона вновь выдержал нешуточный натиск неестественных запахов – и тинктуры с йодоформом нанюхался, и солодки с каплями датского короля. По счастью, благодаря размаху лечения все лекарства сразу иссякли, зато Манефа умерила жалостливые стоны и вновь приобрела лукавый и притом капризный вид.

Жалуясь на жару, она то и дело стягивала одеяло до пояса и косилась при этом на пунцовую Глафиру, но та терпела и вела себя как истинный врачеватель – только одеяло упорно тянула вверх, тщась прикрыть наготу гривуазной девицы.

– А теперь, любезный наш спаситель граф Балиор, поведайте нам – где тут такое хлебное место в лесу, в коем даже вобла произрастает? – выступила Манефа, когда ей подали плошку с нарезанными на кусочки корнеплодами и прочие яства.

Будучи больной, она сердито требовала куропачьего бульону, однако удовлетворилась и более скромной трапезой.

– Да, и что это был за страшный шум-перун, хотя молнии не сверкали? – подхватила Глафира. – И откуда копоть на лице взялась?

Обе девицы благодаря посредничеству поэта слегка притерлись друг к другу и уже почти не обменивались колкостями, лишь хмыкали презрительно, когда другая высказывалась.

– Меня более всего волнует, как мы такой толпою из лесу выберемся на одной кобыле, – сказал поэт. Скромная пища после всех треволнений казалась ему манной небесной, и он уминал ее с воодушевлением. – Положим, я могу и сам шагать, а вот Манефу везти надобно.

– Ты не увиливай, – сердито вскинулась девица Дидимова. – А к тому же я тебе еще вчера твердо сказала, что возвращаться в город не намерена. По крайней мере еще неделю! Рассказывай, братец, какую деревню на испуг взял и кто закоптил тебя, словно черта, прости Господи. И кто там грохотал в лесу, она правильно вопрос поставила. И чем от тебя, наконец, так отвратительно воняет? Али Диаволу душу-то продал за мешок провианта?

– Тьфу на тебя, вертопрашка, – испугалась Глафира и осенила себя крестом. – Прикуси язык!

– Через неделю… – медленно повторил Тихон. – Да ведь это аккурат через три дня после выборов городского головы.

– Ничего не знаю ни о каких выборах, – отрезала своенравная девица. – Я-то в них не участвую, мне это не интересно. А интересно мне будет послушать о твоих приключениях, дружок, поэтому прекращай таиться и выкладывай все как на духу. А то вот сейчас как выскочу нагишом, да как закричу благим матом, да как простужусь того хуже, а лекарства-то и нету!

– Да, Тиша, пожалуйста, – сухо поддержала ее Глафира. – Не томи.

И Тихон скрепя сердце поведал любопытным девицам о своих лесных и бивуачных похождениях. Многие эпизоды он изложил совсем коротко, вроде битв с татями, некоторые же расцветил рассуждениями – например, помянул Акинфия во время рассказа об удивительной железной машине. Тому, дескать, было бы пользительно изучить устройство самохода и затем соорудить боронильный аппарат для вспахивания угодий, который бы с лихвою заменил конскую силу.

Весть о «кончине» воздухолета обе слушательницы восприняли с немалым восторгом. Манефа ликовала открыто, Глафира же, напротив, весьма сдержанно, с облегчением. А вот дальнейшая повесть, особенно стычки с кошевниками и стрельба из трубы, находили в девах испуг, ошеломление, злорадство и восторг, а то и всю смесь чувствований сразу.

Только о подсмотренной им встрече Фаддея с Петром Дидимовым Тихон умолчал, дабы не вносить в умы девиц лишнюю сумятицу. И что второго татя зовут Филимоном, также не сообщил, а вот кличку пса утаивать не счел нужным.

– Вот так я и добыл провизию, – подытожил речь граф Балиор и допил свой утренний взвар, чтобы подкрепить силы. Только теперь он осознал, насколько выдохся во время сурового путешествия в лагерь Дидимова – Струйского.

– Ты настоящий ирой, – восхищенно молвила Глафира и в порыве благодарности поцеловала поэта в щеку.

– А вот как явятся сюда поутру ваши тати, по-другому запоете, – озабоченно сказала Манефа. – Оно, конечно, похвально такое рвение в добыче провианту, но уж дом-то разрушать не следовало. Этакий вандализм еще аукнется! Князь Струйский, да и мой папенька не шибко-то любят шутить, а когда им денежный вред наносят или народишко их обижают… Тут уж, знаемое дело, и до острога недалеко, а то как бы худшего не случилось!

– Чего же хуже? – побледнела Глафира.

– Известно чего! В том сомневаться-то не след, что сей час отцовы приказчики с подручными уже меня повсюду ищут, особливо в Разуваевке и Облучково. Какие они там методы применят, дабы меня сыскать или к разговору Акинфия вашего принудить, одному Ему ведомо. Только людишки они шибко жестокие, других папенька у себя не держит, – усмехнулась девица. – Знал бы ты, Тиша, с кем связался!

Тихон лишь покачал головою в ответ на отчаянный взор Глафиры. Он и так знал, что после доклада проклятого Фаддея кошевники Дидимова уже наверняка рыщут по имениям графа Балиора и Маргариновых. Не приведи Господь, пожгут гумно с урожаем или еще как покуролесят, не найдя искомого! Механику-то каково сейчас? И не помочь раненому товарищу, не явиться в громе механического чудища или хотя бы с пистолем, дабы пресечь вторжение татей! Неудивительно, что Глафира после речей девицы Дидимовой впала в тревогу и печаль.

С другой стороны, прибыть в эдаком рубище, даже без самострела, и заодно вручить им многострадальную девицу, чтобы только отстали? Выходило дурно и нелепо.

– Для меня вопрос несложный, – хмуро сказал поэт. – Украдена беззащитная девушка, а я прознал о ее нахождении. И отлика тут не при чем, то мой человеческий и особливо дворянский долг – вернуть похищенную деву в родительский дом. А какие тут встретятся злобные тати, которые хозяина дурят, да кому я хвосты отдавлю нечаянно… Неважно сие.

– Ну и дурачок, – плюнула Манефа и отвернулась к стене.

– Завтра же в Епанчин поедем! – подытожил граф Балиор. – Лично в Управу доставлю, а далее как знаешь, хоть обратно беги.

Манефа пробурчала в ответ что-то похожее на отрицание или ругательство и засопела – сделала вид, что притомилась и спит. А может, это болезнь сморила бедную деву, рассудок которой пострадал от жестокого умыкания.

Тихон уже собрался повторить трапезу, но решил воздержаться. Скоро он намерен был вздремнуть, прямо на узкой лавке у двери или на полу, а потому и не стоило набивать желудок. Глафира между тем что-то напряженно обдумала, заменяя прогоревшую свечу на новую, и подступила к поэту с тихим вопросом:

– О чем эта взбалмошная вертопрашка тут толковала? Какие такие «ваши тати»? Они что, в услужении у заводчика Дидимова состоят и притом ее в узилище держали?

«Ох, и ушастая же девица! – досадливо подумал Тихон. – Ишь, все подмечает».

– Чепуха это, Глаша… – прошептал он с самой невинной физиономией. – Ну что ты придумываешь? Как это может быть, чтобы родной отец свою дочь кошевникам отдал?

– Вот и я думаю, как? – нахмурилась Глафира и тряхнула волосами, отгоняя надоедливые думы о посторонней девице. – Господь с ними, заводскими. В дворяне пробились, а культуры не нажили. Ты где почивать намерен? Ложись на мою лавку, я-то уже выспалась, пока ты за провиантом ходил.

– Что вы там про лавки толкуете? Отчего это на твою, когда у меня полати вдвое шире? – сварливо выступила с печи Манефа. – Спали же мы вместе прошлой ночью, чего выдумывать? Тащи себя ко мне, Тиша, я до тебя зело охотна.

Глафира потемнела лицом и уставилась на графа Балиора, будто желая увидеть, как тот горячо опровергает вздорную девицу. Но поэт лишь виновато пожал плечами и смутился.

– На полу, оно конечно… Без одеяла затруднительно…

– Нет уж, поступим как благородные люди, – сказала Глафира. – Ежели никто не будет против, конечно. Тихон Иванович пусть на лавку ложится, а я к мадемуазель Дидимовой присоединюсь. Пусть и захвораю от нее некстати, ну да мне простительно будет в постели поваляться и уроки пропускать.

– Tu n'as pas peur, que j'égratignerai par les griffes toxiques?[44]

– Non, les dents je serai paré![45]

– Хорошо, я пока снаружи подышу, а вы устраивайтесь, – поспешил выступить Тихон, пока девицы не затеяли при нем яростный спор с потасовкою.

Прихватив с подоконника выдохшийся табак егеря, он выскочил в сени и оттуда на крыльцо. Зелье и вправду оказалось совершенно никчемным – как ни тщился поэт ощутить его дух, ничего не получалось. В досаде он опорожнил табакерку и стал прислушиваться к ночным шумам.

В первую голову его интересовало, какова обстановка в лагере Струйского. Однако никаких звуков с той стороны не доносилось, а ведь железное чудище, когда он покидал бивуак, продолжало тарахтеть и пускать дым вперемешку с паром. Видимо, к теперешнему моменту оно уже выдохлось. И криков с лаем также слышно не было. «Не пропадут, – подумал по адресу татей граф Балиор. – В продуктовом сарае переночуют». Он представил себе впечатление, какое произведет на Дидимова вид разгромленной избы, и ему стало отчасти жалко Филимона с его приятелем.

Было очевидно, что задерживаться в этом лесу, в такой опасной близости от лагеря, уже нельзя. Утром или к полудню хозяин угодий наверняка отрядит гончих псов и людей на поиски злоумышленника, что пробрался в его охотничьи угодья и посмел совершить нападение на бивуак. Несомненно, об этой избушке он вспомнит в первую очередь.

Тут снова полил дождь, и поэт решил воротиться в избу. Сомнений нет, утром надобно погружаться на бедную Копну и скакать что есть мочи в имение Маргариновых. Раз уж крепкая кобылица стерпела их с Акинфием, то уж двух невесомых дев и подавно выдержит. А Тихон позади побежит, словно греческий олимпиец. «Заодно и похудею», – печально решил он.

– А почитай-ка нам стихи на сон грядущий, – со смешком потребовала Манефа, когда он вернулся в дом.

Обе девушки уже устроились на печи, однако отправляться в объятия к Морфею отчего-то не торопились.

– Еще чего удумала! – возмутилась Глафира.

– А что? Про девичьи перси очень неплохо у мсье графа получается.

– Постыдилась бы!

– А что, ты разве в альбом к себе ничего не переписала? Забобоны какие-то. Ладно, Тиша, коли с нами такая застенчивая особа, почитай что-нибудь совсем детское.

– Отчего это детское? Мне уже шестнадцать в августе исполнилось.

– Ну, ты же про плотскую любовь не желаешь слушать, какая между взрослыми людьми случается.

– Как тебе только не совестно такое предлагать? Должно же быть что-то у незамужней девушки тайное, которое только ее супругу позволительно знать!

– Да какие у нас с графом могут быть тайны? Вон как он меня ночью-то согревал, прямо страсть.

– Господь вам судья, говорите что хотите, только я уши заткну, – с дрожью в голосе проговорила Глафира. – Стыдно должно быть фривольные вирши прилюдно читать, которые для домашнего только альбома и годятся.

– Стихи, стихи! – дурашливо вскричала Манефа. – А то спать не буду, вот вам крест, примусь чихать и сморкаться. Что молчишь-то, Тиша?

Тот протяжно выдохнул, не видя способа ублажить разом обеих девиц. Манефа была дорога ему как возлюбленная, подарившая ночью подлинное счастие, пусть она и насмехается над поэтом то и дело. Глафира же была сестрою близкого друга и вызывала в Тихоне чувство, сходное с братским. Обидеть ее хоть словом казалось ему кощунственным.

– Ладно, слушайте, – обреченно молвил он и принялся читать самое свое, пожалуй, невинное стихотворение – из срамных, «понятно», а не тех, что он тщился сочинить для журналов.

Речь в нем, как водится, шла о встрече двух одиноких людей, которая с неизбежностью завершилась более близким знакомством – и вот каким возвышенным образом:

…И самым кончиком мизинца

Коснулся вашего чела,

Сказав: «Замрите! Тут кружится

Не то оса, не то пчела.

Её я прогоню. Уйди же,

Ужасный маленький аспид!

А Вы, сударыня, я вижу,

Решили – у меня… свербит?

Напрасно, я простой прохожий,

Взыскующий, чтоб жала яд

В такой чудесный день погожий

Не отравлял бы всех подряд…»

Я не просил у Вас прощенья

За этот вызов роковой,

Весь озабочен впечатленьем,

Что произвел своей игрой.

А Вы, признательности полны,

На грудь мою упали вдруг

И к берегу, вздымая волны,

Свели. И увлекли на луг.

В общем, ни единого неприличного слова Манефа от него не дождалась, если рассчитывала. Не раз она хихикала, порой весьма громко, Глафира же напряженно молчала, не издав ни звука.

– Вот и все, – сказал поэт.

– У-у-у, – протянула девица Дидимова и свистнула. – Где про любовь-то? Про жаркую любовь где? С поцелуями и прочими сообразными штучками.

– А про что были стихи? – удивилась Глафира.

– Любви без телесной близости не бывает, милая девушка.

– Бывает! Я, например, Тихона Ивановича с самого детства бескорыстно люблю, платонически, в отличие от некоторых.

Вместо ответа Манефа оглушительно засмеялась, что вызвало у нее глубокий натужный кашель – Глафире даже пришлось постучать больной между лопаток, чтобы унять жестокий приступ. Проделала она это едва ли не с остервенением, будто мстя за грубую насмешку над своим светлым чувством.

– Довольно! – не вытерпела Манефа.

Ту и граф Балиор счел нужным вмешаться, строго высказав девицам на неподобающее поведение и неуместный спор. Ему было досадно, что Манефа не оценила подлинной красы стихотворения, ожидая от Тихона голимой похоти. А вот реплика Глафиры Маргариновой, напротив, породила в душе поэта благодарную теплоту.

Он еще долго, как погас огарок свечи и установилась тишина, лежал в темноте и не мог отойти ко сну, и ворочался, переживая нелепые и жуткие перипетии сегодняшнего дня. Еще он представлял, как обе девицы лежат рядышком под одеялом, такие близкие и недоступные одновременно. Ему чудился едва слышный шепот и смешки, как будто они обсуждали между собою что-то забавное. «Неужто болтают на ушко? Что у них общего? Нет, с чего бы?..» От таких дум он старался поскорее избавиться, но лишь шелест возобновившегося дождя наконец принудил его отправиться в гости к Морфею.

Следующее утро оказалось на удивление солнечным. Тихон проснулся от луча света, что посягнул на его ложе, и негромкого звона посуды. Обе девы уже пробудились, но если Глафира суетилась у печи с кастрюлею, то Манефа пока нежилась на полатях. Может, она и вовсе не собиралась слезать с них.

– А вот и граф Балиор восстал ото сна, – заметила праздная девица.

– Доброе утро, Тиша! А твои вещи высохли… Я с них грязь как могла оттерла.

Смущаясь, Глафира подала поэту его аби с кюлотами и даже парик, который, правда, еще хранил остатки влаги. Кое-как прикрываясь одеялом, Тихон напялил одежду, а потом расправил на колене la chancelière. Пудра, естественно, была с него подчистую смыта дождевыми потоками, и будучи не расчесан, смотрелся он неказисто.

– А ведь какой был модный и красивый…

– Мы тебе помилуем, коли без парика пощеголяешь, – лукаво улыбнулась больная.

– Верно, пусть еще посохнет, – поддакнула Глафира. – В походных условиях не возбраняется.

– Кстати, о походе. – Тихон поднялся и стал сворачивать белье с лавки. – Сейчас же после завтрака все вместе отправляемся в Облучково! Промедление грозит нам опасностью, особенно в такой ясный день, когда дым из трубы виден словно на ладони. Эх, лучше бы ты, Глаша, огонь в печи не разводила! Будем верить, что наши тати пока что почивают на обломках жилища или зализывают раны, а иначе они уже бегут сюда с пистолями. Манефа, как ты себя чувствуешь?

– Отвратительно! Пошевелиться не могу… Ох-ох, болит-то как все!

Она откинулась на подушке, хотя до этого весьма бодро подпирала рукою голову, и застонала. В ход пошли шмыганье носом, кашель и даже ненатуральный чих. Все признаки смертельно больной вернулись к девице Дидимовой, словно бы и не уходили. Разве только бледности ее прекрасному челу недоставало, и жар не хотел возвращаться.

– Вот притворщица, – возмутилась Глафира, когда слазила на печь и с пристрастием обследовала Манефу. – Ночью спокойно спала, не бредила, а теперь зачудила, надо же!

– Никуда не поеду, мне дурно, – простонала больная девица. – Рук-ног не чую… Где я, кто я? Où vous m'avez amené, les tyrans?[46] Пить, пить! Умираю… Лекаря!..

– Господи, что же делать? – всполошился Тихон. – Хоть целебный отвар приготовить?

– Mais qui était assis sur le seau le matin?[47] – холодно поинтересовалась Глафира. – Да еще песенку под нос мурлыкала. Вот приедешь в город, будет тебе мсье Полезаев, а здесь я за Гиппократа. И потому говорю: почти здорова!

Манефа бессловесно зашипела в ответ и отвернулась к стене.

Тихон лишь чертыхнулся на такой содержательный спор. У него пока хватало других, более приземленных забот – умыться да под куст сбегать, где он и вымок заново, как ни старался обходить остатки пожухлой листвы на ветвях. Воздух был полон стылой свежести, а почва с ночи похрустывала молодым ледком. Но к полудню, несомненно, должно было сильно потеплеть, поскольку солнце сияло сквозь полупрозрачные кроны деревьев будто летом, отчасти даже согревало.

У поэта уже стали складываться первые строки будущего творения, но тут весьма кстати выскочили из памяти «желто-красные листья», и вдохновение угасло в самом зачатке. Тихон опомнился и поспешил в избушку егеря.

Глафире, похоже, путем угроз и увещеваний удалось уговорить больную девицу слезть с полатей и облачиться в сухое платье. Выяснилось, что она пообещала доставить Манефу в Облучково, а там уже дать отлежаться до полного выздоровления.

«Неужто не боится, что братец вдругорядь воспылает страстью и учинит новое безумство?» – озаботился поэт. Сам же он, к удивлению, ощутил не только ревность от будущего близкого соседства Акинфия с возлюбленной, но и некоторое облегчение. Нрав этой взбалмошной девицы был таков, что находиться с ней долго под одной крышею становилось трудно. Что хорошо, может быть, для светской львицы и мимолетной подруги, то для доброй жены годится мало.

Вдобавок сидела все-таки у него в мозгу мерзкая сцена в каменном вертепе, когда пьяный Фаддей охаживал Манефу, и никак не желала забываться. И все больше казалось графу Балиору, что девица отдалась проклятому кошевнику вовсе не в беспамятстве, а по взаимному влечению. Уж очень она на любовные утехи падка, вплоть до бесстыдства.

«Почему же я только сейчас стал это замечать? – задал себе вопрос Тихон и посмотрел на сидящую напротив него, за столом Глафиру, и припомнил ее вчерашние слова: – Люблю платонически, с детства». Смех, да и только! А ведь они в самом деле вместе росли, только Тихон почти не обращал на улыбчивую и строгую девочку внимания, в противном же случае просто показывал ей язык или корчил рожи. Но играть с ней было не скучно, и не приходилось опасаться пустых обид, на какие обычно горазды девчонки – ушибы и смех Глаша сносила стоически, и за ответным словом в кармашек платьица не лезла. Но при этом ни на минуту не давала забыть, что она все-таки девочка, уж как только у нее получалось?

Сейчас она быстро, хотя очень аккуратно поедала овощное рагу и хмурила брови, косясь на мнимую больную.

– Что задумались, спасители? – вопросила с усмешкой Манефа. – Ну и гадость мы тут поедаем, ей-богу. В пещере-то лучше было.

– Тихон Иванович жизнью рисковал, чтобы тебе пропитание добыть, – прищурилась недобро Глафира.

– Это он молодец, хвалю. Что ж, я готова! Ah, maintenant du tabac le plus mordant…[48]

Тихон подхватил свою суму с остатками «пещерной» экипировки – впрочем, почти все он утратил в борьбе с обстоятельствами. Погасший давно фосфорный порошок, впрочем, он аккуратно притер пробкою и сложил завернутым в платок. Глядишь, механик и сумет возродить волшебное сияние. А вот l’arbalète было отчаянно жаль! Валяется сейчас среди прочих обломков на бивуаке. Ладно хоть несколько стрел и яд сохранились.

Главной же утратой, без сомнения, был воздухолет, это великое изобретение Акинфия Маргаринова. И тут уж Тихона, наверное, не могло ничего оправдать, оставалось лишь дать себе клятву вывезти останки аппарата в имение механика и там всемерно способствовать восстановлению машины – и деньгами, и ручным трудом.

– По коням! – браво вскричал поэт и стал седлать Копну.

Насколько возможно, они постарались сокрыть следы пребывания в избушке. Придирчивый обыск егерем, впрочем, легко обнаружил бы недостачу сена, целебных трав и табаку, неверный порядок в укладке постельного белья в шкапу, да и прочие мелкие изменения вроде застывших на столе капель воску и подвижки мебели. Но задерживаться тут сверх возможного становилось все опаснее – со стороны лагеря Струйского порой доносился подозрительный шум, похожий на разборку завалов. Значит, скоро должны нагрянуть и тати, привлеченные дымом из трубы.

Как еще не прибыли? И не рожки ли там охотничьи звучат, знаменуя собою облаву на воров? Показалось!

Манефа бодро забралась в седло, Глафира уселась за нею, Тихон же с котомкою зашагал рядом. Бешмет его был все еще влажным и неприятно оттягивал плечи, стесняя движения.

Руководствуясь исключительно солнцем, они отправились на запад. Через версту-другую лесные угодья князя должны были закончиться, а там уже пролегали открытые поля и луга. Только псовая охота и могла бы сейчас нагнать беглецов, но в этих краях, очевидно, после оглушительных фокусов железного чудища учинять ловитву было бы нелепо, разве что на людей вроде графа Балиора.

Поля князя особым рачением не блистали, многие пашни были запущены и обросли волсецом, а хижины крестьян, виденные путниками издалека, едва не разваливались от худого присмотра. «Видать, к дидимовским заводам приписал своих людей», – с неодобрением подумал поэт.

– Все же я не понимаю, почему бы тебе не воротиться в отчий дом, – высказалась Глафира, когда они выбрались из лесу. – И Тихону, опять же, денежное подспорье устроить, коли уж ты так в него влюблена.

– Сегодня я люблю его, а завтра уж другого, – хмыкнула Манефа. – Не могу с чувствами-то совладать, хоть ты лопни.

– Неправильно это. Ежели любишь кого, так уже навсегда, до самой смерти, а иначе это и не любовь вовсе, а разврат.

– Много ты понимаешь, девочка! Вот мужчину познаешь, и я погляжу на тебя. Да вот хоть Тихона твоего Ивановича, платонического пиита. Что, будто бы никакого влечения нет? Не пылает жар в груди и пониже живота, когда только в постель прыгаешь, даже одна?

Манефа обернулась и толкнула попутчицу локтем, косясь при этом на хмурого графа.

– Молиться надобно, – отозвалась Глафира, которая после таких речей стала походить цветом лица на один из червленых листьев. – Тогда и глупости в голову и другие места не полезут.

– А ты, граф, знал ли о Глашкиных воздыханиях?

Тихон едва не споткнулся о корягу, так загляделся на двух девиц, что дискутировали в седле – прелестную Дидимову, красою смахивающую на черноволосую дьяволицу-искусительницу, и по-детски потупленную Глафиру, пусть и не такую броскую, однако же полную внутреннего, а не показного очарования.

– Не знал…

– А все равно, ничего бы не изменилось – как крутился бы подле меня, так и продолжал, верно?

– Может быть, – через силу сказал поэт.

– Да неужто отверг бы мою любовь? Не верю.

– Не отверг бы, Манефа, то выше человеческих сил. Только святой бы устоял или евнух.

– Вот о чем я и толкую, глупышка, – вновь обернулась девица Дидимова. – Мужчина-то любит не платонически, а сама знаешь чем. И тебе, чтобы его привлечь и на себе женить, ежели ты о том мечтаешь, на все пойти придется. Но сначала покуражиться, конечно, чтобы место свое знал да истомился, как пирог в печи…

– Остановись, Манефа, – попытался осадить ее граф Балиор. – С тобою невинная девушка едет, а ты такие непотребные речи ведешь. Тому ли учиться ей надобно, как мужеский пол томить да в сети завлекать?

– А чему же еще? Географии с ботаникой, может быть?

– А вы позади шагайте, Тихон Иванович, – неожиданно выступила Глафира, – ежели смущаетесь. Мне, может, интересно будет послушать о жизни от такой опытной девицы. Я и сама уж давно чувствую, что плохо вас понимать стала, как ни старалась между строк ваших вычитать, о чем вы истинно помышляете. А вот она, глядишь, и откроет мне глаза на ваши побуждения да пристрастия.

– Да что там между строк-то читать, когда открытым слогом все сказано? – расхохоталась Дидимова.

– У Тихона Ивановича есть и приличные стихи, – едва слышно, потупясь до самого предела, ответила Глафира. – Светлые и возвышенные, о чистой любви.

– Я таких не слыхала. Вот даже в сем творении, что мы вчера прослушали, встреча завершается к обоюдному удовольствию, то есть страстным единеньем.

– Да что за фантазия? Где о том сказано?

– А вот мы у Тиши поинтересуемся, к чему герои тех виршей пришли.

Однако у поэта не достало желания расписывать события произведения, как он и заявил. Вместо банального продолжения сюжета Тихон принялся цитировать авторитетов изящной словесности и приводить примеры из их творчества.

Таким коварным путем ему удалось свести довольно острую дискуссию к обычной беседе о высоких материях. Попытки Манефы вернуть разговор в русло интимных отношений между мужчиной и женщиной встретили сопротивление как самого поэта, так и особенно Глафиры. В конце концов девица Дидимова поскучнела и пожелала пройтись пешком, благо лес давно кончился и уже тянулись окрест сжатые поля.

– Надеюсь, хоть Акинфий окажется не таким занудным, – сварливо заметила она. – Эх, Тиша, ты ли это говоришь? Тредиаковский да Сумароков… Тьфу, чепуха какая. Как будто и не ты сочинил все те срамные стишки, что по всей России девицы в альбомы тайно переписывают, а парни друг другу пересказывают.

– Так уж и по всей? – ужаснулся граф Балиор.

– Это я для красного словца сказала. Пока, может, только в губернии, но слава твоя скоро повсюду раскинется, без спору.

– Что же делать?

– Радуйся!

– Да я ведь совсем не того желал, когда стихотворством занимался… Все, прекращаю играть со словами и начинаю рассудительную жизнь, в тиши и покое поместья! Это мое последнее слово. Вот только передам тебя Акинфию да Буженинову сообщу, что похищение раскрыто.

– Только попробуй, – резко проговорила Манефа и встала перед Тихоном, уперев руки в бока. – Пока сама не решу вернуться, никому ты ничего не сообщишь, а то живо твой Маргаринов в острог угодит. Я-то не постесняюсь всю правду полковнику сказать, будь уверен!

Тут уж Манефин вид и вовсе превратился в диавольскую личину – глаза ее гневно сверкнули, а растрепанные черные волосы показались крылом ведьминого ворона. Ее прелестное личико исказил неподдельный гнев, отчего-то смешанный со страхом, но следы последнего были едва заметны и показались Тихону наваждением.

Тут как назло налетел порыв прохладного ветра, и прическа девицы Дидимовой инфернально взметнулась, вместе с рукавами ее платья.

– Теперь же ты скажешь мне всю правду, – проговорил поэт срывающимся голосом. Он и желал услыхать ее, и страшился, поскольку оказаться непроходимым остолопом было куда обиднее. – Отец твой знает о пещерных татях и позволил им тебя заточить?

– Ничего я объяснять не намерена. Коли уж согласилась убраться из лесу к твоему другу Акинфию, так уж будь любезен препроводить меня туда, а иначе вези в Устьянский рудник.

Манефа топнула ножкой, придавив стерню, и зашагала в сторону Копны. Та отошла недалеко, и Глафира все слыхала, а потому смотрела на непокорную девицу круглыми глазами. Тихон не сдвинулся с места – в его душе болезненное обожание боролись с гневом и даже неприязнью. Надо же, механика вздумала коменданту выдать! Пусть он и виноват по всем пунктам, но ведь зла не замышлял и никого не ранил, в отличие от Фаддеевых кошевников.

– Ну, что задумался? – Манефа обернулась и увидела растерянную физиономию поэта.

В следующее мгновение с ней произошла разительная метаморфоза – девица сорвалась с места и, оскальзываясь на влажной траве, кинулась к Тихону на шею. Глаза у нее затуманились слезами, а в носу захлюпало, будто она готовилась разразиться бурными слезами. Нечеловеческая по мощи любовь заблестела в ее взоре, и вся она в неистовой ласке обхватила поэта и прижалась к нему, горячо задышав в шею:

– Милый мой граф, ну что же ты меня мучаешь?.. Я ли не отдалась тебе со всею страстью и в небесах и на земле, я ли не призывала разделить ложе? Хочешь, поедем к тебе в Разуваевку, я буду с тобой как жена в одной постели спать, все-все для тебе я буду делать, что ни пожелаешь, и отлику у батюшки потребую…

Если бы не последние слова, все бы проглотил Тихон, ничего бы не заметил – а так вздрогнул, отстранился с усилием и успел увидать диавольскую искру в Манефином взоре. Будто туманная пелена спала с его глаз, и разом выстроились в памяти все слова медоречивой девицы, ее поступки и смех. Как она потешалась над ним, да как издевалась, да играла словно с податливой тряпкою, принуждая к приятным или нужным ей действиям.

– Когда ты на балконе со мною была и любовь предлагала, на дубе Филимон сидел, – хрипло, едва слышно произнес он, чтобы безвинная Глафира не услышала. – Ты ведь знала о том, верно, и собиралась бежать с ним в рудник, и нарочно его дразнила? И меня заодно… Хотела, чтобы он на нас с тобой поглядел и потерзался похотью…

Вместо ответа Манефа всхлипнула и яростно замотала головою, отвергая навет, но губы ее окаменели, а вслед за ними и лицо стал холодным и отстраненным, воистину божественным в своей нечеловеческой красе.

– Как ты смеешь мне такое говорить?

– Пойдем уже.

– Не было их там, дурачок! А то бы сразу поняли, что марсианцев никаких нет, а увлек меня в небеса обычный человек. Они позднее явились, да так и просидели без толку целый час, пока неладное не почуяли.

– То уже не имеет значения…

Тихон с усилием отодвинулся от Манефы и подтолкнул ее вперед. Она еще попыталась пытливо поймать его взгляд, однако не смогла и тряхнула волосами, вернув себе надменное выражение.

– Поселишься пока у Акинфия, коли больна, – сказал он.

С той минуты до самого Облучкова они едва ли обменялись двумя словами.

К немалому облегчению поэта и Глафиры, усадьбы оказалась цела – когда они поднялись на последний перед нею холм, специально чтобы обозреть окрестности, из трубы мирно поднимался дым, а дальний луг у деревни был полон жующей скотины. Ничто не говорило о нашествии татей. А может, они сюда и не наведывались, приберегая визит на «удобное» время – скажем, темную ночь? Впрочем, сейчас кошевники Дидимова вполне могли орудовать в Разуваевке, выпытывая людей графа Балиора, где скрывается их хозяин.

Припекало, а по синему небу плыли редкие кучевые облачка, так что общая картина Акинфиевых владений приобрела такой же вид, как на полотнах голландских мастеров кисти.

– Что ж, неплохо, – заметила Манефа с Копны, на которую она взобралась почти сразу, как повздорила со «спасителем». – Поживу пока у доброго господина Маргаринова, поговорим с ним о точных науках…

Ни Глафира, ни Тихон не нашли, чем на такое намерение ответить.

Скоро они уже подъехали к усадьбе. Поэт первым делом снял с бедной Копны седло и задал ей корму, Глафира же с девицей Дидимовой тем временем ушли в дом. Послышались радостные восклицания Фетиньи и прочих домашних слуг.

Тихон был только рад, что ему не придется увидеть первое выражение Акинфиева лица, когда он только увидит, кто к нему пожаловал. Конечно, следовало по-дружески поведать обо всем, что случилось с Манефою за то время, пока он находился подле нее – от самого вертепа до ночи на полатях, но в то же время граф Балиор знал, что заговорит только под пыткою со стороны механика. Как бы все-таки раскрыть глаза влюбленного ученого на характер и диавольский нрав прелестной девицы? Не послушает ведь, мимо ушей пропустит, неземной красой ослепленный! И она сейчас наверняка расстарается, всю поддельную кротость явит, лишь бы умаслить Маргаринова и остаться в его доме насколько задумала.

Тихон вздохнул и с тяжелым сердцем отправился вослед хозяйке с гостьей.

«Праздничная» суета там уже буквально кипела, наверняка и стол в гостиной накрывали. Поэт выслушал счастливые причитания встреченной им девушки и приступил к ней с вопросом:

– Чужие тут были нынче или вчера?

Но та округлила глаза в ужасе и умчалась с поручением от хозяйки, да Тихону и не надо было больше, чтобы понять – да, являлись Фаддей со товарищи, напугали Фетинью до колик. Хорошо хоть Акинфий жив остался.

– Ну где ты там, брат Тихон? – услыхал он со второго этажа призыв друга. В голосе механика ощущалось подлинное счастье, словно на него снизошла Господня сила и благодать.

Он расположился в кресле в свом кабинете и обнимал обеих девиц, которые стояли подле него и лучились довольством – впрочем, Глафира при этом слегка хмурилась с напряженным видом, поскольку ей явно не нравилось нахальство гостьи. Манефа же едва не трепала волосы Акинфия в порыве сочувствия и всем видом выражала озабоченность его раной.

– Как жаль, что это из-за меня проклятые тати тебя поранили, Акинфушка, – приговаривала она. – Ну ничего, теперь я с тобою, помогу ласкою! Tu verras, ta coupure sera guérie vite[49].

Акинфий буквально рдел от восторга и порывался вскочить, однако обе девицы не позволяли ему, дружно придавливая к креслу. Механик, кажется, обезумел от одного только близкого присутствия Манефы и ее добрых слов. Все у него из памяти вылетело – и ее сардонические слова, и насмешки в пещере, и обидный хохот. «А ведь и я был таков только вчера», – самокритично подумал Тихон и через силу улыбнулся. Не вправе был поэт вмешиваться и давать советы, по крайней мере теперь, когда его старшему другу непосредственно ничего не угрожало.

– Барышня Дидимова теперь простужена, не надо бы тебе с ней близко общаться, – заметил он.

– Именно! – подхватила Глафира. – Мы бы отвезли ее в Епанчин к батюшке, да боится простыть окончательно. Пойдемте, мадемуазель, я покажу вам комнату, где вы сможете быстро поправить здоровье. И вода уж, поди, для вас нагрелась, чтобы дорожную пыль отмыть, – насмешливо добавила она.

– Но все собираемся к обеду! – воскликнул Акинфий, на мгновение омрачившись. – Считайте, что это мой приказ как прапорщика. Слышите, через полчаса будет обильная трапеза, и Манефа непременно должна подкрепить силы.

Девицы наконец удалились, а Тихон расположился рядом с механиком и какое-то время принужден был наблюдать за его глупо-счастливой физиономией. В это время он и опорожнил походную суму от предметов, которыми снарядил его механик – а осталось от них всего пузырьки с химическими веществами и несколько стрел.

Наконец Акинфий опомнился и обратил взор на товарища.

– А ведь были тут наши пещерные тати, – серьезно сказал он. – Вот сегодня с утра и прискакали целой кавалькадою, втроем. Ты не поверишь, те же самые рожи, что и в руднике нас пленили. Я уж грешным делом подумал – все, порешат сейчас всех и дом с постройками сожгут. Обошлось… Тебя искали с Манефою, мерзавцы.

– Себя назвали?

– Главарь только ко мне и поднимался, остальные по имению шастали с пистолями, каждый сарай и флигель обыскали, под каждый куст заглянули! Это мне потом Фетинья поведала. Уж как она за свою честь боялась, и смех и грех! Нет, обнюхали только и ускакали, никто не пострадал. Я же сразу сказал ему – «ничего не знаю, тут не был, не приезжал». Ты уж извини, брат, что в содействии не признался, да на мне родители, сестра, хозяйство…

Механику было явно неловко за свое «малодушие», но ведь смысла выдавать свою помощь Тихону у него действительно не было. Что бы это изменило в конечном счете? А вот озлобленные тати и вторично ранить могли, кто им тут помешал бы?

– Ты поступил единственно правильно, – решительно оборвал его поэт.

– Я один виноват во всей этой гиштории, – вздохнул Акинфий. – Но Манефа, Манефа-то какова! Ах, красавица! И как она меня ласково приветила, будто не я ей досадил, на воздухолете умыкнувши! А как мой механизм, цел ли? – встревожился он. – Сумел ли ты взлететь, где он? Неужто бросить где-то пришлось?

Поэт в подробностях поведал, как он украл спящую девицу у пьяных кошевников и как летел в облаках, среди молний. Одна из них угодила в воздухолет и что-то в нем повредила, вот он и упал в лесах князя Струйского, куда отнесен был могучим ветром. По счастью, люди в нем не пострадали, а вот самому аппарату пришлось туго.

– Но я осмотрел его снаружи и могу сказать, что починить воздухолет еще вполне возможно, деревянный ящик и все ремни целы, рычаги также, только ось колесная треснула, – подытожил краткую повесть Тихон. – Пробиться бы к нему сквозь заросли с телегою, и можно вывезти и собрать заново.

– В вековой лес – да с телегой? – покачал головой механик. – Впрочем, ежели место такое глухое, я смогу потратить денек-другой и прямо на полянке подле избы соединить части в целое, чтобы прилететь сюда своим ходом. Или на кобылу части сгрузить?

– Я помогу тебе. Вот только рана перестанет тебя беспокоить, и отправимся. Что скажешь, то и буду делать, хоть топором махать.

Ни к чему было Акинфию знать о ни Манефиных любовных «подвигах», ни о «принадлежности» татей Петру Дидимову. При более благоприятных обстоятельствах, не будь механик так ослеплен любовью или ранен, Тихон бы, может, и поделился с ним фактами, но теперь следовало держать друга подальше от треволнений. Тем более и самому графу Балиору еще не были ясны все детали аферы, которую затеял заводчик накануне выборов городского головы. С ними еще разбираться надобно!

«Или забросить все эти чужие козни и вернуться к тихой жизни? – подумал поэт. – И пусть он крадет Антиоха Санковича на здоровье да выбирается в градоначальники». Нет, это была трусливая позиция, за какую благородный дворянин должен был стыдиться. Тихон, впрочем, уже давно понял, что сделает все для разоблачения мерзких замыслов сановного татя, выскочки-барона Дидимова. Не угодил бы при этом Акинфий в острог за свое «любовное» преступление! Как бы проплыть между этими Сциллой и Харибдою? Тихон даже потер лоб, погруженный в невеселые думы, однако счастливый механик снова впал в мечтательность и не заметил тревоги товарища.

– Как же так получается? – озаботился вдруг Акинфий. – Я умыкаю девицу, тати отбирают ее у меня, а сама она не желает возвращаться немедля к отцу? Неужто удалось мне пробудить в ней такое сильное ответное чувство? Выходит, удалось!

Тихон лишь вздохнул в ответ.

– А ты как? – встревожился затем механик, сбросив ненадолго грезы. – Друг, хорошо ли так поступать с моей стороны? Ты все-таки подлинный спаситель Манефы от рук злодеев, тебе и отлика…

– О том не беспокойся, как она пожелает, так и будет.

Акинфий с облегчением улыбнулся.

Тут и к обеду позвали. Поэт помог товарищу подняться из кресла и спуститься в столовую, откуда уже разносилось по дому благоухание всевозможных яств. На столе красовались салатницы, компотницы, кокотницы и прочая превосходная посуда из французского фаянсу, извлеченная по случаю удачной экспедиции Тихона в Устьянский рудник. А наполняли ее фаршированные артишоки, матлот из разной рыбы, разварная форель под итальянским соусом, сосиски из гусиных печенок, королевский суп и тому подобные восхитительные блюда. Тихон даже ненадолго примирился с жизнью, когда обозрел весь стол и особенно увидел графинчик с водкой – может, хоть зелье с трапезой отвратят думы от текущих коллизий.

Даже цветущая после купания Манефа не сумела поколебать его недолгое умиротворение. Она явилась из поварни в простом платье, позаимствованном у Глафиры, без всякого корсета – и тем более парика, дабы не заставлять томиться роскошные черные волосы, которые она вольно распустила по плечам.

Возвращаться в беседе к пережитым приключениям никто не торопился, поэтому Тихону пришлось отдуваться за всех, цитируя то Василия Кирилловича Тредиаковского с его «Новым и кратким способом к сложению российских стихов», то Юнга с Метастазио, а то и нелюбимых в России немцев Клопштока и Готшеда. От «Подробного руководства к красноречию» нашему поэту, как заявил Тихон, проку что от козла известно чего. Глафира озвучила отрывок из Алкея, и даже Манефа блеснула короткими виршами Сапфо. Только механик невпопад принялся пересказывать сочинения Вольтера, однако отклика не сыскал.

– А то, может, Тихон Иванович нас и своими удалыми твореньями развлечет, как это он умеет? – лукаво спросила девица Дидимова.

– Нет, – отрезал поэт. – О том забудьте, как я сам забыл.

– Фу, – опечалилась Манефа.

Графу было тягостно вспоминать все свои публичные выступления – тем более сейчас, когда он твердо вознамерился покончить со стихоплетством.

– Тихон Иванович, подвезете меня до почтовой заставы? – спросила Глафира за чаем. – Боюсь, матушка уже вся слезами облилась и нарочного снарядила на мои поиски. Я ведь обещала сразу в город воротиться!

– С удовольствием…

– Что ж, Акинфий-то Панкратьевич мне в таком случае свои изобретения покажет. – Манефа склонилась к механику и повела плечом, и от такого невинного жеста бедный Маргаринов зарделся будто кленовый лист. – Ежели ему здоровье позволит.

– Позволит, позволит!

Манефа глянула на Тихона и как будто подмигнула.

– А господин граф не возражает?

– Не вижу к тому причин, – нахмурился Акинфий.

– Как же, ведь это он, можно сказать, меня из лап кровавых татей вырвал… И лечил в избушке, когда я Богу душу-то отдавала, в бреду металась.

Акинфий потемнел лицом и стиснул ложечку для сахара, словно это была рукоятка кинжала. На друга он смотреть избегал.

– Я уезжаю, немедленно, – сказал поэт и поднялся. – Не извольте беспокоиться на мой счет, у нас просвещенная страна и каждый дворянин волен поступать по своему разумению. Благодарствуйте за превосходный обед, Акинфий Панкратьевич!

Механик лишь холодно кивнул в ответ и с улыбкой повернулся к гостье, собираясь что-то сообщить ей, но Тихон не стал дожидаться его слов и быстрым шагом покинул гостиную, даже не ополоснув руки в тазике. Кошачьи ужимки Манефы начали раздражать его, да еще Акинфий!.. Ишь, расплылся под ласкою словно сосулька на солнце! Хотел ведь предупредить о змеином нраве Дидимовой, а теперь и черт с ним, своим умом пусть доходит.

В раздражении граф Балиор выскочил из дому и кинулся в конюшню, на ходу выкрикивая приказание запрячь лошадей. Те при виде хозяина даже обрадовались и с нетерпением постукивали копытами, когда он помогал конюшему. Желалось им, как видно, обратно в Разуваевку.

Тут и Глафира показалась. Она успела напудрить волосы и покрыть румянами щеки, а вокруг шеи обмотала голубую ленту tour de gorge. По случаю теплой погоды на ней было только черное платье с белыми кружевами и малиновый casaquin.

Они молча забрались в дрожки, и Тихон тронул поводья. Лошади выкатили седоков за ворота, и тут только Тихон расслабился, расстелил на спинке сиденья бешмет и стянул с головы опостылевший la chancelière.

– Боюсь я за него, Тиша, – поделилась Глафира.

– За Акинфия-то? Что за него бояться, он прапорщик в отставке и любого свиньею построит, – невесело хмыкнул Тихон.

– Только не Дидимову! Вон как он у нее пляшет, будто собачка на задних лапках… Хотела ему об ее признаниях к тебе рассказать, как она в любви клялась и разные нескромные намеки делала… – Глафира отвернулась и замолчала. – Нехорошо вышло бы. И так на тебя волком смотрит, ревнует, а ведь лучший друг называется! Да он и не стал бы со мной разговаривать на такую тему… Старший брат как-никак, мужчина. Разве такого переубедишь? И вообще вы нас не слушаете, сколько ни старайся, особенно девушек.

– Я же тебя слушаю сейчас.

– Ох-ох, так уши и развесил. Мечтаешь небось, как бы прошлое вернуть и с Манефою рядом очутиться. Прости, Тиша, глупость сказала…

Глафира на минутку прижалась к графу Балиору боком, да так и осталась, головою к плечу склонившись. Тихон же по душевному порыву приобнял девушку и услыхал ее негромкий вздох, будто она сознание потерять приготовилась – но нет, подняла зеленые глаза и расцвела несмелой улыбкой. Словно туман рассеялся вокруг поэта, и увидел он в Глафире Маргариновой и прелесть, и самоотвержение, и скромность, и прочие достойные девицы свойства. Как будто солнце между туч сверкнуло, озарив темный доселе пейзаж – и явились глазу густые дубравы и пышные луга, прозрачные реки и дикие скалы.

Поводья выпали из руки Тихона, он пригладил ею локон девушки, что выбился из массы себе подобных, и поцеловал ее в приоткрытые губы. От Глафиры пахло миндальным мылом.

– Какой же я дурак был, когда о Манефе мечтал, – проговорил поэт, когда кочка принудила его отодвинуться от девушки и обратить внимание на дорогу. – Ты вправе презирать меня, Глаша, что я не замечал твоих теплых чувств. Да что уж, какое теперь ко мне может быть отношение? Я немытый изгой, сочинитель срамных виршей, мучитель собак, распутник, разрушитель домов и механизмов! По мне острог давно и горько плачет. Забудь меня, Глаша, у тебя впереди светлая и счастливая жизнь с обеспеченным помещиком, владельцем тучных стад и многих деревень, доблестным офицером в отставке! А я кто? Безденежный граф с дурною славою охальника, да еще и преступник. Того и гляди первый же городовой меня под стражу возьмет.

– Да уж наверное, – усмехнулась Глафира.

Тихон осекся и в некотором удивлении покосился на девушку, однако она, как видно, не шутила, хотя и улыбалась при этом загадочно.

– Вот и умница!

Ее легко было понять – любишь, допустим, человека и вдруг, прискакав к нему на помощь, обнаруживаешь его очарованным злой и распутной девицею. Тут уж и в самом добром сердце обида с досадою расцветут, какая тогда любовь? Да и с чего поэт взял, что девица Маргаринова иссохла вся от страсти по нему? Улыбнулась да поцеловать позволила? Что ж, отголоском прежнего интереса и не то объяснить можно.

Скоро показалась почтовая застава, а там уже до окраинных улиц было недалеко. Встречные мещане и мужики с немалой тревогой провожали графа Балиора взглядами, ибо вид его был таков, будто поэт неделю провел в вертепах и непрерывно кутил, порой очухиваясь в канаве – головной убор утрачен, парик обтрепанный, аби с кюлотами в грязных разводах, рыжие волосы на щеках и подбородке…

– Сейчас в Управу донесут, что кошевник в Епанчин пожаловал и благородную девицу куда-то силком везет, – пробормотал поэт.

– Я тебя и в остроге найду, мне ли привыкать?

У Глафиры с собою оказался двугривенный, так что Тихон со спокойным сердцем пересадил девицу в дрожки старика-извозчика и грозно наказал доставить ее по нужному адресу.

– Коли на свободе останешься, так в гости приходи, – шепнула Глафира на ухо поэту и мимолетно тронула губами его небритую щеку. – В любой день буду ждать.

И моментально спряталась за боковой стенкой тарантаса.

– Какая смелая и чистая девица, – сказал себе под нос граф Балиор и вернулся в свои дрожки. – Я недостоин ее. Н-но!

Развернув лошадей, он поспешил в Разуваевку, ибо с каждой минутою тревога за людей и фамильное имущество все больше овладевала им. Погода как назло стала портиться, с запада натащило низких туч, и среди родных весей поэта настиг шквальный ветер. Того и гляди, скоро должен был хлынуть дождь не хуже тех, что проливались на голову Тихона при спасении Манефы Дидимовой.

Тут некстати припомнилась ему любовная утеха под облаками, а потом и «полатные» страсти, и весь остаток в пути поэт провел в изрядном томлении и даже горячке. Только ветер с моросью и остужал кое-как его пылающую физиономию. Все, все то высокое, что зародилось в его душе при общении с Глафирою, оказалось смято животными порывами, и в поместье Тихон прибыл настолько растрепанным в чувствах, что даже дождь, который наконец хлынул из небесной хляби, почти не образумил его.

– Ваше сиятельство! – взвизгнула Марфа, выскочив на порог дома. – Живой!

Не убоявшись ливня, она спрыгнула со ступенек и кинулась прямиком по грязи навстречу графу Балиору.

– Ну что за беда? – улыбнулся тот и подхватил мокрую девицу, когда она с разбегу поскользнулась и едва не улетела в колючие кусты шиповника. – Сопли-то чего размазываешь, дурочка?

Но Марфа уже не только носом шмыгала, а еще и заревела в три ручья. Пришлось поэту силою волочь безутешную деву в дом, где утирать полотенцем и усаживать возле печки в кухне. Марфа никак не унималась и потому не могла внятно выразить, что же ее так взволновало, лишь повторяла с восторгом «живой, живой барин».

– Что же за ловитва у вас такая была, что тати лесные к нам в Разуваевку пожаловали? – наконец разродилась она. – Ух, и страшные! Меня с батюшкой в угол загнали, да как давай пистолями тыкать – где, мол, Тихон Балиор прячется? Убить грозились… У-у-у… Да дом поджечь, ежели не признаемся! Мы уж и клялись им, и в ноги падали, насилу они от нас отвязались! Все перерыли в доме, флигели обыскали, шкапы с подвалом!.. Да что же это, Тишенька? – опять взвыла чувствительная девушка и уткнулась круглым зареванным лицом в живот поэта. – Уж не чаяла больше увидать!

– Ну все, успокойся, – мягко приказал граф и вытер лицо Марфы платком. – Сколько их было?

Девушка снова всхлипнула, но совладала с собою и сбивчиво поведала, как вчера поздним вечером в усадьбу прискакало неизвестное количество вооруженных людей под командой гадкого типа с разбитыми губами, по описанию явно Фаддея. Кто-то из них стал рыскать по саду и постройкам, а трое перерыли весь дом и напугали до смерти управляющего с Марфою. Грозились убийством и ругались на чем свет стоит! А как уж главарь выражался да какие кары на головы графа призывал, так старика чуть кондрашка от ужаса не хватила, Марфа же едва не поседела в одночасье. Только молитвами да знамениями крестными Диавола и удалось после таких страшных проклятий отогнать.

– Все уже позади, не бойся, – проговорил Тихон и вторично обнял бедную девушку. – Баня натоплена?

– Второй уж день держу…

– Ну, давай попаримся, да спать! Устал я что-то… А татей не бойся, сегодня уж они не прискачут.

– А ужинать, барин? – Марфа наконец-то расплылась в счастливой улыбке. – Неужто не будете? Я говядины нажарила, с фасолью.

– Там поглядим.

Глава 9-я,

в которой Тихон сочиняет пророческую заметку. – Преображение. – Визит в типографию. – Комендант благодарен поэту. – Страшные подозрения. – Ночной визит в Облучково

Волнения предыдущих дней не желали отпускать Тихона даже после того, как он при помощи доброй Марфы отмылся от пыли странствий и утихомирил горячие позывы организма. Подспудно все эти часы жила в нем бурная мыслительная деятельность – поэт со всех сторон рассматривал положение дел и изыскивал способы справиться с бедою, что грозила и ему лично, и Акинфию, и в особенности губернии в лице ее славного Предводителя дворянства Антиоха Санковича.

Привезти коменданта в Облучково он не мог из-за угрозы коварной Манефы разоблачить Маргаринова. Также не имелось возможности прямо обвинить Дидимова в подготовке злодейского похищения князя «марсианцами», ибо без веских тому доказательств поставлена была бы на кон честь и свобода поэта. В то же время безвольно дожидаться празднества в Дворянском Собрании и там ходить по пятам за Санковичем, дабы воспрепятствовать дидимовским татям, тоже было рискованно – до того момента заводчик уже вполне мог «разобраться» и с механиком, и непокорным графом Балиором, вздумавшим встать на пути его возвышения.

И кроме того, что за жуткие механизмы мастерят дидимовцы под покровом тайны? К чему им плюющиеся огнем железные чудища? «Неужто армию свою снаряжает? – обожгло Тихона страшной догадкой. – Втайне от Императрицы войну готовит! С кем вот только? Или это она поручила заводчику новое оружие соорудить?». Вопросы множились, а ответов не было. Впрочем, одно конкретное злодеяние Петр Дидимов точно замыслил, а именно – кражу второго кандидата на пост градоначальника.

Пока еще была возможность как-то сорвать его замысел, следовало действовать, и Тихон наконец придумал, как. Отослав из комнаты разнеженную Марфу, он в халате подсел к столу и развел чернила, потом заточил гусиное перо и почесал им за ухом, придумывая первую фразу.

– «Зловещие марсианцы вынашивают новый чудовищный план», – написал он. – Да, именно они в лице Петра Дидимова, но без имен!

И далее в цветистых выражениях, с упоминанием якобы найденных его крестьянами «документов» вроде карт и схем Епанчина, граф Балиор расписал на трех страницах, будто пришлецы замыслили умыкнуть Предводителя губернского дворянства на праздновании именин супруги генерал-губернатора Хунукова. Тихон предположил, что с помощью знатного подданного Ее Величества марсианцы намерены изучить общественный быт России, дабы утвердить у себя такой же прогрессивный способ правления. Дескать, согласно планам сначала собирались выкрасть саму Императрицу, но сие слишком опасно и затруднительно, а потому решили забрать в Марсианию князя Санковича и там привлечь его к обустройству инопланетной жизни, а то и возвысить до ранга Императора.

– По-моему, я перегнул палку, – осадил себя Тихон и перечитал последний лист. – Бред ужасный.

Он тщательно изорвал неудавшуюся бумагу и возобновил писание с того места, где еще имелись «здравые» рассуждения. Раз уж похищена Манефа Дидимова, написал он, коя суть девица женского полу, то сам Бог велел пришлецам изучить также и мужчину, со всех сторон знатного и почтенного. А таковым, бесспорно, является достойный кандидат на пост градоначальника, что и подтверждается сообщениями крестьян. Дескать, марсианцы спросили у кузнеца Прокопа, где живет Санкович.

– Тьфу ты, чушь какая! – Тихон вскочил и принялся расхаживать из угла в угол. – Довольно на невинных людей валить… Должен спасти свою честь и защитить верного слугу Императрицы, так и спасай, ни на кого не ссылаясь.

И он решительно поведал бумаге, как марсианцы имели с ним мысленный разговор, в коем выказали намерение выкрасть князя Санковича, чтобы не только о женском теле понятие иметь, но и о мужском. А когда Тихон предложил им себя, то марсианцы ответили: «Ничтожный, ты слишком упитан и недостаточно знатен, чтобы служить нашим целям, и не претендуешь на владение судьбами губернии».

– Вот теперь молодец, – похвалил себя граф Балиор. – Почти не соврал!

Он решительно посыпал заметку песком и отправился на ужин. Умственные труды вкупе с телесными все-таки вымотали его.

Спалось ему тревожно, то и дело чудились кошевники, что в порыве злобы врываются во все окна и двери и учиняют подлинный погром с поджогом. Марфа также мучилась кошмарами и вскрикивала во сне, что не добавляло поэту душевного спокойствия. Словом, утром он пробудился с петухами, но при этом был сердит на врагов и рвался в город.

– Куда же снова-то, барин? – запричитала девушка в отчаянии. – А ну как тати пожалуют, что я делать буду?

– Потому и собираюсь в дорогу, чтобы с ними покончить, – осадил Тихон пугливую Марфу.

– Господи помилуй! Никак убийство задумали?

– Нет же, в Управу их сдам. Пусть в остроге посидят за учинение незаконного допроса и обыска, ясно тебе?

– А потом что с нами будет, когда их выпустят? – резонно спросила Марфа.

– Там и будем думать!

– Ох, барин…

За завтраком он ограничился пирогом с кашей и рыбою, а также свежепросольными огурчиками, а пить вино и вовсе не стал, чтобы сохранить бодрость. Кто знает, какие нынче возможны коллизии. Докладывать полковнику Буженинову о коварных злоумышленниках он пока не собирался, ибо в таком случае потребовалось бы поведать доблестному вояке обо всех перипетиях предыдущих дней. Уж этот бы не отвязался, пока все до последней детали не вызнал. Следовательно, такая крайняя метода обуздания врагов оставалась на самый распоследний случай.

После завтрака Тихон отправился во флигель, который всегда стоял закрытым – там издревле хранились никому не нужные вещи. Хлам разного свойства занимал большую часть комнатушки, даже стекла были почти закрыты и оттого запылились до невозможности. Пришлось привлечь к поискам Марфу, вручив ей свечу.

Лет десять назад, когда были живы батюшка с матушкой и старшая сестра Тихона, в этом флигеле устроен был последний домашний спектакль… Правая часть комнаты была сценой и возвышалась над полом на пол-аршина, там же и кулисы на задах располагались, пока отделяющее их полотно не упало в прошлом году.

Граф Балиор разворошил один из сундуков и вынул на свет театральный реквизит. Когда-то эти красочные тряпки постоянно применялись в живых картинах и спектаклях. Как ясно помнилось Тихону, последней была поставлена тут малая комедия «Оракул»…

Француз-учитель даже составил из крестьянских детей балет, в нем и Тихонова сестрица поучаствовала, пока жива была. Пастушьи платьица с матерью кроили, потом прыгали в них со смехом.

– Что это вы удумали, барин? Никак представление? Вот забавно!

– Глупости не говори… Где я приличных актеров наберу? Не до забав нынче.

Он выудил черный парик с длинными локонами и усы в комплекте к нему, а также гишпанскую шляпу с красные сапоги со шпорами. Костюм гидальго также сыскался, хотя и был невообразимо мятым.

– То, что надо, – удовлетворенно заметил Тихон. – Пойдем примерять.

В гостиной перед зеркалом он скинул халат и облачился в театральные одежды.

– Страсть-то какая, – высказалась девушка. – Ну чисто дон Кихот, только шпаги не хватает.

– Да, это перебор… Впрочем, дон был худ словно щепа, я же упитан не в меру.

Пожалуй, в таком виде он не только не затеряется среди мещан, а напротив, вызовет подлинный переполох и смущение нравов. Всяк прибежит, чтобы пощупать невиданного рыцаря и вопросить его о мельнице, а также о Санчо Пансе и осле.

– А так? – Поэт оставил только черный парик с бородою, прочее же отринул. – Похож на себя?

– Ну, ежели я судила бы по такому виду, – Марфа плотоядно уставилась Тихону ниже пояса, – то ни за что бы не перепутала.

– Ты на голову смотри, бестолковая! Я в одежде буду.

– Не похож, как есть аспид диавольский.

– Другое дело…

Пришлось выудить из шкапа более простую, а главное, русскую одежду – синий вестон и коричневые кюлоты с карманами, в один из которых поэт поместил сочиненную им пылкую заметку. Для утепления он надел поверх вестона меховой жакет, а потом уже рокелор и красные ботфорты.

– Вблизи, конечно, сразу поймут, что борода накладная, – озадаченно проговорил Тихон. – Хорошо хоть, волосья веревку прикрывают.

– Нипочем не узнать, – возразила Марфа одобрительно. – А почто вы, барин, в Управу так идти задумали? Что-то я в недоумении.

– Маскировка!

– А-а-а…

Девушка явно гордилась хозяином и готова была расточать похвалы день напролет, лишь бы не трудиться по дому. Но поэту некогда было терять на пустые разговоры время. Сейчас уже тати, без сомнения, обыскали лес возле избушки егеря, все поняли и готовят вторичный набег на имения друзей. Во что бы то ни стало их надо опередить и донести до властей сведения об угрозе похищения, а потом уже можно будет и разобраться, кто прав.

Ехать он решил верхом, чтобы по дрожкам узнать его было нельзя, а то за последние дни он уже слишком примелькался на почтовой заставе. Теперь поэту повсюду чудились подручные заводчика Дидимова. Что ему стоит завести осведомителей в каждом людном месте, особенно же сейчас, когда Маргаринов с Балиором грозят обрушить весь его замысел?

В общем, смотрелся поэт весьма экзотически. На ветру развевались черные волосы и рокелор, крупные руки стискивали поводья, а ноги в зеркальных сапогах пришпоривали круп статного вороного коня!

Секретаря типографии едва кондрашка не хватила, когда граф Балиор всей своей массою ввалился в приемную и зычно потребовал аудиенции у Матвея Степановича.

– Господин Толбукин, к вам посетитель, – пролепетал чиновник в приоткрытую дверь. – Как вас представить?

– Князь Шереметев, – браво сообщил поэт.

– М-м-м…

Пришлось отодвинуть юношу в сторону и затворить за собою дверь, да поплотнее.

– Что вам угодно, ваше сиятельство?

Полковник в отставке с ошарашенным видом выбрался из-за стола и выпучил на гостя глаза. Как видно, он впервые сталкивался с таким вопиющим казусом и не знал, чему верить – здравому ли смыслу или заявлению посетителя. А потому, как бывший военный, решил провести разведку вежливой беседою.

– Только не кричите, сударь, – тихо проговорил Тихон и приложил палец к губам. – Я к вам по тайному делу чрезвычайной важности. Никто не должен знать, что я в Епанчине.

– Что за шутки, граф? – проворчал Толбукин и с натянутой улыбкой вернулся за стол. – Из-за вас у меня седых волос прибавилось! Князь Шереметев, надо же! А гишпанским послом отчего не назвались? Думаете, этот мальчик поверил? – Он кивнул на дверь.

– Неважно, лишь бы меня не узнал.

Тихон извлек из кармана сочинение на трех листах и расправил его перед Матвеем Степановичем.

– Что это?

– Заметка в экстренный выпуск «Ведомостей», что же еще! Ведь вы же собираете для него матерьял? Вот, а я расстарался и приготовил важнейшее сообщение.

Толбукин настороженно придвинул к себе творение графа Балиора и углубился в чтение, посетитель же принялся в нетерпении расхаживать по кабинету. Он то трогал корешки книг, будто бы намереваясь снять их с полки, то высовывался из-за шторы к окну, то в тревоге оглядывался на хозяина кабинета – как-то он воспринимает выдумки поэта?

Бывший полковник пару раз крякнул и кинул на посетителя непонятный взгляд, однако вдумчиво дочитал новое произведение поэта и откинулся в кресле с крайне утомленным видом.

– Однако вы там в своей глуши совсем одичали, – произнес он.

– Что? Не понимаю вашего сарказма, сударь. Вы хотели марсианцев, так вот же они, на блюдечке!

– Я хотел опровержения, а не такой оголтелой фантазии. К чему вы это нагородили, граф? Не вижу смысла в вашей заметке, потому как не верю ни единому слову! И ради такой чуши вы нарядились кошевником и напугали сотрудников государевой типографии? Очнитесь, сударь! Chez vous l'esprit pour la raison est venu en raison de la versification![50]

– Вот, значит, как? – вскинулся Тихон. – Я даю вам слово дворянина, что Антиох Санкович будет похищен, ежели тому не воспрепятствовать.

Матвей Степанович протяжно выдохнул и вновь вперил взор в писания поэта. Видимо, он надеялся отыскать там хотя бы малое разумное зерно, которое позволило бы опубликовать заметку, пусть и с порядочными сокращениями. Но выражение отчаяния, которое все больше проступало на его лице, сказало Тихону, что надежды редактора близки к краху.

– Послушайте, сударь, – сказал он наконец. – Вы готовы подписаться под этими словами и публично объявить себя безумцем?

– Готов, если это предотвратит преступление.

– Да в том-то и дело, что нет! – Толбукин хлопнул ладонью по сочинению поэта и вскочил. – Ежели я, который к вашим писаниям привычен, не могу принять это предостережение всерьез, то что все прочие скажут? А вот что: сбрендил, дескать, наш доморощенный пиит, помешался на почве непотребного блуду! Ничего вы сими откровениями не добьетесь, а станете посмешищем цельной губернии. Только такой еще славы вам и не хватало, Тихон Иванович, чтобы на всю Россию-матушку прогреметь! Дипломат от марсианцев, мыслями пронзающий их коварные планы… Посмотрите же на вопрос как простой мещанин, далекий от высокой политики! К чему бы пришлецам выкрадывать Санковича? Чем он отличается от меня или вас, или того же Прокопа-кузнеца?

– Значит, вы отказываетесь печатать заметку?

– О вашем же благе пекусь, бестолковый вы человек! Ах, юноша, юноша, вам бы о женитьбе подумать, о детях, а вы чем занимаетесь? Марсианцы!.. А хотите, я стихотворение о желто-красных листьях опубликую? – в порыве великодушия воскликнул отставной полковник. – Как они там шумят и все такое? И денег за него гривенник дам.

– Честь мне дороже, – отрезал Тихон и стянул со стола донесение.

Он уже вполне понял, что рассказывать Толбукину о подозрениях в адрес Дидимова бесполезно. Даже если Матвей Степанович внемлет гласу поэта и проникнется опасностью, что нависла над князем Санковичем, напечатать непроверенные и опасные домыслы Тихона он не позволит. А таким выдумкам про мысленные разговоры с марсианцами поверят только совсем уж незатейливые люди, просвещенный же Предводитель дворянства не таков. Он лишь посмеется над поэтом или, того хуже, публично потребует от него объяснений в пустозвонстве и поминании своего имени всуе аккурат накануне выборов.

А вот супруга его, на редкость суеверная и притом деятельная матрона, может и поверить… Если бы довести до нее предостережение! Она тогда гору свернет, дабы князя от инопланетного лиха оборонить, лично гарнизон под ружье поставит. А бравый Антиох Санкович, в прошлом боевой генерал, не таков, чтобы пугаться каких-то марсианцев…

Надобно найти улики против Петра Дидимова, иначе с коварным заводчиком не сладить – и покатятся тогда по улицам Епанчина его механические чудища, заревут словно адовы звери и заплюют улицы огненными ядрами. Куда там императорскому гарнизону! Почитай, свою карманную империю в одночасье создаст, и губернатор ему не помешает.

Граф Балиор сам испугался подобных мыслей и в ужасе отринул их.

– Мог бы и сразу догадаться, что заметкой не отделаешься, – вполголоса сказал он себе. – Легких путей ищем, сударь?

– Что это вы там бормочете? – испугался Толбукин. – Точно не желаете вирши опубликовать? Я бы с удовольствием!

– Со стихотворством покончено, сударь. Я принял твердое решение более не слагать виршей и тем более не докучать ими занятым людям вроде вас.

– Жаль, жаль… А то женушка моя чуть не каждый день спрашивает – не принес ли господин Балиор новое эротическое творение? В альбом переписывает, надо же!

– Довольно, Матвей Степанович, недосуг мне светские разговоры вести…

Тихон поправил черный парик и проверил, крепко ли сидит на подбородке накладная борода.

– И куда же вы нынче?

– В Управу пойду, к Буженинову. Мой долг как дворянина помешать преступлению, даже если его пришлецы замыслили.

– Что ж, удачи, – с некоторым ошеломлением проговорил Толбукин. – Берегитесь только, как бы вас в дом призрения не упекли…

Возразить на такое было нечего, да Тихон и не собирался далее терять в типографии время. Откланявшись, он миновал приемную с испуганным секретарем и вышел на улицу. Ехать или нет в таком странном виде к полковнику? Вот в чем был вопрос. Пожалуй, явись поэт в черном парике и с бородою, Буженинов действительно заподозрит графа Балиора в помешательстве.

И тем не менее попытаться стоило. Поэт вскочил в седло и направил коня прямиком к жандармской Управе. Не доезжая квартала, он свернул в боковой проулок между купеческими домами – в одном из таких темных лазов он схлестнулся на днях с экзекутором Накладовым. Как-то поживает проклятый «фальшивомонетчик»? Даже колено у Тихона заныло от такого гадкого воспоминания.

Дорогу он себе удлинил, однако получил возможность спокойно стянуть с головы парик и бороду. На замену им из седельной сумы явился привычный la financière и шляпа à la Suisse. Граф Балиор приобрел пристойный вид, в котором было не так опасно являться к Буженинову – разве что яркие не по сезону сапоги еще бросались в глаза.

Тихон защипнул понюшку из кисета, перекрестился и выехал на улицу. Жандарм при входе в Управу встретил его почти как родного, но на алые ботфорты покосился с недоумением.

– А господина полковника еще нет, – отрапортовал он.

– Вот те раз!

– Изволите подождать?

Однако ждать не пришлось – буквально тотчас же послышался скрип колес и понукания извозчика, и к подъезду Управы подкатила карета доблестного полковника. Вид его был неважен. Наверное, накануне у коменданта случился пышный ужин с возлияниями, вот он и страдал несколько от мигрени.

– Опять вы, граф? – поморщился Буженинов при виде посетителя. – С интересом о ходе следствия? Si cela vous intéresse, Manefá jusqu'à ce que ont trouvé…[51]

– У меня есть важные сведения по этому вопросу.

– Неужто? Ну, тогда другое дело, проходите, – вздохнул полковник и потер виски со страдальческим лицом.

В кабинете он первым делом потребовал у адъютанта стакан ледяной воды, сам же припал к табакерке и долго дышал над нею.

– Выкладывайте, Тихон Иванович, что удалось разузнать у Струйских? Вы ведь туда ездили с расспросами, коли я правильно запомнил. Видели они воздухолет с девицею?

И тут Тихон, почти неожиданно для себя, поведал коменданту о своем визите в охотничьи угодья князя. О многом он, разумеется, умолчал – ни о воздухолете с Манефой, ни о проживании в избушке егеря он рассказывать не стал, а вот бивуак с работными людьми и железное чудище в повести поэта получили полное и красочное отображение. И подслушанный разговор об умыкании Антиоха Санковича, и сходка Струйского с Дидимовым… Тихон не пожалел красок, чтобы живописать коварный замысел сановных татей, состоящий в умыкании Предводителя дворянства аккурат на именинах самой знатной дамы губернии. Да не когда-нибудь, а накануне первых в гиштории отечества выборов градоначальника!

– А как же Манефа? – напряженно спросил Буженинов. От его похмельного страдания, кажется, мало что осталось. Сейчас комендант походил на гончую, едва уловившую дух зайца – как она замирает с вытянутыми в струну лапами, готовая броситься по следу при малейшем намеке, в какой стороне прячется длинноухий. – Девицу-то видали? Ведь у вас по ее делу сведения, как я слышал?

– Манефа? – растерялся Тихон. – Нет, на ее след мне пока напасть не удалось.

Буженинов вышел из-за стола и остановился подле гостя, который сидел в кресле, и весь его облик приобрел откровенно зловещие черты. Комендант как будто находился перед неприятелем, застывшим в отдалении на своих позициях, и высматривал в его построениях брешь, намереваясь направить туда главный удар воинства.

– Что же получается? – медленно проговорил он. – Видный подданный Ее Величества Дидимов в обход государева заказа мастерит на казенном заводе невиданное оружие? А заодно готовит похищение самого достойного кандидата на пост градоначальника? С какой целью, как вы полагаете?

– Очевидно, чтобы самому занять эту почетную должность, а затем отколоть от России Рифейское королевство! – в порыве вдохновения предположил поэт.

– Так-так, – пробормотал полковник.

Вслед за этим он принялся расхаживать по кабинету, порой оглядываясь на посетителя, а в глазах его мелькал поистине диавольский огонь, в котором проглядывало восхищение и даже восторг.

– Вы никому о своих разысканиях не поведали, Тихон Иванович? – спросил он наконец. – Сведения, видите ли, вельми щекотливые, неровен час не в те руки попадут… Другое дело, Императрице их донести, но о том лучше мне озаботиться, верно?

– Спозаранку сюда ринулся, – заверил его Тихон.

– Прелестно, прелестно… А как же все-таки марсианцы? Это ведь они, помнится, Манефу Петровну на воздухолете умыкнули? Или вы опять же подозреваете барона Дидимова, раз уж он похожее злодеяние спланировал? Хорош же он в таком случае – «выкрал» собственную дочь, негодяй! Кстати, от ползающего самохода до воздухолета, по-моему, один только шаг.

– Хм… Не стану напраслину возводить, сударь, – счел нужным уйти от прямого ответа граф Балиор. – О том дидимовские прихвостни помалкивали, Манефу ни словом не помянули. Возможно, заводчик наш решил скорбную гишторию с дочерью к своей пользе обратить, и на пришлецов умыкание Санковича списать.

– Вот как? Час от часу не легче!

От марсианцев пока еще рано было отказываться, в этом Тихон не сомневался. Акинфию во всяком случае куда проще и безопаснее жить, если все будут верить в их посещение – глядишь, тогда и Манефино откровение, буде она по злобе разоблачит похитителя, не воспримут всерьез. Впрочем, в этом вопросе все было не так легко: обыскав заросли, дидимовские тати вполне могли найти сломанный аппарат механика, а от него до публичного опровержения марсианского мифа уж точно один шаг.

– Благодарю вас за необыкновенные сведения, сударь! – Буженинов с чувством пожал руку поэта и даже встряхнул ее. – Давно подозревал, что наш хитроумный заводчик только прикидывается законопослушным подданным! Что там у него на фабрике делается, одному Господу ведомо, да и то вряд ли, – хохотнул он. – За дымом вонючим разве что углядишь? Другое дело – может, он там фальшивые червонцы отливает?

– Вот именно! – подхватил Тихон и вскочил в порыве чувства признательности.

Комендант возбужденно обошел кабинет по кругу, невидяще глядя перед собой, и снова остановился перед посетителем. Теперь он был деловит и собран, как и подобает военному человеку на службе Отечеству. Тихон буквально с обожанием уставился на Буженинова – надо же, какой понимающим и умным человеком тот оказался. Удивительно, что даже не усомнился в здравомыслии поэта – а ведь как опасался сего бедный Матвей Степанович Толбукин! Выходит, напрасно переживал начальник типографии.

– А теперь доверьтесь нам, Тихон Иванович, – убежденно проговорил комендант. – Шутка ли, с самим Дидимовым схлестнуться? Куда вам одному против эдакого монстра! А вот у нас найдутся методы, так сказать, чтобы с ним сладить. Перво-наперво получить неопровержимые улики, а там и арестовать за прегрешения. Полагаю, господина президента Берг-коллегии Шлаттера также стоит уведомить, чтобы по своей линии инспекцию выслал. Я, знаете ли, таких полномочий буду слишком долго от Санктпетербурга требовать, чтобы обыск на заводе учинять, да и не разберусь толком, что там делается.

– И не дайте ему князя Санковича умыкнуть! Один день ведь всего остался. Когда еще комиссии приедут?

– Vous ne vous inquiétez pas, brave de cela notre poète[52], – усмехнулся Буженинов. – Поезжайте в имение, отдохните от доблестных трудов…

– Да, конечно!

– И не пропустите завтрашний бал, где мы отпор умыканию дадим по всей строгости закона.

Тихон в полном благолепии покинул кабинет полковника и выскочил на улицу, окрыленный удачей. Помахав дежурному постовому возле Управы, он отвязал коня и вскочил в седло. На сердце было радостно от успешно провернутого дела – теперь-то уж проклятые кошевники не уйдут от расплаты! И дурак Акинфий не пострадает, ведь Манефа до самого умыкания останется под его попечением и не выполнит, следовательно, угрозу разоблачить механика.

Как ни поверни, со всех сторон выходило складно. Оставалось только отразить возможный наскок дидимовских татей, которые нынче, без сомнения, по-прежнему рыщут по губернии в поисках Тихона с Манефою. Ну и пусть! Теперь уж, даже если им удастся погубить графа Балиора, планы их злодейские все равно порушены, а это главное.

Поэт свернул в тот же узкий проулок, залитый помоями, и наново напялил на голову вместо приличного парика черный, также и бороду нацепил.

«Быстро, однако, он мне поверил, – с восхищением подумалось ему. – Вот что значит отсутствие моего мысленного контакта с марсианцами и здравый смысл этого военного человека. Что земное, то понятно всякому». Бумаги с завиральными писаниями зашуршали в кармане рокелора, подвигнув тем самым поэта к мысли подкинуть их супруге князя Санковичу. Власти в лице коменданта уведомлены, отчего бы не насторожить заодно и объект умыкания?

Тут Тихон как раз выехал в полном машкераде на Вознесенский проспект и двинулся вдоль тротуара в направлении реки. Городской дом князя Санковича располагался неподалеку от парка, на противоположной от «немецкого» дома стороне проспекта.

Время приближалось к обеденному, и улица постепенно наполнялась чиновниками самых разных рангов и званий. Кто посолиднее, садился в собственную карету, служивые помельче кликали извозчиков, а самые ничтожные разбредались пешком. На Тихона, как он с неудовольствием заметил, обращали повышенное внимание. Как видно, его алые сапоги купно с прическою заставляли вспомнить диких башкир, а то и страшного Антипку Рогачева.

Не доезжая до парка, Тихон переехал проспект, свернул к особняку Санковича и остановился подле чугунных ворот. Сквозь прутья виднелся облетевший сад и желтый двухэтажный дом с колоннами, а также круглый бассейн с водометом, неработающим по случаю осени. Украшали бассейн фигуры Посейдона на колеснице и Наяды с Тритонами.

Между кустами с метлою прохаживался садовник и сноровисто выковыривал из-под растений павшие листья.

– Эй, братец! – позвал его Тихон.

– Что вам угодно, сударь?

– Подойди-ка сюда.

Вытянув метлу наподобие фузеи, садовник с каменной физиономией приблизился к воротам и замер в двух саженях от них.

– Вот, передай княгине…

Поэт просунул листы с безумной повестью между прутьев и бросил их на дорожку. Подписи под этим сочинением, по счастью, он не поставил, и само оно было составлено так, что об авторстве можно было только гадать. Чисто анонимная писулька, словом. Хорошо хоть никаких наветов на земных людей там не имелось, одни марсианцы бичевались, поэтому Тихон и позволил себе поступить таким странным для благородного человека образом.

– И чтобы лично в руки! Да не вздумай сам читать, там важные секреты.

– Грамоте не обучены. А… А от кого?

– От незнакомца в красных сапогах.

– Госпожа княгиня еще почивает, сударь!

– Когда проснется, болван, тогда и передашь.

– Будет исполнено!

Работник подвинул к себе бумаги графа с помощью метлы, словно имел дело не с безобидными листками, а с дохлой гадюкой, потом все же поднял их и понес в вытянутой руке к дому.

Теперь вроде других дел у Тихона в городе не оставалось, и он с чистым сердцем собрался посетить трактир и отметить удачный визит к полковнику. Вот только прямая видимость дома, в котором снимал квартиру Анкудин Накладов, смущала его. Поколебавшись недолгое время, Тихон направил коня в сторону жилища татя.

С счастью или нет, а немка сообщила ему:

– Анкудьин уже два дня не ночевать! Я даже волновайся за его здравие. Фи не видеть сей молодой человек нигде? Ох, ваш лицо мне знаком, господин. Мы встречался давно?

– Не думаю, – ответил поэт и откланялся, пока дотошная хозяйка не принялась дергать его за бороду.

Вообще, появляться рядом с людьми и тем более беседовать с ними было рискованно – слишком ненадежно реквизит сидел на голове графа Балиора. А все-таки, что такого могло случиться с мерзавцем Накладовым, что он не появляется дома? Неужели Дидимов призвал своего «карманного» экзекутора в леса? Что еще более вероятно, усатый тать оказался призван в летучую ватагу, что прочесала Облучково и Разуваевку в поисках девицы Дидимовой.

«Воистину я разворошил осиное гнездо, спасибо за то Акинфию», – с досадой подумал Тихон. В то же время такая жизнь нравилась ему куда больше, чем бесплодные поэтические штудии в имении, от которых одна только дурная слава. Но притом и порядочное облегчение испытал поэт, сбагрив неподъемное дело Дидимова на плечи истинного патриота Буженинова. Негоже простому подданному Императрицы, к тому же небогатому, взваливать на себя бремя обустройства российского общества, на то государевы органы имеются.

Тут Тихон увидал на Вознесенском проспекте конного капрала Тотта – до него было саженей двадцать, и он уже поглядывал в сторону поэта. Не иначе гишпанские сапоги влекли взор вояки. Граф Балиор неспешно свернул на другую улочку и пришпорил коня, едва пропав из вида жандарма. Встречаться сейчас с доблестным блюстителем порядка было рискованно.

Эта опасность навела поэта на мысль поскорее уносить ноги из Епанчина, пока его не остановили для допроса. Бодрой иноходью он миновал Дворянское Собрание, перебрался на соседнюю улицу и почти проехал мимо «своего» трактира, как приступ жажды взял над ним верх и принудил спешиться.

У входа в трактир сидел согбенный старик в дырявом стеганом халате и с ермолкой для подаяний, и поэт с ошеломлением узнал в нем бухарца, у которого покупал на Мясопустной ярмарке китайские резные фигурки. Чуть не вскричал в удивлении: дескать, что ты тут делаешь, добрый человек? Неужто разорился? А еще год тому назад длинные усы старика бодро топорщились кверху, и торговал он с прибытком – китайкой и зенденем, киндяком и дамашкой, да и прочими редкими товарами из Поднебесной.

– Дай тебе Бог здоровья, юноша, – перекрестился старик, подметив интерес поэта к своей персоне.

– И тебе, отец. – Тихон опустил в ермолку алтын.

Часто ему батюшка вспоминался, когда он нищим жаловал, и слова родительские. «Велено давать просящему, – говаривал Иван Балиор. – Помощь ближнему словно магнит Духа Божьего привлекает, особливо когда одаряешь монеткою из искреннего к бедному человеку сочувствия, и бывает от Духа того подлинное просвещение».

В углу, как обычно, коротал время за кружкой медовухи бывший купец Парнушин. Граф Балиор взял бокал поддельного токайского вина и сел к нему. Купец был одет еще хуже, чем в прошлый раз – его вретище скоро грозило расползтись по швам, а ведь близилась суровая рифейская зима! Видать, кунтуш его, и мужицкие порты, и красная рубаха, что зияли дырками и небрежными заплатами и в которых он «щеголял» во время предыдущей встречи с графом, вовсе рассыпались.

Остроту взгляда тем не менее этот опустившийся мужлан не утратил, приветив поэта такими словами, произнесенными шепотом:

– Что это вы, Тихон Иванович, в таком загадочном виде гуляете?

– Неужто борода отстала?

Он поправил за ухом хлястик, и Парнушин поднял большой палец – дескать, теперь гораздо лучше. Поспешное бегство от капрала плохо повлияло на маскировку.

– Чем нынче интересуетесь, ваше сиятельство? Или опять Манефою Петровной?

– Почти… Что-нибудь о самом Петре Дидимове слыхать?

Парнушин, по своей гадкой привычке, выжидательно уставился в коновку, и пришлось поэту кивнуть – видать, кое-какие сведения и вправду имелись. Бывший купец расторопно метнулся к кравчему и наполнил сосуд вожделенной влагой.

– Сегодня рано утром он с комендантом Бужениновым воротился откуда-то с юга, – как можно тише проговорил осведомитель. – То ли от Струйского, то ли еще откуда, непонятно. За каретой скакало еще пятеро, похожих на чиновников с дидимовского завода. Это я своими глазами видел…

– А был среди них усатый с костлявым носом, мерзкий такой?

– Точно, был, – удивился Парнушин. – Мне он тоже не понравился. Вот он-то непременно у Дидимова служит, сколько раз видал, как из заводских ворот выходит. У самого Пьера стрижется, кстати.

Тихон похолодел. Все его благостные чувства словно съежились под натиском зимней стужи, а довольство от удачного дня превратилось в тревожное недоумение.

– А Манефа?

– Не замечена. Может, она и сидела в углу кареты, но это вряд ли.

– Да как ты их разглядел-то? – попытался уцепиться за остатки своего спокойствия Тихон. – Через дверцу?

– Господину полковнику сильно нездоровилось, и он поминутно останавливал возницу, очень уж трясло на прошпекте, – прищурился бывший купец. – Кричал громко и ругался, и дверцу нараспашку держал, чтобы дышалось легче.

– А Дидимов?

– Тоже был не слишком хорош, в помятой одежде, но улыбался. Даже порой хохотал вельми оглушительно, будто был чем-то до крайности доволен. Это очень странно для безутешного отца, верно?

– Напились у Струйского…

– Того не видал, не скажу, а расспросить народ времени не было.

Творилось нечто загадочное! И графу Балиору с каждой минутою казалось все навязчивее, что он по своей воле забрался в кокон самоуспокоения и не ведает чего-то крайне важного – так муравей может нежиться на солнышке и не замечать лошадь, что пасется рядом с ним и готовится слопать пучок травы, ставший муравью прибежищем.

Метафора была очень неприятной и словно окунула поэта в прорубь вместе с его черным париком.

– Что-то вы прямо с лица спали, ваше сиятельство, – сказал с тревогой бывший купец.

– Оголодал, не иначе…

Поэт подозвал мальчонку и заказал уксовника с галантином, а также повторный бокал вина. Разочарование и нешуточная тревога настолько овладели им, что требовалось немедля погасить их доброй трапезой, а трактир этот позволял искусно приготовленной пищей забыть обо всем, хотя бы на время.

Парнушин же тактично допил медовуху и отбыл по своим таинственным делам, напоследок заверив графа, что маскировка для полутемного заведения вполне пригодна, а вот при свете дня лучше избегать близкого общения.

Поглощая яства, Тихон напряженно размышлял. Радостный облик Дидимова поутру и его рандеву, очевидно начавшееся с вечера, с комендантом наводили на самые печальные выводы. Судя по всему, ватаге кошевников удалось-таки повторным набегом на Облучково обнаружить Манефу Петровну. Очень может быть, что и осведомители полковника из мещан участвовали в ее поисках, раз их начальник лично побывал на пьяной сходке с заводчиком.

С чего бы им иначе пировать? Не иначе, Манефа заново найдена и взята под опеку, а значит, и несчастный влюбленный механик схвачен в оборот и уже пребывает в силках Управы, пусть и не помещен пока в острог! Предполагать можно было самое худшее – а именно, вся цепочка событий от умыкания девицы до ее прибытия в усадьбу Маргариновых уже ясна Дидимову и коменданту, оттого и радостно им. Может, и пьянствовали они не у Струйского, а в самом Облучково, да с довольной Манефою!

– Все было напрасно… – в отчаянии прошептал Тихон, невидяще глядя в окно, на заведение парикмахера Пьера. – Глупости сочинял, карты Буженинову все раскрыл, о благе отчизны и губернии пекся… И что же?

Он впился зубами в кусок мяса и яростно зажевал его.

Вся эта эпопея от начала до конца привела поэта в такое глупое положение, что ему стало нестерпимо стыдно и больно. Послужить игрушкой в руках вздорной девицы и ее коварного папеньки, явить себя полным глупцом и болваном! Биться насмерть за спасение прекрасной девы, горячо вещать перед лицом полковника об опасности похищения – и все это лишь для того, чтобы в конце концов ощутить себя сусликом на пути псовой охоты!

«Так нет же, не бывать этому!» – скрипнул зубами от гнева граф Балиор.

– Что, мясо жесткое? – испугался очутившийся подле него служка, но поэт так глянул на него, что мальчика словно ветром сдуло.

Вот только чему не бывать? Умыканию князя Санковича или насмешкам над доблестью поэта? Ни то, ни другое Тихону крайне не нравилось. Нельзя сказать, что Антиох Санкович, довольно спесивый и пожилой человек, вызывал у него откровенную симпатию, однако и неприязни он не внушал – да и с чего бы, раз отдал беззаветному служению Императрице, в том числе и на воинском поприще, лучшие годы? Кроме того, князь с редким благодушием, насколько знал Тихон, относился к его поэтическим экзерсисам, и даже цитировал в мужской компании удачные, на его взгляд, стихотворные пассажи. Был не чужд земных удовольствий, словом, и оттого казался особо человечным по сравнению с выскочкой-бароном Дидимовым. Того-то, похоже, распирало от желчи по поводу собственного низкого происхождения.

Но больше всего графа Балиора обозлило отношение к его персоне. Положим, он сам виноват, что влез в чужие политические игры… А все ж таки обидно, черт побери, когда тебя за бестолковую пешку держат, которой довольно наплести с три короба – и вот она умиротворенно оседает в тиши поместья!

А еще разочарование в бравом коменданте жгло поэта, словно раскаленное клеймо. С каким усердием следствие вел, свидетелей опрашивал… Впрочем, его могли уже после к «делу» подключить, когда Манефа исчезла из Устьянского рудника.

Каков, однако, обширный замысел в губернии созрел, что такие видные деятели в нем участвуют, позора не убоявшись! Что такого им заводчик наобещал, что о чести дворянской позабыли? Не иначе фальшивых червонцев златые горы! Вон какую отлику за обнаружение Манефы назначил, наверняка из того же неправедного золота.

Может, и сам губернатор Хунуков с ними заодно? От такой чудовищной мысли Тихону едва дурно не стало, и он очнулся от скорбных дум. Пора было убираться из трактира, пока жандармы не нагрянули с вопросами – кто таков, почему в таком вызывающем виде?

Он расплатился двугривенным и вышел за дверь. Конь уже напился и пожевал сена, а потому был вполне готов к дальнейшим странствиям. Тихон оседлал его и направил к южной заставе – другого пути у него сейчас не было, в городе оставаться было и опасно, и глупо.

Ни холода, ни ветра в лицо он не замечал, так и миновал выезд на тракт, истово переживая собственное незавидное положение и какую-то тяжкую безысходность – что он мог сделать, как поступить в этом небывалом случае, когда вся подлинная власть в губернии против него? А губернатор высоко, попробуй еще к нему на прием пробиться! И не было у Тихона никакой уверенности, что князь Хунуков не замешан в этом вопиющем преступлении против Отечества. Только за Санковича и можно было поручиться, но ведь не приедешь к нему с призывом остановить захват власти Дидимовым? Посмеется, брюшком тряся, да и выпроводит вон с добрым словом вослед.

Пока поэт ехал и переживал, стало смеркаться, а благодаря тучам мир и вовсе как будто превратился в первый круг Ада. И левая рука словно сама натянула повод, когда впереди возникла развилка дороги. Путь Тихона лег в маргариновкие веси. Неодолимая сила влекла его к осязаемому центру всей заварившейся коллизии – Манефе Дидимовой.

Ландшафты были мрачны и пустынны, и никто не встретился всаднику с развевающимися черными локонами – бороду поэт спрятал в переметную суму, парик же оставил по причине холода. Через полчаса бодрой скачки он въехал на последний холм, за которым открывался вид на луговину с Облучковым и усадьбу механика на взгорке. Горело в ней всего два окна – одно в первом этаже, со стороны кухни, а второе под крышею, скорее всего в кабинете Акинфия.

Когда граф Балиор подъехал к дому, сумрак уже полностью овладел миром. Последнюю сотню саженей поэт проделал неспешно, дабы не потревожить имение стуком копыт. Хотя ветер был силен и пригибал к земле голые ветви садовых деревьев, так что особо можно было и не таиться.

Оказалось, что свет горел не только в кухне, но и в гостиной. Тихон спешился и привязал коня к стволу яблони, а затем обогнул дом и приблизился к окну, завешенному шторами из индийской бязи. Сквозь нее можно было разглядеть, что творится в комнате, самому же остаться незамеченным.

В гостиной находилось трое, и все – гости.

У камина с бокалами расположились Фаддей и Манефа, и судя по их оживленным физиономиям и ужимкам, они вели завлекательную беседу. К сожалению, ее содержание осталось неясным – очень уж ветер шумел, не давал ничего расслышать. Одеты они были весьма вольно, практически negligé, на ногах – тапочки, а париков и вовсе не было, вот только пышные вороные волосы девицы едва удерживались от вольности желтым атласным чепчиком à la debâcle.

Третьим был мерзкий усач Анкудин Накладов, он восседал поодаль на диване и криво ухмылялся. Рядом с ним стоял полный снеди поднос, из которого экзекутор тягал то и дело ягоды и прочие сласти.

– Вот те раз, – пробормотал граф Балиор и присвистнул.

Пожалуй, это зрелище подспудно им ожидалось – оно лишь подтвердило его догадки о возвращении Манефы Дидимовой под крылышко отца. Непонятно только было, куда подевался Акинфий и как он терпит такое неприятное отлучение от возлюбленной. Сам же поэт при виде девушки, любезничающей с кошевником, не почувствовал почти ничего, кроме досады на самого себя за прежнее страстное увлечение. И все же мимолетная ревнивая ярость на татей, особенно Накладова, слегка резанула ему сердце. Однако он уже был не тот влюбленный юнец, что взирал на прелестную Манефу как на богиню – нет, он успел вкусить немало горьких плодов тесного знакомства с нею.

И сладких тоже, чего уж там… Вот они-то и вызвали в душе Тихона главную горечь. Он на минуту прикрыл глаза и вернул себе спокойствие и понимание, для чего он сюда явился. А именно, встретиться с другом наедине, если это возможно, и раскрыть ему глаза на жуткие планы заводчика. Вот только где он, Акинфий?

«Неужто зарезали? – обожгло Тихона. – И Фетинью с прочими слугами заодно! Нет, это было бы слишком».

Он отошел от дома и огляделся. Окно наверху по-прежнему было освещено, вот туда-то и надо было добраться.

Граф Балиор двинулся вокруг усадьбы, пригибаясь напротив окошек – он не хотел, чтобы его заметили, буде в темной комнате окажется еще кто-нибудь из дидимовских пришлецов, вздумавших почивать в людской, библиотеке или даже курительной. Да и вопли перепуганной Фетиньи, ежели она еще здравствует, были бы сейчас неуместны.

Влезть наверх по наружной стене дома, пожалуй, нечего было и стараться. Мало того, что теплый рокелор стал бы путаться в ногах, так еще и уверенности у Тихона в своем умении карабкаться по гладким бревенчатым стенам не было. Поэтом он достиг задней стороны дома, откуда в сад выходила наполовину застекленная дверь, и поднялся на широкое крыльцо. Непогода нанесла сюда целые ворохи багряных листьев, и они густо зашуршали под ногами поэта. Негромко поскрипывала цепь летних качелей, колеблемых порывами ветра.

Просунув кинжал в щель, Тихон подцепил язычок замка и оттянул его вбок. Размякшая от сырости древесина не хотела подаваться, но поэт приналег на нее всей массою и с негромким хрустом победил замок. В лицо пахнуло плесенью от старой мебели, натолканной на веранду. «Свечу бы или колбу химическую», – подумал граф Балиор и притворил за собой дверь, но запирать ее не стал, чтобы не возиться при отступлении.

До его слуха донесли веселые голоса из гостиной. Старясь ступать так, чтобы половицы не заскрипели, поэт двинулся по черному коридору, касаясь стены рукою. Пальцы наткнулись на картину, и он поспешно отдернул их, чтобы не обрушить произведение искусства на пол. По бокам остались библиотека с курительной, но заглядывать в них он не стал, а сразу отправился на второй этаж. Подслушивать разговор татей с Манефою никакого желания не возникло – явного смысла в этом поэт не видел. Скорее всего, вертопрашка любезничает с отцовыми прихвостнями, обмениваясь с ними сальностями в духе Тихоновых виршей. От такой мысли кровь прилила к лицу поэта, и он стиснул кулаки от гнева и досады на себя прежнего, изнемогавшего от страсти к прелестной девице Дидимовой.

«Довольно ее вспоминать!» – осадил он себя и продолжил путь наверх.

Ветер ощутимо задувал по коридору, шевеля одежду и черные букли графа Балиора – как видно, балконная дверца отчего-то была приоткрыта, так же как и кабинет Акинфия. Тихон заглянул в щель и увидел друга склонившимся над столом с пером в руке.

– Манефушка, ты? – спросил он.

– Я бы не стал шуметь на твоем месте, – отозвался поэт и затворил за собой дверь.

Уповал он только на спокойствие и выдержку отставного поручика, который не ударится в крик при виде старого товарища. И верно: Акинфий лишь воздел в удивлении брови и отложил перо в сторону, но вскакивать не стал.

– Тихон? Как ты сюда попал?

– Через садовую дверь.

– Но…

– Пришлось взломать, извини. Нас не слышно?

– Не хочешь встречаться с рудничными татями? – криво ухмыльнулся механик.

Тихон уселся сбоку от стола и наткнулся взглядом на пузырек с ядом, который он выложил тут вчера. Рядом с ним так и лежали три тонких железных стрелы. Поэт взял одну из них и повертел пальцами, отчего Акинфий неожиданно изменился лицом и сделал движение в сторону выхода.

– Не узнаю тебя, друже, – укоризненно сказал граф Балиор, и механик замер, а потом виновато улыбнулся. – Неужто дидимовские тати тебе стали как родные братья, и ты готов бежать к ним за помощью, чтобы они меня прирезали?

– Прости, братишка, я в последние дни сам не свой, – повинился Акинфий. – Столько глупостей натворил, что еще одна – сущая мелочь… Да ведь они сами того и гляди нагрянут, куда денешься?

– Потолкуем или на ножах подеремся, выбор невелик.

– Ну, коли так… Берегись, впрочем, у Фаддея пистоль имеется.

Тихон увидел на краю стола известное сочинение «Système de la Nature» и подле него стопку рукописных листков со звонким заголовком «Устав Природы».

– Давно ли ты стал вольнодумцем? – неприятно поразился поэт.

– То для себя, между делом балуюсь, все одно не напечатают, – отмахнулся Акинфий. – Меня как ученого многие явления занимают, а не только всеми признанные… Вот, погляди лучше сюда, по заказу самого Дидимова паровой воздухолет разрабатываю.

Ученый развел руки в стороны, будто являя перед взором друга обширный документ, расстеленный на столе. Тот и в самом деле содержал малопонятные символы, схемы со стрелками и кругами, а также замысловатые формулы типа невтоновских, коими полны труды великого аглицкого гения.

– Так ты теперь у Дидимова в услужении? Забыл, как его тати чуть тебя не порешили?

– Он заплатил мне за постройку будущей летательной машины и за лечение, приказал доставить разбитый тобою аппарат и обещал помощь людьми в его починке и усовершенствовании.

– Может, и еще чего посулил?

– Верно. – Акинфий отвел взгляд. – Манефу мне в жены отдать, ежели я не стану тебя привечать и ему выдам… Или благ посулю несметных, каковые он тебе обеспечит после выборов.

– А знаешь ли, что она сейчас в компании с Фаддеем и Накладовым веселится?

– Это неважно, – с отголоском боли, но твердо ответил механик. – Что ты понимаешь в истинных чувствах, стихоплет? Она выказала мне свое искреннее расположение и покорность отцовой воле, мы вчера трапезой скрепили наш устный уговор. И Дидимов, ежели помнишь, не простой заводчик, а дворянин, самой Императрицей за его заслуги отмеченный.

Поэт не узнавал друга. Он ли – испытанный в боях отставной прапорщик, верный соратник фельдмаршала Салтыкова? Талантливый ученый и прозорливый испытатель механизмов, наконец? Эх, что с человеком слепая любовь творит! И ведь не расскажешь такому обо всем, чему стал свидетелем в руднике, да какие услады от девицы Дидимовой в небесах и в избушке приобрел – враз возненавидит, терзаться ревностью начнет! Нет, граф Балиор не мог выставить друга на посмешище в его собственных глазах, также как и позволить ему играть роль игрушки в руках могущественного заводчика. Но что он мог поделать?

Только разоблачить сановного татя перед лицом всего дворянского сообщества и самой Императрицей, не прибегая к сплетням и наговорам, вот что.

– Так ты выдашь меня?

– Не настолько я еще опустился, чтобы старого друга предавать! – Взор Акинфия гневно сверкнул. – Но ты лучше иди прочь, пока сюда не явился кто-нибудь. А обо мне не тревожься, я сам свой путь выбрал. И тебе ли учить меня, недоросль? – хмыкнул он и почти весело улыбнулся, на мгновение напомнив Тихону прежнего товарища. – Ростом вышел, а смекалкою нет.

– Больше ты ничего не хочешь мне передать? О благах толковал дидимовских!

Тихон медленно обмакнул одну из стрел в яд и аккуратно поместил ее в карман рокелора, а механик сделал вид, что ничего не видит.

– Отлика тебе будет сторублевая, коли промолчишь и в Разуваевке будешь тихо сидеть, и на завтрашний праздник не поедешь. А ведь еще и генерал-губернатор полсотни накинет, когда ты героем предстанешь, спасителем девицы. Всероссийскую славу обретешь как храбрый победитель марсианцев, – невесело добавил он. – И журнал обещал учредить, а тебя его начальником сделать, чтобы ты таланты стихотворные на Рифейских верхах отыскивал да свои вирши без препон публиковал. Только отчего-то мне кажется, что ты слишком глуп и отвергнешь посулы…

– Ну почему же? – Поэт поднялся и прислушался – ему показалось, что внизу стало непривычно тихо. – А вот как образумлюсь? Мне сто пятьдесят рублей золотом совсем не лишние, пусть они даже фальшивыми червонцами отчеканены.

Акинфий вздрогнул и в смятении уставился на Тихона, но тотчас преодолел замешательство и принял прежний гордый вид. Впрочем, видно было, что внутренняя душевная борьбе в нем совсем не затихла, хотя разум ученого и принял уже решение.

– Опомнись! – сказал он. – Когда еще столько и задаром обретешь, дурак?

– Истинно дурак, – кивнул поэт. – Одного не пойму: что он во мне такого опасного углядел, чтобы такие несусветные призы предлагать.

Он и в самом деле недоумевал, отчего всемогущий заводчик решил притянуть безвестного и бездарного, в общем, поэта на свою сторону, за какой надобностью? Неужто для того лишь, чтобы он потом сочинял пространные оды и славил тем самым доблесть и благочестие Дидимова, узурпатора и предателя престола? Что ж, какая еще от графа Балиора может быть польза… Личный живописатель Дидимова, придворный пиит! «Немалая честь, однако», – гневно подумал Тихон, но в то же время червь сомнения исподволь точил его дух и коварно нашептывал: слава всероссийская, деньги, светское коловращение с самыми наипрелестнейшими девами, личный журнал со стишатами…

– Изыди, сатана, – прошептал он сквозь стиснутые зубы.

– Что ты сказал? – Взгляд механика был остр словно кинжал.

– Я подумаю над его предложением.

– Покрепче подумай. А днесь иди, братец, пока твои проклятия не услыхали. А то ведь, коли схватят, так наград можешь и не дождаться – шибко ты Фаддею в вертепах Устьянских насолил. Прирежет…

Но было уже поздно – снаружи послышались шаги, а вслед за этим дверь распахнулась, и на пороге, качаясь, явилась сильно нетрезвая Манефа.

– Где мой умненький ко-отик? – развязно спросила она с замутненными вином, разбегающимися глазами. – Кто меня приласка-ает?

И тут Манефа заметила Тихона, который пораженно застыл на полпути между окном и выходом, будто статуя Праксителя. Девушка открыла рот, а глаза у нее сами собой распахнулись – и спустя долгое мгновение дом Акинфия наполнился ее пронзительным воплем.

– Я ли тебя не любил? – укоризненно спросил поэт, пробегая мимо нее.

– Тут Балиор! – внятно крикнула Манефа.

Но одними лишь воплями коварная дева не ограничилась – она цепко ухватила графа за полу рокелора и потянула на себя. Даже несмотря на порядочное опьянение, она не утратила живости и крепости рук – видать, совместные похождения с Тихоном, особенно последние часы, помнились ей теперь совсем не в розовом свете, раз она проявила такую решительность в борьбе с ним.

Пришлось Тихону дернуть за собой одежду изо всех сил, тогда только и отделался от прилипчивой девицы. Время, однако, было утеряно – по лестнице уже раздавался бодрый топот бегущих ног. Что ж, терять было нечего, не оставаться же в комнате-ловушке!

И поэт словно лесной тать решительно вывалился из комнаты, готовый сокрушить на своем пути хоть одного Фаддея, а хоть и обоих врагов. При этом он в качестве единственной защиты, помимо физической силы, сжимал в руке отравленную стрелу – дабы пырнуть ею противника. Однако пустить ее в ход он не успел, пусть и ткнул в сторону приближающейся снизу черной фигуры. Не достал! Зато тать отдернулся назад, ухватился за перила, и в свете кабинетных свеч блеснул ствол пистоля. Это и спасло бравого поэта. Будучи предупрежден, он глядел только на оружие врага и успел отследить, как оно вздергивается вверх и дуло уже целит прямиком в отличную мишень – живот Тихона. Предельным напряжением ног Тихон бросил тело к стене, в обратную от прежнего движения сторону, и в ту же секунду уши его заложило от грохота. Из дула полыхнул сноп искр вперемешку с пламенем, но перед ними на волю вырвалась смертоносная пуля. Она с хрустом пропорола одеяния графа, и бок его ожгло, словно к нему приложили раскаленный прут.

Тут снова завизжала Манефа, однако высунуться из кабинета Акинфия никто не посмел – ни она, ни механик.

Стрелявший как будто верил, что Тихон бездыханным рухнет на ступени, а потому и не ожидал такого резкого наскока со стороны противника. Поэт же, не дав себе ни секунды на переживания и анализ ощущений – велика ли рана? – ринулся вперед и моментально двинул врагу носком ботфорта в пах. Проверенный в вертепах прием, простой и действенный.

По задранной в приступе резкой боли физиономии он с удовлетворением понял, что перед ним Фаддей. И не отказал себе в удовольствии опустить на лоб проклятого татя тяжкий кулак. Пистоль с глухим стуком упал на лестницу, а следом за ним и сам кошевник. Из глотки его вырвался нечеловеческий рык, полный страдания и ненависти, и в последнем усилии досадить графу Балиору Фаддей вытянул руки со скрюченными пальцами и вцепился тому в рокелор, совсем как Манефа.

– Да что вы мою одежду лапаете? – рассердился Тихон и наподдал в рожу татю коленом.

Правда, милосердно поддержал того за шиворот кафтана, чтобы не покалечить человека, пусть и мерзавца, совсем уж насмерть. Лестница была весьма крутой и высокой, катиться по ней можно было долго и громко, больно пересчитывая кости.

Пора было делать ноги из этого душного обиталища предательства и разбоя! Перескакивая через ступеньку. Тихон сбежал на первый этаж и тут вспомнил, что еще не видел Анкудина Накладова.

– Ускачешь – тебе же хуже будет! – крикнула сверху Манефа. – Останься лучше, повинись, отлика-то тебе знатная выйдет!

– N'ont pas capturé, tellement d'or attirez[53], – презрительно бросил в ответ граф Балиор и скрылся в тени, рядом с близким поворотом в нужный ему коридор, ведущий к садовой двери.

Эх, сейчас бы факел, ткнуть во мрак да подпалить усищи коварному экзекутору! Наверняка ведь, ежели не трус последний, притаился где-то поблизости с пистолем или кинжалом, чтобы поразить поэта в спину. А может, и в лицо не убоится взглянуть, сволочь.

Сверху донесся резкий Манефин голос – как видно, она принялась отчитывать будущего супруга за проявленную им мягкотелость и неумение обуздать «суетливого» товарища. Акинфий молчал, или же отвечал так тихо, что расслышать было невозможно.

В боку у поэта стало саднить, и он почувствовал под поясом капли теплой влаги. «Ранен!» – ожгло его страшное, и он в панике ощупал больное место, ожидая, что мир лопнет нестерпимой болью – отпустит азарт схватки, а тело наконец достучится до разума: дескать, что же ты делаешь, человек, когда положено тебе валяться без чувств, кровью истекая? Но ощутил Тихон лишь слабое жжение, никак не похожее, по его представлениям, на боль от проникающей пулевой раны. Повезло, кажется… Прошел свинец скользом, едва оцарапал кожу, пощадил сумасбродного «воителя».

Тут ему под руку попала швабра, как нельзя более уместный сейчас инструмент. Тихону уже было невтерпеж, вот он и схватил деревяшку покрепче, размахнулся и ткнул ею за угол. В ответ послушался свист воздуха, и древко в руке поэта дернулось от незримого удара. «Нож!» – догадался Тихон. Не теряя преимущества, он вновь направил палку во тьму и выступил из-за угла.

Медлить было глупо – сверху уже слышались злобные стоны поверженного Фаддея. Тать шебаршился на ступенях, будто огромная крыса, приходя в чувство.

На фоне садовой двери мелькнула тонкая фигура Накладова. Поэт ткнул ее шваброй и добился сдавленного ругательства.

– Ага! – подбодрил он себя и стал наступать во тьму.

Схватка походила на кротовью – будто два полуслепых зверька сцепились когтями во мраке и теснят друг друга, рычат как бесноватые. На стороне Тихона была длина его «оружия», а за Анкудина – острота его кинжала. Вынуть свой поэт сразу не сообразил, а теперь уже поздно было, да и шваброй теснить противника было куда сподручнее.

Когда план всадить лезвие в грудь расслабленного врага не удался, экзекутор потерял уверенность, если она у него была, и орудовал с отчаянной безысходностью.

– Фаддей! – вскричал он тонко. – На помощь, уйдет ведь!

– Уйду, и тебя с собой прихвачу, – поддакнул Тихон. – А там и закопаю живьем в сыру землю по самое горло, на кладбище!

Этот поэтический экзерсис произвел на татя самое неожиданное действие: он взвизгнул и метнул в графа Балиора клинок. Но сделал это так неумело, что тот лишь просвистел в вершке от головы врага, даже парик ветром не пошевелил. За спиной у Тихона раздался ответный вскрик, исполненный боли.

Но оглядываться и выяснять, что там стряслось, времени не было. Следовало развить успех, и Тихон с упоением огрел Анкудина по лопаткам, едва лишь тот развернулся в стремлении кинуться наутек. А заодно граф успел выхватить из кармана отравленную стрелу и метнуть ее вослед Накладову, метя в голову.

Но экзекутор был слишком проворен и не в пример поэту легок, удар шваброю оказался не очень болезненным, а стрела, похоже, не встретилась с плотью мерзавца. Словно огромная летучая мышь, мелькнул Накладов на светлом фоне. Тихон ринулся за ним, но настичь не сумел, лишь крепко ударился в косяк – хорошо хоть ноги во тьме не переломал, обо что-нибудь споткнувшись. Господь уберег!

Вслед ему грохнул выстрел, но Бог и тут подсобил поэту, направил пулю в дверную слюду. Осколки будто праздничный фейерверк брызнули в стороны, осели наверняка и в пышном парике, но вытряхивать их было недосуг, так же как и гоняться за вертким зайцем Накладовым.

Впрочем, экзекутор все же не избегнул яду. Он неподвижно отдыхал под яблоней с подвернутыми нелепо ногами. Пробегая мимо него, граф Балиор не стерпел и наподдал носком ботфорта негодяю по заднему месту.

Но каков мерзавец Фаддей! Оказывается, он не валялся без чувств на ступенях, а втихомолку перезаряжал пистоль да подкрадывался к увлеченному битвой врагу, чтобы прикончить того выстрелом в спину! Поделом же, братец, пусть тебе Анкудинов кинжал станет «добрым» угощением. Жаль, опять не смертельным, а то бы выстрела не последовало…

Довольно бодро поэт обежал имение прежним путем и с удовлетворением убедился, что конь его пребывает в здравии. Отвязав повод, Тихон вскарабкался в седло и легко стукнул шпорами алых сапог по бокам животного.

Уезжал он пусть и второпях, но с чувством законной гордости.

Глава 10-я,

в которой Тихона то и дело посещают тяжкие думы. – Прощание с Марфою. – Три окорока. – Тайный ход. – Во тьме катакомб. – На пороге злодейского логова

Граф Балиор был слишком поражен последними происшествиями и вынужденным предательством друга, чтобы связно рассуждать во время бешеной скачки. И коня, собственно, гнал он по той же причине – кровь так и бурлила у него в венах, лишь ледяной ветер и мог остудить ее. Дотоле и скакал как оглашенный, покуда не поразила его мысль: «Куда же мне, Господи, теперь податься?»

И жеребец его, почуяв послабление, перешел с облегчением на шаг. Тихон даже не заметил этого и принялся мучительно размышлять, сперва сумбурно и без всякой системы, а потом более взвешенно.

Итак, губернская верхушка в лице коменданта Буженинова, князя Струйского и заводчика Дидимова точно пребывает в тайном сговоре и лелеет замысел свергнуть императорскую власть. Может, и еще кого подключили – Казенную палату, например, Казначейство, Палату уголовных дел, Верхний земский суд… Да мало ли куда могли протянуться щупальца местного Креза Дидимова?

После этакой стычки с татями затаиться в Разуваевке и сделать вид, будто ничего не знаешь и ведать не ведаешь? Никто уже и не поверит! Спозаранку прискачут, едва лишь силы соберут, и такого натворят, что свет не мил покажется. И ведь запросто зарезать могут, с этих кошевников станется. Слишком уж много на карту ими поставлено, чтобы закрыть глаза на выкрутасы простого малоземельного графа и рискнуть колоссальным и чудовищным планом. А значит, по-тихому скрутят да вывезут в Устьянский рудник, скорее всего вместе с Марфою, и там уже погубят безо всякого зазрения! Куда проще, чем отлику выплачивать и пиитический журнал учреждать.

Тем более граф Балиор ясно дал понять, что подачками его не купишь.

Следовательно, залечь анахоретом в имении немыслимо. Уже завтра, в субботу, состоится во дворце генерал-губернатора бал, там-то и произойдет решительное событие – умыкание Предводителя губернского дворянства, князя Антиоха Санковича. Вот когда столбовая дорога к «законному» захвату власти будет перед заводчиком открыта!

И так, и эдак вертел Тихон в голове ситуацию, но с любого бока представлялась она ему отвратительной. В какой-то момент он даже почти пожалел, что не согласился сдаться и принять знатные условия Дидимова. Но смог бы он потом уважать себя, называться дворянином и гордиться славными предками? Нет уж, пусть недолго полетать на виду у Господа, чем копаться в грязи до конца дней, будто червь безмысленный.

В конце концов такая бестолковая благость снизошла на графа Балиора, что он даже стал подумывать, а не встретить ли ему татей с ружьем, словно американских индейцев за стеной своего дома-форта. А потом, вогнавши пулю в тушу одного врага, биться с остальными шпагою. Это было вполне благородно, однако настолько глупо, что никакие идеалы и честь подобного бы не оправдали. Вот так, уже подъезжая к Разуваевке, и пришел поэт к довольно безумной мысли – не дожидаться врагов безропотно, и не прятаться в какой-нибудь щели словно таракан, а встретить их лицом к лицу, но в такой момент, когда они не ожидают удара. Вот это будет и не слишком тупой, и не вполне самоубийственный поступок, как раз посередине.

Такое теоретическое соображение наполнило сердце Тихона гордостью. Оставалось лишь придать сухому стволу теории вид зеленого древа практики. Однако в помыслы поэта некстати вторглась близкая уже трапеза, ибо усадьба показалась с вершины холма – вот поэт и устремился к родным пенатам без единой внятной думы.

И вновь бедная Марфуша приветила его будто храброго воина, с турецкой войны вернувшегося. Насилу отбрыкался от слезливой девицы, только зычное требование подать ужин и образумило ее. А дырявый рокелор он свернул в комок и прикрывал им повреждение в аби, пока девушка не упорхнула в кухню.

Понятно, за всеми переживаниями Марфа не забыла наготовить яств и попотчевала барина галантином из куриных ножек и французским consomme с белыми сухариками.

– Ох, что-то вы с лица совсем спали, Тихон Иванович, – скорбно поделилась Марфа, подперев румяную щеку ладошкой. – Все в Епанчине да в лесах пропадаете, совсем стихотворство забросили! Уж я стосковалась без ваших виршей, которые про страстную любовь.

И добрая девушка потупила взор.

– Тому я решил конец положить.

– Конец! Да как же! Туда ли его надобно класть, барин?

– В том смысле, что виршами более не намерен увлекаться, ибо таланту мне Бог не дал. А без оного стишата сочинять – лишь чернила да бумагу на сор изводить.

– У-у… – заныла Марфа с выражением подлинного горя на круглом лице. – Ведь как у вас задорно выходило, что слезы от счастия наворачивались! И жар такой в теле разливался, что прямо рубашку на груди рвать хочется. То ли не народная любовь, когда всяк в губернии о вас ведает и вирши друг дружке пересказывает? А теперь что же? Как душеньку тешить станете, куда силушку молодецкую денете?

– А вот сейчас покажу…

Невзирая на приключившиеся с ним потасовки, а может и благодаря им, энергия Тихона не иссякла и требовала такого вот простого выхода. Еще и думы о будущем самопожертвовании во благо Отечества настроили поэта на фаталистический лад. Уж коли суждено ему погибнуть во спасение родины от злодея Дидимова, так вкусить напоследок неги сладостной!

Но думалось при том все больше о Глафире Маргариновой… Вот благородная девушка, не чета слабовольному братцу – и на выручку прискакала, и все грехи простила, приняла каким есть с чистым сердцем и полудетскою любовью.

Повидать бы ее напоследок, да нельзя, непотребно среди ночи будить и прощаться навеки. А ну как вернешься живым с поля битвы неравной? Нет, о намерениях Тихона девице Маргариновой даже знать не след. Намерений, собственно, внятных у него и не было.

– А все ж печально без любовных виршей жить, – томно потянулась Марфа, чем спугнула мелькнувшую было в голове Тихона идею. – Ну что вы такой грустный, барин? Неужто снова их сочиняете? Слава тебе, Господи, выздоровел!

Она навалилась обширной и жаркой грудью на поэта и подергала его за нос.

– Помолчи-ка, Марфуша, не сбивай, – осадил ее граф Балиор и выбрался из-под могучих телес девушки. – А еще лучше пойди в кухню да собери мне котомку с мясом и прочими закусками.

– К чему? – ужаснулась Марфа.

– На ловитву поеду, ясно?

– Знаю ваши ловитвы! Барбоску на псарне держите, ружья не берете! В Епанчин поди снова едете, к тощей вертопрашке?

– Вот, значит, как ты думаешь?

Марфа заревела в три ручья, уткнувшись лицом в подушку. Разумеется, она скорбела вовсе не потому, что серьезно рассчитывала на нечто большее, чем такие вот незатейливые развлечения. Нет, Тихон с некоторой даже нежностью догадался, что бедная Марфуша подозревает барина в постельных развлечениях с другой простой девушкой, оттого и досадует – неужто ее горячей ласки недостаточно? Все эти горести моментально нарисовались на искренней физиономии девицы, когда она с обидой уставилась на поэта.

– Нет у меня никаких вертопрашек.

– Поклянитесь!

– Вот тебе крест.

– А почто на ночь глядя едете?

– Ладно, слушай меня и запоминай, – решился Тихон. – А когда приедут давешние тати, все как есть им выдашь, что я тебе сейчас скажу, да только не признавайся, что я тебе разрешил им все рассказать.

– Что вы такое говорите, барин? – От ужаса Марфины слезы в тот же миг высохли. – Ничего не понимаю!

– Тьфу ты, пропасть.

Насилу Тихон втолковал неразумной девице, что намерен провести изыскания в районе Устьянского рудника – дескать, якобы там еще осталось золото и можно отыскать один-другой самородок. А поскольку пес в таких рудознатных делах только помехою может стать, ибо залает непременно в такой миг, когда таиться надобно, то и не нужен он в походе. Также как и ружьецо – а вот припасы надобны в изрядных количествах.

– Ишь ты, золото, – загорелась Марфа. – А потрогать дадите самородок-то? Али сразу в заклад снесете?

– Там поглядим.

– Золото, надо же… А это что за страсти у вас на боку?

Она склонилась над ранением Тихона и в ужасе вытаращила круглые глаза. Слезы снова показались в их уголках, а лицо съежилось в страдальческой гримасе.

– Об сучок оцарапался, – поспешил утешить чувствительную девицу граф Балиор. – В лесу и не то бывает!

Но Марфа не успокоилась, пока голышом не сбегала в кухню и не принесла из шкапа потребную лекарственную мазь, донельзя вонючую, и не втерла ее в рану. Только разбередила! Однако пришлось вытерпеть, чтобы не вступать с девицею в лишние споры.

Итак, снабдив ее связной «былиной», Тихон приступил к сборам. Спать ему по причине душевного возбуждения не хотелось, хотя в прочие дни он, без сомнения, уже давно пребывал бы в царстве Морфея.

До праздника в честь госпожи Хунуковой оставалось меньше суток, и все это время поэту предстояло провести вне людских глаз, но вовсе не в диких околорудничных лесах, как он наплел служанке. Какой был смысл там обретаться, вдали от грядущих событий, которые грозят потрясти основы государственности? Нет, его обязанность как честного человека и дворянина – подстеречь врага и обезвредить его в момент преступления, коли власти в лице коменданта не желают исполнить долг. Случится удача на стороне графа Балиора, то быть ему во славе и почестях, в противном же случае хоть стыдно перед смертью не будет, что потворствовал аспидам.

А тати пусть головы ломают, куда злейший враг подевался и что задумал, вовек не догадаются. Вряд ли они поверят в Марфины уверения, будто он моет золото в Рифейских горах. С другой стороны, почему бы графу и не спрятаться от мести кошевников подальше от Епанчина?

Пока озадаченная девушка собирала барину полную котомку копченого мяса, хлеба и яиц с вареными овощами, сам он уложил с собою запасную одежду, парик la financière, спички со свечами и веревку.

Продырявленные пулей аби и рокелор поэт засунул в сундук с театральным реквизитом, а то не приведи Господь Марфа обнаружит, криков не оберешься.

Оставалось сообразить, как добраться до города и потом сразу избавиться от коня. Думать, впрочем, долго не пришлось – при трактире, в котором любил пировать поэт, имелся постоялый двор средней руки с конюшней, за пятак там с радостью присмотрят за животиной и не спросят, что за нужда заставила графа Балиора отдать ее на содержание. А расспрашивать трактирщика дидимовцы и не помыслят, ведь Марфа наведет их на ложный след.

Как ни противно было заново рядиться в фальшивые волосы, Тихон скрепя сердце сунул черный парик и бородищу в ту же суму.

На прощанье добрая девушка не вытерпела, облобызала пухлыми губами щеки графа Балиора, а потом едва не залилась слезами, будто провожала его не на изыскания в мирный лес, а на войну.

– Так что же на ночь-то глядя? – застонала она вдругорядь.

– Растащат слитки, Марфуша. – Тихон натянул уже чистый бешмет.

– Ну, тогда в добрый путь. Возвращайтесь поскорее! Ждать-то когда обратно, Господи?

– Дня через три, не раньше… Да скажи татям, что я на рассвете отбыл, золото в горах искать! Не бойся, меня им не отыскать.

Чтобы Марфа вновь не запричитала, поэт поторопился выйти вон. Пока еще решимость не покинула его, следовало как можно далее продвинуться в осуществлении плана. А то как ослабнет лютая ненависть, пригаснет благородный огонь в душе, так и в самом деле за самородками повлечет, в самый глухой лес губернии…

Конь был весьма недоволен, что его разбудили и увлекли прочь из теплого стойла, но Тихон был непреклонен. При свече он сам оседлал его и скоро вывел в ночь. Хотел заглянуть на псарню, чтобы попрощаться с верным Барбоской, но потом передумал – а ну как почует пес, что видит хозяина в последний раз, да завоет на всю Разуваевку. Плохим это станет напутствием.

Родные пенаты уже погрузилась в сон, даже собаки не перебрехивались. Природа растеряла остатки слабого дневного тепла, и на землю опустился заморозок – под копытами порой похрустывал ледок. Самому поэту почти ничего видно не было, разве что когда он взбирался на холм и оттуда едва просматривались фонари возле заставы, но жеребец и без всякого руководства трусил в нужном направлении.

Похоже, он дремал на ходу, а вот графу Балиору было не до сна. Не только холод бодрил его, но и размышления о прошлом и будущем. Позади виделись ему приключения в руднике, в поднебесье на воздухолете и скоротечные схватки с татями, а впереди прозревал он лишь стылый туман неизвестности. Как-то сложится его засада? Повторят ли дидимовцы методику первого умыкания, не нападут ли на князя Санковича в ином месте и времени? Никто ведь не запрещает им проникнуть в городской дом Предводителя и скрутить его сонным!

Одна только эта сокрушительная мысль могла вывести из дремы даже самого хладнокровного мстителя. Покатав ее в голове, Тихон был вынужден смириться с малостью своих сил – провести эту ночь и весь день под окном князя было невозможно.

И вообще, тати в подслушанном разговоре ясно сообщили, что умыкание назначено на время праздника во дворце Хунукова. Из того и следует исходить, коли другого не имеется.

Уже на подъезде к почтовой заставе графа Балиора посетила очередная безумная идея – испросить убежища в городском доме Маргариновых, но открыться притом одной Глафире. Уж она найдет способ схоронить гостя в своей комнате, например, под кроватью. Это было так смешно, что поэт расхохотался, отчего конь прянул ушами и заржал в ответ.

Или на постоялом дворе каком задержаться? Нет, слишком опасно! Дидимов может организовать поиски противника в Епанчине, это раз. И два, его смогут перехватить на пути в Дворянское Собрание и обезвредить. Несомненно, перед именинами губернаторши вся дидимовская ватага будет шнырять вокруг этого здания и ее дворца, благо они стоят рядом, и высматривать графа.

Так абсурдное предприятие Тихона в его собственных глазах обретало определенную логику. Хорошо все-таки порой руководствоваться не теориями, а сердечными порывами, рассудил поэт. Ломал бы голову часами, варианты просчитывал, а решение-то по суди единственное, оно же первым и родилось.

Дальнейший путь через сонный город к Дворянскому Собранию Тихон проделал согласно замыслу. Даже старик-конюший в трактире не слишком недоумевал, когда приезжий «незнакомец» сунул ему поводья и пятак и отбыл, даже не поселившись в нумере. Наверное, и не такого навидался на долгом веку.

Возле старого дуба начинался самый важный этап комбинации.

– По стопам кошевников иду, – с неудовольствием прошептал поэт и подпрыгнул, чтобы ухватиться за нижнюю ветку.

Котомки пребольно стукнули его по бокам, вызвав жжение в пулевой царапине. А потом и колени угодили в расселины древней коры! Чертыхаясь под нос, граф Балиор с помощью рук и ног, пачкая белые чулки, вскарабкался повыше и утвердился на первом же приличном сучке.

«Накладову костлявому куда проще было», – в досаде подумал он и прислушался. Только полуголые ветви шелестели над головой, да брякнула поодаль колотушка городового, заставив оглядеться в тревоге. По счастью, страж порядка пока дефилировал вне пределов видимости.

«Веревка же есть», – мысленно хлопнул себя по лбу Тихон и по примеру американских аборигенов скрутил из нее лассо. Забросил же на толстую ветвь в трех саженях выше только со второго раза. Свободный конец вервия прилетел к нему сверху, поэт привязал его к поясу и принялся подтягиваться, будто немецкий барон Мюнхгаузен, коему довелось тащить себя за волосы из болотины. Тихону было проще, но ненамного. Так или иначе, минут через пять напряженных трудов он добрался-таки до вожделенного сука.

Тут он вновь обозрел окрестные темные дома и брусчатую мостовую, заодно и дух перевел. Оказывается, с этого места открывался неплохой вид на дворец князя Хунукова, окруженный густым садом, полным статуй – великолепный дом с тремя колоннами на парадном крыльце располагался всего в сотне саженей от Дворянского Собрания, буквально через чугунный забор перебраться или ворота открыть. В день празднества их и откроют, чтобы народ мог свободно фланировать между Собранием и обиталищем губернатора, ибо гостей зазвано несметное множество.

Внезапно, на беду лазутчика, в свете уличного фонаря показался жандарм с колотушкою. До него было около сорока саженей, и двигался он аккурат в сторону графа Балиора! По сторонам страж порядка, правда, не слишком заглядывался. Тихон вжался в ствол насколько смог и взмолился Господу, чтобы жандарм не задрал зачем-то голову и не заметил массивную фигуру поэта, который весьма хорошо виднелся посреди полуголого дуба.

Это был бравый капрал Тотт. Окрест себя он все же посматривал, да и колотушкой брякал исправно. Эх, сколько таких честных людей под командою преступника Буженинова! Призвать бы их под единое знамя, да сколотить воинство противу дидимовских татей – тогда бы, может, и приструнили зарвавшегося заводчика… Так ведь никто из жандармов Устав не посмеет нарушить, в отличие от их начальника.

Лишь когда Тотт исчез за углом Дворянского Собрания, Тихон вздохнул с облегчением.

Ему оставалось перебраться на балкон. К собственному стыду, ползти по суку показалось ему более безопасным, чем шагать на своих двоих – но высмеять графа глухой ночью было некому. На краю он приподнялся, приобрел устойчивость и с молитвой на устах перенес тяжесть на руки, которыми уперся в широкое ограждение балкона. Уж лучше бы махом перепрыгнул! А то так и мучился, пока не перебрался на здание целиком с риском рухнуть на мостовую.

– Ирой, – похвалил себя Тихон и постарался унять дрожь в членах. – Только вдругорядь физическими упражнениями заниматься надобно…

Он дал себе зарок, что ежели останется цел после этого предприятия, вместо одной из трапез станет подымать тяжкие камни для развития мускулов.

Дверь оказалась заперта. Тут-то Тихон и сообразил, что подобная неучтенная им мелочь практически ставит крест на всем предприятии. Разумеется, можно высадить преграду плечом. Даже если и удастся сделать это так, что от звона стекла не проснется половина окрестных жителей, утром же дворецкий по холоду обнаружит разрушения! Нагрянут жандармы и обыщут каждый закуток Собрания в поисках башкира или иного злоумышленника. Легко можно представить их изумление при виде схоронившегося в каком-нибудь чулане поэта.

– И когда я умом думать начну? – постучал он себя по макушке.

Это самокритичное действие навело его на свежую мысль. Если разбитую балконную дверь моментально заметят, то чердачное окошко можно вынести без таких фатальных последствий. Может, его и так удастся открыть, ударом кулака по раме.

Деваться было некуда. Стараясь не глядеть вниз, поэт начал восхождение по пилястрам. Пазы между ними были полны известковой и обычной пыли, пальцы при этом коварно скользили, но граф Балиор упрямо карабкался ввысь. Скоро он достиг покатой черепичной крыши и перевалился на нее.

– Воистину, тать ночной, – прошептал он.

Тихону уже так страстно хотелось очутиться внутри Дворянского Собрания, а не на промозглом ветру, что он почти не скрываясь, только ступая аккуратно, добрался до ближайшего из двух выступов на крыше и толкнул оконце. Древесина разбухла от сырости, но подавалась. Поэт приложил к раме краешек котомки и после короткого размаха ударил по ткани кулаком. Внутри глухо лязгнула железная задвижка. Тихон повторил деяние еще и еще раз, и наконец гвозди подались, отпустили. Оконце почти распахнулось, оставалось лишь подтолкнуть его – и вот уже лаз во тьму чердака был открыт.

Перекрестившись, граф Балиор вытянул руку с сумою и насколько мог опустил ее немного вбок, затем разжал пальцы. Котомка брякнулась без особого шума. И все же сигать во тьму без разведки было страшно. Вдруг там стоит узкий сундук? Подвернешь неловко ногу, и ползай потом в пыли…

Пришлось запалить свечу, прикрыв ее всем телом от возможных зрителей. Под окошком и правда стоял сундук, и даже не слишком далеко от крыши. По сравнению с дубовым суком оставшаяся часть пути не представила для лазутчика особых сложностей. Разве что зацепился полой бешмета за гвоздь, но ведь на поранился!

На чердаке было, как водится, пыльно и затхло. Поднимать вновь зажженную свечу над головою для лучшего обзора Тихон не рискнул, но и без того было ясно, что сюда долгие десятилетия стаскивали изношенную мебель, обтрепанные портьеры и прочий хлам. Особенно много имелось тут «жертв» последнего обновления, учиненного не так давно Антиохом Санковичем. Тихон даже узнал многие стулья, на которых сиживал еще в детстве.

Он убрал со старинного дивана цитру с порванной струной и устало развалился на тугих пружинах. Пришла пора подкрепить силы добрым куском копченого мяса и парой глотков воды из походной бутыли. Столом ему послужил кособокий налой.

Этот чердак живо напоминал графу Балиору флигель собственного дома, также переполненный древностями, а потому и не пугал, несмотря на тонкое завывание ветра в щелях и непроглядную темень в трех шагах от дивана.

И скоро он уснул под писк мышей, укрывшись полотняной портьерой, как порой с ним случалось лет десять назад, когда он заигрывался днем в страшно интересном, полном старинных чудес флигеле – только там при этом было светло от солнца и бесконечно уютно… Вот и здесь почти так же.

Новый день вопреки ожиданиям выдался солнечным, во всяком случае поутру, и от обоих окошек на чердачные завалы падали косые лучи света. Со стороны улицы доносились слабые голоса прохожих, крики возниц и стук колес по брусчатке.

Шумели и под полом, то есть на третьем этаже Собрания. Тихон разом встрепенулся и сел, постаравшись не заскрипеть диванными пружинами. Внизу переговаривались женщины, скорее всего служанки – то ли смахивали пыль с мебели, то ли наводили блеск на античные бюсты.

Поэт попытался расслышать, о чем толкуют девки, но не сумел и успокоился.

Обилие предметов на чердаке, в том числе треснувших ваз, раскинуло перед ним широкие возможности для утреннего туалета. Когда служанки удалились, граф Балиор совершил потребные процедуры и не спеша позавтракал за поцарапанным сосновым столом, любуясь на бюст Аристотеля с отбитым носом.

– Подскажи, мудрец, чем заняться, – обратился к нему поэт.

Но древний философ лишь слепо таращил белые глаза. Тихон же принялся заново переживать события минувших дней, от самого первого дня, когда он стал свидетелем умыкания Манефы, до вчерашнего вечера. И так выходило, что всему причиной было вмешательство в ход вещей Акинфия Маргаринова. Не случись механику уволочь девицу Дидимову в небеса, так бы и пребывал граф Балиор в неведении, так и вкушал бы плоды мирной сельской жизни… И Манефу любил бы по-прежнему безответно, о нежном чувстве Глафиры не догадывался, во чреве железного монстра не поездил бы. Лишь стишата по ночам кропал да с доброй Марфушей баловался – вот и вся жизнь, и так Бог весть сколько лет, пока не женился бы на какой-нибудь сообразной девушке.

Нет, не было бы такого! Захвати Петр Дидимов власть в губернии, да провозгласи Рифейское королевство… Один Господь ведает, что началось бы тогда в России-матушке, какие силы всколыхнулись бы! Не иначе армию из Санктпетербурга прислали бы, да и местные дворяне, что верность Императрице сохранили, под ружье бы встали. И возникли бы летучие ватаги «воинов света», что бились бы противу темного королевства тирана Дидимова, его железных Тифонов, огнем плюющих. И погибли бы все как один, но геройски.

Такие жуткие картины из будущего пронеслись перед мысленным взором графа Балиора, и содрогнулся он от гнева и решимости помешать проклятому заводчику в его планах.

Но как, как? Даже если удастся помешать злодею выкрасть князя Санковича и утвердиться тем самым в градоначальниках, Дидимов не откажется от замысла и выдвинет свое железное воинство против императорского гарнизона. Вдобавок фальшивым золотом наводнит Рифейские пределы и полонит законные власти, буде они отвергнут его притязания на господство. Ничего, следовательно, не изменится – да и может ли простой человек вроде Тихона противиться могучему заводчику, у которого и мощь оружия, и сила неправедных денег?

– Может и должен, – стиснув зубы, проговорил граф Балиор, невидяще глядя в полумрак чердака.

Пока он тут сидит в тиши да тепле, кошевники вовсю готовятся к наступлению, заправляют монстров углем и снаряжают их огненными ядрами. Пусть и не скоро вся эта армада выползет на городские улицы, но разве кто-нибудь поверит скандальному поэту, ежели сам комендант Буженинов единым словом поставит в деле точку – дескать, злостный навет, а барон Дидимов добропорядочный подданный Ее Величества. Еще и упечет в дом призрения, вздумай Тихон публично оглашать свои подозрения.

Даже улыбнись графу Балиору удача в пресечении сегодняшнего зла, так раздосадованный заводчик может и немедля выступить против губернатора! И тем самым вдобавок к разоблачению дидимовского коварства граф Балиор вызовет куда худшие потрясения.

Такие умозрительные построения будоражили ум поэта, все более подвигая его к необходимому выводу: просто защитить Антиоха Санковича – мало, очень мало. И остается лишь перекреститься истово, вознести молитву Господу и двигать в самое логово врага, чтобы открыть его миру и явить на суд людской все злобное коварство заводчика. Глядишь, и не вполне еще готова железная армия, тогда есть еще малый шанс победить ее в зародыше, простыми фузеями и пушками, да обычной людской храбростью.

Тихон вскочил, чуть не опрокинув стул – в памяти его будто святые письмена, огнем вспыхнула карта, виденная им в столе Маргаринова. Подземный ход! Тайный лаз, десятки лет как забытый всеми и ведущий от Дворянского Собрания прямиком в сердце диавольских цехов, минуя наземные препоны!

– Вы еще пожалеете, что не убили меня, – погрозил он кулаком в потолок, бодрясь, и принялся за дело.

«А вдруг все невиданное оружие он мастерит по тайному указу императрицы? – ужаснулся поэт и замер. – Хорош же я буду, когда разломаю его! Зачем же тогда ему становиться городским Головой через выборы, коли и так обласкан двором?» Нет, не мог преступник и фальшивомонетчик Дидимов быть любимцем Государыни…

Да ведь, может, он вовсе и не собирается становиться градоначальником! Отчего бы Дидимову просто не уничтожить неугодного или неудобного человека, благороднейшего князя Санковича, ежели тот отказался плясать под цевницу заводчика? Прощупал Предводителя, увидал что богобоязнен и неподкупен в отличие от Буженинова, да и приговорил? И губернатора Хунукова потом туда же, «к марсианцам»? Воистину жуткие мысли сонмами роились в горячей голове графа Балиора.

В подобных сомнения можно было потерять все, и не только время. «На месте разберусь», – решил лазутчик и упаковал в одной котомке и остатки яств, и снаряжение. Только чистый костюм для бала выложил, в катакомбах он ни к чему. Может, теперь и не понадобится, ежели удастся найти старый ход и пробраться по нему на фабрику. Парик с бородою также оставил, никого таким реквизитом не обманешь, да и мешать будет.

Но очередное соображение вновь остудило пыл графа. Неужели заводчик не ведает о подземном ходе, ведь рылся тот при его отце или деде? Наверное, если бы знал, уволок бы по нему Манефу и спрятал в своей же конторе… Пожалуй, так! Выходит, лаз давно замурован? Иначе бы о нем знал не только Дидимов, но и многие остальные. Тихон так и сел на диван. Или прятать дочь в конторе невозможно и лучше в самом деле было вывезти ее за город? Однако все равно, самым безопасным было бы умыкнуть ее через лаз и уже потом в карете отправить в Устьянский рудник – уж точно умнее, чем подстерегать девицу на дереве.

От такого наплыва сомнений и гипотез голова у поэта стала неприятно распухать. Довольно витать в эмпиреях, будто новый Аристотель, за дело пора приниматься! Пусть ход замурован, однако Тихон точно ведает о нем и может хотя бы поискать слабину в кладке… Вдруг да пробьет сквозную дыру, вон как окошко давеча ловко отверз.

План был зыбок, но сидеть сиднем на чердаке уже представлялось Тихону нелепым и стыдным. Он склонился над люком и потянул проржавевшее кольцо. По счастью, здесь уж никому не пришло в голову прилаживать замок, а потому дверца лаза со слабым скрипом отворилась.

Вниз вела довольно широкая лесенка с поцарапанными перилами красного дерева. Лак с них во многих местах был стерт предметами, что таскали из комнат наверх. Звуков никаких, голосов или шагов, слыхать не было, но Тихон все же постоял, прислушиваясь.

Это был дальний конец коридора, куда благородные посетители Собрания отродясь не заглядывали. А потому и лакеям тут делать особо было нечего, разве что пол протереть иногда или паутину выковырять из углов.

Поэт краем глаза выглянул в длинный коридор, устеленный ковровой дорожкой. Ни один канделябр зажжен не был, и в дальнем торце здания виднелось белое оконное пятно. И еще посреди этого долгого и темного пролета, где начиналась широкая парадная лестница, также расплылся серый свет. Кажется, там кто-то переговаривался. Судя по резкости голоса, дворецкий отдавал одному из подручных приказания или распекал его.

«Где же искать мне тайный ход, как не в подвалах?» – решил поэт.

Он постарался вспомнить старинную карту, обнаруженную им в ящике Акинфия. Дворянское Собрание обращено было к фабрике Дидимова своей западной стороной, а потому надо было преодолеть все здание, чтобы оказаться в нужном месте. Хотя где это место, каково оно – можно только предполагать. Лаз могли прокопать как угодно, если он вообще имеется.

Граф Балиор вышел из-за укрытия и бесшумно двинулся по коридору. Не особо удаляясь от лестницы на чердак, он приоткрыл одну из дверей и увидал, что за ней находится ломберная. Что ж, в одной из комнат можно будет временно укрыться, если кто-то из лакеев покинет людскую с поручением. Эх, была бы отравленная стрела! На простолюдина с железной иголкою – такая картина представилась поэту весьма нелепой. Может, лучше всего будет отговориться инспекцией от журнала? Дескать, потребна заметка с описание приготовлений именин.

Размышляя таким несуразным образом, Тихон достиг парадной лестницы и спустился на второй этаж, а вслед за тем и на первый. Ему вполне удалось проскользнуть в промежутке между снованием лакеев от кухни до людской. Судя по приторным запахам и ударам топора, недавно подвезли несколько коровьих туш, вот народ и занимался их разделкой. Такая предпраздничная суета была только на руку лазутчику.

Из-под лестницы можно было попасть и в подвал. Тихон уже настолько освоился, что без всякой разведки толкнул тяжелую дверь, обитую жестяными листами, и запалил свечу. Под ногами у него захрустела каменная крошка, будто тут не бегали постоянно лакеи с винными бутылями и окороками… Неужели где-то есть еще один путь в подземелье? И следов человечьих не видать!

Подвал был сводчатым и низким, с рядом четырехгранных колонн посередине. Желтые блики от свечи поползли по закопченным стенам, испещренным дырками от выпавших камней. Было так отвратительно сыро и холодно, что даже сквозь бешмет ощущалась вся стылость этого мрачного места. Сами собой в голове Тихона стали складываться поэтические строки с образом кипариса, символа печали и смерти. Что ж, теперь осталось обойти подвал вдоль стены, простукивая ее.

Задумка уже стала казаться поэту смехотворной и даже зловещей. А ну как обрушится старинная кладка, что тогда? На вселенский грохот сбежится вся местная челядь, тут-то и предстанет перед лакеями смущенный граф Балиор, в известковой пыли с ног до головы. «Братцы, я тут бутылочку с капским винцом выковыривал…» И все же деваться было некуда, коли уж груздем назвался.

Тихон двинулся вправо, то и дело поводя свечою вверх-вниз в поисках несуразностей, выступов и прочих примет, по каковым можно было бы сделать заключение, что древностью какой-либо кусок стены отличается от соседних. Мысленно он прикинул расположение сторон света и пока не особенно надеялся что-либо увидеть. Надо было свернуть налево… Но боязнь слишком быстро разочароваться направила Тихона в противоположную сторону.

Как бы не пришлось торчать в Собрании до позднего вечера, прячась по комнатам или на чердаке, и беспомощно ждать нашествия татей! Вот до чего довели поэта размышления о судьбах государства. Пожалуй, если лаз так и не вскроется, он уже готов бы ринуться на битву с Дидимовым по улицам, разве что подождав темноты.

«А что, и в самом деле спокойно дождаться сумерек да пойти напролом? – задумался поэт. – На кой черт, прости Господи, мне эти грязные катакомбы? Может, и нет тут никакого лаза, а карта аллегорическая? Единение дворянства с купечеством символизирует». Мысль была свежей, однако обход и скрупулезный осмотр стены граф Балиор не прекратил. Каменное крошево гулко скрипело под его подошвами, споря громкостью с крысиной возней.

Так он преодолел саженей сто, повернув два раза, и наткнулся на вполне ухоженный пятачок подвала. Сюда вела отдельная лесенка, по которой, очевидно, лазали посланные за вином лакеи. Два обширных открытых шкапа с множеством специальных полок под бутылки выглядели как новые. И сами бутылки также блестели боками. Видимо, совсем недавно привезли свежую партию, дабы всю зиму потчевать вином гостей Дворянского Собрания. Две из полок были уже почти пусты.

– Вот и славно, – обрадовался Тихон и сдернул бутыль. Будет чем побаловать себя в тиши чердака или в еще каких сообразных обстоятельствах.

Тут наверху послышались шаги, и он поспешно отступил далее по своему пути, вдоль стены, дабы удалиться прочь от опасного места. Едва успел спрятаться за колонной, как люк на потолке резко заскрипел, и в подземелье хлынул дневной свет.

– Да три окорока принеси! – приказал дворецкий.

– Понял, понял… Я только и надрываюсь…

– Что ты там бормочешь, холоп?

– Молчу я.

По узкой лесенке спустился лакей, и Тихон не вытерпел, выглянул из-за колонны. Физиономия простолюдина в несвежей ливрее и даже без парика, отчего сальные растрепанные патлы были все напоказ, показалась графу знакомой. А, да ведь этот парнишка давеча осмелился сделать Тихону комплимент по поводу его эротических стишат! Недаром, видать, его гоняют в подвал за окороками – глуп на язык и недалек.

Лакей поднял масляный фонарь повыше и брезгливо принюхался.

– Крыса! – сказал он и совершил бутафорский выпад кухонным тесаком, будто пригвождая хвостатого зверька к полу. – Старик, ты крыса и подлый холоп.

– С кем ты там беседы разводишь?

– Серых тут развелось, сударь, вот и распугиваю!

Тут Тихон догадался поглядеть вдоль подвала и увидал, что между колоннами, как раз рядом с ним, протянута железная проволока, а на ней висят свиные окорока. Слишком уж поздно ситуация стала Тихону вполне ясна, так что он даже шевельнуться не успел, как световой круг от фонаря возник справа о него и на мгновение заморозил поэта.

Так же как, впрочем, и лакея. Но потом он резко вскричал и съежился, словно граф Балиор занес над ним батог.

– Что разорался? – опять спросил сверху дворецкий недовольным голосом.

Тихон с самым мрачным видом шагнул к лакею и прошептал тому на ухо несколько слов.

– На крысу наступил! – сглотнув, крикнул в ответ парень. И забормотал сразу и быстро, чуть не брызгая слюной от подобострастия: – Не извольте гневаться, ваше сиятельство, я только ваши слова повторил и безмерно прощения прошу, ежели напугал или как досадил, вот окорочок…

– Заткнись, а то как напугаю. Режь веревку, не смущайся.

Лакей в ужасе уставился на свой непомерный тесак, будто не держал его все это время, и уже почти выронил, однако опомнился и с поклоном отошел к ближайшему куску мяса.

– Да не вздумай кому проболтаться, что я тут инспектирую, живо места лишишься, – брезгливо придвинув лицо к нечесаной голове парня, сообщил поэт. – Башкиры грозились на княжеский пир напасть, вот и выискиваю тайные пути да ходы… Не слыхал ли чего подозрительного, да не видал ли тут, в подземелье?

– Нет, ваше сиятельство, – расплылся в скорбной улыбке лакей. – Разве нынче знают людишки такие предметы, что в старину ведали?

– Вот и я так думаю.

Если лакей и заподозрил в графе безумца, что вряд ли, виду он не подал, всячески выказывая почтение. При этом ухитрился ловко зажать между ухом и локтем мясо и перерезать грубое вервие, на котором то висело.

– А вот ведь что странно, ваше сиятельство, – проговорил вдруг слуга с воодушевлением. – Крыс-то сколько ни травим, а все лезут с того краю. – И он указал в направлении, еще не освоенном Тихоном. – И дует там по низу, когда яд раскидываешь. Может, и башкиры там пролезут, где серым сподручно?

Лакей подобострастно хихикнул.

– Дай-ка тесак, – сказал поэт, – подсоблю.

Он перерубил еще две веревки, не заботясь о том, успеет ли парень подхватить падающее мясо, но тот справился, ему даже для фонаря рук хватило.

– Двигай наверх, да помалкивай… А нож я себе пока оставлю, потом на полке с вином подберешь, или еще как верну в хозяйство.

– Всенепременно, ваше сиятельство.

Он осклабился и поспешил прочь из подземелий, и вскоре крышка люка лязгнула – поэт вновь очутился в кромешной тьме, полной звериных шорохов. В самом деле, по полу тянуло ледяным ветерком, теперь граф Балиор его отчетливо ощутил, и ботфорты не помешали.

Он вновь запалил свечу и отправился в указанном ему направлении, уже не глядя на стену. Ориентировался он только по направлению движения воздуха, и потому шел быстро. Напуганные вторжением зверьки так и пищали, с топотом рассеиваясь во мраке. «И чем они тут пробавляются?» – ненадолго озадачился Тихон. Видимо, в темное время суток выбираются сквозь дыры в кладке наружу и грызут что попадется.

В дальнем торце здания стена также не отличалась от соседних участков. Но было и отличие – в самом низу из нее выпало сразу три булыжника, они валялись рядом. Из этого-то отверстия и тянуло затхлостью и подземными водами, корневищами и червями.

– Так-так, – проговорил граф Балиор. – Неужто лаз?

Ему стало жутковато, вот и потребовалась такая поддержка – хоть с самим собою потолковать, всё живые звуки, не считая шороха поганых крыс. Он наклонился к дыре, но неудачно, резкий порыв ветра проник сквозь пальцы, которыми он прикрывал огонек свечи, и погасил его. Тотчас звуки вокруг поэта будто сгустились, стали плотными и леденящими, будто сонмы призраков напитали их незримой мощью. Ветер в дыре засвистал с пронзительной силою, окутал лазутчика и проник под бешмет, дабы увлечь саму душу Тихона в подземное царство.

Но он не поддался, чиркнул серной спичкою и бережно прикрыл слабый огонек – и духи подземелий отступили, невидимые.

– Померещится же такое, – прошептал граф Балиор. – Вперед, ирой…

Подбодрив себя таким напутствием, он приладил свечу возле стены, подальше от ветряного потока, там же пристроил и суму в надежде, что наглые зверьки не успеют уволочь или прогрызть ее.

С помощью кухонного тесака он принялся отковыривать камни от стены. Приходилось несколько раз бить ладонью по рукоятке, уставив острие в щель кладки, и так, и так по всему краю камня, прежде чем тот наконец с недовольным скрипом отваливался. Попадались, впрочем, и камешки попроще – на эти, похоже, когда-то пролились грунтовые воды, вот склейка и размякла, или каменщик был небрежен.

За полчаса Тихон расчистил довольно, чтобы протиснуться в лаз. Рядом выросла внушительная гора строительного материала.

Он поднял почти сгоревшую свечу, перекрестился и просунул в черноту руку с огнем. Казалось, что сейчас же некое подземное чудище зубастой пастью оттяпает все, до чего дотянется, но поэт победил суеверный страх и не остановился. Совсем рядом показался такой же свод, как и тот, что нависал в главном подземелье Дворянского Собрания, разве что более сырой и даже покрытый изморозью. И еще с него свисала черная свалявшаяся паутина из древней пыли.

Справа из стены торчало ржавое кольцо с обрывком цепи.

«Темница!» – ахнул поэт. Только скелет еще и не хватало увидеть! Что за страсти, Господи, сокрыты за этой стеной? Неужели никакого хода тут нет, а вместо него старое узилище с призраками замученных преступников? Могильным духом повеяло из мрачных катакомб, неведомо сколько лет сокрытых от человеческого глаза.

Графу Балиору отчетливо захотелось бросить затею и воротиться на теплый и светлый чердак, но вместо этого он отогнал крыс от котомки, повесил ее на плечо и зажег новую свечу взамен прогоревшей. Сейчас он уже находился в такой позиции своего жизненного пути, откуда мог идти только в одну сторону. А именно, в самое логово могущественного врага, буде тут обнаружится прямая туда дорога.

Старательно прикрывая неверный огонек, он протиснулся в лаз и осмотрелся. И ничуть не был удивлен тем, что вдаль уходит черный и низкий ход. Не к нему ли он так стремился, чтобы сейчас поражаться или отступать? Ветра тут уже почти не ощущалось, поэтому прикрывать свечу нужды не было.

Головой Тихон едва не касался камней, но избегнуть тонких корневищ было затруднительно. Словно черви, они влажно царапали бритый череп поэта – от этих прикосновений граф Балиор то и дело содрогался в отвращении. И крысиный писк угнетал его слух. Зверьки, похоже, проникли сюда с поверхности земли или с другого конца лаза, и теперь катились редкой волной перед лазутчиком, отступая во мрак.

В стенах порой попадались крупные щели, подле которых валялись выпавшие из них камни – там корни, уже весьма толстые, разрастались особенно пышно. Словом, этим ходом не пользовались и не обихаживали его так давно, что всякий дух человеческий отсюда выветрился.

Минут через десять-пятнадцать Тихон достиг тупика. Прижатые им крысы в панике заметались и прыснули-таки мимо ботфорт поэта, убежали в сторону Собрания. Одна, впрочем, ухитрилась протиснуться в крошечное отверстие возле самого пола.

– Приехали, – в недоумении произнес граф Балиор и повел свечою вверх-вниз. – И что теперь? Куда эта хвостатая тварь ускользнула?

Он в досаде пнул преграду, и та неожиданно покачнулась. Значит, не напрасно туда крыса убежала, есть где разгуляться!

«А если там кошевники обретаются? – пришла ему в голову интересная мысль. – Каково им будет увидеть меня с тесаком, возникшим в каменной пыли от порушенной стенки, словно Диавол из Преисподней?» Тогда поэт приложил к ледяным камням ухо и попробовал уловить, что находится по другую сторону. Вотще.

Тогда он отошел на три шага, разбежался и ударил в стену плечом. Вышло так удачно, что кладка буквально рассыпалась, и потерявший опору граф Балиор вместе с грохотом камнепада, пылью и при чудовищном шуме ввалился в новое помещение. Свеча у него при этом, задушенная пылью, благополучно угасла, так что, отплевавшись, Тихон заново возжег ее.

На этот раз он очутился в узкой и довольно длинной камере для пленников, что следовало из наличия возле стены почти целого скелета. Точнее, коричневого иссохшего трупа в обрывках одежды и с редкими волосами на черепе, который сохранился весьма неплохо. Из его широкой глазницы высунулся подвижный усатый нос давешнего крысенка, повел в сторону надоедливого пришельца и спрятался обратно.

Но самое любопытное находилось в дальнем конце камеры, и это была небольшая железная дверь. Вблизи она оказалась настолько ржавой, что непонятно было, как еще не рассыпалась. Между нею и стеной имелась широкая щель, но теперь уж расковыривать ее смысла не было. Тихон несколькими ударами тесака сбил замки, вдобавок обсыпавшись и ржавчиной, и потянул за кольцо. Увы, оно тотчас оказалось у него в руке. Пришлось опять пустить в ход нож, тогда только дверь подалась и с больным скрипом, грозя придавить собою человека, раскрылась.

Наконец-то граф Балиор достиг цели.

И ничего не понял. Помещение было вполне жилым по виду и небольшим, и главную часть его, насколько можно было понять по малому свету, что давала свеча, занимали горн и плавильная печь. Помимо них, имелись каменные и железные формы и столы с таврами для чеканки, могучие крюки на потолке, бочки с маслянисто-черной жидкостью, скорее всего водой, малая наковальня с молотом и прочие инструменты, весьма замысловатые и сложные. Все в сумме наводили на единственный вывод, что тут плавили металлы и выковывали из них что-то ювелирно-изящное, вроде серег, брошей и прочего в таком духе.

Все это открылось Тихону, когда он медленно обошел мастерскую.

В потолке и стенах имелись отверстия для тока воздуха, забранные решетками, а также обычная железная дверь без засова и замков.

– Неужто они чеканят здесь фальшивые монеты?

Поразмышлять на эту тему, впрочем, у поэта не вышло – снаружи донесся громкий лязг, а потом и невнятные выкрики. Тихон было метнулся под прикрытие печи, но звуки так же быстро пропали, как и возникли. Тогда он вернулся к двери и приложил ухо к косяку. Железо было пригнано не очень плотно, и при желании можно было протолкнуть в щель два-три ножевых лезвия.

Вот будет фокус, если придется спасовать перед последним препятствием! Не колотить же в него кулаком, требуя внимания работных людей?

Граф Балиор осторожно толкнул дверь – напрасно, затем потянул ее на себя – и на этот раз она слегка подалась, но всего на полвершка. Утешало уже хотя бы, что ею часто хлопали, отчего и разболтали запор. Однако он никуда не делся и надежно сковывал активность лазутчика.

– Ломать, – совершил он храбрый приговор и установил суму с горящей свечою на закрытой железной бочке.

Тут снаружи опять стали раздаваться весьма громкие шумы, будто нечто с остервенением колотило по жестяному листу, и под такой аккомпанемент Тихон быстро вооружился. Орудиями в его руках стали широкое зубило и малый кузнечный молот. Скоро он уже приготовился нанести первый удар, просунув острую кромку зубила в дверную щель. А под очередной наружный лязг так и поступил.

Мягкое железо подалось довольно легко. Так, подгадывая под механический звон в цехе, поэт пробился к щеколде и буквально вынес ее вместе с крепежными гвоздями. На его удачу, после каждого удара парового молота по заводу гуляло дребезжащее эхо, а то бы у работников наверняка возникли вопросы, кто и откуда ломится к ним в гости.

Наконец сопротивление двери было сломлено, и Тихон приоткрыл ее на малую величину. Ему уже не терпелось увидеть, что происходит на фабрике и что производит такой жуткий грохот.

Глава 11-я,

в которой Тихон проводит инспекцию фабрики. – Механическое логово татей. – Диавольский соблазн. – Битва титанов. – Смерть дышит в лицо. – Отчаяние.

Прямо перед ним, в трех саженях ниже, находился кричный цех с молотом, и немного поодаль, отделенный дощатым забором, доменный цех. И там, и тут слаженно трудились рудознатцы, плавильщики, кузнецы и прочий работный люд, поставленный Дидимовым на выплавку железа и его ковку. Доменный мастер бдительно расхаживал по цеху, то и дело неслышно покрикивая и грозя кулаками нерадивым работникам. Домна уже закончила один рабочий круг, и сейчас по наклонному пандусу между колошником и рудным складом сновали тележки, и такие же подвозили к топке уголь.

На одной из чугунных чушек сидел статный бородач, видимо меховой мастер, и попыхивал трубкой.

Из кричного горна также получили первую, наверное, сегодня партию железа, и теперь молот равномерно опускался на плющильный стан, долбя по мягкой заготовке. Стан располагался всего в десяти-пятнадцати саженях от Тихона, и в ушах у того буквально звенело, словно внутри черепа перекатывалась картечь. Вдруг удары прекратились, и на плоскую заготовку с бодрыми воплями опрокинули из бочки, подвешенной на крюке, воду. К высокому жестяному потолку взметнулось густое облако пара.

Со всех сторон, кроме одной, цеха были открыты, и повсюду виднелись многочисленные деревянные и каменные строения, в том числе весьма внушительные – амбары для молотовых, угольные и рудные сараи, жилые избы и прочие. Между двумя зданиями видно было водяное колесо, и после остановки молота стало слышно, как оно шумит, вращаемое водой с плотины.

Прочитанная в детстве занимательная книжица по горному делу сейчас кстати припомнилась поэту, оттого он и сумел, по его мнению, опознать многие увиденные им механизмы и устройства.

– Ну и ну…

Граф Балиор даже предположить не мог, что за внушительной крепостной стеной владений заводчика прячется целая механическая империя, работающая как единый организм. Хотя догадаться было не трудно… Пожалуй, он мог бы вполне открыто ломиться вон из фальшивомонетной мастерской, и никто бы не обратил на него внимания, разве что меховой мастер. Могли бы даже за дидимовского соратника принять, вздумавшего погулять без парика.

Но поступать эдаким образом он не спешил. Куда надежнее будет хорониться сколько возможно, вдруг да и получится отыскать склад железных чудищ. А там и разгром учинить, усевшись в одного из них и расстреляв фабрику подчистую. «И угодить в острог за смертоубийство», – добавил поэт. Теперь ему уже не слишком нравилась горячая идея вломиться во владения заводчика и покуражится в них. По правде говоря, ему отчего-то представлялось, что тут он увидит полчища Тифонов и тем самым удостоверится в подозрениях. А теперь что же? Где их искать, куда ползти? Может, спросить кого-нибудь? Так или иначе, вернуться в Дворянское Собрание и дождаться завтрашнего праздника граф Балиор уже бы не смог.

Он размотал веревку и привязал один ее конец к наковальне, а второй скинул вниз, сбоку от металлической площадки. На его удачу, с этого края цеха, что примыкал к грунтовой стене, было относительно темно, к тому же тут громоздились рассохшиеся деревянные ящики из-под угля, так что он мог без опаски спуститься на пол. Пользоваться пологой железной лестницей он не рискнул, чтобы не вступать в беседы с мастерами.

Закрепив котомку за спиной, Тихон скользнул, пригнувшись, за порог и прикрыл дверь, затем перекинул ноги через край площадки и благополучно достиг земляного пола. Под ногами захрустели мелкие осколки древесного угля и магнитной руды. Насколько смог, Тихон вытянулся вверх и отрезал веревку – еще может пригодиться.

Тут в кричный горн стали подавать чугунные чушки, а меховой мастер принялся зычно командовать наддувом воздуха в домну. Благодаря организованной суматохе среди работников Тихон сумел беспрепятственно миновать опасное место и достичь соседнего с цехами сарая. Его путь пролег между двумя близкими строениями и закончился за телегой, в нескольких саженях от реки. Лазутчика можно было заметить только с воды, но пароходы и лодки тут не плавали, швартуясь над плотиной или ощутимо ниже нее. Тут же вовсю вертелись водяные колеса, что приводили в действие многочисленные механизмы, и шумела лесопильная мельница.

Фабрика занимала колоссальную площадь. И неудивительно, ведь тут помещалась почти половина дидимовских доменных цехов и множество других зданий, к примеру, поташный и кирпичный заводики.

Граф Балиор решил, что пора действовать. Он напялил la financière, замазал при помощи куска коры ботфорты ровным слоем грязи, чтобы они не сверкали будто огонь, и отправился с обходом.

Народа тут трудилось столько, что все не могли знать всех. Опасность грозила лазутчику только со стороны татей, участвующих в заговоре, но вряд ли эти боевые кошевники заняты выделкой железа или слесарными работами. И экзекутор Накладов ныне призван под фузею, не торчит в конторе день-деньской.

Обозревая доступные окрестности, Тихон увидал вдалеке и выше сортировочную площадку, где разбирали руду уж очень невеликие ростом работники под присмотром нарядчика с кнутом. То были дети лет двенадцати и постарше. Тут нарядчик взмахнул плетью и кого-то из них подстегнул – поэт на такой поступок брезгливо поморщился. Ишь, всемогущий сатрап выискался.

Со всех сторон раздавался лязг, крики, скрип дерева и самый разный шум, отчего фабрика походила на погруженный в собственный загадочный быт муравейник. А Тихон, следственно, являл собою зловредного жука, что явился сюда учинить разрушения. Если более самокритично, то жучка. Но очень зловредного.

Навстречу ему попалась вереница заморенных трудяг с чугунными чушками в тележках, и Тихон перегородил путь последнему. Пожилой бородач уставился на барина мутным взглядом и попытался объехать преграду, но поэт задержал его вопросом:

– Братец, где тут пушечный цех, а то я что-то заблудился.

Без тени удивления, равнодушно работник указал себе за плечо, в сторону возвышения. Тихон поторопился отойти с колеи, и бородач ринулся догонять товарищей.

На взгорке среди дровяных сараев стоял наполовину каменный дом, со всех сторон закрытый. Высотою он был в два этажа, и второй, похоже, нарастили не так давно, потому как стыки между каменной и деревянной частями выглядели свежими. Все окна в первом при этом заделали кладкой из необожженного кирпича. Заглянуть в окно, таким образом, было невозможно, да и сами окна расположились не слишком часто, саженей пять друг от дружки. Даже на первый взгляд стекло в них казалось толстым и мутноватым.

Ворота в этот цех были приоткрыты, и Тихон как бы невзначай, проходя мимо, заглянул внутрь. Внезапно со стороны конторы показалось два чиновника в чистых кафтанах и сапогах – спешили они явно сюда, придерживая треплемые ветром, старомодные парики. Выскочили, видать, ненадолго по служебной надобности. Глядели они друг на друга и переговаривались, вот Тихон и отступил за угол ближайшего сарая незамеченным, но без подозрительной суеты.

«Мне бы ночезрительную трубу, или телескоп», – посетовал он.

С его наблюдательного пункта открывалась часть внутренней площади склада. Насколько было видно, там стояли ровными рядами мортиры, громоздились почти к потолку ящики и связками лежали пруты. Наверное, и дощатое железо вроде «старого соболя», что так в Европах уважают, имелось. А в ящиках, скорее всего, были уложены бомбы с гранатами, или снаряды…

Слишком уж чистеньким и прилизанным обустроили пушечный склад, не иначе голландцев с французами тут привечают, что прибывают за знатными рифейскими пушками. Ничего не говорило о близком присутствии железного Тифона, в чьем нутре граф Балиор провел немало восхитительных минут.

Чиновники скрылись в полумраке здания, развязав тем самым руки лазутчику. Он отправился дальше и за полчаса побывал почти везде – заглянул и в цех обточки, и в якорный, и в столярный, а уж доменным цехам и кричным станам счет потерял. Но не меньше пяти их было, это точно.

Слаженная работа совершалась всюду, в том числе и на пристани, где как раз окончилась погрузка ящиков из-под угля.

Во время наблюдения за этим процессом Тихон украдкой перекусил припасами из котомки. Время близилось к обеду, и со стороны главной конторы показалось два обоза с котлами. На них восседали пышные маркитантки. В предвкушении трапезы по фабрике прокатилась волна рабочего веселья, особенно среди детей – тем более сортировка партии руды, кажется, близилась к завершению.

Оставалось не осмотренным только одно строение, самое невзрачное на вид. Находилось оно на краю дидимовских владений и фактически примыкало к крепостной стене, за которой начинались пустынные веси – с холма это было отчетливо видно. К воротам этого капитального сарая от пристани тянулась порядком разбитая колея, и при виде нее сердце графа Балиора тревожно вздрогнуло. Он отчетливо разглядел в смерзшейся грязи характерный след железного чудища!

Внезапно поэту показалось, что кто-то сверлит ему спину взглядом, и он резко обернулся. Но работный люд поголовно ожидал скорого подвоза горячих щей и в нетерпении исполнял последние указания нарядчиков. Скоро люди рассядутся кто где, и вот тогда неприкаянный лазутчик станет объектом пристального интереса.

Лучшего места для сборки разрушительных механизмов, чем стоящий на отшибе цех, было не придумать – и к пристани близко, чтобы отвезти ночью подальше от Епанчина, для испытаний, и от посторонних глаз далеко. Медлить более не стоило.

Скорым шагом граф Балиор спустился к самому урезу, едва не поскользнулся на мокрой грязи и тут увидал, что маскировка с его сапог наполовину облетела. Неужто заметил кто по алому сиянию ботфортов? Тихон вновь почуял чье-то пристальное внимание – но нет, никто подозрительный за ним не следил, и не бежал в контору с криками, указывая на лазутчика.

Последние сажени пути он почти пробежал, уже не обращая внимания, что плюхает по грязным лужам и ледяная вода просачивается в обувь. У ворот Тихон пригнулся за кстати случившимися ящиками и глубоко выдохнул. Сердце заполошно колотилось внутри – он чувствовал, что близок к цели, и смрадный Тифонов дух убеждал его в этом. Механическое логово татей всего в двух шагах! Вокруг него как будто сгустилась эманация зла, тяжкая словно кричный молот и готовая стиснуть нежданного пришлеца незримыми стылыми щупальцами.

Куда дальше? На Тихона обрушалась такая нервная дрожь, что он в одночасье расправился со всеми запасами пищи и выпил трофейную бутылку вина, даже не заметив этого, а потом так же стремительно ринулся за самый дальний ящик.

После чего ощутил себя достаточно спокойным, чтобы приступить к главной части всего плана.

Ворота и не думали подаваться под натиском и стояли как вкопанные. Этот «сарай» был не чета тем времянкам, что соорудили кошевники в угодьях князя Струйского! Имелась, правда, в нем и калитка, вот к ней Тихон и решил подступиться. Укрывшись за штабелем ящиков, для чего их пришлось сложить друг на дружку, он воткнул тесак в зазор между доской и засовом, отогнул его и просунул в щель зубило, позаимствованное в мастерской. Еще и веревку приладил, чтобы не пораниться невзначай. Таким способом ему пришлось буквально по четверти вершка вытягивать гвозди чуть ли не по всей длине засова, и уже через десять минут поэт взопрел от натуги.

Работные люди к тому времени явно заканчивали трапезу, потому как маркитантки принялись объезжать фабрику, звоном поварешек об кастрюли требуя возвратить им ложки и чашки.

Тихон приналег на отставший засов, едва не ободрал кожу на пальцах об грубое железо, но выдрал-таки проклятые гвозди из дерева. Приоткрыв калитку, он протиснулся в нее и затворил за собой.

В цехе было полутемно и жутко, и отвратительно воняло сырым металлом, масляными тряпками и углем. Скудный дневной свет, что проникал сюда через узкие, словно бойницы окошки из мутного стекла, позволял узреть главное – а именно то, зачем Тихон проделал весь свой тяжкий путь.

А поглядеть тут было на что. Крестясь и вознося порою молитвы, граф Балиор прошел по главному проходу от ворот до самого конца и «полюбовался» на мертвые сейчас механизмы Дидимова. Были тут и давешние огнеплюйные Тифоны на плоских гусеницах, и странные тонкожерлые пушки с широкими лафетами, и малые железные катапульты с пружинным приводом, наверняка смертельно опасные – всех по нескольку штук. Смотрелись эти монстры так, будто сам Диавол их выковал, поддувая из мехов в Адово пламя. Оттого и показалось графу Балиору, что он вступил не в обычный дом, а преддверие Преисподней.

Однако самое жуткое поджидало его в дальнем торце склада.

Это был огромный железный «человек» с длинными, словно щупальца руками и массивными, будто слоновьими ногами. Бочкообразное туловище венчалось похожей на ведро головой с узкой черной прорезью. А самая страшная нелепость заключалась в металлическом крюке, что изогнутым червем торчал между ног монстра. Приклепан этот отросток был на славу.

– Матерь Божья… – прошептал в смятении поэт. – И смех и слезы! Что же это за чудище несусветное? «Причинное оружье»!..

Он вдруг понял, что все еще сжимает кухонный тесак, с которым вошел в механическое логово, и сунул его за голенище ботфорта, чтобы вновь не возиться с котомкой.

От спины монстра тянулась гибкая трубка, вторым концом заканчивавшаяся на боку огромной чугунной бочки с топкой. Более того, эта бочка соединялась такими же трубками еще с двумя диавольскими доспехами! Как будто пиявки, присосались металлические «люди» к матери, питаясь от нее соками. И это было еще не все! В топке алели угли, а сама бочка порой попыхивала, выпуская через щели наверху тонкие струйки полупрозрачного пара. Похоже, совсем недавно тут орудовали механики и подмастерья, испытывали чудовищные поделки или прилаживали к ним недостающие детали.

Тихон брезгливо принюхался, готовый уловить адский дух серы, но это и в самом деле была всего лишь вода.

«И как все тут половчее развалить?» – задумался граф Балиор хищно.

Но все его тщательно выношенные замыслы, увы, оказались порушены в самом зародыше. Не успел он толком сообразить, с какого механизма начать, как сразу с нескольких сторон послышались металлические шумы, будто адские механизмы почуяли близкую гибель и затрепетали в ужасе.

– А ну замер! – стегнул его окрик, гулко запрыгавший между стен склада.

Но Тихон и не подумал послушаться – он резко сдвинулся вбок и моментально спрятался за тушей железного «человека». В ту же секунду громыхнул выстрел, мимо головы графа с визгом промелькнул шарик пули и выбил звон из топки.

– Ч-черт, – испуганно промямлил кто-то.

– Я же сказал «не стрелять»! – рассвирепел Дидимов. Это был, несомненно, его голос.

Тут наконец Тихон включил разум и осмотрелся в поисках пути к отступлению. К несчастью, в трех саженях и справа и слева от него уже стояли бородатые молодцы с фузеями наперевес и целили из них в открытого лазутчика. Туша железного солдата прикрывала его разве что со стороны входа в сарай, но никак не с боков.

Один из татей судорожно сыпал порох в ствол фузеи и посматривал на приближающегося хозяина.

– Если им запрещено стрелять, то я ведь и пробиться могу! – крикнул поэт.

Он смело выглянул из-за укрытия и увидел, как через склад к нему приближается еще несколько кошевников, массивностью не уступающих самому Тихону. Пожалуй, через такой строй и вправду не протолкнуться, разве что с помощью тесака…

Но как же досадно провалился план! Если бы у Тихона было больше времени на сожаления, он бы, несомненно, попытался понять, в какой момент допустил промашку, теперь же размышлять было некогда. Хвала Господу, об убийстве лазутчика речи пока нет, значит, еще можно поторговаться.

– Думаешь, отчего мы тут и с оружием? – усмехнулся заводчик. – Ну выходи, выходи оттуда, потолкуем по-мужски… Негоже благородному дворянину от бывшего купца прятаться.

Он остановился в сажени перед Тихоном, который выступил из-за двуногого монстра. Пожалуй, если резко рвануться вперед…

– Даже не думай, все мои люди сейчас настороже и пристрелят тебя как беглого преступника, – упредил его задумку Дидимов. – А не убивать я приказал тебя токмо для того, чтобы поговорить перед тем и убедиться, что ты невменяемый. Коли побежишь, так и сшибем, а там и пощады не жди.

– Петр Сергеич, позвольте мне его два раза ударить, вы обещались, – срывающимся на фальцет голосом проскулил Фаддей. Говорил он при этом вполне шепеляво – очевидно, кулак Тихона во время их «встречи» в пещерах порядком проредил его зубы. Да и на губах у кошевника видны была ранки. – Потом и…

Тут только поэт увидал, что среди рослых кошевников затаился и давешний их главарь – теперь он мялся позади первого ряда и не рисковал высунуться поперек заводчика. Тот поднял правую руку, обрывая выступление подручного.

– Что ты себе вообразил, Балиор? – спросил Дидимов. – С чего на дыбы встал? Или журнал свой не хочешь пиитический и славу расейскую с отликою в придачу? Я ведь два раза не предлагаю, а тебе, вишь, исключение сделал! – Он расстегнул верхнюю пуговку черного редингота и достал из внутреннего кармана бумажный свиток и кошелек. – Подпишешь бумаги? Перо благородному графу Балиору!

Из-за его спины показался писец с чернильницей и мешочком, полным песка. Он с готовностью вытянул руки с доскою, на которой барон развернул свиток и установил письменные принадлежности.

– Только поставь закорючку, и все у тебя будет, о чем мечталось, – хищно осклабился он.

То ли он в самом деле был таким жутким, то ли нарочно изображал самого Диавола – скорее всего, проклятому заводчику была приятна мысль, что он играет роль погубителя человеческой души. Только рогов с копытами и не хватало, и пятачка свиного! А так все атрибуты искусителя имелись.

– Не трусь, кровью расписываться не заставлю, и души бессмертной не потребую, – криво ухмыльнулся Дидимов. Черные усы его зловеще встопорщились. – А ежели сомневаешься, то все это, – он обвел рукой страшные механизмы, – я соорудил по тайному указанию Императрицы, ибо назревает новая война с Турцией.

– А князя Санковича зачем умыкнуть собрался? Что за машкерад с Манефой учинил?

– То мои купеческие дела, братец, – сощурился Дидимов, – и другим в них соваться не след, чтобы нос не прищемило. Ну, будешь подпись ставить? Теперь уж точно в последний раз спрашиваю.

Тихон шагнул вперед с самым мирным видом, изобразив полную покорность обстоятельствам. Сомнений, что тати по приказу заводчика выпустят в него пули, никаких не было. Чего им терять? По всему видно, острог по этим бородачам давно плачет. Круговая порука, как известно, и не к таким злодеяниям подталкивает…

– Прочитать хотя бы можно?

– Читай, да недолго, – презрительно ответил барон. – Недосуг мне тут с тобой баловаться.

Поэт притянул к себе свиток и прижал нижний край пальцем. Дидимов стоял напротив него, секретарь справа, и оба с напряженным видом следили, так же как и все прочие участники действа, как граф Балиор водит кончиком пера по строкам, усваивая смысл соглашения. По этой бумаге Тихон становился компаньоном Петра Дидимова во всех его начинаниях, в том числе оружейных, с правом совещательного голоса, а заодно получал в полное распоряжение пятьсот рублей на устройство нового журнала «Полезные безделки от скуки и забот» с правом печатать в нем все, что заблагорассудится.

– Хитро состряпано, – уважительно кивнул Тихон.

Получалось, что все последующие преступления против государства им самим как бы и одобрены. И дата под бумагою стояла сообразная, а именно прошлогодняя, когда поэт только прибыл в родные пенаты.

– Не лыком шиты… – Поверх листа Дидимов высыпал десять новеньких золотых червонцев – награду за «обнаружение» Манефы. – И губернатор еще полсотни накинет. Станешь ты несказанно богат и славен, сынок!

– Благодарствуйте, батюшка. Любопытствую – как вы узнали, что я здесь?

– Нашелся шустрый человечек из лакеев, донес о тебе весточку.

– Вот подонок! А ведь я его не связал, отпустил…

– Да ты никак пьян, дружок, – поморщился заводчик, уловив винный дух.

– Ну, вознес краткую молитву Бахусу, какое в том преступление? Кстати, я не верю, что князь Хунуков предал Отечество.

– У нас тут свое отечество, у них в Санктпетербурге свое. Никакого предательства он не совершил, братец.

Граф Балиор подвинул к себе чернильницу и бережно опустил в нее перо. Собственная ярость и очевидная ложь Дидимова настолько мутили сознание поэта, что он едва сдерживался от буйства, однако пальцы у него заметно вздрагивали – это и вызвало, видимо, мимолетный порыв: вынимая перо из глиняного сосуда, Тихон неловко дернул рукой. Чернильница шлепнулась на бок, из нее моментально вылилась приличная синяя лужа. Залив часть документа и несколько червонцев, жидкость плеснула через край доски со стороны заводчика и тонкой струйкой зашуршала у того по сапогу.

В сарае установилась буквально мертвенная тишина. Только писец не растерялся и отступил назад, будто освобождая путь для гнева заводчика – и тот воспоследовал! Могучим ударом кулака по доске Дидимов сбросил на пол и несчастную чернильницу, и звякнувшие жалко червонцы, даже не озаботившись, что они раскатываются по закоулкам – его искаженное гневом лицо было обращено только на виновника всей этой дикой сцены.

– Ты труп, Балиор! Взять его!

Поэт попытался было ринуться прочь, чтобы затеряться между железными монстрами, но переоценил свои силы. Уже на первом шагу четыре могучих руки сдавили его со всех сторон, а заодно и холодное дуло пистоля уперлось в шею – Тихон отчетливо понял, что если возобновит борьбу, тати не выдержат и нашпигуют его свинцом.

Собственно, и дергаться-то было нелепо, поскольку единой мощью кошевники, а подоспело их немало, превосходили одного пленника многократно. Слабых телом Дидимов в свою ватагу, очевидно, не вербовал. Из знакомых рож Тихон опознал Филимона, прочие тати были ему неизвестны – наверняка из личных дидимовских крестьян, коих у него великое множество.

– Петр Сергеич, позвольте мне, – опять выступил неугомонный Фаддей.

– Что позволить?

– Стукну его пару раз, как он меня, а потом и убить не жалко.

Тихон содрогнулся. Скрученного, явили его взору заводчика, сбоку от которого в нетерпении подпрыгивал бывший глава рудничных татей. Злобная физиономия Дидимова, против ожидания, буквально лучилась довольством, словно он наслаждался непокорностью поэта и предвкушал, как расправится с ним, будто с вертким тараканом, упавшим сгоряча в бутылку.

– А давай, стукнешь, – милостиво кивнул заводчик.

Фаддей с пылающим взором подскочил было к Тихону, и у того между ног буквально онемело от жуткого предчувствия, однако ладонь хозяина вдруг придержала прыткого кошевника.

– Но не так просто, а с толком… Полезай в доспехи.

– Зачем?

– Ты же хочешь, чтобы он тоже мужской силы лишился? Чтобы наверняка! Вот и полезай, братец, воплоти мечту в реальность. Заодно проверим, чего мои железные люди на самом деле стоят.

Фаддей безумным взглядом обвел ряды соратников, будто ища у них сочувствия, но те лишь засмеялись доброй шутке Дидимова и принялись подначивать бедного татя. Наконец тот понял, что хозяин не шутит, и с помощью свободных от удерживания Тихона парней стал втискиваться в нутро железного «человека». Для этого с его спины сняли круглый щит.

– И Балиора тоже затолкайте, пусть подерутся… – приказал заводчик.

– Что за дикие забавы? – высказался поэт. – Я не умею с этим чудищем управляться.

– Научишься. Жизнь, как говорится, заставит… С самоходом моим управился, так и с этим сумеешь, коли не полный дурак. А ежели победишь моего Фаддейку, отпущу на все четыре стороны.

– Я тебе не верю!

– Дело твое. Тогда подожди, сейчас он облачится и отмутузит тебя железными ручищами до смерти.

Выбора у него не было, ни малейшего. Словно в лихорадочном тумане, подошел Тихон к другим доспехам и влез в подготовленное для него отверстие. Перед этим с него сдернули бешмет, иначе было бы тесновато, а так места в животе чудища оказалось вполне достаточно. И отверстие для дыхания в шлеме имелось, оно же годилось для обзора, и даже сыромятные ремни для закрепления ног и рук – иначе тело при нещадной болтанке расшиблось бы об железные внутренности монстра.

– Лучше всего бить ногами, – прошептал ему в ухо тать, закреплявший пленника ремнями. Тихону показалось, что он узнал голос Филимона, но это было слишком невероятно. – Руками его не сшибить, и не пытайся, только если в прорезь угодишь кончиком, тогда помрет Фаддейка. Но это еще никому не удавалось. Гляди сюда, вот рычаги, чтобы ногами двигать…

Неведомый кошевник, лица которого Тихон так и не увидел, ткнул в железные рукоятки напротив живота.

– Ими от котла управляют, но можно и самому.

– Как от котла?

Но выяснить все подробности поэту не довелось, поскольку под хохот и улюлюканье татей его уже запечатали в чудище. Позади щелкнули запоры, и Тихон наконец осознал, что стал живой начинкой человекообразному чудищу с туловищем-бочкой, слоновьими ногами и непомерно длинными руками-плетьми.

В прорезь видно было немного – далеко от нее лицо располагалось, неудобно. Но противник в таком же облачении видел ровно столько же, а значит, условия совершенно равны. Может, Фаддей как-то уже упражнялся в эдакой богопротивной «битве»?

Поразмыслить на эту тему поэт не успел, ибо в следующее мгновение перед его взором возникла бочка с макушкой и верткими ручищами. Одна из них со свистом прорезала воздух и обрушилась на бок Тихоновой скорлупы. Та громыхнула будто кастрюля, почти оглушив графа Балиора, и слегка покачнулась.

Толпа кошевников разразилась ликующими воплями.

– Я убью тебя! – гулко завопил Фаддей, перекричав приятелей. Совсем недалеко отчетливо мелькнули его бешеные глаза.

Они будто светились яростью и потому были видны даже в полумраке его шлема – а может, просто мимолетный лучик пробился через высокие окна и выхватил содержимое вражеского «ведра».

Вслед за этим тать отвел в одну сторону сразу оба щупальца и вновь приложился ими к панцирю поэта, и тот покачнулся под могучим ударом двойной силы. Тут уж Тихон закипел не на шутку, не хуже парового котла, что питал мощью железный наряд. «Ну, погодите у меня!» – свирепо подумал он и закрутил руками. Их гибкие продолжения, кольчатые будто черви, с легкостью поддались напору – граф Балиор наверняка стал походить на выброшенного на берег двурукого осьминога, такого же безмозглого.

Но он сориентировался весьма споро, даже удивительно для противника. Фаддей еще только замахивался щупальцем, как поэт вытянул туловище вперед и одной рукою охватил врагу шлем, и тут же отклонился назад. Тати охнули от восторга. Одна из заклепок на ведре Фаддея со скрипом вылетела из железа и пропала, а сам кошевник наклонился вперед и нелепо махнул конечностями.

– Ага! – завопил в азарте поэт. – Получил, мерзавец!

Он легко выпростал руку из щупальца и дернул вверх левый рычаг. Железная нога с той же стороны вдруг пришла в движение и с жужжанием приподнялась над полом, стала как будто невесомой, и граф Балиор обычным усилием мышц двинул ею вперед и с грохотом опустил на пол. Мир будто содрогнулся вокруг него! Но нет, это лишь он сам затрепыхался в ремнях, упрятанный во чреве железного монстра.

Вокруг панциря поднялось облако жаркого пара, а внутри него стало душно и влажно. Тихон вдруг понял, что с него градом катится пот, словно он угодил в баню. Гибкие трубки, которыми полнилась внутренность панциря, казалось, раскалились и готовы были обжечь человека.

Напротив него, когда облако пара рассеялось, как будто на расстоянии аршина показался противник, и он тоже не дремал. В лицо Тихона летело железное щупальце, неотвратимо и страшно – если бы парная завеса провисела еще секунду, он бы мог и не увидеть угрозу. А так успел съежиться и втянуть голову в плечи, и спустя миг шлем взорвался ужасающим грохотом. Гибкая лапа Фаддея со скрежетом прошла по прорези, попыталась было юркнуть самым кончиком вперед, но Тихон приподнял левую ногу и легко сдвинулся на пол-аршина – и страшное щупальце бессильно пролетело мимо цели, только мертвым маслом и железом дохнуло в лицо оглохшего от удара поэта.

В ответ Тихон рванул вверх второй рычаг, который показался ему слишком горячим. Но теперь было некогда раздумывать, на кону стояла его честь – проиграть даже в такой «шутовской» схватке было бы стыдно.

Теперь уже обе слоновьих ноги доспехов пришли в движение, правда легкости, с какой граф Балиор двигал только одной из них, им недоставало. Похоже, вся мощь раскаленного пара разделилась на две части. И железные руки стали двигаться с невероятным трудом, почти одной лишь мускульной силою.

Пока поэт разбирался с механикой монстра, Фаддей сообразил подать пар на ноги и также зашевелился, но и руками махал без прежней мощи. Проклятый тать резво ринулся прямиком на Тихона и ударил его всей массою, брюхом бочкообразного тулова – и оба борца закачались, едва не повалившись.

Невидимые кошевники приветствовали такой поворот новым взрывом хохота и улюлюканья.

– Дави его! – орали они во всю глотку. – Пинай! Лапами души!

Тихон отрубил подачу пара вниз и вновь обрел полную силу щупалец. Неожиданно для Фаддея он сплел руки в толстый жгут и слева направо врезал по вражьему шлему. Вторая заклепка с визгом отлетела прочь, показалась блестящая от пота борода кошевника. Щель тут же закрылась, прищемив ее клок, и сквозь прорезь вырвался вой Фаддея.

Поэт орудовал весьма споро. Пока тать болезненно выдергивал волосы из металлической хватки, он опять направил пар на ноги и сдвинулся влево, затем опустил правый рычаг – почти вся мощь теперь сосредоточилась в его левой конечности. Тихон страшным усилием приподнял ее и ударил с разворота под колено врагу, одновременно заплетя ему ведро щупальцами и вытягивая на себя.

Колоссальная туша Фаддеева монстра зашаталась в попытке выровняться, но все усилия татя спастись пропали втуне. Тихон с остервенением потянул противника и наново врезал ему усиленной ногой, стараясь попасть как можно ниже. Со страшным скрежетом и лязгом вражеский механизм перекосился, крепежные скобки на его боках поехали в стороны, будто сминаемые жестокой мощью.

Медленно и неотвратимо туша врага проскрипела мимо Тихона, под звериный визг Фаддея и оглушительные вопли кошевников, и рухнула на пол. Что там с ней произошло, поэт видеть не мог – выглянуть из прорези было нельзя, но остановиться он даже и не подумал. Оглашая ведро нечеловеческим ревом, граф Балиор поднял ту же левую ногу и с силой опустил ее перед собой, ликующе наткнувшись на поверженного монстра. Железо затрещало под его напором, сминаясь, и Тихону уже стало казаться, что сквозь щели в металлической туше полез фарш из татя и с чавканьем брызнула в стороны его кровь, как вдруг послышался резкий окрик Дидимова. Через мгновение вся сила пара куда-то выветрилась, а сам он облаком вновь вырвался наружу и густо оросил Тихона влагой. С протяжным шипением, замирая на взлете, монстр обмяк и застыл.

Где-то снаружи в полной тишине скулил Фаддей.

Все члены до единого у графа Балиора дрожали от безмерной усталости, в горле першило, а в голове правила полная пустота – ни чувств, ни мыслей. Пот едва ли не струями стекал с него, скапливаясь в ботфортах.

Тут за ушами у него заскрежетало, с спустя короткое время кто-то поднял шлем – воздух, наполненный паром, окутал поэта. Он несколько раз глубоко вздохнул и огляделся. Пол под ним был залит паровой водой, что вытекла откуда-то снизу доспехов, буквально целая грязная лужа.

Тати в молчании стояли кругом Тихона, сам Петр Дидимов прямо перед ним, и в лице его ярость мешалась с потрясением. Фаддей в полураздавленных доспехах ползал на грязном полу, тщась выпростать тело из железных оков, и поминутно скрипел зубами, будто царапал щупальцами по разбитой бочке.

– Убейте его, – шептал он. – Петр Сергеич, позвольте мне пристрелить Балиора…

– Это уж я сам решу, без тебя как-нибудь.

Похоже, слепой гнев уступил в черной душе заводчика место раздумчивому сомнению. А иначе не стал бы он тем невидным сверху предводителем заговора, если бы не умел подчинять эмоции рассудку! И от его хищного вида стало графу Балиору почти так же страшно, как если бы Дидимов просто схватил фузею и приставил ее дуло ко лбу лазутчика. Он вдруг отчетливо понял, что весь его героический замысел настолько же далек от воплощения, как Господь от земной юдоли.

«Боже, помоги мне в сей трудный миг, – смиренно подумал поэт и поднял глаза к жестяному потолку диавольской хоромины. – Ежели слышишь меня, то сейчас самое время».

– Смеркается, Петр Сергеич, – выступил вдруг Филимон и качнул фузеей в окно.

– Вижу! – рявкнул Дидимов, однако замечание кошевника, кажется, что-то переменило в его настроении. – И верно, недосуг сейчас выдумывать, что мне с тобой сотворить в назидание. Пора на фейерверки собираться…

– Санковича умыкать? – вырвалось у Тихона.

– А хоть бы и так, тебе-то какая печаль? Цепляйте его крюками! Да ведро на голову наденьте! Потом с тобой разберусь, дружок, завтра поутру, а пока и поважнее занятие сыщется, чем об тебя руки марать.

– А как было бы славно поглядеть на него в домне кипящим, – промямлил Фаддей. – Или под кричным молотом кровавыми брызгами расплющенным.

– Я сказал, – отрезал Дидимов. – Эдак публично в планах расписаться, убийство на глазах работников учинить? Не пришло еще время.

Тати разочарованно загудели, но возражать хозяину никто не посмел, даже горько уязвленный Фаддей – они споро нахлобучили шлем на Тихона и ловко подвели из угла два крюка, что свисали на толстых железных веревках с потолочных балок, а потом зацепили его подмышками. Поэт успел заметить, как тати по двое вертят тяжелые барабаны, наматывая на них канаты.

Прочие же быстро отпустили поднимающиеся доспехи, и натянутое вервие потянуло графа Балиора прочь, к стене. Под зычный хохот кошевников он с грохотом ударился о каменную кладку, да так сильно, что кости его будто перемешались под кожею. Цветные искры закрутились у него перед глазами, вкупе со стенами склада, а потом померкли.

Очнулся поэт в полном мраке. Сколько времени он пребывал без сознания, заключить было невозможно, поскольку снаружи никто не шумел. Всякая работа, судя по всему, была давно остановлена, а значит, теперь уже поздний вечер, и праздник с фейерверком вот-вот начнется.

А здесь лишь нечаянно угодивший в механическое царство воробей или еще какая птица негромко трепыхала крыльями в попытках отыскать открытое окно.

– Nous maintenant, le frère ailé, comme la mouche dans la toile d'araignée[54], – вздохнул Тихон и выпростал руки из щупалец.

Первым делом он извлек из кармана аби шелковый платок и тщательно протер лицо и шею, ибо ему еще чудилось, что механическая грязь пристала к нему толстым слоем и воняла. Перед этим ему пришлось расстегнуть ремни, которыми его плечи были пристегнуты к доспехам – а потом он и бедра освободил.

Сейчас цвет городского дворянства проводит последние приготовления к самому людному губернскому празднеству после Рождества и дня рождения Императрицы – именинам госпожи Хунуковой. Даже сам генерал-губернатор не отмечал свои именины так пышно, как его супруга. Фейерверка, например, не устраивал, хотя театральные действа, конечно, являл.

Наиболее нетерпеливые или бедные, скорее всего, уже прибыли во дворец князя. Отчего-то Тихону казалось, что еще ранний вечер и действо только начинается. Иначе, очевидно, его пробудил бы от забытья оглушительный гром фейерверка.

– Итак, почитай что вся губерния наводит на себя последний глянец! И лишь граф Тихон Иванович Балиор, презрев дворянский долг, висит под потолком на фабрике Дидимова. Да еще в железном панцире и без единой мысли, как быть дальше, – с торжественно печалью возгласил поэт и прислушался.

Никто ему не ответил, лишь птаха заполошно забилась в окно.

И тут поэт почувствовал в ботфорте чужеродный предмет. «Тесак!» – обрадовался он и приподнял ногу, одновременно наклонившись вбок. Несмотря на тесноту, ему удалось запустить ладонь в сапог и ухватить кончиками пальцев рукоятку. Пару раз она выскользнула, но на третий Тихон изловчился и выцарапал «оружие» из сапожного плена.

Он принялся с воодушевлением тыкать острие тесака в каждую щель, будучи уверен, что после схватки с Фаддеем в доспехах наверняка отыщутся щели и прочие изъяны, расковырять которые не представит труда. Действительно, между шлемом и бочкой-туловищем он обнаружил приличную дырку, в которую моментально загнал кончик ножа.

Оставалось лишь раскурочить проклятого монстра изнутри и спрыгнуть на пол!

Увы, задумка оказалась великолепнее воплощения – железо панциря явило куда большую крепость и неуступчивость, чем простой кухонный инструмент. Как ни старался Тихон вырвать заклепки и отделить тем самым ведро от бочки, добился он только одного. Лезвие безнадежно погнулось и грозило треснуть пополам, а в таком случае граф Балиор лишился бы последней надежды обернуть ситуацию себе на пользу. Ведь при угрозе жизни можно будет пустить «клинок» в ход и зарезать пару татей, пока самого Тихона не пристрелят, а вот без оного? Остается лишь безропотно схлопотать пулю и склонить буйную головушку на полу оружейного склада!

Тихон выпрямил гнутый нож и вернул его в сапог.

Был еще один способ освободиться, а именно раскачать канаты и отцепиться тем самым от крюков, однако рухнуть при том предстояло с немалой выси, да на жесткий пол или того хуже, на спину железному чудищу. Каково придется тогда? Но шанс уцелеть в доспехах был, благо явили они знатную прочность во время битвы с татем, вот Тихон и принялся всячески колебать панцирь, даже подпрыгивать.

Лишь даром взопрел в итоге! По всей видимости, длинные щупальца хитроумно завернули ему за спину и там скрутили узлом или скобой, потому и не желали они соскакивать с крюков, хоть ты тресни.

Через несколько минут, пару раз ударившись со звоном о стену, граф Балиор осел в железной темнице и впал в беспредельное отчаяние. Черная скорбь и бессильная ярость мешались в нем с душевной болью и сожалением о самом себе и отчизне, и лишь молитва немым небесам удержала его от исступленного, звериного рыка.

Судьба не желала принять его сторону и освободить от плена.

Глава 12-я,

в которой Тихон становится гнусным кошевником. – Фейерверк и выстрелы. – Побоище в парке. – Разгром княжеских солдат. – Смерть глядит в глаза поэта. – Последний выстрел

Вдруг за стенами хоромины послышали негромкие голоса, как будто отдававшие команды, а потом и ворота со скрипом отворились. Из них в главный проход хлынула черная человеческая масса, местами освещенная пламенниками. Все эти тати весьма слаженно, под команду военачальников, разбежались по ходам и углам, раздался металлический лязг.

«Что происходит?» – оторопел поэт.

Он постарался рассмотреть, что за люди суетятся под ним, и нет ли среди них знакомых рож, и скоро увидал Филимона с Фаддеем. Если первый зычно отдавал приказания «солдатам» заводчика, то второй принялся подтаскивать к огромному котлу, от которого вели паровые шланги, мешки с углем и опорожнять их в топку. Пламя там не до конца погасло и оттого стало быстро разгораться.

– Эй, что случилось? – громко спросил Тихон с верхотуры.

Филимон поднял голову и махнул рукой двум подручным – те споро метнулись к барабану с канатом и вынули стопорный зуб, отчего доспехи поэта быстро поехали вниз. У самого пола кошевники подхватил бочку и утвердили ее на ногах. Перед прорезью показался Филимон и посветил в нее пламенником, от сияния которого у графа Балиора выступили на глазах слезы.

– Никак рыдали в тишине, ваше сиятельство? – усмехнулся тать.

– Освободи меня, мерзавец, – прорычал в ответ Тихон.

– Потерпите немного… Братцы, несите его на платформу!

С помощью крюков, не опуская тяжкий панцирь на пол, его подручные вернули поэта к паровому чану и там опустили на что-то подвижное и скрипучее, жалобно застонавшее под тяжестью. Щупальца, однако, так и оставили скрепленными за спиною, дабы граф во гневе не учинил разрушения.

– Что это значит, черти вас забери?

– А то и значит, сударь, что вы с почетом приняты в армию Петра Сергеича Дидимова и будете сражаться в его воинстве.

– Не дождетесь, ироды.

– А вас никто и не спросит, сударь.

Более спорить и тем принижать свое достоинство перед простолюдином граф Балиор не счел нужным. Обстоятельства пока что выступали против него, но Господь, кажется, смилостивился и подарил ему надежду на противодействие злобному заводчику. Раз уж Дидимов так уверен в своем могуществе, что не сомневается в приказах – пусть его! А Тихон еще побарахтается…

Из панциря его ненадолго выпустили, дали возможность оправиться за чаном и даже поднесли коновку с неплохим вином. Тихон прикинул, сумеет ли выбежать из склада или хотя бы отобрать фузею, но тати вели себя сторожко и не выпускали мятежного поэта из виду. А Фаддей только и ждал момента, чтобы броситься на графа Балиора в кинжалом, и в глазах его полыхало пламя лютой ненависти.

– Вот что заставит вас повиноваться, ваше сиятельство, – снизошел до пояснений Филимон и показал пленнику два толстых каучуковых шланга.

– Что за кишки?

– Добавочная паровая сила… Механики наши придумали, буде воин в панцире от страха сознание потеряет, или даже помрет, так чтобы за него солдатом железным вышагивать и панику на врага наводить. Дескать, человека внутри убили, а он ведь шагает, руками машет! Куда им понять, что он уже безмысленный мертвец, – хохотнул кошевник.

– Как это? – ужаснулся поэт. – Мертвецам уже покою не даете, богохульники!

– Наука, – пожал плечами Филимон. – Солдат уж помер, а силою пара двигается. Так и вы, Тихон Иванович…

Он подал знак подручному в замасленном тулупе, по всему видать тому башковитому механику, что изобрел диавольский механизм. Умный тать свинтил с бочки две заплатки и воткнул в дыры паровые трубки, потом наклонился внутрь доспехов по пояс и с помощью инструментов умело там пошерудил.

– А ежели я упрусь что есть сил?

– Пар всего сильнее, ваше сиятельство, – доброжелательно пояснил механик, показавшись из чрева монстра. Он передал подмастерью клещи и ручные тиски, а сам вытер ладони о тулуп. – Его человеку не перебороть, даже самому знатному силачу.

– Довольно болтовни, сажайте его обратно! – приказал Филимон.

Тихон попытался было упереться, но кошевники сразу вчетвером навалились на него, скрутили руки-ноги да и затолкали в доспехи. А поганец Фаддей при том еще и кинжалом постарался достать его, улучить момент и поцарапать, но не вышло – новый главарь пресек членовредительство.

– Что же случилось, отчего Дидимов решил атаковать сегодня? – спросил поэт.

Филимон опять посветил пламенником в прорезь, и непонятное выражение мелькнуло на его лице – то ли сочувствие, то ли одобрение, а может, и смертный ужас перед тяжестью своего преступления.

– Предупредили Санковича… – отозвал он негромко. – Половину гарнизона созвал на свою охрану, трус, так с солдатами и прогуливается. Дидимов как увидал такие дела, побелел весь и бешеный стал, словно волк – убью, говорит, этих чванливых вельмож… Никто у меня не уйдет, даже Хунуков, так и сказал.

Он отступил от пленника и оглядел воинство.

«Князя все-таки не посмели склонять!» – злорадно подумал граф Балиор.

Железные Тифоны и прочие чудища между тем все буквально дребезжали от нетерпения и почти подпрыгивали, так диавольская сила бурлила в них. На плоских кормах у каждого уже восседали особые люди с ковшами, которыми они засыпали уголь в широкие раструбы, хватая топливо из мешков. Те мешки окружали их со всех сторон наподобие заградительных. Следственно, пуль эти типы могли не опасаться – да и какому обыкновенному солдату придет в голову тратить единственную пулю на безоружного человека, когда на него надвигается эдакая махина? Разумеется, первым делом он пальнет в чудище, что совершенно бесполезно. Остановить его разве что пушка сумеет, да и то не наверняка.

– По машинам! – зычно взревел Филимон.

Тихону развязали железные щупальца, но махать ими теперь было уже нелепо – кого убьешь?

Фаддей спрятал наконец кинжал и заскочил на положенное ему место угольщика. Водитель чудища что-то прокричал ему через приоткрытый люк, и кошевник принялся подкидывать черное топливо в ненасытное брюхо Тифона. Гусеничные монстры по одному стали покидать обиталище, многие волокли за собою пушки, и скоро поднятая ими гарь и копоть повисла в воздухе такими густыми клубами, что граф Балиор в своем панцире стал задыхаться. Он попробовал закрыть прорезь рукавом аби, но это не помогло.

– Ад, истинно Ад диавольский, – прошептал он. – Боже всемилостивый, куда же ты глядишь, отчего не пресечешь эту смертную вакханалию?

«А ведь это я во всем виноват… Не подкинул бы князю бумагу, так и остались бы, глядишь, эти железные твари в загоне». Увы, ничего бы по сути от такого промедления не случилось, а вот муки Тихона могли продлиться невесть на какое время. Так же он имеет все шансы погибнуть в бою и кровью смыть позор своего личного поражения.

Платформа под ногами поэта дрогнула, и он вслед за крайним механизмом тронулся к выходу. Волокли его, очевидно, на канате, зацепив за крюк. Позади графа катилась на паровом ходу угольная топка с должными припасами топлива, а также и второй железный «человек» – кто в него забрался, Тихон не видал. Разбитого поэтом монстра отцепили и бросили на складе.

По выезде на воздух дышать стало легче, но тряска заметно усилилась. Как уж двуногая бочка, в чреве которой обретался граф Балиор, не опрокинулась на косогорах и ухабах, неведомо. Видать, перетянули ее вервием, ибо ощущал поэт поддержку, когда его перекашивало в стороны.

Страшная армада с неумолимой медлительностью подкатила к воротам фабрики, а там уже без промедления выбралась и на улицы Епанчина. Что творилось в окрестных с дорогой домах, понять было трудно – порой мелькали в пятнах свеч испуганные, перекошенные ужасом лица, но чаще всякий свет моментально гас. Лишь промозглая тьма, сдобренная вязким грохотом железных гусениц и резким шипением пара, что вырывался из Тифонов, да окрики дидимовских военачальников, да трепет на ветру редких пламенников.

Теперь-то поэт в полной мере сумел оценить всю глубину измены, совершенной Дидимовым. Проклятый заводчик, подстегнутый к решительным действиям настырным поэтом, вознамерился одним махом обезглавить губернию, придушить гарнизон и тем самым стать единоличным царьком Рифейского государства! Когда еще Императрица соберет войско для примерного наказания вора! А он за это время успеет соорудить немало самоходных пушек да железных «людей». А может, весть о скоротечном разгроме губернского начальства вкупе с солдатами окажется так страшна, что Государыня и вовсе остережется посылать сюда армию для усмирения. Так оно, скорее всего, и случится.

Уже показался ярко сияющий дворец губернатора, уже послышался оркестр и громкий хохот гостей, и повеяло прекрасным духом яств со стола князя, и тут только граф Балиор опомнился, предпринял новую попытку освобождения. Но платформу под ним так трясло на брусчатке, что скоро он отказался от этой затеи, тем более и механизм вдруг ожил, зашевелил конечностями. Очутиться непристегнутым, когда монстр зашагает по земле сам собою, было очень опасно для здоровья. Какая уж тогда от Тихона польза Отечеству?

Внезапно низкое небо озарилось всполохами фейерверка. Под самыми тучами, расцветив их синими и красными пятнами, прыснули бегучими пестиками колоссальные рукотворные цветы. По улицам Епанчина прокатился дробный грохот, и тотчас дружный рев ликования потряс парк перед княжеским дворцом.

А вслед за тем грохнул и двойной выстрел из передних пушек Дидимова. Словно завороженный, глядел поэт на причиненные разрушения – два огненных снаряда наподобие тех, которыми плевался он сам в лагере Струйского, ударили в основание чугунного тына и снесли его напрочь, лишь осколки брызнули в ночь. Пара из них долетела и до панциря с графом, стукнула с гулким звоном. Хорошо хоть в прорезь ведра ничего не угодило!

Людей в парке рядом с местом вторжения не наблюдалось, поскольку все толпились возле главного фонтана, где и пускали в небо ракеты с огнями. Никто не всполошился, не побежал с криками на доклад к генерал-прокурору или самому губернатору, что ограду его поместья ломают неведомые чудища.

– Сон человеческий, прервись! – возопил Тихон в отчаянии и взмахнул руками, и к его удивлению то вполне удалось. То есть взмахнуть, понятно, а не прекратить безобразия.

Впрочем, пользы от такого рукомашества было чуть, главная сила монстра таилась в его ногах и управлялся он ими. Довольно будет направить его на императорских солдат, а там уж дергай щупальцами или смирно стой, ужас на людей наведешь непомерный. Хоть обкричись из своей щели – дескать, не трону я вас, ребята.

После второго залпа, совпавшего с цветистым всполохом под облаками, кусок ограды рассыпался окончательно, и армада Тифонов, скрежеща, въехала в княжеский сад. Тут наконец раздались и крики мещан, а также и пары лакеев, что углядели опасность. Но лишь диавольский смех татей был им ответом.

Первым пал голый цветник. Три мраморных вазы с Баханалиями и младенцами, что стояли вокруг него, взорвались крупными обломками и в одночасье превратились в скорбные остовы наподобие сломанных зубов.

– Полюбуйся, кровопийца! – крикнул какой-то кошевник за спиною поэта.

Наверное, это он верховодил передвижением чугунной паровой печи, а может, и управлял самими панцирями. Кого имел ввиду этот мерзавец? Неужели опору всей губернии, славного генерал-губернатора Хунукова? Хотя бы одно в этом святотатстве утешило графа Балиора – непричастен князь к вакханалии, не ведал об измене заводчика, иначе бы не допустил бесчинства в своих владениях.

Армада продвинулась вглубь княжеского парка, и тут-то постепенно грохот ее и несусветная вонь, разносимая ветром, произвели среди отбившихся от общей массы гостей знатный переполох. Тихон видел сквозь шлем, как дамы и кавалеры в беспамятстве устремлялись прочь с пути воинства, дабы криками возвестить о кошмаре. Воистину паника распространилась среди дворян губернии подобно лесному пожару в великую сушь.

На повороте аллеи, подле группы античных фигур Феронии, Силвана и Филомеды, армия изменника притормозила и ударилась в регулярное приготовление к схватке – потому как слышны уж были испуганные возгласы унтер-офицера, что строил солдат для отражения нежданного натиска. Вскоре и сами ратники с фузеями показались в конце широкой гравийной дорожки. К тому моменту поэта стащили с платформы и утвердили, как и второго железного монстра, на собственных ногах.

Гарнизонные при виде гусеничных пушек по команде офицера рассеялись за шпалерами, и первый картечный залп пропал втуне. Филимон выругался и приказал двигать машинам в разные стороны, но в направлении дворца, а двуногим шагать прямо и наводить ужас.

«Ничего они не поделают», – обреченно подумал поэт по адресу императорских солдат. Как он знал, в распоряжении губернатора было всего три медных орудия, четыреста ядер, да шестьсот зарядов с картечью, не считая ружей с пистолями и копьями. И прочего по мелочи – свечи скоропалительные, седла с приборами и порох. Да разве ядра и свинец патронный хоть что-то могут противу таких чудищ, даже если чудесным образом перенести сюда все гарнизонное вооружение?

Как граф Балиор ни сопротивлялся, сила пара понуждала его переставлять ноги и с лязгом идти вперед. Сзади катилась тележка с топкою и непрерывно подавала с шипением пар в его доспехи.

– Да что же делать-то? – вскричал наконец поэт и в ярости ударил лбом по ведру.

С разных сторон послышались новые разрывы огненных снарядов, потянуло гарью. Дождя уж давно не было, а ветер был довольно силен, а следственно, можно было ожидать изрядного пожара.

То и дело среди полуголых кустов мелькали человеческие фигуры, и скоро Тихон ощутил в полной мере, что на него началась охота. Сразу с нескольких сторон треснули выстрелы, по бочке с визгом щелкнули пули. Одна угодила в шлем и проделала в нем порядочную вмятину, в полувершке от прорези. Руки у Тихона непроизвольно взметнулись к голове, будто щупальца могли защитить его от попаданий лучше панциря. Получилось, наверное, страшно.

– Не стреляйте, я свой! – крикнул поэт, но голос у него сорвался и вместо полноценного вопля вышел почти хрип. А тут еще и очередной залп грянул, совсем заглушил графа. – Господи, как это остановить?

Монстр достиг главной поляны неподалеку от парадного крыльца. Людей тут остались буквально единицы, прочие же, как успел заметить Тихон, торопились укрыться в доме – визжали страшно, топтали друг друга и падали, скатываясь по ступеням. Столпотворение виднелось отсюда через недолгую аллею с вязами.

А вот фейерверочная команда никуда не делась. Несколько солдат находилось возле круглого бассейна с колонною, на верхушке которой возвышался грозный Посейдон с трезубцем. Тут же крутилось на последнем издыхании огненное колесо, и от него летели бледные мелкие искры.

И хоть ядер и пушки у защитников не имелось, зато шутейных ракет было еще предостаточно. Один из сержантов, едва лишь монстры показались перед ним, отдал команду, и солдаты принялись дружно возжигать фитили, направив острия ракет прямо в графа Балиора. «Что ж, вот и погибель», – подумал тот и втянул голову в плечи, лишь бы не видеть свою смерть через щель. В этот миг он вспомнил рассказы отца, как тот на поле брани, под командою генерала Потемкина, ходил на турок. Бывало, и пушки вражеские вблизи своими глазами видел, как те чернели им в лицо жерлами, но выстрела мало кто не страшился, и все пережидали картечный шквал лежа – иначе бы ни один не выжил.

Через несколько мгновений на доспехи обрушился сгусток потешных огней. Хвала Господу, поэт успел прижать к голове ладони, притиснув их к черепу что было сил, а то бы уши его отказались служить хозяину. Внутренности монстра озарились ярчайшей вспышкой, но не прямо в зрачки графа Балиора, иначе бы он и зрения лишился. Лишь несколько искр, уже ослабших, влетели через прорезь, со зловещим шипением осели на аби и проделали в нем плавленые дырки. Вслед за тем и густая волна оглушительной вони, от которой дыхание поэта почти обмерло и слезы защипали в глазах, окутало панцирь.

Сам же он изрядно пошатнулся и стал заваливаться на спину, но сноровистый механик подле котла успел отставить ему правую ногу и прервать падение.

Тихон надсадно закашлялся и прижал ладонь ко рту, лишь бы не дышать фейерверочным смрадом. Вотще! Господи, открой же глаза всевидящие на Ад, что самую землю готов поглотить!

Надеяться на Бога, понятно, можно было с немалым основанием, но и самому плошать не стоило. Тихон ненадолго выглянул в прорезь и увидел, как доблестные ратники поспешно зажигают новые ракеты. Второй монстр зашагал вперед, явно с намерением положить такому сопротивлению предел. Очевидно, следующий выстрел придется именно в него, так что у Тихона есть небольшая передышка. И взбаламученный разум его наконец породил хоть какую-то идею – вполне возможно бредовую, однако другой не нашлось.

Пора было кончать с марионеточными прогулками по княжескому саду и обратить панцирь против своего создателя! Вот только выйдет ли? Тихон отстегнулся и запустил руку в сапог в поисках кинжала. Тот, хоть и помялся слегка во время висения поэта под потолком склада, остроту не утратил. Внутренне сжавшись, граф Балиор схватился за каучуковую кишку, что водила левой ногой монстра, и резким движением тесака перерезал ее у самого основания.

Из трубки тугой струей ударил раскаленный пар, и поэт моментально прижал отверстое жерло к щели между железной ногою и бочкой, что образовалась после попадания в тулово ракеты. Но внутренность его темницы все равно наполнилась непроглядным туманом, жарким и вонючим. По счастью, ветер кое-как развеял его, так что в прорезь шлема все же было видно, что творится вокруг.

Разглядывать, впрочем, было особенно нечего. Второго монстра «подстрелили» с таким же малым успехом, как и Тихона, даже еще меньшим, ибо панцирь татя был совершенно цел. Кошевник в панцире неотвратимо надвигался на незадачливых ратников, да так зловеще, что те не вытерпели и побросали все, что заготовили для третьего выстрела.

– Черти! – завопил самый слабонервный солдат. – Марсианцы!

Да и унтер-офицер был недалек от него в решимости бороться с механическими татями. Крик солдата стал последней каплей – весь хилый расчет с истошными криками бросился прочь, растоптав целый щит с так и не использованными селитровыми свечками.

Между тем поэт, не теряя драгоценных мгновений свободы, вышагивал к близкому котлу. Грохот разрывов и крики помешали механику, что сидел за его рычагами и заодно подкидывал в топку уголь, вовремя заметить угрозу. Слишком уж он увлечен был руководством второго монстра, и это стало его роковой ошибкой.

Когда пушкари с позором бежали, он отвлекся на Тихона, однако слишком поздно – тот уже стоял в нескольких шагах от котла. Глаза кошевника округлились, когда он увидел почти рядом с собою железную фигуру графа Балиора. Пальцы мужика метнулись на вторую группу рычагов, и он успел-таки задержать правую ногу на самом излете шага. Но левая-то двигалась только собственным усилием Тихона! В последний миг, словно это что-то могло изменить, кошевник выхватил из-за пазухи пистоль, но больше ничего совершить в своей поганой жизни не успел.

Поэт сделал последний шаг и «хлопнул» рукой по боку котла, будто стоял в театре и желал приободрить симпатичную актрису. Кончик щупальца при этом пролетел почти сквозь шею татя не хуже топора, а затем с лязгом проехал по топке. Любая актриса от такого звука хлопнулась бы в обморок… Голова механика медленно, словно нехотя отклонилась назад, потом рывком обвисла на позвоночнике и остатках кожи. Из распоротого горла ударила неожиданно густая струя крови.

Тут левая рука Тихона съехала в сторону, трубка отошла от щели – панцирь вновь наполнился паром, который ошпарил открытые части тела поэта. Он взвыл от ярости и боли, и от крови, и от жестокого упоения мыслью, что хоть чем-то сумел досадить Дидимову, пока не погиб. Сейчас ему было уже все равно, что с ним случится, осталась одна только лютая ненависть к изменнику и его прихвостням.

Например, к тому, что засел во втором монстре. Кошевник недолго пребывал в ступоре и уже размашисто шагал к Тихону. В подмоге со стороны топки он, как видно, не нуждался, ибо механик доверял ему двигаться самостоятельно.

– Ну, подходи поближе! – заревел граф Балиор и также зашагал навстречу врагу.

Теперь и он мог идти, хоть и без прежней мощи – пар-то наполовину расходовался впустую. Тихон сунул левую руку с каучуковой кишкой в щупальце и с восторгом увидал, что раскаленный пар теперь свободно вырывается наружу! Самый кончик железной лапы когда-то успел отвалиться, и теперь она превратилась в по-настоящему страшное оружие. Поэт тут же вытянул трубку еще больше сквозь отверстие в боку бочки, чтобы трубка вдруг не выскользнула вон.

Он с диавольским хохотом закрутил руками перед самым носом второго монстра, отчего пар со свистом вихрями закрутился вокруг татя и окутал его мутным облаком. Кошевник, впрочем, оказался не лыком шит. Специально учился, видать, расхаживать в железном облачении. Бился он куда как ловчее несчастного Фаддея. Сплел свои верткие щупальца в толстый жгут и единым движением устранил Тихонову угрозу, отмел с пути и решительно шагнул к нему. Так и наступал, весьма умело отбивая неудачные нападки поэта! Тот же медленно пятился в растерянности.

И вот уже враг приблизился настолько, что приготовился с полной мощью обрушиться на графа Балиора не только руками, но и самими слоновьими ногами, затоптать его словно крысу. В прорези шлема мелькнули безумные глаза кошевника, сосредоточенного словно сама смерть. «Сейчас или уже никогда! – с холодным отчаянием решил Тихон и сделал ложный выпад правым щупальцем, метя в голову татя. – Одна у меня попытка». Кошевник лишь на мгновение задержался, чтобы отбить удар Тихона, но выпустил из виду вторую его руку – и она-то, словно кобра, в броске вылетела вперед и впилась кончиком в самую щель железного шлема, да так со скрежетом и завязла в ней.

Вой врага был так ужасен, что Тихон в приступе человеколюбия попытался выдернуть из него «жало», но напрасно – слишком уж близко он стоял от монстра. Тать закрутил щупальцами с ужасающей скоростью и задергал ногами, а потом вдруг обмер и лишь верещал звериным голосом, съежившись в своей скорлупе. Но уже через полминуты раскаленный пар превратил его голову в котелок для вареных мозгов, и всякий шум из панциря стих.

– Прости меня, Господи, – печально прошептал граф Балиор.

Он отступил и вновь дернул застрявшей рукой, и наконец со скрежетом вырвал ее из капкана, бросив в панцире мертвого врага еще часть щупальца.

Внезапно со стороны спины, сквозь неясный шум со стороны дворца, он услыхал резкий скрежет гусениц. Быстро обернуться не получилось, слишком уж неповоротливы были ослабленные стычками и малым паром доспехи – да и самый пар постепенно ослабевал, не подпитываемый углем. Тот наверняка почти прогорел, а механика на платформе уже не было.

Наконец поэт сумел повернуться к железному Тифону лицом. А из того выглядывал Фаддей! Рожа его была черна и перекошена ненавистью, но все же не узнать кошевника было нельзя. Неужто вернулся специально, чтобы расквитаться-таки с графом Балиором? Наверняка! И от подлинного механика сумел избавиться, что за рычагами спервоначалу сидел.

Зрелище кровавой бойни лишь ненадолго смутило татя. И не такое, видать, в княжеском парке учинял, а то и прежде. Уж как он почуял, что уцелел тут один лишь Тихон, неведомо – животным нюхом или безмерной лютостью ведомый. Взвизгнул Фаддей непотребным голосом и юркнул в железного монстра, погрозив напоследок кулаком в сторону врага.

– Ну все, теперь-то уж мне точно погибель пришла… Когда же вы кончитесь, изверги, или прибьете меня насмерть?

Однако возвышаться столбом поэт не собирался, служа простой мишенью для огненного ядра. Нет! Хоть и на последних паровых потугах, со страшным напряжением мышц он принялся отступать влево, к топке – авось удастся сокрыться за нею или еще как применить этот адов котел.

Увы, не успел! Оставалось-то сделать еще два неуклюжих шажка, да пар в топке уж почти иссяк, вот и не шевелил доспехами с потребной живостью. В дуле железного монстра полыхнуло, по парку покатился гулкий грохот, и тотчас в торс графовых доспехов врезалось огненное ядро. Упав подле него, оно крутнулось разок и оглушительно треснуло, окатив панцирь волною смертоносных осколков. Но сам поэт к тому времени уже почти завалился на спину, и весь смертельный рой вместе с жаром химического пламени зацепил его лишь отчасти. Однако хватило и этого. И без того потрепанный в битвах панцирь жалобно хрустнул и рассыпался на несколько крупных обломков.

Под низким небом туманно рассеивалась гарь и черный дым, и остатки пара, и слабо кружились мертвые листки, сорванные с ветвей взрывом. Тихон с открытыми глазами лежал среди обломков и глядел в небо – двинуться он просто не мог. Ему казалось, что пошевелись он хотя бы на вершок, тело тотчас скрутит нечеловеческая боль от множества ушибов и резаных ран. Он нисколько не сомневался, что исполосован осколками.

Было так тихо, что мир представился поэту разом угодившим в безвременье хуже смерти, между землею и Адом, даже ветер не шелестел голыми ветвями. Он даже не сразу понял, что попросту утратил слух, и только приглушенный звон одного из обломков, на который наступил Фаддей, сказал мятежному графу, что мир людской еще стоит на месте, хотя и чудом.

– Наконец-то я до тебя добрался, Балиор, – прошептал тать, склонившись над поверженным врагом.

Только почему он при этом так широко раскрывал рот? «Кричит, – равнодушно догадался поэт. – Едва слышу». В руке кошевника возник пистоль, который он направил прямо в лоб Тихону. Из одежды на Фаддее были только штаны и грязно-бежевая аби с короткими рукавами. Свалявшиеся патлы его, не прикрытые париком, трепал ветер.

– Слишком просто, – скривился он, сунул оружие за пояс, затем отступил на шаг и выпрямился. – Сейчас ты у меня почуешь, что я пережил по твоей милости. А потом уже сдохнешь как собака…

Тихон заскреб пальцами вокруг себя в попытке защититься от удара в пах, и под руку ему попался нож, выскользнувший из ботфорта. По счастью, проклятый тать не заметил его среди железных обломков панциря и снаряда, каковых валялось около поэта во множестве. Закрыв глаза, граф Балиор с усилием вздернул руку с ножом – тот казался пудовым, и в следующую секунду голень Фаддея ударила в острие.

Тут уже Тихон понял, что не оглох окончательно и постепенно обретает слух. И резкой боли от своих движений он не почувствовал, а оттого надежда на спасение разгорелась в его сердце с нешуточной силою. Вереща, кошевник рванул пистоль, но тут поэт действовал молниеносно – нежданный успех влил в него силы, подобные паровым. Не думая об опасности напороться на рваный металл, он сместился влево, согнулся в поясе, чтобы привстать, и без размаха всадил тесак в низ Фаддеева живота.

А потом сразу же оперся о руку и отпрыгнул в сторону, чтобы уйти от смотрящего на него дула. Нож при этом вспорол вражескую плоть, застрял в костях и выскользнул из пальцев, так и оставшись торчать из Фаддея. Но тать не упал. С выпученными глазами он продолжал медленно поворачиваться вслед за Тихоном, потом схватил второй рукой рукоятку торчащего из брюха тесака и вырвал его. Вслед за лезвием хлынула бурая смесь желчи и крови, показался округлый бок сизой кишки.

По рубахе Фаддея поползло бурое пятно.

Никогда еще поэт не видал у человека такого страшного выражения лица, и оттого содрогнулся в ужасе, будто перед ним стояло порождение Преисподней или даже сам Диавол во плоти. Подставляться тем не менее под выстрел он и не подумал, отодвинулся в сторону, однако проклятый кошевник как будто не собирался падать.

– Где ты? – прохрипел он, будто ничего не видя за кровавой пеленой перед глазами. По штанине у него густо струилась кровь, вытекающая из раны.

– Как же ты мне надоел, подонок…

Тихон почти без разбега, подняв ногу, ударил врага по запястью, но не устоял и всей тяжестью продолжил движение. Пистоль выпал из Фаддеевых пальцев, а сам он вдруг потерял некий невидимый стержень и кулем рухнул на обломки железного монстра. Да так неловко, что одна из зазубрин вошла ему чуть повыше шеи, пропорола язык и высунулась наружу.

Кошевник выгнул грудь, исторг короткий хрип – и наконец преставился.

– Le crime fait la honte et non pas l’échafaud[55], – сказал поэт в качестве надгробной речи.

Он огляделся и прислушался, силясь понять, далеко ли зашло дидимовское злодеяние, пали защитники губернаторского дворца окончательно или же бьются с достоинством противу механических чудищ. Слышны были еще отдельные выстрелы, хлесткие в голом парке, будто на псовой охоте, и переклички – неведомо кем производимые. Тут и там видны были зачатки пожарищ, и воздух полнился дымом и вонью механической армады.

Тифоны же, скрежеща, съезжались к парадному со всех сторон, и судя по всему, сопротивления им уже никакого не оказывалось. Битва в парке подходила к концу! Очевидно, победу в ней по причине явного превосходства в силе одержал заводчик.

Можно было и скрыться отсюда, пока не пристрелили, но граф Балиор поступил иначе. Судьба пока мирволила к нему, и не воспользоваться удачей было грешно. Да и честь дворянская не позволяла ему бежать, будто зайцу от легавой. А потому он подхватил пистоль Фаддея и кинулся к гусеничному Тифону. Тот уже едва пыхтел, хотя двигаться и стрелять бы, конечно, еще смог, насколько помнил поэт по предыдущему опыту. Но придать новой силы чудищу отнюдь не мешало, вот он и всыпал новую порцию угля через раструб на спине механизма, да не пожалел топлива. В топке ярко полыхнуло, на воздух взлетел сноп жарких искр.

– Мы еще поглядим, кто кого, – сквозь зубы рассмеялся Тихон.

Словно безумие снизошло на него, безмысленное и бесшабашное, и презрение к собственной жизни, коей рисковал он сегодня так часто, что уж и притерпелся глядеть в черный лик смерти. И так, пожалуй, поимел он слишком многое, даже ран никаких не чуял! А значит, Бог еще верит в него и дает право геройски погибнуть, а то и удержать Отечество от вселенской смуты.

– Я уже иду, погоди… – подняв голову к небесам, молвил граф Балиор. Может, не доведется более видеть ему этот свет, и тучи эти непроглядные, и ветви кривые.

Затем он воткнул оружие за пояс и втиснулся в Тифона, и закрыл за собою люк. Снарядов в ящике под сиденьем обнаружилось всего четыре штуки, однако поэт был рад и такому их количеству. Может, успеет еще подстрелить хоть одного изменника в его железном укрытии, ежели повезет.

Крошечный синий фонарь над головою едва тлел – видать, долго ездил монстр, вот масло и прогорело.

Руки знакомым движением легли на рычаги. Позади благодатно ревело огненное сердце монстра, требуя от человека скорых поступков, и Тихон не обманул машину, направил ее по главной аллее с полной силою и на предельном напряжении пара. В первые секунды он ехал не совсем туда – пятачок света в дуле дергался из стороны в сторону, оценить направление было трудно. Но тут же правая гусеница сшибла один из столбиков в ограждении бассейна, монстр приподнялся с правой стороны и замедлил ход. Тут граф Балиор и сориентировался, благо пушку перестало нещадно мотать из стороны в сторону.

– Вот угодил бы в воду, смеху было бы, – проговорил он и едва расслышал за ревом чудища свой же голос.

Кошевники уже все прибыли на машинах к главному месту действа. Похоже, они благополучно расправились с гарнизонными солдатами и жандармами, ежели те решились оказать им сопротивление, и теперь повылазили из Тифонов, чтобы покурить трубки и посмеяться над испуганными гостями праздника. Еще бы, разом столько графьев да баронов, да князей прищучить! Ведомое ли дело, чтобы подлые людишки так над высшим обществом потешались? А теперь они на коне – к ногтю их, вшей высокородных, что за счет прочих жируют. Все эти богохульные думы так и читались на физиономиях татей, что с оружием прохаживались перед парадной лестницей в ожидании приказов.

При виде последнего механизма, которым командовал поэт, они еще больше оживились и стали подавать ему знаки – дескать, присоединяйся, братец Фаддей, и показывали большие пальцы. Ведали, наверное, что был он занят уничтожением ненавистного графа Балиора, и поздравляли с успехом.

Тихон же отпустил рычаги, остановил механизм и навел с помощью двух штурвалов, неопробованных им в прошлое пользование машиною, дуло на ближайший к нему адский механизм татей. Как он успел подметить, те во время его манипуляций заметно встревожились и даже принялись кричать в немалом изумлении и тревоге. Поверить, что в Тифона забрался их неприятель, они не желали.

Однако пришлось. Поэт захлопнул затвор и ударил молотом по штырю, воспламеняя порох в снаряде. Тот с шипением покинул ствол, а через мгновение снаружи послышался гром разрыва.

Тихон распахнул затвор и закашлялся от едкого порохового дыму.

– Что, не ждали! – расхохотался он.

Выстрел его, оказавшись на редкость метким, посеял среди кошевников подлинный ужас. Впрочем, ненадолго. Как показалось поэту, когда он с остервенением крутил штурвалы прицеливания, среди татей возник Филимон, ему-то и удалось одной решительной командой придать подручным правильное движение.

Но графу Балиору недосуг было отвлекаться на разглядывание врагов через ствол – он споро затолкал в него второй снаряд и тотчас выстрелил. Гарь в железном Тифоне сгустилась еще гуще, дышать почти уже стало невозможно, и он распахнул дверцу, заодно и оценил нанесенный татям урон.

Два из механизмов явно были повреждены меткой пальбой поэта. Один даже не ревел и не пускал из топки дым, второй же странно крутился на одном месте, и одна из его гусениц не вращалась.

Всласть полюбоваться своими деяниями Тихону не дали – он вовремя успел заметить дымки от пистолей, хотя свиста пуль и не услыхал за ревом машин. Впрочем, одна из свинцовых ос взвизгнула совсем близко, но уже в тот миг, когда граф Балиор спрятался под защитой железа.

И вовремя! Едва он захлопнул люк и взялся за рычаги, чтобы двинуть механизм вперед и направить ствол на очередного врага, как по обшивке с ужасающим грохотом ударили сразу два вражеских снаряда. Тифон содрогнулся и жалобно заскрипел всеми своими металлическими деталями, но сдюжил. Поэт при сотрясении чудища весьма больно ударился о стенку головою, но по сравнению со всеми прежними неурядицами это был пустяк.

Он поймал в «прицел» подвижное чудище и не мешкая впихнул в жерло ствола третий снаряд. Молот пришлось поднимать уже двумя руками, таким тяжелым он показался. Одновременно с собственным выстрелом он понял, что в его Тифона угодил еще один, или даже два вражеских огненных «подарка». Очевидно, для механизма даром они не прошли – рядом с полом показалась широкая щель, и еще несколько поменьше, пробитых чугунными обломками. Сзади потянуло смрадным жаром: кажется, татям удалось повредить топку машины, в ней возникли пробоины.

– Ничего, я еще успею… – прошептал граф Балиор и выкатил из-под сиденья последний снаряд. – Ну, где вы?

Он попытался прокрутить штурвалы, но почти без толку – ствол едва слушался. Оставалось надеяться на подвижность самого железного монстра, который явно готовился погибнуть под ударами врага. Выжать бы из него последнее, а то ведь топка и взорваться может! Словно трехногий жук, закрутился механизм на месте, и тотчас поэту повезло – он увидал, как Филимон с ружьем указывает на него, крича при этом на подручного возле одной из машин! Снаряды у них закончились, что ли?

Руки уже едва подчинялись графу, пришлось помогать коленом, и дрожа от нетерпения и ярости, он вогнал снаряд в ствол и последним усилием, отнявшим у него все, ударил по пушечному штырю.

В ответ Тифон не только выстрелил, но и стал разваливаться на части. Видать, отдал битве никак не меньше, а даже больше нового хозяина – самую жизнь. Спасаясь от жара топки, обломков железа и прочих ужасов, поэт толкнул ногой люк и выкатился наружу, в сторону оказавшейся рядом шпалеры. Тут нашлась сбитая им статуя Филомеды, за которую он и перевалился. А вслед за тем после очередного попадания снаряда огненное сердце железного чудища не выдержало и взлетело на воздух. Над головою поэта, что съежился за мраморной фигурою, веером промчались иззубренные обломки раскаленного металла вперемешку с не прогоревшими угольями. Подавляя напором самый ветер, хлынуло в стороны облако сажи и чистого пламени, пара и дыма.

Тихон вынул лицо из вороха прелых листьев. Глаза нестерпимо щипало от жара и вони, но видеть он еще мог. Странная слабость разливалась по телу, будто сам Диавол крупными глотками высасывал из него жизнь. «Умираю», – равнодушно решил Тихон и в последнем усилии вытянул руку с пистолем из-под живота. У него еще оставался один патрон, что приберег для него Фаддей, а потом уж можно будет и к Отцу Небесному отправляться.

Потому как боль возвращалась к поэту, а вместе с нею и понимание, что кровь через немеющие раны покидает его вместе с душою.

Он поймал на мушку сразу несколько фигур с оружием, что возникли в дыму вокруг него, саженях в десяти, и далее на ступенях дворца. Проклятые тати! На мгновение мелькнула богохульная мысль покончить с собой, продырявив висок пулею, но рука лишь дрогнула малодушно, не повелась назад – и палец вдавил курок.

Теперь можно было и умереть с чистым сердцем.

Тихон перевернулся на спину и увидал совсем близкое серое небо, исчерченное голыми ветками дерев. И словно бы сам Бог сочувственно глядел на него с высоты, а чувство при том было у поэта такое же, как и в детстве однажды – один только раз в жизни был он так близок к Нему.

– Quis scit, an adjician hodierae crastina summae tempora di superi?[56] – шепотом прочитал он из Горация.

Был канун великого поста, и девятилетний Тиша серьезно занемог. Отец его отправился в церковь, а мальчик остался дома, ожидая ввечеру священника, который причастит его, и читая стихотворные опусы Фонтенеля. «Юности честное зерцало» уже порядком ему надоела, все эти многократно повторенные «не облизывай перстов» буквально в зубах навязли, вот и спрятал воспитательный трактат под подушкою. Пришел слуга и по неловкости плеснул на дорогое издание горячим чаем с липцом, и что тут началось! Как принялся юный граф кричать на бедного холопа, да всякими грубыми словами изощрялся, и французскими тоже. Парень бледнел, краснел, но терпеливо сносил выволочку. А потом Тиша внезапно увидал себя со стороны, и так ему стыдно стало, что залился он горючими слезами и бросился обнимать лакея и в любви клясться. Смех и грех! А тут и священник из церкви прибыл с отцом, так в слезах мальчик и причастился.

Выпил на сон чаю с малиною… На другой же день проснулся он здоровее обычного, и рассказал все родителю, а тот уже и подытожил, поразмыслив: «Бог посмотрел на тебя, сынок, от болезни избавил, ибо с чистой душою ты к святому отцу явился, и дары от него принял».

Тут время будто замерло для Тихона в полной неподвижности, и разум его погрузился в первородный мрак на пороге желанной смерти.

Глава 13-я,

последняя, в которой… Впрочем, сие уже не так важно.

С того дня минуло немало дней, но для графа Балиора они промелькнули словно один, причем полный сказочных чудес. Почти уж и не вспоминались ему теперь первые две недели, когда он был на попечении едва ли не половины губернских эскулапов, что пользовали его поистине с неописуемым усердием.

Сам же Тихон чувствовал себя каким-то нереальным, будто бы на время возвратившимся от небесного чертога по велению Господа, что в удивлении покачал головою при виде поэта – да и отправил его обратно в земную юдоль, дабы вкусил он плоды своего геройства. Которого, однако ж, он поначалу и осознать-то не мог, ибо в дурмане непрерывном находился от врачебных усилий.

А лежал он в отдельной палате земской больницы, да еще и с почетным караулом в виде двух ратников от гарнизона, что пережили памятную битву в княжеском парке и довершили дело, начатое Тихоном. Одним из них был славный капрал Тотт, ни мгновения не воевавший на стороне своего преступного начальника. От капрала Тихон и узнал, когда смог говорить и понимать, что ему толкуют, о последних минутах побоища.

Случилось же воистину чудо.

Когда поэт учинил перестрелку перед дворцом, Дидимов и Буженинов с приспешниками прихватили кое-как связанное губернское начальство во главе с князем Хунуковым и генерал-прокурором – и вышли вон. Заводчик был в ярости, что сопротивление еще не подавлено, а подручные его и жандармы, что слабости поддались и стали игрушками в руках полковника, в недоумении и страхе. Ибо уверены были они, что дело решится скоро и без лишней крови, которую никто из служивых проливать не желал. Велик был подспудный страх перед гневом народным, пусть и приглушенный дидимовским золотом и обещанием будущих крупных постов каждому изменнику короны.

Тут-то Тихон и поразил последней пулею заводчика в живот. Не иначе, сам Бог руководил его рукою, чем еще можно было такое объяснить? Так все и толковали впоследствии, и Архимандрит особенно, который даже предложил объявить день спасении Империи от раскола светским праздником.

Смертельное ранение главаря стало таким ударом по заговорщикам, что они впали в полную растерянность. Этим воспользовался князь Хунуков – он не утратил силы духа, изловчился и вырвал у ближайшего кошевника его пистоль, а затем прострелил коменданту Буженинову плечо, чем и подал пример доблести.

Скоро тати, что уцелели после битвы и скоротечной резни, скрылись в парке – долго потом их вылавливали по всему Епанчину и окрестностям, а кто так и сгинул, не иначе в Сибирские пределы подавшись. Среди таковых оказались и Накладов с Филимоном, вот уж верткие мерзавцы.

Обо всем этом поведал графу Балиору сам князь Хунуков, когда через неделю, когда лихорадка окончательно спала и больной обрел твердое сознание, явился к нему в палату с высшими губернским начальниками и адъютантами.

– Ну-с, молодой человек, – широко улыбнулся генерал-губернатор, присев в ногах постели, – хорошо ли вас тут пользуют? Si quels reproches sont absents?[57] – И настороженно покосился на строгого Полезаева, что с неудовольствием терпел присутствие многочисленной свиты князя.

– Déjà cela me réjouit, que je marcherai, mais tout autre peu[58], – скромно ответствовал Тихон. После изматывающей болезни он чувствовал изрядную слабость во всех членах. – А впрочем, на содержание нимало не жалуюсь и премного доволен, что и доктор Полезаев засвидетельствует. – Поэту было несказанно лестно, что самый важный человек в губернии явился выспросить его о самочувствии. – Вы уж только простите меня, Ваше высокопревосходительство, что статую вам поломал, Филомеду, это я не со зла.

В ответ едва ли не все, в том числе Полезаев, зашлись от смеха.

На содержание поэта в земской больнице из личных средств князя была выделена такая непомерная сумма, что хватило не только графу Балиору на скорое выздоровление, но и всем другим страждущим в ее стенах.

В числе прочего поведал князь при визите, что все механические чудища Дидимова переплавлены на железо, и даже самые малые их обломки, так что лишь в памяти они и сохранились. Но даст Бог, и оттуда выветрятся, во успокоение народа.

Однако первым побывал у него Акинфий, и был он мрачен.

– Скоро суд над уцелевшими заговорщиками, – помолчав, сообщил он.

– Так скоро! Я приду и заявлю, что ты поддался угрозе жизни, – ответил Тихон. – Ведь это так и было. Если бы не ты, дидимовцы меня бы прикончили!

– Ты так думаешь?

– Несомненно! Истотная правда, дружище, вот тебе крест.

– Ну, если так… Меня и верно принуждали, смертью грозили мне и семейству, – вздохнул механик. – Ты ведь помнишь, ранили в бок… Соблазняли, что смогу машины построить какие захочу, хоть на пару, а хоть на эфире!

– О машинах лучше не говорить, ежели прямо не спросят. Теперь у князя и генерал-прокурора, думаю, к ним такое нелицеприятное отношение, что в немилость окончательно впадешь.

– Спасибо за совет, – приободрился Акинфий, заметно просветлев лицом.

– А как Манефа?

К его удивлению, вопрос это дался Тихону без труда, лишь кольнуло в душе чувством сожаления и отголоском забытой любви.

– Туго ее семейству придется… Но я все равно предложил ей руку, и думаю, она согласится, счета ведь все арестованы. Все от них нынче отвернулись! Ты знаешь, там ведь Глафира в коридоре дожидается.

– Так зови ее скорее! – едва не вскочил с постели поэт, но тотчас упал на подушки, обессиленный.

– Я рад, что она полюбила такого достойного человека, как ты.

Акинфий с чувством пожал руку графа Балиора и удалился, а вместо него в палату с немалым смущением явилась его сестра. И Тихону показалось, в полном согласии с поэтическими образами знатных поэтов, что тучи за окошком рассеялись, явив его взору подлинное светило, лучащееся неземным теплом. Он и подумать не мог, что в душе его с последней встречи с Глафирою совершились такая могучие подвижки, и теперь прежнее равнодушие к ней покажется ему почти богохульством.

На девушке был надет модный синий полонез aux ailes из тафты, а голову украшал высокий chignon с буклями, расцвеченными бумажными цветами, и поверх него капор calaiche. Когда она переступала порог, мелькнули красные туфли на высоких каблуках. Глафира приткнула в углу возле двери трость и несмело поглядела на больного.

– А ведь ты мне мерещилась в бреду, Глашенька, – признался он.

– Как у вас жизнь с кошмарами переплелась, сударь.

– Я летел к тебе на воздухолете, а ты сидела на облаке и при этом трогала мне лицо его холодным белым лоскутом. Господь его знает, что в болезни привидеться может.

Подобрав широкую юбку, она присела совсем рядом с ним, в пределах достижения руки графа, и приложила ему ко лбу прохладную ладонь.

– А ведь как благодарили вчера, ваше сиятельство! Вот, значит, какая у вас короткая память.

– Полно, Глаша, разговаривай со мною запросто. Что же, ты сидела подле меня пока я бредил?

– Так, – потупилась девушка. Ее длинные осистые ресницы затрепетали. – Почитай каждый день по несколько часов сиживала, едва кружевам не обучилась.

– Знаешь ли, а ведь я ранен стрелою Купидона, – помолчав, через силу проговорил Тихон.

– Все об Манефе кручинитесь?

– От болезни той страшной излечился я, Глаша, ты одна мне в мечтах видишься. – Он осторожно опустил исхудавшую, сухую ладонь на запястье Глафиры и с восторгом ощутил, как девушка потеплела глазами, не вздрогнула в страхе. Напротив, румянец как будто ярче заалел на ее щечках, однако же она тотчас опомнилась и приняла строгий вид. – Осмелюсь ли спросить у тебя, готова ли составить смысл моей жизни и разделить тяготы семейные? Отца с матерью нет у меня, просить некому, вот и приходится самому.

– Уж и не знаю, как мои-то родители к такому делу отнесутся, – рассудительно молвила девушка. – Непорядок.

– Ты согласна?

– Конечно, глупый… – Она внезапно склонилась к нему и горячо поцеловала в лоб. – Я уже лет пять о том грежу.

Так, к Рождеству помолвка была устроена по всем правилам. Сам губернатор Хунуков, прознав о затруднении Тихона со сватами, вызвался подсобить ему и прибыл с супругою в дом Маргариновых, в золоченой карете, обитой внутри красным бархатом, и с цугом вороных лошадей в шорах с перьями. Какое при виде знатных гостей, выездного лакея, гайдука в красном кафтане, арапа в чалме и даже скорохода случилось с хозяевами обмирание – едва не до слез, и толковать не стоит.

Словом, семейные дела графа Балиора наконец пришли в полное согласие с его душевными чаяниями. А тут еще и прочие блага будто сами собою возникать начали. Председатель губернской Комиссии о строении дорог Берцов во время одного из балов ранней весною по секрету поведал Тихону о непременном награждении того орденом Св. Андрея Первозванного и пожаловании дидимовских земель со всеми деревнями и угодьями, что на них расположены.

– L'affaire est déjà décidée[59], – заговорщицки прошептал он. – Буквально к Пасхе и ожидайте. Только я вам ничего не сообщал, ни-ни. Однако ж поделюсь и своими делишками…

– Да что такое? – почти равнодушно отозвался поэт. Общее внимание к своей персоне его уже несколько утомляло, все эти любопытствующие взоры и томные смешки дам, уважительно-завистливые физиономии господ.

– Говорят, князь Хунуков почти получил соизволение Государыни на учреждение нового пиитического журнала по примеру столичных. Собственно, не соблаговолите ознакомиться с моими ничтожными виршами? Авось приглянутся, да и пропечатаете под своим патронажем.

– А как же Архимандрит? – хмыкнул Тихон. – Помнится, он меня весьма гневно клеймил за эротические стишата.

– То уже всем ведомо, что вы к ним давно не возвращаетесь, как известные дела в губернии разгорелись. Следовательно, препятствий нет.

Действительно, теперь у графа Балиора все складывалось как нельзя лучше. Даже трость, коей он сглаживал легкую хромоту после ранения в колено, ничуть не портила его презентабельный вид – напротив. Да и похудел он изрядно, от нелепого брюшка напрочь избавился.

У Акинфия, впрочем, тоже дела обстояли не так уж плохо. Совестный суд склонялся к тому, чтобы в целом оправдать его, лишь взыскать в качестве штрафа сообразную сумму в пользу губернской казны. О том, что девицу Дидимову умыкнул именно Маргаринов, никто так и не прознал, а останки воздухолета в сарае он успел привести в неузнаваемый вид.

Между тем вскоре после Рождества механик благополучно обвенчался с Манефой. Жили они затворниками, никогда не выезжая в свет, да и Тихон с Глафирой посетили их в Облучкове только однажды, в конце февраля.

Обед прошел принужденно. Витала над всеми участниками его грозная тень страшных осенних событий, и слишком болезненный мрачный отсвет бросала на лица. Обсуждали все больше литературный салон, что понемногу возникал в городском доме Маргариновых и где нередко царил Тихон, когда являлся туда. Стансы, эпистолы и триолеты с эклогами, увы, сочинять он так и не бросил, однако эротическую пылкость поумерил изрядно.

Манефа оживилась только раз – с горящими глазами поведала об Авеле и намекнула, что вскорости от таинственного монаха придет ответное письмо с предсказаниями ее будущего…

– А ведь он еще прогремит на всю Россию, – задумчиво проговорила Глаша, когда поэт повез ее обратно, в Епанчин.

– Акинфий-то?

– Паровой воздухолет занозой в голове у него сидит… Не сомневаюсь вот ни на грош, что по ночам он его конструирует, в сарае своем зловещем.

– Как бы там ни было, а пользу России он может разными паровыми Тифонами невиданную принести. Дай-то Бог, чтобы не сгубили его начинания по недоброй памяти, буде они до огласки созреют.

И граф Балиор легко подстегнул лошадей, что несли дрожки в сторону города, по ночным удолиям.

Сноски

1

Да ведь анекдот каков! (фр.)

2

Котелеты мне, котелеты! (фр.)

3

Несомненно! (фр.)

4

Неужто? (фр.)

5

Не забывайтесь! (фр.)

6

Вы милый (фр.)

7

Здесь и далее стихи Александра Сивинских.

8

Так вести вас в отчий дом, мадемуазель? (фр.)

9

Прекрасная маскировка. Лично смастерили? (фр.)

10

Нет, швея постаралась (фр.)

11

Все только нас и ждут (фр.)

12

Чаровница! (фр.)

13

Вот и славно! (фр.)

14

Это вы сам придумали? (фр.)

15

Так и есть! (фр.)

16

Все лучше, чем ничего не делать или вирши сочинять (фр.)

17

Любопытная трактовка (фр.)

18

«О причине всемирного тяготения и о вековых неравенствах планет, каковые от него зависят» (фр.)

19

И как вы теперь намерены поступить? (фр.)

20

Я устала, так что проваливай (фр.)

21

Мне надобно горшок навестить, а при тебе я не могу (фр.)

22

Вы обезумели, сударь! (фр.)

23

Добрый вечер, мадемуазель (фр.)

24

Ну не смешно ли? (фр.)

25

Все старания напрасны, друг (фр.)

26

Ты, можно сказать, мой вдохновитель! (фр.)

27

Не смею более утомлять вас (фр.)

28

Дело плохо (фр.)

29

Извольте снять парик и присесть вот сюда (фр.)

30

Что, что с вами случилось? Неужто волосья выпадают? (фр.)

31

Такое сложное имя, простите! (фр.)

32

Вспомнил! (фр.)

33

Что это за чертовщина? (фр.)

34

Что, голых девиц никогда не видал? (фр.)

35

Соплей мне тут еще не хватало (фр.)

36

На живот (фр.)

37

Люблю тебя, мой милый поэт, пуще самой жизни (фр.)

38

Хочу пить (фр.)

39

Прелестно (фр.)

40

Уж турки робкие бежали!.. (фр.)

41

Верно, любимый? (фр.)

42

А где нам еще о любви потолковать, как не в уединенной куще? (фр.)

43

Какая у тебя любовь, вертопрашка? (фр.)

44

А не боишься, что поцарапаю ядовитыми когтями? (фр.)

45

Ничего, зубами отобьюсь! (фр.)

46

Куда вы меня привезли, ироды? (фр.)

47

А кто на ведре поутру сидел? (фр.)

48

Эх, табачку бы сейчас, да позабористей… (фр.)

49

Вот увидишь, твой порез быстро залечится.

50

У вас ум за разум зашел на почве стихотворства! (фр.)

51

Манефу пока не нашли, ежели это вас занимает (фр.)

52

О том не волнуйтесь, храбрый вы наш пиит (фр.)

53

Не изловили, так золотом приманиваете (фр.)

54

Мы теперь, брат пернатый, как мухи в паутине (фр.)

55

Стыдна не казнь, но преступление (фр.)

56

Не знаю, доживу ли до завтра? (лат.)

57

Нет ли каких нареканий? (фр.)

58

Уже то радует, что ходить буду, а прочее несущественно (фр.)

59

Дело уже решенное (фр.)

Content

Олег Никитин
Дело марсианцев

Глава 1-я, в которой Тихон Иванович Балиор сочиняет знатную эклогу и приступает к поискам марсианцев. – Очевидцы говорят похоже. – Партия в ломбер. – Опасность похищения. – Трехколесные следы.

Глава 2-я, в которой Тихон обряжается Анакреонтом и танцует с Манефой. – А счастье было так близко. – Марсианцы являют свой страшный лик. – Пророчество сбывается. – Загадочные буквы.

Глава 3-я, в которой Тихон улаживает городские дела. – Баснословная награда. – Страшное подозрение. – Внутри таинственного сарая. – Карта с крестиком. – Тихон отправляется на поиски возлюбленной.

Глава 4-я, в которой Тихон спешно прибывает к руднику. – Поиски воздухолета. – Манефа в узилище. – Странная беседа. – Нежданный оборот дела. – Блуждания во тьме. – Прогулка под Песьей звездой

Глава 5-я, в которой Тихон проводит городские изыскания. – Откровения бывшего купца. – Усатый тать ускользает из-под носа. – Добрый капрал Тотт. – Показания парикмахера Пьера. – Допрос татя.

Глава 6-я, в которой Тихон берет на себя нелегкий труд освобождения Манефы. – Зловещие замыслы татей. – Растление бедной девицы. – Побег в небеса. – Любовное безумие на воздухолете. – Крушение

Глава 7-я, в которой бушуют стихии. – Избушка егеря. – Любовные признания. – Железное чудище плюется огнем. – Явление Глафиры. – Воздухолет нуждается в починке. – Битва во мраке.

Глава 8-я, в которой поэт увещевает скандальных девиц. – Ночные коллизии. – Исход из лесной избушки. – Акинфий счастлив. – Разговор в дрожках. – Марфа страшится.

Глава 9-я, в которой Тихон сочиняет пророческую заметку. – Преображение. – Визит в типографию. – Комендант благодарен поэту. – Страшные подозрения. – Ночной визит в Облучково

Глава 10-я, в которой Тихона то и дело посещают тяжкие думы. – Прощание с Марфою. – Три окорока. – Тайный ход. – Во тьме катакомб. – На пороге злодейского логова

Глава 11-я, в которой Тихон проводит инспекцию фабрики. – Механическое логово татей. – Диавольский соблазн. – Битва титанов. – Смерть дышит в лицо. – Отчаяние.

Глава 12-я, в которой Тихон становится гнусным кошевником. – Фейерверк и выстрелы. – Побоище в парке. – Разгром княжеских солдат. – Смерть глядит в глаза поэта. – Последний выстрел

Глава 13-я, последняя, в которой… Впрочем, сие уже не так важно.

Сноски