Татьяна Мюллер-Кочеткова

Стендаль. Встречи с прошлым и настоящим

© 1989 Татьяна Мюллер-Кочеткова

© 1967 Карло Корви

© 2013 Т&В Медиа ru.t-n-v.com

Пушкин, Байрон и Стендаль

Оригинальное творчество Стендаля привлекло внимание в России задолго до того, как появился его первый знаменитый роман – «Красное и черное» (1830). Русские журналы пушкинской эпохи внимательно следили за новинками зарубежной литературы и периодической печати и поразительно быстро подхватывали все интересное и актуальное. Уже в 1822 году журнал «Сын Отечества» анонимно опубликовал статью Стендаля «Россини» – первый набросок его книги «Жизнь Россини» (1823)[1]. Чем был вызван интерес к этой статье в России?

В 1821 году сюда приехала итальянская труппа, выступавшая с операми молодого, но уже прославленного Россини. Статья французского писателя должна была ознакомить русских читателей со знаменитым композитором и была одной из первых статей в русской печати на эту тему. Внимание журнала, по-видимому, привлекали живая и остроумная манера письма автора и полемический тон его статьи.

Стендаль восхищался итальянской оперой и проявлял искреннюю симпатию к Россини, с которым он лично встречался; но все же писатель принимал его музыку не безоговорочно: он считал ее блистательно легкой и свежей, но недостаточно глубокой.

Интерес к музыке и личности итальянского композитора не ослабевал в течение длительного времени. Вот как А. С. Пушкин описывает увлечение его операми в Одессе:

Но уж темнеет вечер синий,

Пора нам в Оперу скорей:

Там упоительный Россини,

Европы баловень – Орфей.

Не внемля критике суровой,

Он вечно тот же, вечно новый,

Он звуки льет – они кипят,

Они текут, они горят,

Как поцелуи молодые,

Все в неге, в пламени любви,

[…].

(«Путешествие Онегина». 1827).[2]

В этих стихах слышен также отзвук споров («критики суровой») моцартистов с россинистами, упомянутых в статье «О музыке в Москве и о московских концертах в 1825 году»[3]. Именно здесь впервые в русской печати прозвучало имя Стендаля. Автор, известный музыковед и писатель В. Ф. Одоевский, заметил, что «и целое сочинение в 2 томах барона Стендгаля (Vie de Rossini)» не могло «опровергнуть истины, что Россини пишет для удовольствия уха, Моцарт к сему удовольствию присоединяет наслаждение сердечное».

Как видно, автор статьи принадлежал к «партии» моцартистов. Отметим, кстати, что Моцарт был также любимейшим композитором Стендаля.

Упомянутое сочинение французского писателя «Жизнь Россини» было уже в 20-х годах известно не только В. Ф. Одоевскому. Интерес к этой книге, несомненно, был связан с выступлениями в Петербурге и в Москве итальянской труппы с оперой «Севильский цирюльник». Вспоминая о том, что «Россини был у всех в помине», поэт П. А. Вяземский, один из ближайших друзей Пушкина, писал в 1828 году: «Не знаю, много ли подействовала итальянская опера в Москве на успехи русской оперы, но на музыкальную образованность публики московской имела она значительное и благодетельное влияние»[4].

Сам Вяземский полюбил Стендаля, как он позже рассказал, «с «Жизни Россини», в которой так много огня и кипятка, как в самой музыке героя»[5]. Неправда ли, последние слова перекликаются со стихами Пушкина!

Книга «Vie de Rossini» имелась также в личной библиотеке декабриста М. С. Лунина, одного из образованнейших и благороднейших людей этой эпохи[6].

Не известно, читал ли Пушкин это сочинение, но можно предполагать, что упоминание о нем в статье Одоевского не прошло мимо внимания поэта. Ведь Пушкин проявлял большой интерес к «Московскому Телеграфу» и следил за его публикациями. Как бы то ни было, но имя Стендаля, а также некоторые подробности о нем, стали известны Пушкину еще до появления статьи В. Ф. Одоевского. Не кто иной, как Байрон, впервые представил французского писателя русскому поэту. Но об этом речь пойдет ниже.

Какие еще материалы, связанные со Стендалем, появлялись в русских изданиях 20-х годов XIX века?

В 1826 году в Москве вышел сборник статей, переведенных из зарубежной периодики[7]. В анонимно опубликованной статье[8], принадлежащей, как оказалось, перу итальянского критика Ф. Сальфи и заимствованной из французского журнала «Revue Encyclopédique», имеются интересные высказывания о Стендале. Здесь он фигурирует под псевдонимом «М. В. – А. А.» как автор «Истории живописи в Италии» (книга появилась в 1817 году под этими инициалами[9]).

Критик сопоставляет три сочинения на эту тему: «Опыт об истории живописи в Италии» графа Г. В. Орлова, изданный на французском языке, многотомный труд итальянского аббата Луиджи Ланци и книгу Стендаля. Он отмечает разнородные познания французского писателя, который «хочет судить не только о превосходных произведениях Италии, но также об обстоятельствах, породивших оные, или имеющих некоторую связь с их существованием».

Достоинство сочинения Стендаля состоит, по мнению итальянского критика, «в представлении то с великой оригинальностью начертанных картин, то остроумных критических или исторических замечаний», которые, на его взгляд, не всегда бывают на своем месте, но всегда содержат в себе нечто занимательное для читателей.

Можно предполагать, что этот сборник статей заинтересовал литераторов пушкинского круга, если не самого Пушкина. П. А. Вяземский, например, внимательно следил за иностранной периодикой, особенно за журналом «Revue Encyclopédique», одним из лучших периодических изданий этого времени.

Вяземский активно сотрудничал с издателем «Московского Телеграфа» Н. А. Полевым. Он предоставлял этому журналу не только свои собственные сочинения, но и ценную информацию о зарубежных новинках, прежде всего – французских.

Может быть, Вяземский в какой-то мере способствовал и составлению вышеупомянутого сборника. Что же касается статьи Сальфи, то ее публикация в Москве в это время могла восприниматься как дань уважения к графу Г. В. Орлову, умершему в июне 1826 года. Как и другие, Вяземский подозревал, что граф Орлов сам не писал свои книги, а «за деньги покупал звание автора». Однако, узнав о его смерти, Вяземский сочувственно отозвался о нем в письмах к А. И. Тургеневу и Н. А. Муханову[10].

Как бы то ни было, но благодаря публикации статьи Ф. Сальфи русские читатели узнали об оригинальном сочинении Стендаля, хотя оно и вышло под другим псевдонимом.

В 1827 году в «Московском Телеграфе» под заглавием «Письма англичанина из Парижа» были напечатаны без указания автора отрывки из «Английских писем» Стендаля[11]. (В 20-х годах писатель сотрудничал в английских журналах, где его корреспонденции появлялись анонимно или под псевдонимами. Нередко французские журналы сразу же переводили эти статьи или издавали их по тексту оригинала, полученному от самого автора.)

В примечании издателя «Московского Телеграфа» говорится: «Беглые, но весьма остроумные замечания сии о парижских обществах и новейшей французской литературе были помещены в последних номерах New Monthly Magazine, 1826 года. Показывая образ суждения англичан о литературе и светской жизни нынешних французов, для русских читателей, почти во всех отношениях, они имеют цену любопытной новости».

Хотя здесь и упомянут английский ежемесячник, статья была переведена из парижского журнала «Revue Britannique», где указан английский источник[12].

«Письма англичанина из Парижа» представляют собой своеобразную хронику французской жизни и касаются самых различных тем: искусства, литературы, науки, политики, светской и придворной жизни. Автор рассказывает о событиях то с глубокой серьезностью, то с иронией и насмешкой, но всегда сохраняя интонацию непринужденной беседы с читателем и постоянно проявляя свои взгляды, свое отношение к данному вопросу.

Письмо-хроника было в это время довольно популярным жанром и в русской печати. Под видом «Писем из Парижа» в «Московском Телеграфе» (1826–1827 гг.) печатались статьи П. А. Вяземского о событиях французской литературной и общественной жизни. Начиная с 20-х годов в русских журналах появлялись корреспонденции А. И. Тургенева из Франции, Германии и других стран, отличавшиеся разнообразным содержанием и блестящим изложением. Эти статьи перекликаются с «Письмами англичанина из Парижа» не только по жанру, но и по своей тематике. Это вполне естественно: темы, затронутые в статьях Стендаля, волновали умы не только во Франции, но и в России.

Со страниц русских журналов долгое время также не сходили споры о романтизме и классицизме, и в этом свете читателей «Московского Телеграфа», представлявшего новое направление в литературе и критике, могли, без сомнения, заинтересовать рассуждения Стендаля о причинах успеха английского актера Кука в Париже. Этот актер выступал здесь в романтической пьесе, весьма посредственной, но тем не менее нанесшей «решительный удар» приверженцам отживших литературных традиций. Стендаль отмечает перелом, который произошел в последние годы в общественном мнении. Французская Академия, считающая себя законодателем литературы, управляет лишь «небольшим числом писателей бесталантных».

В «Письмах англичанина из Парижа» Стендаль возвращается к вопросу о театре Шекспира, поднятому им в памфлете «Расин и Шекспир» (1823–1825). Он ратует за создание в Париже английского театра, который ставил бы пьесы Шекспира и показал бы французам образец национальной трагедии. Такой театр, по мнению Стендаля, способствовал бы также сближению двух народов, «истреблению неприязни между англичанами и французами, усиленной в то время, когда война заставляла с обеих сторон возбуждать и укреплять ее и когда думали, что торговля одного народа не может процветать без запретительных систем и без неприятельских мер против другого народа […]».

Как известно, вопрос о театре Шекспира был также животрепещущим для Пушкина, писавшего в набросках предисловия к трагедии «Борис Годунов» (1825): «[…] Я твердо уверен, что нашему театру приличны народные законы драмы Шекспировой – а не придворный обычай трагедии Расина […]»[13]. (Б. В. Томашевский заметил, что слова «народный» и «национальный» означают для Пушкина одно и то же.)[14]

«Письма англичанина из Парижа» касаются характерных явлений новейшей французской литературы, в частности – процветания двух совершенно несходных жанров: маленькой комедии в духе Мариво и исторических сочинений. К последним Стендаль причисляет, как это делалось в то время, произведения художественной литературы, а также исторические труды: работы историков Тьерри и Минье, сочинения графа Дарю и др.

Так, он отмечает, что «превосходная История французской революции, Минье, в высочайшей степени возбудила негодование многих» (в оригинале статьи Стендаля прямо сказано: «негодование реакционной министерской партии»). Уже в 1825 году «Московский Телеграф» (№ 1) высоко оценил этот труд известного историка: «Лучшая из всех доныне вышедших в свет историй французской революции, по отличному слогу, философскому расположению, ясности и краткости, не упускающей однако ж ничего примечательного […]».

Еще до появления «Писем англичанина из Парижа» А. И. Тургенев сообщал в «Письме из Дрездена»[15]о новом издании сочинений Шатобриана и его новейшей повести «История последнего из Абенсераджей». Стендаль тоже затрагивает эту тему. Но если А. И. Тургеневу близки идеалистические взгляды Шатобриана, и он ограничивается замечанием об излишнем важничании бывшего министра[16], то Стендаль обрушивается на Шатобриана всей силой своего сарказма. Он говорит не только об искусственной торжественности и напыщенности стиля Шатобриана, но также о реакционности его устремлений. Правда, и тут в русском переводе затуманен смысл политически острого суждения Стендаля. Вспомним, что этот перевод появился через неполных два года после восстания декабристов, в условиях жестокого полицейского режима и свирепой цензуры.

В статье «Письма англичанина из Парижа» затронуты и другие предметы, интересовавшие Пушкина и его друзей-литераторов, например: Вальтер Скотт, посетивший Париж, и издаваемая им «История Наполеона» (отрывок из этого сочинения был помещен в одном из предыдущих номеров «Московского Телеграфа»). Не менее занимательным для читателей этого журнала было, несомненно, преисполненное иронии описание тюильрийского двора, вызывавшее аналогии с царским двором. Словом, «Письма англичанина из Парижа» отвечали духу и интересам прогрессивного русского журнала и вряд ли могли оставаться незамеченными Пушкиным. К тому же эта публикация заполняла раздел «Изящная словесность» соответствующего номера «Московского Телеграфа».

Уже в этой статье упомянута тема, нашедшая яркое отражение в творчестве Стендаля: история папства, история преступлений, интриг и вероломства Ватикана, так блестяще раскрытых писателем в его книгах «Рим, Неаполь и Флоренция» (1817), «Прогулки по Риму» (1829) и в других произведениях. Этой теме посвящена его статья «Избрание папы Льва XII», анонимно опубликованная в журнале «Сын Отечества» в 1829 году[17]. (Она тоже заимствована из журнала «Revue Britannique», хотя источником указан «London Magazine».)

Обычно статьи, публиковавшиеся в связи с избранием нового папы, описывали церемониал конклава[18]. Статья же Стендаля раскрывает то, что в действительности направляет ход событий в Ватикане и определяет их исход: закулисные интриги и борьба партий, в которых замешаны не только высшие слои духовенства и итальянской аристократии, но также иностранные государства.

Чем объясняется появление этой ярко антиклерикальной статьи в таком «охранительном» журнале, каким в это время был «Сын Отечества»?

Отношения между Россией и Ватиканом всегда были натянутыми. Папство издавна стремилось распространить свое влияние на Россию и подчинить себе православную церковь. В этих целях Ватикан всячески использовал противоречия между Польшей и царской Россией. Не удивительно поэтому, что «Сын Отечества» предпочел направленную против папства остроумную статью Стендаля тем сухим отчетам, которые печатались в зарубежных изданиях в связи с конклавом 1829 года. Но если Стендаль упоминает среди прочих посланников, вмешавшихся в дела конклава, и русского представителя, то журнал предусмотрительно заменил слово «русский» на «один иноверный», не желая признавать соучастие царской России в этих интригах.

Ранние переводы статей французского писателя свидетельствуют о большом интересе к его публицистике в России. Но эти статьи, напечатанные анонимно, еще не были связаны в сознании читателей с именем Бейля-Стендаля. Однако уже в 1829 году в «Вестнике Европы» появилось «Письмо Бейля к г-же Беллок о лорде Бейроне» («или Байроне», как отмечено в примечании издателя. Мы еще вернемся к этой публикации ниже). В 1830 году «Сын Отечества» с указанием автора, «Стендаль», напечатал статью «Лорд Байрон в Италии. Рассказ очевидца»[19]. (Статья заимствована из журнала «Revue de Paris» и в русском переводе сильно сокращена.) О том, что «Бейль» и «Стендаль» – одно и то же лицо, русские читатели могли в том же 1830 году узнать из «Литературной газеты» А. А. Дельвига, в которой активнейшее участие принимал и Пушкин. В нескольких номерах этой газеты были опубликованы фрагменты из книги Стендаля «Прогулки по Риму»[20]. Один из них, «Банкир Торлониа», сопровожден примечанием издателя, в котором говорится: «[…] Имя барона Стендаля […] вымышленное: под ним и под разными другими долго скрывался один остроумный французский писатель, г. Бель (Beyle). Замысловатая его оригинальность, превосходный тон критики, острый и меткий взгляд на предметы и слог чистосердечный и живописный, по словам другого известного французского писателя, могли бы точно прославить трех или четырех литераторов. Лорд Байрон почтил г. Беля письмом […], в котором сказал много лестного сему автору-псевдониму. Письмо сие замечательно еще тем, что Байрон с благородством истинного таланта отдает в нем справедливость опасному сопернику на поприще поэзии и в мнении публики – с[эру] Вальтеру Скотту».

Затем издатель «Литературной газеты» приводит отрывок из письма Байрона к г. Бейлю, относящийся к английскому романисту.

Откуда почерпнула русская газета характеристику Стендаля? Кто тот «другой известный французский писатель», которому принадлежат процитированные выше слова? Ответ на эти вопросы читатель узнает ниже.

Пушкин познакомился с письмом Байрона к Стендалю не в момент появления отрывка в «Литературной газете», а гораздо раньше, вскоре после смерти английского поэта.

Героическая смерть Байрона в Греции 19 апреля 1824 года взволновала сердца и умы его почитателей во всем мире.

26 мая П. А. Вяземский писал А. И. Тургеневу: «Какая поэтическая смерть, – смерть Байрона! […]. Завидую певцам, которые достойно воспоют его кончину». Через два месяца, 26 июля, Вяземский просит Тургенева прислать все, что он имеет, или что имеется в Петербурге о гибели Байрона. «[…] Я писал в Лондон и Париж, чтобы прислали мне все, что появилось о нем»[21]. И в последующие годы Вяземский не раз просит своего друга прислать все, что ни появится, «на каком бы то языке не было, о Байроне»[22].

Русские поэты – Пушкин, Жуковский, Вяземский, Рылеев и другие – посвятили Байрону проникновенные стихи. Находясь в ссылке в селе Михайловском, Пушкин сообщает Вяземскому, что посылает ему «маленькое поминаньице за упокой души раба божия Байрона» – стихотворение «К морю» (8 или 10 октября 1824 года)[23]. А в ноябре месяце Пушкин упоминает английского поэта в письме к брату, восклицая: «Conversations de Byron! Walter Scott! это пища души».

И в последующих письмах к брату поэт дважды упоминает «Conversations de Byron» и просит прислать эту книгу[24].

Как мне удалось установить, Пушкин узнал об этом сочинении из газеты французских романтиков «le Globe».

Газета начала выходить 15 сентября 1824 года. В первом же номере в рубрике «Россия» напечатана заметка о Пушкине. В ней говорится об оригинальности молодого поэта и его «столь редком даровании» и дается высокая оценка поэмам «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан». Во втором номере, 17 сентября, в той же рубрике опубликована заметка о Н. М. Карамзине и его «Истории государства Российского». Судя по характеру сведений, приведенных в ней, газета получила свою информацию из Петербурга.

В октябре – начале ноября 1824 года газета опубликовала фрагменты из книги английского автора, Томаса Медвина, «Дневник бесед лорда Байрона»[25]. (Капитан драгунского полка Медвин, родственник поэта П. Б. Шелли, познакомился и подружился с Байроном в Пизе.)

Последняя из публикаций французской газеты, озаглавленных «Conversations de Byron», появилась 2 ноября 1824 года. В ней сообщается, что сочинение Медвина, ожидаемое с живым нетерпением, еще не вышло в свет на английском языке. Вниманию читателей предлагается письмо Байрона о Вальтере Скотте, «одинаково оказывающее честь обоим поэтам». «Это письмо, – говорится в газете, – адресовано остроумному французу, долго скрывавшемуся под различными именами и инициалами, и чья острая оригинальность, превосходный тон критики, меткие суждения, чистосердечный и живописный слог действительно могли бы прославить трех или четырех авторов». Тут же названо и имя этого француза: «г. барон де Стендаль (г. Бейль)».

Вот откуда «Литературная газета» почерпнула характеристику Стендаля! Может быть, по инициативе Пушкина эта газета использовала публикацию французского издания для того, чтобы познакомить своих читателей с автором «Прогулок по Риму»?

Уже в ноябре 1824 года Пушкин ознакомился не только с этой характеристикой, но и с письмом Байрона к Стендалю, которое тем более могло его заинтересовать, что речь в нем шла и о Вальтере Скотте. О том, что поэт читал в деревне французские газеты, свидетельствует его более позднее высказывание в письме к П. А. Вяземскому: «Кабы знал, что заживусь здесь, я […] читал бы в нижегородской глуши le Tem[p]s и le Globe» (Болдино, 5 ноября 1830 года)[26].

Что же Пушкин мог узнать о Стендале из письма Байрона?

В своем письме из Генуи от 29 мая 1823 года английский поэт благодарит г. Бейля, с которым он «имел честь познакомиться» в Милане в 1816 году, за лестное упоминание о нем в книге «Рим, Неаполь и Флоренция». Байрон отзывается с большим уважением об авторе этой книги, настоящее имя которого он узнал случайно (она была впервые издана под псевдонимом «г. де Стендаль, офицер кавалерии»).

Байрон перечисляет в своем письме известные ему сочинения французского писателя: «Жизнеописания Гайдна и Моцарта», брошюру «Расин и Шекспир» (первая часть памфлета появилась незадолго до этого), а также «Историю живописи в Италии», которую Байрону еще не удалось получить.

Большое место в письме английского поэта занимает вопрос о личности Вальтера Скотта, которого он «давно и хорошо» знает. Байрон спорит со Стендалем по поводу его нелестного суждения о Вальтере Скотте в брошюре «Расин и Шекспир». (Стендаль высказался здесь весьма презрительно об английском романисте в связи с его консервативной политической позицией, намекая на его раболепие перед королем Георгом IV. Вместе с тем Стендаль признавал, что Вальтер Скотт «угадал духовные стремления своей эпохи», считая его, а не Байрона, вождем романтиков.)[27]

В своем письме Байрон сообщает Стендалю, что он видел Вальтера Скотта в обстоятельствах, раскрывавших его «подлинный характер», «достойный поклонения». Что же касается политических взглядов Вальтера Скотта, то они отличаются от его собственных взглядов, и ему трудно о них говорить. Байрон просит Стендаля «исправить или смягчить» этот отрывок его брошюры[28].

Надо думать, что это письмо очень заинтересовало Пушкина, как и книга Медвина о Байроне, в которую оно также вошло в качестве приложения. Не случайно Пушкин с нетерпением ждал эту книгу. Что касается письма Байрона и суждения газеты «le Globe» о Стендале, то Пушкин впервые получил здесь сведения о французском писателе, к тому же столь подробные и авторитетные. И хотя поэт нигде не упоминает о памфлете «Расин и Шекспир», именно это сочинение могло его более всего заинтересовать.

Кому принадлежит высказывание о Стендале в газете «le Globe»?

История этой газеты детально изучена, но автор публикаций под заглавием «Conversations de Byron» до сих пор оставался неизвестным, хотя этот вопрос занимал исследователей[29].

По моему убеждению, эти публикации принадлежат французской писательнице Луизе Свентон Беллок (по происхождению – ирландке). Г-жа Беллок пользовалась в 20-х – 30-х годах XIX века широким признанием как автор двухтомного сочинения «Лорд Байрон»[30]и многочисленных переводов английской литературы. Стендаль советовал ей написать также книгу о Шекспире. Кстати, он заметил в одном из своих «Английских писем», что г-жа Беллок не только известна своим литературным талантом, но и вызывает восхищение своей красотой[31].

Именно этой писательнице Стендаль предоставил адресованное ему письмо Байрона для опубликования. Сохранился ответ г-жи Беллок, в котором она благодарит г. Бейля за возможность перевести это письмо на французский язык[32]. В газете «le Globe» оно появилось впервые. Луиза Свентон Беллок написала рецензию на книгу Томаса Медвина[33]. Безусловно, она же перевела из этого еще не опубликованного сочинения фрагменты для газеты «le Globe». Это было также в интересах автора книги, ибо публикации газеты возбуждали любопытство читателей, как мы уже видели на примере Пушкина. Публикуя упомянутые фрагменты, г-жа Беллок высказывала и свои собственные суждения, в частности – о Стендале.

Откуда издатель «Литературной газеты» узнал, что цитируемое им высказывание о Стендале принадлежит «другому известному французскому писателю» – Луизе Свентон Беллок? Несомненно, от А. И. Тургенева, находившегося в Париже. Он информировал своих друзей в России и «Литературную газету» обо всем интересном за рубежом.

«Поблагодари Дельвига за журнал», – писал А. И. Тургенев П. А. Вяземскому 2 июня 1830 года. «Право, давно не читал такой занимательной газеты. В ней столько оригинальных статей: твои, Пушкина, Дельвига и другие можно прочесть и перечесть, хотя во многом я и не согласен с тобою. Как много знаете вы о нас, европейцах! Как умно многое судите или как дельно, по крайней мере, о многом намекаете! «Газета» Дельвига – петербургский «Globe»».

В приписке, сделанной 4 июня, А. И. Тургенев сожалеет о том, что не успеет до отъезда курьера кончить это письмо, в котором ему хотелось дать «понятие о некоторых авторах и авторшах, и книгах […], и отблагодарить Дельвига за «Газету» отчетом о всем том, что вижу, слышу я в Париже»[34].

Опасаясь царской цензуры, А. И. Тургенев посылал свои письма в Россию или с курьерами посольства, или со знакомыми, которым он мог доверять. Добавим еще, что его друзья – русские писатели, в особенности П. А. Вяземский, обращались к нему с разными просьбами и поручениями, касающимися литературы, и А. И. Тургенев их охотно выполнял.

В сентябре 1824 года Стендаль направил также г-же Беллок письмо со своими воспоминаниями о Байроне. Писательница включила их немедленно в первый том своей книги «Лорд Байрон», который должен был вот-вот выйти в свет. (Письмо Байрона к Стендалю вошло во второй том ее сочинения.)

Уже в 1825 году оба эти письма стали известны П. А. Вяземскому.

В третьем номере журнала «Московский Телеграф» за 1825 год была анонимно напечатана заметка, по моему убеждению, принадлежащая Вяземскому. В ней сообщается о книге Луизы Свентон Беллок: «На французском языке есть переводы почти всех сочинений лорда Байрона[35], но переводы жалкие. Г-жа Беллок, зная превосходно оба языка, перевела уже с похвалою некоторые сочинения Т. Мура и издает теперь […] замечания свои о характере и сочинениях Байрона, с приложением подлинника и перевода многих сочинений […]. Любопытны между прочим: взгляд вообще на английскую литературу […] и письмо самого Байрона о Вальтере Скотте».

В этот момент Вяземский еще основывался на сведениях, по-видимому, почерпнутых из журнала «Revue Encyclopédique» (1824, т. 24). Но вскоре он ознакомился и самой книгой г-жи Беллок.

В сентябре 1825 года Вяземский писал А. И. Тургеневу в Париж: «Если вышел уже 2-ой том о Byron par M-me Louise Belloc, пришли мне его сей час и познакомься с ней да попроси ее указать наилучшие источники, в коих можно почерпнуть сведения о его жизни»[36]. Отсюда можно заключить, что первый том уже имелся у Вяземского.

В третьем номере «Московского Телеграфа» за 1827 год Вяземский сообщал: «Мы поручили одному из соотечественников наших, живущему в Париже, просить от г-жи Беллок, написавшей занимательную книгу […] о лорде Байроне, чтобы она указала на лучшие источники […]». М. П. Алексеев полагал, что этим лицом был В. Ф. Гагарин, брат жены Вяземского, находившийся во Франции[37]. Цитируемое выше письмо к А. И. Тургеневу доказывает, что речь шла о нем.

В июне 1826 года, находясь в Ревеле, Вяземский просит свою жену, Веру Федоровну, позаботиться о высылке ему книг. Из этого письма видно, что Вяземский особенно желал получить «два тома о лорде Байроне» г-жи Беллок, «которые были в моей московской библиотеке»[38].

Еще до этого, в 1825 году, Вяземский читал французский перевод книги Томаса Медвина, вышедший под заглавием «Conversations de Byron», и рецензию г-жи Беллок на это сочинение. Об этом свидетельствуют упоминание Вяземского о книге Медвина в письме к А. И. Тургеневу[39] и выписки из рецензии в его «Записной книжке»[40]. Отметим еще, что в архиве Вяземского сохранились две тетради с рукописной копией части французского перевода книги Медвина[41].

Все эти подробности важны потому, что они доказывают: уже в 1825 году Вяземский читал и письмо Байрона к Стендалю, по книге Медвина, и воспоминания Стендаля о Байроне, по первому тому сочинения г-жи Беллок. Можно не сомневаться в том, что Вяземский поделился впечатлениями со своими друзьями, и что эти интересные материалы стали известны и другим литераторам пушкинского круга.

Когда в 1829 году в журнале «Вестник Европы» появилось «Письмо Бейли к г-же Беллок о лорде Байроне»[42], и Пушкин, и его друзья уже были знакомы с воспоминаниями Стендаля по французским источникам.

Пожалуй, впервые в этих воспоминаниях прозвучали столь проницательные суждения о Байроне-человеке.

С присущим ему умением глубоко проникать в психологию личности, Стендаль раскрывает мучительные противоречия в душе Байрона, который «гораздо больше уважал в себе потомка норманских баронов[43], […] нежели автора Паризины и Лары» (мы цитируем перевод «Вестника Европы»). Стендаль отмечает, что английское высшее общество лишь «растравляло» душу Байрона, в то время когда общение с итальянцами делало его счастливым и добрым.

Стендаль говорит об «извержении» новых мыслей, высоких, благородных чувств, когда «великий человек бывал самим собою»; о глубоком чувстве, с каким Байрон воспринимал живопись. Французский писатель сообщает также о большом интересе Байрона к подробностям о походе Наполеона в Россию и о бегстве французов из Москвы. Вместе с тем он обращает внимание на противоречивое отношение Байрона к Наполеону, на то, что деспотическая «сторона сердца Наполеона совсем не была противною английскому пэру».

Перевод «Вестника Европы», может быть, и не был известен Пушкину. Но то, что поэт читал воспоминания Стендаля на французском языке, не вызывает никаких сомнений, так как они были использованы авторами книг о Байроне, имевшихся в личной библиотеке Пушкина. Мною подробнее рассказано в другой работе о том, какие материалы библиотеки поэта связаны со Стендалем[44]. Отмечу лишь, что во всех книгах о Байроне, принадлежавших Пушкину, так или иначе обращено внимание на Стендаля.

В книге Р. Далласа «Переписка лорда Байрона с другом […]»[45]полностью вошли и воспоминания Стендаля о Байроне, и письмо английского поэта к французскому писателю. Л. Хант, автор книги «Лорд Байрон и некоторые его современники […]»[46], неоднократно упоминает Стендаля как писателя, создавшего «справедливо ценимые произведения» и «превосходный набросок» личности Байрона, «взятый из жизни»… Маркиз Сальво, автор книги «Лорд Байрон в Италии и в Греции […]»[47], тоже ссылается на воспоминания Стендаля.

Среди книг, принадлежавших Пушкину, имелись также английское издание уже упомянутой книги Медвина[48]и «Мемуары лорда Байрона» – французский перевод книги, изданной Томасом Муром в 1830 году[49]. В третьем томе «Мемуаров» приведен отрывок из воспоминаний Стендаля о Байроне.

Кстати, появление «Мемуаров лорда Байрона» было настоящей сенсацией, так как было известно, что Мур уничтожил рукопись Байрона, подаренную ему поэтом с просьбой не публиковать ее при его жизни. Проспер Мериме, например, посвятил этой публикации две статьи, напечатанные во французской газете «National» 7 марта и 3 июня 1830 года.

Книга, изданная Муром, была у всех на устах. В России особой популярностью пользовался перевод г-жи Беллок. Уже в мае – июне 1930 года Вяземский читал эту книгу и не раз упоминал ее в письмах из Петербурга к жене. Пушкин также неоднократно ссылается в своих записях на Мура.

Если проследить за тем, что Пушкин написал о Байроне, то нельзя не признать, что одним из источников, откуда поэт почерпнул свои сведения, были воспоминания Стендаля о Байроне в его письме к госпоже Беллок: «Говорят, что Байрон своею родословною дорожил более, чем своими творениями»; «Байрон много читал и расспрашивал о России […]»[50]; об отношении Байрона к Наполеону и др.

Именно Стендаль, а не английская буржуазная критика, осуждал «дворянскую спесь» (Пушкин) Байрона. Томас Мур, например, находил предосудительным совсем иное – «необузданные страсти» Байрона, его «дерзкое презрение к общему мнению», отмеченные Пушкиным[51].

Итак, Пушкин познакомился со Стендалем уже в 1824 году, а Вяземский – не позже 1825 года. Одно то обстоятельство, что Стендаль был представлен русским писателям Байроном (его письмом к г. Бейлю), не могло не привлечь их внимание к автору брошюры «Расин и Шекспир».

Большой интерес Пушкина к спорам романтиков со сторонниками классицизма вызывает предположения, что памфлет Стендаля не прошел мимо внимания поэта. Такое мнение высказал, например, Б. В. Томашевский[52]. Но встречаются также противоположные суждения. Н. Литвиненко, например, отмечает близость воззрений Пушкина и Стендаля на театр, но утверждает, что поэт не был знаком с памфлетом французского писателя[53]. Л. И. Вольперт считает, что близость взглядов обоих авторов на романтическую трагедию и «истинный» романтизм – совпадение, связанное с тем, что и Пушкин, и Стендаль ориентировались на Шекспира[54]. Надо думать, что этот вопрос еще будет исследован детальнее.

В мае (или июне – точная дата не известна) 1825 года Пушкин благодарил Вяземского за присланные стихи французского поэта Казимира Делавиня и в связи с этим писал: «Конечно, он поэт, но все не Вольтер, не Гете… далеко кулику до орла! – Первый гений там будет романтик и увлечет французские головы бог ведает куда. Кстати: я заметил, что все (даже и ты) имеют у нас самое темное понятие о романтизме»[55].

Пушкин не развивает в этом письме свои мысли, а предпочитает «на досуге потолковать» об этом вопросе. Дело, по-видимому, не только в усталости, которую поэт в тот момент почувствовал, но и в осторожности. Находясь под наблюдением властей и опасаясь неприятностей для себя и для своих друзей и близких, поэт осторожен в своих письмах.

На чем основывается Пушкин в своем утверждении о французской литературе – «первый гений там […]»? Ни Виктор Гюго, ни тем более Альфред де Мюссе, который еще был подростком, не давали тогда основания для такого суждения. Ламартин, уже известный в это время поэт-романтик, тоже не был способен увлечь «французские головы бог ведает куда».

На мой взгляд, слова Пушкина вызваны публикацией французской печати, с которой связана и последующая мысль поэта о романтизме.

В марте месяце 1825 года в Париже вышла в свет вторая часть сочинения Стендаля «Расин и Шекспир». 7 апреля того же года в газете «le Globe» была напечатана статья, превозносящая этот памфлет. Мысли, высказанные в нем и изложенные в статье французской газеты, звучали поистине революционно.

Стендаль выступает в этом сочинении не только против неоклассицистов, которые рядят своих персонажей в «фальшивые» одежды и заставляют их произносить «фальшивые» тирады. Он обличает также реакционных романтиков, защищающих религию и королей, в частности, Шатобриана. Стендаль отвергает такие произведения, как роман Виктора Гюго «Ган-Исландец», написанный в духе «готических» романов, насыщенных тайнами и ужасами. Романтизмом, по мнению Стендаля, не является также «фальшивая чувствительность, претенциозное изящество, вымученный пафос» поэтов, разрабатывающих «мечтательный жанр»… Стендаль высмеивает «все унылое и глупое, вроде обольщения Элоа сатаной» (в одной из ранних поэм Альфреда де Виньи), которое многие считают романтическим, веря на слово поэтам из «Общества благонамеренной литературы»…

Воспринимая романтизм как искусство, отвечающее запросам современных читателей, «детей Революции», Стендаль развивает свои взгляды на театр, на «романтическую трагедию». Он предлагает перенять у Шекспира «способ изображения», искусство создания характеров. Стендаль ориентирует свободную от «нелепых правил» (единства времени и единства места) романтическую трагедию на большие сюжеты из национальной истории. Он требует богатство мыслей и чувств, естественный, простой язык, обогащенный народными выражениями, «точное, единственное, необходимое, неизбежное слово»…[56]

Не трудно убедиться в том, что памфлет Стендаля проникнут политической страстью, обращенной против всего отжившего свой век, реакционного; что этот памфлет провозглашает романтизм, по сути дела являющийся предвестником реализма. Не случайно сам Стендаль стал впоследствии основоположником критического реализма во Франции.

Еще до выхода в свет второй части памфлета «Расин и Шекспир» Проспер Мериме читал это сочинение и сообщил автору свои впечатления: «Я дважды прочитал Ваш прелестный маленький памфлет. Вы блестяще изложили суть дела, и я надеюсь, что впредь никто уже не назовет романтиками гг. Гюго, Ансело и их присных»[57].

Пушкин, несомненно, ознакомился с идеями Стендаля, если не по самой брошюре «Расин и Шекспир», то по их изложению в статье газеты «le Globe»[58].

Высоко оценивая это сочинение, автор статьи приводит основные высказывания Стендаля о романтизме и романтической трагедии. Он отмечает новаторство писателя, занимающего авангардные позиции, «всегда готового к бою» против устарелых взглядов, за искусство, отвечающее современной эпохе. В этой связи в статье упомянуты также книги Стендаля «История живописи в Италии» и «Жизнь Россини». Как и памфлет «Расин и Шекспир», статья французской газеты отличается полемическим задором; она также направлена против эпигонов классицизма, умение которых состоит в следовании правилам, а не в сотворении красоты.

Именно тем, что Пушкину были известны эти материалы, можно объяснить слова поэта в письме к Вяземскому, процитированные выше. Именно Стендаль был способен увлечь литераторов «бог ведает куда». Вместе с тем это объясняет и близость некоторых высказываний Пушкина к мыслям французского писателя. Стендаль стимулировал творческую мысль многих писателей, в том числе и такого великого художника, как Л. Н. Толстой (мы еще вернемся к этому вопросу). По-видимому, Пушкин не был исключением.

Мы могли убедиться в том, что Пушкин познакомился со Стендалем задолго до появления романа «Красное и черное». Однако тема «Пушкин и Стендаль» привлекала внимание главным образом в связи с этим романом. Известны высказывания поэта об этом произведении, которое он прочел в 1831 году, через несколько месяцев после выхода в свет «Красного и черного». Первый том романа вызвал у Пушкина чувство восторга, второй том – некоторые оговорки, но в целом «Красное и черное» воспринято им как «хороший роман»[59].

По мере того, как углубилось изучение прозы Пушкина, возрос и интерес к точкам соприкосновения Пушкина и Стендаля.

«Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат»[60]. Этот критерий Пушкина перекликается с высказыванием Стендаля в одной из его статей: «[…] Я хочу заключить как можно больше мыслей в возможно меньшем количестве слов»[61]. Это стремление характерно для творчества французского писателя в целом.

А. В. Чичерин справедливо полагает, что Стендаль почувствовал бы «умственную связь» с Пушкиным, если бы он знал его прозу[62]. В основе творчества обоих писателей лежат великие идеи века Просвещения. Просветители же высоко ценили ясность, они умели немногими словами высказывать глубокие мысли.

Ранний период ознакомления Пушкина со Стендалем, в котором столь важную роль сыграл Байрон, безусловно заслуживает более пристального внимания. Взаимосвязь же этих трех великих имен – Пушкин, Байрон и Стендаль, к которым можно добавить и Вальтера Скотта, любопытна и интересна сама по себе, как значительный момент культурных связей трех великих народов.

Стендаль, Вяземский и декабристы

Стендаль рано нашел в П. А. Вяземском умного и понимающего почитателя. Это не удивительно: молодой Вяземский, остроумный и европейски образованный поэт и публицист, отстаивал передовые литературно-эстетические взгляды и был во многом близок к Стендалю. Это нашло свое отражение не только в его высказываниях о французском писателе, но и в личных беседах с ним. Свидетельством тому служит записка Стендаля к Вяземскому, сохранившаяся в московском архиве. О ней речь пойдет ниже, сначала – коротко о самом Вяземском.

Сын русского аристократа и ирландской дворянки, Петр Андреевич Вяземский воспитывался на той же культуре, что и Стендаль: французская культура XVII–XVIII веков. Его мировоззрение также связано с философией эпохи Просвещения. Французский язык был и для него родным, усвоенным с первых лет жизни. Вместе с тем Вяземский был истинно русским литератором, в буквальном смысле слова выросшим в «домашнем кругу» (Вяземский) русских писателей.

После смерти отца опекуном юного Вяземского стал известный историк и писатель Н. М. Карамзин. Он был женат на старшей сестре Петра Андреевича и много лет жил в имении Вяземских Остафьево. Здесь он создавал свою «Историю государства Российского», сыгравшую значительную роль в углублении интереса к историческому прошлому России и в укреплении национального самосознания русских писателей.

Общение с Карамзиным и другими выдающимися деятелями русской культуры (В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков и др.), многолетняя тесная дружба с А. С. Пушкиным и А. И. Тургеневым повлияли на круг интересов и устремлений Вяземского, осознавшего, что «именно для того, чтобы быть европейцем, должно начать быть русским»[63].

Вяземскому было двадцать лет, когда он участвовал в Бородинской битве. Как и другие молодые и просвещенные аристократы – будущие декабристы, после разгрома наполеоновской Империи Вяземский надеялся на существенные перемены в самой России. Он принимал участие в составлении записки об освобождении крестьян от крепостной зависимости, поданной Александру I, и в выработке проекта конституции для России.

Вольнодумство Вяземского и его связи с польскими патриотами во время службы в Варшаве (1817–1821) вызвали гнев царя. Вяземский был отстранен от службы и ряд лет находился в опале, усугубившейся после восстания декабристов, хотя он не принимал в нем участия. Вяземский был в дружеских отношениях с декабристами, во многом разделял их взгляды, но не признавал тайные общества. Он считал, что принадлежность к тайному обществу подчиняет личность «воле вожаков»[64].

Однако жестокая расправа царя с участниками движения декабристов – казнь пятерых, каторга и ссылка остальных декабристов – вызвала глубокое негодование Вяземского и приблизила его к мысли о неизбежности восстания[65]. «[…] Вся Россия страданиями, ропотом участвовала делом или помышлением, волею или неволею в заговоре, который был ничто иное, как вспышка общего неудовольствия», – писал он в июле 1826 года[66].

Один из немногих, Вяземский продолжал поддерживать связь с сосланными в Сибирь приятелями через их родных, хотя ему самому приходилось опасаться тайного надзора властей, считавших его «опасным» либералом. Декабрист М. Ф. Орлов, избежавший ссылки в Сибирь благодаря ходатайству своего могущественного брата, графа А. Ф. Орлова, писал П. А. Вяземскому: «И брат в Петербурге и жена в Москве доказывают на тебя, как ты благородно чувствуешь, как ты берешь участие в друзьях твоих, как ты стоишь грудью за них и как ты не отходишь от тех, которых в счастии любил»[67].

М. Ф. Орлов должен был безвыездно жить в деревне под тайным надзором. Участь же других друзей Вяземского была несравненно тяжелее. И все же они находили способы связаться с ним. П. А. Муханов, например, нелегально переслал ему из Сибири тетрадь со стихами А. И. Одоевского[68].

Вяземский всячески старался воздействовать на общественное мнение ради спасения сосланных в Сибирь или определенных в солдаты декабристов[69].

Вопрос о движении и восстании декабристов, чрезвычайно интересовавший и Стендаля, безусловно занимал важное место в его беседах с Вяземским, судя по записке, посланной им русскому поэту вместе со страницами французской газеты «le Temps».

«Не угодно ли моему соседу прочесть эти две страницы Tem[p]s и вернуть их мне завтра в 10 часов?

Там показана замечательная черта молодого казака. Какая [эта была бы] держава, если бы буржуазия пошла навстречу крестьянству!»[70]

Эта небольшая записка, в которой отсутствуют какие-либо даты, написана на листке почтовой бумаги с фирменной маркой Weynen[71]в одном углу и оттиском пушки в другом. Рукою П. А. Вяземского отмечено: «Записка ко мне Стендаля-Бейля». Впервые она была опубликована в 1937 году без комментариев и в неточном прочтении[72]. Почерк французского писателя доставлял немало головоломок не только исследователям, но даже близким друзьям Анри Бейля.

Вышеприведенные строчки Стендаля весьма загадочны: что за «замечательная черта молодого казака»? Или военного? Французы этой эпохи, да и сам Стендаль, нередко называли русскую армию – les Cosaques[73]. Какая связь между «молодым казаком» и последующей фразой записки, несомненно тоже относящейся к России?

Для того, чтобы найти ответ на эти вопросы, необходимо выяснить содержание страниц газеты «le Temps», посланных Стендалем Вяземскому вместе с запиской. Но как обнаружить эти страницы, не имея никаких дат?

Прежде всего надо установить, когда Вяземский жил по соседству со Стендалем.

Знакомство Вяземского с французским писателем началось задолго до их личной встречи. В предыдущем очерке этой книги мы уже рассказали о том, что в 1825 году Вяземский читал письмо Байрона к г. Бейлю, следовательно знал, кто такой – Стендаль; мы сообщили также о большом интересе русских журналов, в частности, «Московского Телеграфа», к публицистике французского писателя. То, что в этом издании в столь ранний период (20-е годы XIX века) появились фрагменты статей Стендаля, несомненно заслуга Вяземского, рано обратившего внимание на близкую ему по духу публицистику.

Исследователь творчества П. А. Вяземского М. И. Гиллельсон убежден в том, что поэт читал брошюру Стендаля «Расин и Шекспир» уже в 1823 году, когда вышла в свет первая часть этого памфлета[74]. Вторая часть вышла в 1825 году. В декабре того же года Вяземский писал А. И Тургеневу, находившемуся в Париже: «Сделай одолжение, пришли мне все, что писано было о споре классицизма с романтизмом […]»[75]. Думается, что Вяземский ознакомился и со второй частью памфлета «Расин и Шекспир».

П. А. Вяземский был также одним из первых русских читателей романа «Красное и черное». 24 августа 1831 года он писал Пушкину: «Читал ли ты le noir et le rouge? Замечательное творение»[76]. Ту же оценку «Красного и черного» Вяземский повторяет 9–10 мая 1833 года в письме к А. И. Тургеневу в Италию: «Недаром судьба свела тебя со Стендалем: в вас есть много сходства, но тебя не станет написать «Rouge et noir», один из замечательнейших романов, одно из замечательнейших произведений нашего времени. Того и смотри, что ты не читал его»[77]. Далее следуют слова, уже процитированные в первом очерке нашей книги: «Я Стендаля полюбил с «Жизни Россини» […]».

В это время, в 1833 году, Вяземский еще не был лично знаком со Стендалем, но уже хорошо знал писателя по его сочинениям. Впервые он познакомился с Анри Бейлем в Риме, в декабре 1834 – январе 1835 года, и тогда же оказался его соседом. Мне посчастливилось обнаружить черновик неизвестного письма Вяземского к Стендалю[78]. Вот перевод этого интересного документа, написанного на французском языке:

«Прибывший из России князь Вяземский узнал, что по воле счастливого случая он оказался в Риме под одной крышей с господином де Стендалем, его старым и хорошим знакомым, остроумное, живое и поучительное общество которого доставляло ему столько сладостных и сильных ощущений при чтении Красного и черного, Жизни Россини и Прогулок по Риму: на этом основании и в качестве скромного служителя муз своего Отечества он осмеливается просить господина де Стендаля о милости быть представленным господину де Бейлю.

16 декабря»[79].

К этому письму Вяземский уже в старости приписал, судя по почерку: «В Риме – Beyle, кажется, франц[узский] консул в Анконе[80], – известен в литературе под псевдонимом Stendhal».

В ноябре 1834 года Вяземский направился с женою и тремя дочерьми из Германии в Италию для лечения средней дочери Прасковьи (Пашеньки), заболевшей чахоткой. (Она умерла через несколько месяцев в Риме.) 30 ноября Вяземские приехали в Рим и поселились в покоях, приготовленных для них Зинаидой Александровной Волконской в доме, где она жила: палаццо Конти, пьяцца делла Минерва.

В этом же доме на площади Минервы, в центре «вечного города» и в двух шагах от Пантеона, жил и Стендаль.

Французский писатель знал 3. А. Волконскую, «царицу муз и красоты», как ее назвал Пушкин[81]. Еще в 1820 году Стендаль видел ее в Милане на костюмированном бале и рассказал о ней в письме к своему другу Адольфу де Маресту: «Все хорошее общество было там; среди прочих, русская княгиня, госпожа Волконская, замечательная женщина, без всякого притворства, поющая как ангел голосом контральто, воспитывающая своего сына в духе Траси[82][…]. Тридцати двух лет, некрасивая, но приятно безобразная под маской»[83].

По-видимому, Стендаль встречал 3. А. Волконскую не раз, судя по подробностям, которые он о ней знал. Он ознакомился также с ее историческим повествованием «Славянская картина V века» (Париж, 1824). Вскоре после выхода в свет книги 3. А. Волконской Стендаль написал весьма критический отзыв для английского журнала «New Monthly Magazine».

Надо думать, что и З. А. Волконская знала, кто такой Анри Бейль, тем более, что к нему часто заходил А. И. Тургенев, когда он бывал в Риме. Тургенев же был в приятельских отношениях с 3. А. Волконской и навещал ее. Весьма возможно, что именно она обратила внимание Вяземского на то, что по соседству с ним живет знаменитый Стендаль.

В письме к сыну и к друзьям в Петербурге Вяземский рассказывает, как он устроился в Риме, о своих первых впечатлениях: «Пишу к Вам у открытого окна, чтобы согреться, хоть и день не теплый, но все-таки на дворе теплее, нежели в комнате моей, в которой нет ни печи, ни камина. Вечером ставлю жаровню перед тем, чтобы лечь спать, а там зажигаю свечку […]». И тут же Вяземский сообщает: «Рядом со мною в нашем доме знаменитый Стендгаль. С виду толстый прикащик. Я еще не познакомился с ним, но хочу завострить французский мадригал и забрать его» (т. е. увлечь его)[84].

Можно себе представить, что и Стендаль, который в тот период работал над романом «Люсьен Левен», писал свою книгу у открытого окна, чтобы согреться…

Весьма подробное и очень интересное письмо Вяземского начато 16 декабря. Той же датой помечено и его письмо к Стендалю. Однако Вяземский мог познакомиться с Анри Бейлем не раньше, чем в конце месяца. 15 декабря консул Бейль уехал в Чивитавеккью и вернулся в Рим лишь 24 декабря, в канун Рождества.

Вяземский встречался со Стендалем не раз. 17 января 1835 года Петр Андреевич рассказал в письме к сыну[85], что Бейль-Стендаль всегда ему говорит: «mon général» («мой генерал»)[86].

Они встречались также в обществе, в частности, у римского князя Торлониа, где Вяземский был вместе с женою и старшей дочерью Марией[87]. (Банкир Торлониа часто устраивал званые вечера и балы.)

Стендаль посетил Вяземских и после отъезда Петра Андреевича.

После смерти Пашеньки в марте 1835 года убитому горем отцу не терпелось уехать из Рима. Он совершил поездку по южной Италии, а 22 апреля, после возвращения в Рим, один уехал в Германию, чтобы оттуда вернуться в Россию. Его семья еще оставалась в Риме.

Здесь в это время уже был А. И. Тургенев, который часто посещал Вяземских. 2 мая он застал у них ряд гостей, в том числе и Стендаля[88]. Как видно, французского писателя уже принимали у Вяземских на правах хорошего знакомого. Вера Федоровна, жена поэта, отличалась чертами и качествами, которые не могли не привлечь внимание Анри Бейля: у нее были лучистые темные глаза, ее движения были естественными и вместе с тем грациозными, она обладала острым и насмешливым умом. К тому же она была доброй и отзывчивой…

Вернемся теперь к записке Стендаля к Вяземскому, которую смело можно отнести к концу 1834 или к началу 1835 года, когда они жили по соседству.

Стендаль поселился в палаццо Конти в сентябре 1834 года. Естественно предполагать, что номер газеты «le Temps», страницы которой он послал Вяземскому вместе с запиской, издан не намного раньше. Так оно и оказалось: основанием для записки Стендаля к своему русскому соседу послужила рецензия французского публициста Феликса Пиа на роман Яна Чиньского «Великий князь Константин и польские якобинцы»[89], занимающая почти три подвала газеты «le Temps» за 7 сентября 1834 года[90].

Ян Чиньский, известный польский демократ, представитель левого крыла Патриотического общества, был одним из организаторов варшавского восстания 1831 года. После разгрома восстания ему удалось эмигрировать во Францию.

Исторический роман «Великий князь Константин […]», переведенный на французский язык А. Демольером, является продолжением романа «Царевич Константин и Жаннет Грудзинска, или Польские якобинцы» (Париж, 1833). Когда эти книги вышли в свет, автор, высланный из Франции, находился в Брюсселе, переводчик – в тюрьме Сент-Пелажи (туда не раз попадал и Беранже). Преследованиям за политическую деятельность подвергались и авторы предисловия и послесловия – оба польские патриоты.

Стендаль вряд ли ознакомился с книгами Яна Чиньского, тем более что он в это время находился в Италии, а цензура в Папской области была очень свирепой. Но он регулярно читал французские газеты, и рецензия Феликса Пиа привлекла его внимание.

В этой интересной статье рассматриваются самые важные темы романа «Великий князь Константин […]»: восстание декабристов, влияние декабристов, в частности, П. И. Пестеля, на освободительное движение в Польше, варшавское восстание и его кровавое подавление.

Феликс Пиа подчеркивает, что автор романа, активный участник польских событий, глубоко ненавидит царское самодержавие, но с симпатией и сочувствием относится к русскому народу, вместе с которым народы России свергнут царизм: «[…] Несмотря на трагизм событий, описанных в этом польском историческом романе, вы не найдете там ни одной жалобы, ни одного проклятия против русского народа. Все призывы к мести направлены против общего тирана. Автор книги даже уверяет нас в том, что скоро наступят лучшие времена, когда народы Севера вместе сбросят с своих плеч колосса, который их угнетает […]».

Феликс Пиа останавливается на истории возникновения тайных обществ в России. Особое внимание уделяет он Павлу Ивановичу Пестелю, талантливому организатору и руководителю Южного общества декабристов. Арестованный в результате предательства Майбороды, Пестель не смог участвовать в восстании, и в этом, говорит Пиа, автор романа видит одну из причин крушения восстания декабристов.

Говоря о том, что декабристы отнюдь не принадлежали к «простонародью, голодранцам, как пренебрежительно выражается аристократия», Феликс Пиа подчеркивает их бескорыстие: «Нет, нет! Пестель, этот мученик свободы Севера, совсем не был честолюбив. Ибо еще тогда, когда он был уверен в победе, он доверительно писал одному другу: «Что касается меня, то после того, как завершится это великое дело, я уединюсь в киевский монастырь, где буду жить анахоретом, и тогда настанет черед веры».

«Какое великодушие! какая пылкая и вместе с тем чувствительная душа […]», – восклицает автор статьи.

Вот та «замечательная черта молодого казака» (молодого русского военного), которую Стендаль упоминает в записке к Вяземскому!

Бескорыстие – одно из тех редких качеств, которые, как неоднократно подчеркивал в своем творчестве Стендаль, он не находил ни в салонах тщеславной парижской знати, ни на арене политической жизни эпохи Реставрации и Июльской монархии. Поэтому эта черта так поразила его в облике русского декабриста[91].

В той же статье газеты «le Temps» находим мы и вторую тему записки Стендаля к Вяземскому.

Говоря о тайных обществах в России, Феликс Пиа противопоставляет общество Пестеля обществу «Русских рыцарей», основанному Михаилом Орловым и графом Мамоновым. «Русские рыцари» отнюдь не собирались защищать интересы народа. Это общество было «враждебно […] как царю, так и народу», – пишет Феликс Пиа. Что же касается Пестеля и его соратников, то французский публицист отмечает демократический характер их планов: после свержения самодержавия создать временное правительство, учредить двухпалатную систему народного представительства и т. д.

Именно в связи с этим, по моему убеждению, Стендаль восклицает в своей записке: «Какая [эта была бы] держава, если бы буржуазия пошла навстречу крестьянству!»

Надо думать, что записка Стендаля к Вяземскому явилась следствием большого разговора, состоявшегося между ними. Она несомненно могла служить также поводом для новой беседы на эти темы. Стендаль очень интересовался Россией, страной, в которой он побывал во время наполеоновского похода. Вопрос о декабристах занимал его не раз, как и польские события 1830–1831 годов.

Кстати, в конце 1835 года Стендаль возвращается к этим событиям в своем автобиографическом сочинении «Жизнь Анри Брюлара», над которым он тогда работал. С глубокой иронией вспоминает он здесь слова французского министра иностранных дел Себастьяни: «В Варшаве царит порядок». (Они были произнесены министром в палате депутатов после кровавого подавления варшавского восстания.) Эти слова упомянуты Стендалем по ассоциации с его «благонамеренными» родными, которых очень раздражало «все то, что нарушало порядок», и которые не хотели, чтобы юный Анри видел «доказательства гнева или силы народа»[92]. Те же слова министра Себастьяни приведены и в статье Феликса Пиа.

Каково было отношение русского собеседника Стендаля к польским событиям?

Вяземский сурово осуждал тех своих друзей, которые поддались лжепатриотическому угару, в частности, В. А. Жуковского. В «Записной книжке» Вяземского звучат полные негодования слова: «[…] Не совестно ли «Певцу в стане русских воинов» и «Певцу на Кремле» сравнивать нынешние события с Бородиным? […]. Как мы ни радуйся, а все похожи мы на дворню, которая в лакейской поет и поздравляет барина с имянинами, с пожалованием чина и проч. Одни песни 12-го года могли быть несколько на другой лад, и потому Жуковскому стыдно запеть иначе»[93].

Вяземский воспринимал жестокое подавление польского восстания совсем по-иному, чем В. А. Жуковский, который выражал свой восторг по поводу этой «победы». Он глубоко сочувствовал национально-освободительной борьбе польского народа и высказывался за предоставление Польше независимости. «[…] Вот и последнее действие кровавой драмы», – писал Вяземский в связи с разгромом варшавского восстания. «Что будет после? Верно, ничего хорошего, потому что ничему хорошему быть не может»[94].

Не случайно Вяземский находил во время своей службы в Варшаве общий язык с польскими патриотами, а позже – с польскими изгнанниками в России, к которым он проявлял большое внимание. Чувства искренней дружбы связывали его с представителями польской литературы, в частности, с Мицкевичем.

Взгляды Вяземского, безусловно, отразились в его беседах со Стендалем и нашли живой отклик у французского писателя. Доказательством служит записка Стендаля к русскому поэту.

Вернемся к статье Феликса Пиа.

Откуда французскому публицисту были известны слова Пестеля о том, что после завершения великого дела он уединится в киевский монастырь? Ян Чиньский рассказывает в своем романе о мечтах «несравненного Пестеля», но эти слова он не приводит. Между тем, они действительно были произнесены замечательным декабристом, как об этом свидетельствует его ближайший соратник Николай Иванович Лорер в своих «Записках декабриста»[95].

В этих записках обрисованы облик Пестеля, внешне похожего на Наполеона, сложная натура этого чрезвычайно образованного полковника, который обладал «громадной памятью», «мастерски говорил и всегда умел убеждать»[96]. П. И.

Пестель много лет посвятил созданию «Русской правды» – конституции для России. Ведя скромный образ жизни, единственной роскошью которой было множество книг на разных языках, Пестель не был лишен честолюбия. Но он не раз заверял своих собеседников, как рассказывает Н. И. Лорер, что как только русский народ примет разработанную им конституцию, он удалится «в киевский какой-нибудь монастырь» и будет «доживать свой век монахом».

Воспоминания Н. И. Лорера служили важным источником для биографов П. И. Пестеля. Но они были написаны в 60-х годах XIX века. Откуда же в 30-х годах, когда соратники Пестеля находились в Сибири под строжайшим надзором, во Франции могли стать известными заверения Пестеля, свидетельствовавшие о его бескорыстии? Каким образом мог Феликс Пиа уже в 1834 году знать слова Пестеля, произнесенные «доверительно», как писал французский публицист?

В послесловии к роману «Великий князь Константин […]» внимание читателей обращается на два источника, которые освещают описанные в этой книге события: французская газета «le Moniteur» за 1826 год и брошюра Ю. Заливского о польском восстании. На эти же источники ссылается и Феликс Пиа в своей статье.

Просмотр упомянутой газеты, являющейся официальным изданием, раскрывает перед нами поразительную картину: уже в 1826 году французские читатели могли узнать подробности о тайных обществах в России («Орден русских рыцарей», «Союз спасения», «Союз благоденствия», Северное и Южное общества декабристов); о целях этих обществ, их главных деятелях; о проектах конституции, разработанных ими и т. д.

Все эти сведения приведены в докладе следственной комиссии от 30 мая 1826 года, представленном царю. Этот доклад был опубликован в июле месяце того же года в двух номерах парижской газеты «le Moniteur Universel»[97].

В той же газете напечатаны и другие материалы, полученные из России: доклад Верховного уголовного суда от 8 июля 1826 года[98], «Роспись государственным преступникам, приговором Верховного уголовного суда осуждаемым к разным казням и наказаниям»[99]. Указ царя от 10 июля 1826 года о мерах наказания «государственных преступников», его Манифест от 13 июля того же года в связи с приведением приговора в исполнение и др.

Итак, вскоре после окончания суда по делу декабристов и приведения приговора в исполнение, читатели французской газеты получили подробнейшую информацию о движении декабристов и о лицах, участвовавших в нем, о главных видах их «преступлений», к какому разряду они отнесены по приговору суда, какое наказание вынесено каждому разряду и т. д. Французские читатели узнали, что «вместо мучительной смертной казни четвертованием» пятерых декабристов царь решил «повесить»; о «вечной каторге» для других, и т. д.

В тексте доклада следственной комиссии приведен разговор П. И. Пестеля с декабристом А. В. Поджио. Процитируем этот отрывок:

«Кто же, – спрашивал он у Поджио, – будет главою Временного правительства? – Кому быть, кроме того, кто начинает и без сомнения совершит великое дело революции, кроме вас? – Неловко мне, нося имя не русское. – Что нужды! Вы уймете самое злоречие, удалясь как Вашингтон в среду простых […] граждан: ведь временное правительство недолго будет действовать, год, много два. – О нет! – возразил Пестель, – не менее десяти лет […]. А окончив великий подвиг, я заключусь в Киевской Лавре, буду схимником и тогда примусь за веру»[100].

Вот откуда Феликс Пиа почерпнул высказывание Пестеля! Отметим, что он дословно цитирует текст, опубликованный в газете «le Moniteur»[101].

Все это представляет для нас особый интерес, так как эту газету читал и Стендаль. Он не раз упоминает ее в своих письмах.

Уже в 1826 году писатель мог получить довольно точное представление о событиях в России. О том, что эти события его очень интересовали, свидетельствуют его «Английские письма» этого времени.

В корреспонденциях, посланных Стендалем в лондонский журнал «New Monthly Magazine», он неоднократно касается восстания декабристов. 10 февраля 1826 года он приводит «русские дела» как главную тему разговоров в Париже[102]. 14 марта он сообщает: «Удивительное открытие, что либеральные взгляды существуют в самих недрах русской армии, страшным контрударом отозвалось в Сен-Жерменском предместье», т. е. в среде парижского аристократического общества. 18 августа Стендаль называет среди «разочарований», испытанных французскими реакционерами за последний год, «доклад комитета, назначенного Николаем, и рассказы некоторых французов, вернувшихся из Москвы». Они дают повод опасаться, что «Россия заражена ядом либерализма»[103].

Последнее сообщение Стендаля английскому журналу доказывает, что он знал о докладе следственной комиссии царю, опубликованном в вышеупомянутой французской газете.

Из этого доклада Стендаль мог получить весьма подробные сведения об истории возникновения тайных обществ в России. Так, во французской газете он мог прочесть о том, что еще в 1816 году молодые офицеры, вернувшиеся в Россию после кампаний 1813, 1814 и 1815 годов, решили создать тайное общество подобно немецким и итальянским тайным обществам.

О том, что в Россию проникли либеральные идеи, Стендаль мог убедиться, в частности, из сообщения следственной комиссии о проекте конституции, разработанном Никитою Муравьевым. Этот проект предполагал монархию, но «весьма ограниченную». Император обладал бы властью, подобно той, «которая дана президенту Североамериканских штатов».

Подробности же, сообщаемые в докладе следственной комиссии о проекте конституции Пестеля, «совершенно в духе республиканском», даже само название Тульчинской управы – «directoire de Toulczyn» —, вызывавшее ассоциацию с французской Директорией 1795–1799 годов, по-видимому, убеждали Стендаля в буржуазно-демократическом характере идей Южного общества декабристов.

Из тех же материалов газеты «le Moniteur» Стендаль мог получить представление о планах «мятежных действий» в русской армии, о том, как развертывались события в Петербурге в день восстания и т. д.

Возвращаясь к записке Стендаля к Вяземскому заметим, что в это время, в конце 1834 – начале 1835 года, французский писатель был уже хорошо информирован об идеях и проектах декабристов. Его слова – «какая [эта была бы] держава, если бы буржуазия пошла навстречу крестьянству!» – основываются не только на сведениях, приведенных в статье Феликса Пиа, но также на том, что Стендаль мог в свое время узнать из газеты «le Moniteur».

Русские события 1825–1826 годов нашли свое отражение и в художественном творчестве Стендаля.

Не случайно писатель избрал героиней своего первого романа «Арманс или Сцены из жизни парижского салона 1827 года» (1827) русскую девушку, родственницу декабристов.

В заметке на полях экземпляра этой книги автор точно указал период, когда он ее сочинял: с 31 января по 8 февраля и с 17 сентября по 10 октября 1826 года[104].

Первоначальное название этого социально-психологического романа было «Оливье», по имени главного героя, впоследствии переименованного в Октава. Роман же получил свое окончательное название по имени героини, Арманс Зоиловой.

Писатель вводит свою героиню в повествование не сразу. Он постепенно знакомит читателя с русской кузиной Октава де Маливера, добавляя к ее образу все новые черты. Вместе с тем перемещается и центр тяжести романа на героиню.

В ходе рассказа вырисовывается характер этой гордой и умной девушки. Дочь русского генерала, погибшего в войне против Наполеона, племянница и наследница декабристов, покончивших собой после неудачи восстания, Арманс в свои восемнадцать лет не по возрасту серьезна. Она обладает силой воли и решимостью. Вместе с тем она нежна, самоотверженна и бескорыстна.

Арманс не лишена также человеческих слабостей. Кстати, промахи молодых героев Стендаля, наивно верящих в свою проницательность, делают их столь привлекательными для автора. Эти промахи играют также важную роль в развитии сюжета, как заметил австралийский исследователь Грэм Джонс[105]. В романе «Арманс» слабость, проявленная героиней (чувство ревности), компрометирует ее и приводит к браку с любимым ею кузеном и вместе с тем – к трагической развязке романа.

Отметим еще один любопытный момент, связанный с русской героиней Стендаля.

Исследователей не раз занимал вопрос о происхождении имени героини. Оказалось, это нерусское имя заимствовано автором от названия реки Арманс, у берегов которой находится французский городок Сен-Флорантен, через который писатель проезжал по пути из Милана в Париж[106]. Стендаль нередко использовал географические названия для имен своих персонажей или для псевдонимов. Возможно, что название реки Арманс запомнилось писателю своей мелодичностью и всплыло в его памяти в связи с образом русской героини.

Образ этой героини создан не только на основе того, что писатель знал о русских женщинах по собственным наблюдениям или из книг, например, из мемуаров госпожи де Сталь «Десять лет в изгнании» (Париж, 1820–1821)[107]. Характер Арманс Зоиловой создан также под впечатлением рассказов о мужестве и самоотверженности родственниц декабристов. Об этом Стендаль мог узнать от хорошо знакомых ему лиц: от писателя и публициста Ж.-А. Ансело и его супруги, драматурга Виржини Ансело. Они были в Петербурге как раз в то время, когда декабристы томились в Петропавловской крепости и ожидали суда. (Супруги Ансело приехали в Петербург в конце 1825 года и завели в России широкий круг знакомых, в том числе и среди литераторов.)

Может быть именно то, что Стендаль узнал от супругов Ансело, и то, что он прочел во французских газетах, в частности, в «le Moniteur», дало замыслу романа «Арманс» новый импульс, вследствие чего в центре повествования оказалась русская героиня.

Кстати, в своей книге «Шесть месяцев в России» (Париж, 1827) Ж.-А. Ансело упоминает о том, что княгиня Трубецкая добилась разрешения царя уехать в Сибирь, куда на каторгу был отправлен ее муж, декабрист Сергей Петрович Трубецкой.

То, что декабристы не «простолюдины», что они занимали ответственные военные посты, Стендаль знал уже в 1826 году. В «Росписи государственным преступникам […]», опубликованной в газете «le Moniteur», первым указан полковник Пестель. Среди других осужденных также названы многие высокопоставленные офицеры: генерал-майор князь Волконский, полковник князь Трубецкой и др.

Знаменательно, что в декабре 1834 – январе 1835 года, когда Стендаль встречался в Риме с Вяземским и послал ему свою записку, он вновь вспоминал декабристов в романе «Люсьен Левей». В главе этого произведения, которую он писал именно в это время, Стендаль говорит об изолированности выступлений либерально настроенных студентов Политехнической школы против Июльской монархии. Герой романа отмечает: «Мы допустили ту же ошибку, какую совершили в 1825 году несчастные русские аристократы»[108].

Эти слова также являются своеобразным откликом писателя на вопросы, затронутые в беседе с Вяземским. В этой связи остановимся немного на романе «Люсьен Левен».

Находясь в Италии, Стендаль с неослабным вниманием следил за событиями во Франции. Из сообщений печати, рассказов очевидцев и собственных наблюдений во время отпуска в Париже, вырисовывалась отчетливая картина социальной и политической жизни Франции после Июльской революции 1830 года.

Стендаль тонко чувствовал новые общественные веяния. Он безошибочно угадал сущность монархии Луи-Филиппа, короля банкиров. Это получило яркое отражение в романе «Люсьен Левен».

Июльская революция, свидетелем которой Стендаль был, рабочие восстания в Лионе и Париже убеждали его в том, что народ начинал сознавать свою мощь. Знаменательны наблюдения героя романа, Люсьена Левена, за народом в день выборов: «Никакой силой нельзя было воздействовать на этих людей, разве только расстреливая их картечью. Вот он, поистине самодержавный народ […]»[109].

В размышлениях писателя, без сомнения, важную роль сыграли не только события во Франции, но и восстания за рубежом, в частности, в России и Польше.

Французский литературовед Жан Прево заметил, что мораль, которую Стендаль отстаивает в романе «Люсьен Левен», основана на сознательности: «Что нужно делать, чтобы уважать самого себя?»[110]

Выражая сокровенные мысли самого автора, Люсьен говорит: «У меня есть обязанности по отношению к родине. […] Мне надлежало бы напрячь все силы своего разума, чтобы установить, в чем заключаются подлинные интересы Франции 1.]»[111].

В людях типа землемера Готье, вожака республиканцев, автор романа видит единственную силу, достойную уважения. С этими бескорыстными людьми связывает Стендаль свои надежды на будущее.

В общем русле раздумий и наблюдений писателя в этот период, его записка к Вяземскому содержит не случайные, а вполне закономерные размышления.

В мае 1836 года Стендаль уехал в длительный отпуск в Париж, где он находился до июня 1839 года. В промежутке он совершал путешествия по Франции, результатом которых явилась книга «Записки туриста» (1838).

Вяземский впервые приехал в Париж в августе 1838 года, и тогда же он снова встретил Стендаля.

В письме к жене (31 августа) Петр Андреевич описывает в свойственной ему остроумной манере свой приезд в Париж на империале (верхней части) дилижанса и первые впечатления от культурной жизни города, в которую он сразу же окунулся.

В театре Вяземский впервые увидел хорошо знакомых ему писателей Жюля Жанена и Бальзака. «Последний имеет что-то хохлатское в лице, широком и жирном», – пишет Петр Андреевич жене. И тут же он сообщает: «Был на вечера у M-me Ancelot. Встретил там римского Стендаля. Та же мужиковатость, но здесь он веселее. Хвалят книгу его: les mémoires d’un touriste»[112].

Мы подробнее расскажем о литературном салоне Виржини Ансело ниже. Отметим пока, что в 1838 году она принимала по вторникам, значит – Вяземский встретил у нее Стендаля 28 августа, вскоре после приезда.

В начале сентября Вяземский уехал в Англию, вернулся в Париж на две недели во второй половине ноября, затем отправился во Франкфурт. В этот период Вяземский не мог задерживаться в Париже, так как не имел на это разрешения русского правительства. Вот почему он писал своей жене из «Франкфурта на Сейне» («кажется так, а если ошибаюсь городом или рекою, то извините»). Маскировка, конечно, весьма прозрачная, ибо все содержание письма связано с Парижем, через который, как известно, протекает Сена.

Снова Вяземский приехал в Париж в конце января 1839 года и оставался здесь до начала апреля. Судя по его адресам, Вяземский здесь никогда не жил по соседству со Стендалем.

Однако его связи с французским писателем не ограничивались встречами в светских салонах. (Известно, что они виделись не только у Ансело, но и на вечере у министра иностранных дел, графа Моле. В «Записной книжке» Вяземского отмечены высказывания Стендаля на этом вечере.)[113]

Читая оригинал этой книжки, мною обнаружены весьма важные строки, пропущенные при издании «Полного собрания сочинений» Вяземского. Вот текст этой записи (русский перевод дается ниже, в примечаниях):

«Terzo incommodo (cette belle langue italienne est toute faite pour l’amour). La Chartreuse de Parme[114], роман Стендгаля.

Casto Giuseppe (proverbe italien, allusion au rôle ridicule de Joseph avec la femme de l’eunuque Putiphar)[115]тут же»[116].

Эта запись свидетельствует о том, что Вяземский читал «Пармскую обитель» еще до поступления романа в книжные лавки! Она сделана Вяземским в период между 30 января и 30 марта 1839 года, когда Стендаль читал корректурные листы романа, поступившего в продажу лишь шестого апреля.

То, что Вяземский читал «Пармскую обитель», не вызывает сомнения, так как он приводит строки, списанные из седьмой главы романа, точно как в книге, со всеми скобками. Он, по-видимому, списывал эти отрывки с корректурного листа или с рукописи (Стендаль диктовал этот роман, сочиненный им в очень короткий срок – за пятьдесят два дня). Вяземский повторяет ошибку в итальянском слове incomodo: в его записи с двумя «m», по аналогии с французским incommode.

О новом романе Стендаля Вяземский мог в этот период узнать только от самого автора. Собираясь в скором времени уезжать, Вяземский ознакомился с романом высокочтимого им писателя еще до его выхода в свет. Корректурные листы он мог получить с разрешения автора в типографии, а не только у самого Стендаля. (В 1830 году А. И. Тургенев, желая поскорее отправить своим друзьям-поэтам в России новый сборник стихов Ламартина, посылал за листами в типографию, но эта книга тогда еще не набиралась.)[117]

То обстоятельство, что Вяземский читал «Пармскую обитель» еще до выхода книги в свет, говорит о весьма дружеском отношении Стендаля к русскому поэту. Еще в 1834 году А. И. Тургенев сообщил французскому писателю мнение Вяземского о его творчестве (мы еще вернемся к этому вопросу). Высокая оценка поэтом романа «Красное и черное», не понятого даже друзьями Стендаля, должно было вызвать в нем особое доверие к Вяземскому. Надо думать, что Стендаль был заинтересован в том, чтобы Вяземский прочел и «Пармскую обитель».

Французский писатель был высокого мнения о своем русском почитателе, беседы с которым в Риме он вспомнил в 1836 году в одном из своих «Английских писем»: «Один бесконечно умный русский сказал недавно: В Париже остроумие обратно пропорционально имеющимся деньгам»[118].

Кстати, Вяземский рано оценил не только творчество Стендаля, но и реализм Бальзака, в частности, его роман «Отец Горио», о котором он писал, что это «одно из лучших произведений последней французской нагой литературы. Так от него и несет потом действительности; так все мозоли, все болячки общественного тела и выставлены в нем на показ»[119].

Что касается пребывания Вяземского в Париже в 1839 году, то он был разочарован парижской жизнью, хотя он лично познакомился здесь со многими знаменитостями, в том числе и писателями. Ему казалось, что в Париже «нет ни в ком и ни в чем истины», что все лишь «декорация на голой стене, за которой пусто»[120]. Тем более должен был его увлечь правдивый и насыщенный глубоким содержанием роман Стендаля «Пармская обитель».

После 1839 года Стендаль и Вяземский больше не встречались. Но русский поэт живо запомнил встречи с французским писателем. В письме к А. И. Тургеневу от 11 июня 1843 года, когда Анри Бейля уже не было в живых, Вяземский напомнил своему другу слова Стендаля, сказанные у госпожи Ансело. В ее салоне разговаривали о новом романе маркиза Кюстина «Этель». Госпожа Ансело полюбопытствовала, как автор изображал в этом произведении любовь. Стендаль ответил: «Il en aura parlé à propos de bottes»[121].

В том же письме Вяземский сообщает Тургеневу, что он хочет написать статью о книге Адольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» (Париж, 1843) и привести упомянутые слова Стендаля в эпиграфе[122]. Заметим, что Вяземский написал об этой книге, вызвавшей бурную реакцию критики и возмущение правящих кругов России, но эпиграф избрал другой[123].

Вяземский продолжал интересоваться Стендалем и тогда, когда его собственные взгляды на многое изменились, и он стал консерватором.

За два года до своей смерти он еще следил за новыми публикациями произведений французского писателя. В бумагах Вяземского сохранилась выписка из французской газеты «le Figaro» от 14 сентября 1876 года, сообщавшей о выходе в свет книги «Жизнь Наполеона» в посмертном издании сочинений Стендаля[124].

П. А. Вяземский один из первых в России заинтересовался творчеством великого французского реалиста. Он проявлял глубокое понимание Стендаля в годы, когда во Франции мало кто понимал и по достоинству оценивал произведения этого писателя-новатора. Контакты Стендаля и Вяземского оставили значительный след в литературном наследии обоих писателей. Эти контакты тем более примечательны, что они также касаются движения декабристов, которому принадлежат самые светлые и вместе с тем печальные страницы истории России этой эпохи.

Стендаль и А. И. Тургенев

Александр Иванович Тургенев, брат декабриста Николая Тургенева, часто встречался со Стендалем в Париже и в Риме. Французский писатель питал искреннюю симпатию к своему русскому другу и проводил многие часы в беседах с ним. Тургенев высоко ценил общение со Стендалем – писателем и человеком, его оригинальные взгляды и острый ум. Он проявлял также большое доверие к Стендалю и советовался с ним по весьма серьезному личному вопросу. Обо всем этом свидетельствуют письма Стендаля к А. И. Тургеневу, многочисленные записи в дневниках Александра Ивановича, его письма к брату и к друзьям, в частности к П. А. Вяземскому.

Сын директора Московского университета, А. И. Тургенев получил основательное образование, сначала в Москве, в университетском пансионе, затем в Германии, в Геттингенском университете. В начале 20-х годов, обладая чином действительного статского советника, он занимал пост директора главного управления духовных дел иностранных исповеданий. В 1824 году, после отставки его брата Николая, страстного поборника освобождения крестьян от крепостной зависимости, лишился своей должности и сорокалетний Александр Иванович.

Во время восстания декабристов братья Тургеневы находились за границей. Это спасло Николая Ивановича (он был приговорен заочно к смертной казни, замененной «вечной каторгой»), но не спасло третьего из братьев Тургеневых, Сергея, который не смог перенести тяжелые переживания, связанные с делом декабристов, и умер за границей от умопомешательства.

Жестокая расправа царя над декабристами раскрыла глаза А. И. Тургеневу, отныне уже не питавшему иллюзий относительно Николая I и его правительства.

Более умеренный по своим взглядам, чем его друзья А. С. Пушкин и П. А. Вяземский, А. И. Тургенев обладал удивительной способностью улавливать все новое и интересное, что появлялось в культурной жизни этого времени. Он сыграл неоценимую роль как посредник между русской и западноевропейской культурой.

Проявляя глубокий интерес к истории (А. И. Тургенев разыскивал и изучал документы о России в зарубежных архивах) он вместе с тем постоянно следил за научными достижениями и событиями культурной и общественно-политической жизни Европы. Он отличался чрезвычайной любознательностью и начитанностью, прекрасно владел иностранными языками. Не случайно известный французский писатель и политический деятель Шатобриан охарактеризовал его как человека, обладающего всесторонней ученостью («le comte Tourgueneff est un homme de toutes sortes de savoir»)[125].

А. И. Тургенев подолгу бывал за границей. Он общался со многими знаменитыми писателями, учеными и общественными деятелями. Зная огромный интерес образованных людей России, в первую очередь – пушкинского круга, к событиям и новым изданиям в Западной Европе, Тургенев систематически отмечал в своем дневнике и сообщал друзьям любопытные детали. «[…] Посмотри на журнал его – не проронена и четверть секунды: хоть сейчас в протокол страшного суда», – с юмором писал П. А. Вяземский[126].

Однако Тургенев не только фиксировал все интересное в своем дневнике. Он также неизменно следил за своей обширной корреспонденцией, требуя от друзей отчета о получении его писем. По прочтению эти письма или копии с них должны были быть отправлены в его родовое имение, к двоюродной сестре, А. И. Нефедьевой. Как отметил А. А. Сабуров, между дневником и письмом у Тургенева не было «решительной грани». «Письмо было страницей из дневника, отправленной к другу»[127], причем страницей очень живой, написанной превосходным слогом.

Под заглавием «Хроника русского» письма А. И. Тургенева печатались в журнале Пушкина «Современник». О слоге этих корреспонденции говорилось во втором томе этого издания (1836): «[…] Мы предпочли сохранить в нем живой, теплый, внезапный отпечаток мыслей, чувств, впечатлений […]». Как установлено, эти слова принадлежат П. А. Вяземскому[128].

Таким образом собрался огромный и интереснейший документальный материал, замечательный культурный памятник эпохи, к сожалению, опубликованный лишь частично. Многие письма А. И. Тургенева и все его дневники – фолианты разных размеров, испещренные весьма неразборчивым почерком – хранятся в Ленинграде, в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР.

Эти материалы заинтересовали писателя А. К. Виноградова, который привел отрывки из записей и переписки Тургенева в своих книгах о Стендале («Стендаль и его время», 1938, и др.). Мне тоже посчастливилось обнаружить в дневниках Тургенева еще не опубликованные строки и даже страницы, относящиеся к Стендалю[129]. Они дополняют ранее известное новыми любопытными деталями и позволяют лучше понять условия, в которых Анри Бейлю приходилось жить в Чивитавеккье, где он исполнял должность французского консула. Обо всем этом речь пойдет ниже.

Когда А. И. Тургенев впервые встретился со Стендалем? Этот вопрос не получил однозначного ответа.

А. К. Виноградов писал, что Анри Бейль сблизился с Тургеневым еще в 1825 году, в салоне Ансело[130]. Однако документально это не подтверждено. М. И. Гиллельсон относит первую встречу Тургенева со Стендалем к 1829 году[131]. По моему мнению, они встретились уже в июне 1827 года.

А. И. Тургенев впервые приехал в Париж в октябре 1825 года и находился здесь до середины января следующего года. Дневник его полон разнородных впечатлений; отмечено также, что о романтической и классической поэзии «с жаром» спорят даже адвокаты[132]. Надо думать, что Тургенев знал о памфлете «Расин и Шекспир», однако самого писателя он в это время, по-видимому, еще не встречал. Но они неминуемо должны были встретиться 30 июня 1827 года у Жоржа Кювье, известного ученого-естествоиспытателя, основателя палеонтологии.

В доме Кювье в парижском Ботаническом саду по субботам собиралось многочисленное общество: знаменитые ученые, врачи, литераторы и др. Потайная дверь вела из гостиной в лаборатории, куда хозяин дома нередко отлучался, предоставляя госпоже Кювье и своей падчерице и секретарше Софи Дювосель встречать гостей.

А. И. Тургенев впервые посетил салон Кювье еще в ноябре 1825 года. В своем дневнике он описал первое посещение этого дома, куда его ввел Александр фон Гумбольдт. С тех пор он часто бывал у Кювье во время своих приездов в Париж. Он также продолжал поддерживать дружеские связи с семьей ученого после его смерти (май 1832 года). Об этом ярко свидетельствуют письма Софи Дювосель к А. И. Тургеневу[133].

Стендаль, среди приятелей которого были известные натуралисты Виктор Жакмон и Адриен де Жюссье, начал посещать салон Кювье в 1826 году[134]. Он заставал там многих хорошо знакомых ему лиц. Вскоре он подружился и с семьей ученого, особенно с умной и образованной Софи Дювосель.

В мае – июле 1827 года А. И. Тургенев снова был в Париже. Тогда-то, по всей вероятности, он и познакомился со Стендалем.

В письме к брату Тургенев описывает один из вечеров у Кювье.

За Тургеневым и его другом поэтом Жуковским заехал Давид Кореф, завсегдатай салона Кювье, славившийся своим остроумием и познаниями в области медицины. (Стендаль неоднократно упоминает в своих письмах о нем. Писатель придал внешние черты врача Корефа одному из персонажей романа «Люсьен Левен», доктору Дю Пуарье.)

«Благодаря остроумию и веселости Корефа, – пишет А. И. Тургенев брату, – вечер не был так труден для Жуковского, как мы опасались». «Кореф забавен, но и Жуковскому и мне напомнил он Мефистофеля. Кювье по прежнему важен, но в разговоре его много наставительного и натурального. Они едут на встречу к жирафе, и мы, вероятно, еще увидим его в королевском саду» (так назывался Ботанический сад в эпоху Реставрации).

В том же письме Тургенев рассказывает, что его, Жуковского и Корефа оставили у Кювье к ужину и угостили яичницей из одного яйца «строхокамила» (страуса – struthio camelus). «Оно приятнее обыкновенного и равняется массе 24-х яиц курицы»[135].

Все это произошло в субботу, 30 июня 1827 года. В этот день, как отмечено в «Календаре Стендаля», составленном Анри Мартино по документальным источникам[136], писатель был у Кювье. Вместе с семьей ученого и с профессорами Ботанического сада он поехал посмотреть на жирафа, прибывавшего из Африки.

Ботанический сад славился не только богатыми коллекциями растений, минералов и др., но и своим зверинцем. Однако жирафа там еще не было. Прибытие этого экзотического животного всколыхнуло весь Париж. В 1827 году в Театре Водевиля даже была поставлена пьеса «Жираф».

Будучи в день прибытия жирафа у Кювье, А. И. Тургенев неминуемо должен был встретиться со Стендалем, тем более, что там был и Кореф, неизменно привлекавший внимание писателя незаурядным умом и острословием.

Снова Тургенев мог встретиться со Стендалем лишь в конце 1829 года, когда они оба были в Париже. С тех пор и до отъезда Стендаля в Триест (ноябрь 1830 года) они часто виделись в светских салонах, за исключением периода путешествия Тургенева по Франции и поездки в Швейцарию в июле – августе 1830 года.

Они встречались не только у Кювье, но также у художника Жерара и в доме супругов-писателей Ансело.

С живописцем Франсуа де Жераром Тургенев познакомился еще в ноябре 1827 года, но впервые побывал на его вечере 15 января 1828 года. Вот как он описывает салон Жерара в письме к брату: «По середам (сегодня) у него собирается и знать и артисты и ученые. Салоны полны гостей, но хозяин и умный разговор его о художествах всего любопытнее. […]. Тесно и жарко во всех комнатах; поболтав, посмотрев на амуров, хозяином в разных положениях написанных, прибрел домой […]»[137].

В тот вечер Тургенев познакомился у Жерара с Россини. Но в этом салоне бывали и писатели. Известно, что Тургенев встречал там не только Стендаля, но и Проспера Мериме. По-видимому, именно у Жерара началось знакомство Тургенева с Виржини Ансело.

24 февраля 1830 года А. И. Тургенев рассказал в письме к брату о вечере, проведенном у Жерара, где он «загляделся на милое, красивое» лицо певицы Малибран, и где в промежутках между ее пением Мериме и Стендаль рассказывали госпоже Ансело такие анекдоты, что он не решается пересказать их брату. Тогда же Виржини Ансело пригласила Тургенева на свои вечера по вторникам[138].

За несколько дней до этого Александр Иванович познакомился с Виктором Гюго, который лично доставил ему билет на первое представление своей пьесы «Эрнани». 25 февраля на премьере был и Стендаль. Первые представления этой романтической пьесы превратились в настоящую «битву» между сторонниками классицизма и романтиками, в которой победу одержали последние.

Естественно, что эта тема была одним из главных предметов разговоров в обществе, особенно в салоне Ансело, где собирались литераторы. Позже, в 30-х годах, когда не стало многих светских салонов эпохи Реставрации, в доме Ансело, по словам Тургенева, бывала также «толпа всякой всячины», «всех мнений и всех академий»[139].

В своих воспоминаниях Виржини Ансело с глубокой симпатией отзывается об Александре Тургеневе, беседы с которым всегда доставляли истинное удовольствие. Он ввел в ее дом «очаровательных русских»: Сергея Александровича Соболевского – приятеля Пушкина, библиофила, с которым познакомился и Стендаль; Андрея Николаевича Карамзина – сына известного историка; Элима Петровича Мещерского – поэта и дипломата, а также других.

Виржини Ансело отметила в своей книге, что Тургенев особенно любил разговоры Стендаля и Корефа, который тоже был завсегдатаем этого салона[140].

А. И. Тургенев начал посещать дом Ансело 3 марта 1830 года. Об этом свидетельствует его письмо к брату от 3–4 марта, где он сообщает, что «пошел на первую вечеринку к Ансело, автору Шесть месяцев в России»[141]. В это время Тургенев уже знал Анри Бейля по встречам у Кювье и у Жерара. Он также знал его как писателя, если не по его книгам, то по отзывам о них, в частности, о книге «Прогулки по Риму» (1829).

В том же письме к брату Тургенев рассказал, что «рано поутру» (4 марта) он «забрался» к Бейлю, «иначе Стендалю», чтобы взять у него лучший маршрут в Рим для графини Потоцкой[142].

Однако он сам тоже охотно воспользовался бы этим маршрутом, «самым коротким и приятным».

Положение А. И. Тургенева было в это время весьма сложным. Он давно уже хлопотал через В. А. Жуковского об отмене приговора брату, поскольку Николай Иванович не был лично причастен к восстанию декабристов. Но Жуковский, воспитывавший наследника престола, не мог ничего добиться в пользу Н. И. Тургенева.

Друзья Александра Ивановича уговаривали его смириться с тем, что его брат не сможет вернуться в Россию. П. А. Вяземский писал ему: «[…] Ты хлопочешь, ты рвешься – из чего? Чтобы кое-как, противоестественно, сколотить ему из обломков новую жизнь на старый лад; жизнь, для него невозможную […]»[143].

В сложившихся обстоятельствах А. И. Тургеневу не хотелось ехать в Россию, и он предпочел бы отправиться в Италию. Но впервые он попал в эту страну в августе 1832 года. В Италии Тургенев узнал Стендаля ближе, и как человека, и как писателя.

Прежде чем перейти к итальянскому периоду связей Стендаля с А. И. Тургеневым, расскажем об одном любопытном моменте.

В августе 1829 года, по пути из Германии в Париж, Тургенев остановился в Ахене. 9 августа он записал в свой дневник: «[…] Пошел в редут, читал газеты, видел дам у Rouge et noir[144], русских». На следующий день он снова отправился в редут и «первый раз в жизни играл в Rouge et noir». Как Тургенев отметил в дневнике, он, к счастью, не проиграл, но почувствовал, что мог бы «сделаться страстным игроком». 11 августа он опять увлекся этой азартной игрой и на сей раз проиграл 33 талера. После чего он дал себе зарок: «Больше не буду!»[145]

4 марта 1830 года, когда Тургенев посетил Стендаля, он мог увидеть на столе писателя объемистую рукопись, озаглавленную «Жюльен» – будущий роман «Красное и черное». Как утверждал кузен Стендаля, Ромен Коломб, писатель нашел новое название внезапно, словно по наитию, когда первые листы романа уже набирались.

Много было пролито чернил по поводу заглавия «Красного и черного». Оно интерпретировалось по-разному: «красный» – цвет бунта, противопоставленный «черному» – иезуитскому духу эпохи; пламенное сердце героя, преклоняющееся перед героическим прошлым Франции, и его неистовое честолюбие, избирающее средством достижения цели лицемерие, черную сутану, и т. д.

Не вспомнил ли Тургенев однажды в разговоре со Стендалем о пережитом им психологическом состоянии в Ахене, то, что он мог бы «сделаться страстным игроком»? Не сыграло ли это какую-то роль в том, что Стендаль нашел для своего романа новое, многозначное название?

Июльская революция 1830 года, восторженно встреченная Стендалем, изменила многое в его судьбе. С помощью друзей он добился поста французского консула, но не в Италии, как он надеялся, а в ее «прихожей» – Триесте. Однако там ему не пришлось обосноваться. Австрийское правительство отказалось принять его назначение, считая Бейля опасным либералом. Анри Бейль покинул Триест и в апреле 1831 года прибыл на новое место службы – в Чивитавеккью. Отныне он делил свое время между захолустной Чивитавеккьей и Римом, если не считать поездки по Италии и более или менее длительные отпуска во Францию.

Июльская революция изменила также планы А. И. Тургенева. Он собирался сотрудничать с «Литературной газетой» Дельвига, но из этого ничего не вышло. Царское правительство ожесточило цензуру. К тому же русским подданным запрещалось ездить во Францию. Не случайно мало писем А. И. Тургенева этого периода.

В декабре 1830 года он уехал в Англию и оттуда в июне следующего года вернулся в Россию. Здесь он почувствовал всю неприязнь, которую к нему питали официальные круги. Тем большую теплоту и внимание проявляли к Александру Ивановичу его друзья: Пушкин, Вяземский, Жуковский и др. Когда Тургеневу удалось снова получить заграничный паспорт, друзья провожали его до Кронштадта, откуда пароход отплывал в Германию.

Сюда он прибыл вместе с Жуковским в июле 1832 года, и вскоре один отправился в Италию. О душевном состоянии А. И. Тургенева красноречиво свидетельствуют его дневниковые записи.

27 августа Тургенев приехал в Триест и на следующий день отправился дальше, в Верону. По пути остановились в Боргето кормить лошадей и обедать. «Боргето, – отметил Тургенев в своем дневнике, – последнее местечко в […] итальянском Тироле. – Я бродил по берегу Эча, желая рассеять хандру свою, но ничто не удается: даже чтение Пушкина и Беля – не помогает. Пора от пустынь и утесов и водопадов – к людям и к людям, с коими я мог бы говорить не по складам. Меня давит тоска по брате, по Жуковском, по Москве: скорее в Милан. – Недобро человеку едину быть!»[146]

Ни прекрасная нетронутая природа, ни разговор с занятным ветурино (извозчиком) не могли уменьшить тоску, которую Тургенев испытывал. Примечательно, что в пути он обращался к произведениям Пушкина и Стендаля. В них он находил столь необходимую ему духовную пищу. Этот момент вызывает особый интерес не только потому, что Тургенев в одном ряду называет имена этих двух писателей, но также потому, что здесь он впервые упоминает о чтении Бейля.

Не известно, какую книгу Пушкина Тургенев взял с собой в дорогу, но какую книгу Стендаля он читал в пути, выясняется из последующих записей в его дневнике.

После Боргето дорога внушала опасения. По словам ветурино, в кустарниках, покрывавших склоны гор, часто укрывались разбойники. Тургенев приложил саблю своего покойного брата Сергея, которую он возил с собою, а камердинера вооружил виноградной дубинкой. Погнав лошадей, ветурино развлекал русского путешественника рассказами о разбойниках…

В Вероне Тургенев остановился в той же гостинице, где Стендаль ночевал по пути в Триест – «La Tour de Londres»[147][148].

На следующий день, 30 августа, Александр Иванович прибыл в Милан.

Записывая в свой дневник впечатления от посещения картинной галереи Брера, Тургенев отмечает: «Не знаю, об одном из сих картонов говорил Бель в Риме своем: стр. 52, 1. т.». Далее следует выписка из книги Стендаля «Promenades dans Rome», которая в русском переводе гласит так: «В Милане, в музее Брера, («но там нет картины», – замечает в скобках Тургенев) находится один из юношеских шедевров Рафаэля – «Обручение св. девы», гравированное знаменитым Лонги. Нежная, благородная, изящная душа юного художника начинает проступать из-под глубокой почтительности, которую он еще чувствует к советам своего учителя»[149].

«Я долго стоял перед сим картоном и учился удивляться Рафаэлю», – пишет А. И. Тургенев[150].

Картины и гравюры знаменитого миланского музея Тургенев рассматривал с книгой Стендаля в руках. Указанная им страница первого тома «Прогулок по Риму» позволила уточнить, что он читал брюссельское издание 1830 года.

27 ноября 1832 года Тургенев писал брату из Флоренции: «Третьего дня встретил я здесь Беля (Стендаля). Он консулом в Риме, и сегодня туда едет. Я рад возобновить с ним знакомство, ибо он знает Италию и особенно Рим. Я везу книгу его о Риме»[151].

Свое времяпрепровождение во Флоренции Тургенев подробно описал в письме к П. А. Вяземскому: по утрам он брал уроки итальянского языка, читал Данте и Тассо в оригинале; потом осматривал музеи и церкви, посещал герцогскую библиотеку, где он обогащал свои знания об Италии. «Деятельность ума освежила меня, – писал он Вяземскому, – и я не так уже тоскую по вас, как прежде […]»[152].

По вечерам Тургенев проводил время в театре, на концертах или на вечеринках у русских знакомых. Стендаля он мог встретить скорее всего на концерте или в театре, где выступала известная певица Каролина Унгер, с которой Стендаль познакомился в Триесте.

5 декабря Тургенев прибыл в Рим и тут же встретил Стендаля, как он отметил в дневнике. Писатель еще не видел бельгийского издания «Прогулок по Риму», и Тургенев показал ему его книгу[153]. Стендаль дал Александру Ивановичу записку к владельцу гостиницы, но он нашел более удобную квартиру. По-видимому, в тот же день он снова встретился со Стендалем и сообщил ему свой адрес. Уже на следующий день, 6 декабря, Тургенев получил от него записку и книгу Мишле: Стендаль рекомендовал ему этого французского историка, сделавшего ясными «мечтания» немецких ученых о Риме[154].

Судя по дневнику А. И. Тургенева и запискам Стендаля к нему, они часто встречались в Риме и запросто заходили друг к Другу. Так, не застав Тургенева в гостинице, Стендаль оставил ему записку, в которой он с удовольствием соглашался быть его гидом.

О том, что они часто отправлялись вместе осматривать Рим и окрестности, свидетельствуют письма и дневниковые записи Тургенева. Они являются важным источником сведений о Стендале этого периода. Ценность записей Тургенева состоит также в том, что, обладая удивительной памятью, он зафиксировал мысли французского писателя, высказанные во время их совместных прогулок.

13 декабря 1832 года А. И. Тургенев писал брату: «Бель (Стендаль) пять часов ездил со мною и разговор его о нынешнем Риме интереснее его книг. Его здесь не любят, даже и между французами; но для меня он очень полезен и я опять поеду с ним гулять по Риму»[155].

Через неделю Тургенев снова сообщает брату: «Я много видел; но беспорядочно и без ученого толкователя; только Висконти и Бель недавно были еще со мною, и с последним провел я целое утро. Он всех умнее и интереснее […]»[156].

Подробнее о Стендале Тургенев рассказал в письме к Вяземскому от 24 декабря: «[…] Три утра (до 5 часов пополудни) объезжал я Рим и окрестности с Белем (Стендалем, автором des promenades dans Rome), коего знавал в Париже и встретил в Сполето и во Флор [енции]. Этот умный француз интереснее и остроумнее всех Cicerone[157]и знает Рим древний и нынешний, и мыслит со мною вслух. Ему обязан я самыми верными Ansichten[158]Рима и его внутреннего положения и нынешней политики. Его здесь не любят за правду и за красное словцо, коим он ее украшает, но в главном, по моему мнению, он прав»[159].

Тургенев очень интересно характеризует манеру Стендаля беседовать: он «мыслит» со своим спутником «вслух». Она отразилась и в стиле его книги «Прогулки по Риму», которая тоже является своеобразной беседой с читателем о древнем и современном Риме, о художниках и произведениях искусства, о памятниках архитектуры и т. д. В книге много вставных анекдотов-новелл и различных отступлений, как это бывает в непринужденной беседе. Эта книга пользовалась большой популярностью среди путешественников, ее читал и Гоголь.

Как уже упомянуто выше, А. И. Тургенев записывал в свой дневник рассказ Стендаля о римских памятниках и римлянах. Об одной такой ранее не известной записи расскажу подробнее.

10 декабря 1832 года Тургенев заполнил несколько страниц отчетом об увиденном и услышанном: «[…] В 12 час[ов] зашел за мной Бель (Стендаль) и мы отправились осматривать Рим, прежде всего к церкви Св. Петра in Montorio[160]ибо, по мнению его, ни откуда Рим так хорошо не виден, как с этой горы. – Дорогой указал он мне некоторые дворцы и церкви; древнюю статую Паскино[161]у дворца Braschi[162], этот Браск был последним племянником Папы, который успел грабежом воздвигнуть себе дворец. Папа долго не знал о богатстве своего племянника. Уверяют, что когда он в первый раз увидел его, то заплакал и велел поворотить в Ватикан, не навестив племянника в его пышном дворце. Мы проехали французскую, немецкую церкви и взобрались наконец по крутой горе к Св. Петру […]. Церковь богата картинами и статуями, но славится еще более тем, что здесь найден chef d’oeuvre[163]Рафаэля, перенесенный отсюда в Ватикан: преображение Господне[164][…].

Перед церковью – площадка, с которой можно видеть Рим со всех сторон. Товарищ мой объяснял мне все главные пункты древнего и нового Рима и его окрестностей, указал любопытные пункты в горах Абрузских, откуда он недавно возвратился с С. Олером[165]. – В сих объяснениях вмешивал он беспрестанно любопытные сведения о теперешнем Риме и о римлянах, о Папе и о кардиналах, о духовенстве и о здешней внутренней политике. Замечу наскоро: кардиналы прежде были только приходские священники или надзиратели госпиталей и пр. в Риме; отсюда обычай, что каждый новый кардинал с сим званием получает на свое попечение и церковь римскую, делается ее протектором и часто обогащает ее, при жизни и по смерти своей. Папа Сикст V – величайший из Пап по управлению, […] положил за правило, законом, чтобы кардиналов было столько, сколько было учеников у Христа: т. е. 70, но чтобы в сем числе были непременно 4 кардинала из монашеских орденов; ибо он заметил, что другие, т. е. знатные, теряли достоинство церкви и только роскошествовали, не подкрепляя церковь личными своими качествами: от того самые умные Папы, так как и ныне царствующий[166], из орденов монашеских».

А. И. Тургенев отметил также то, что Стендаль ему рассказал о папе Григории XVI: «Теперешний Папа хочет наложить подать 15-ти процентов со всех церковных имений, и отбирал на это мнения кардиналов; но опасается отравы. Большая часть согласились, но некоторые отвечали, что дадут налог тогда, когда не будут обогащаться окружающие Папу. Уверяют, что финансы в таком дурном положении, что нечем платить жалованье».

Из дальнейших записей Тургенева выясняется весь маршрут его прогулки со Стендалем.

Говоря о Пантеоне Тургенев пишет: «Сколько раз уже проходил я мимо его портика, любовался им – и не знал, что стою пред одним из древнейших и великолепнейших памятников Рима! Я удивился, когда коляска наша остановилась у колонн портика; но Бель уверяет, что не один я проходил без внимания – монумента, коим после удивлялся».

Записывая рассказ Бейля об этом античном храме, первоначально посвященном Юпитеру-Мстителю, Тургенев отмечает:

«Вместо статуй Августа и Агриппы в ротонде христианские алтари и две aediculae[167]доски – но сии доски над прахом Рафаэля и Ганибала Каража![168]… В нишах стояли их бюсты […], но в 18-м или 19-м столетии бюсты сии вынесли, потому что только одни духовные или принцы крови могут стоять в церквах!! И те, кто произведениями своего гения влекут к храмам и возбуждают чувство, умоляют самих неверующих, лики тех не могли оставаться в храмах, ими воздвигнутых или украшенных».

Из Пантеона Стендаль и Тургенев отправились к собору св. Петра.

«Здесь опять осмотрел я с Белем – памятники, учился отличать дурной вкус Бернини от изящества Кановы и даже совершенства Торвальдсена[169]; обошел все пределы; долго стоял у двух гениев памятника Стуартам[170], и прочел значительную надпись над оным, над сочинением коей долго умудрялись латинцы… Из церкви прошли мы с Белем в Ватикан, он объяснил мне все внутреннее хозяйство Папы, показал ложи Рафаэля и виды с Ватикана, дуб Тасса[171], Альбано, Крашати[172], все, все… и в галерее снова любовались лучшими картинами. В 5-ть часов мы расстались»[173].

В записях А. И. Тургенева мы узнаем острые суждения Стендаля о католическом духовенстве и о внутренней политике Ватикана, характерную для Стендаля манеру связывать вопросы искусства с социальными и политическими проблемами, его взгляд на Бернини и Канову. Кроме того, поражает обилие впечатлений, полученных Тургеневым с помощью Стендаля за одну эту прогулку (ведь только от сокровищ собора св. Петра и музея Ватикана кружится голова…).

Через несколько дней, 14 декабря, Тургенев снова подробно описывает в дневнике увиденное во время прогулки со Стендалем по античному центру Рима: Римский Форум, античные храмы, термы Диоклетиана и Каракаллы, Амфитеатр Флавия (Колизей) и др. В связи с термами Тургенев пишет, по-видимому, пересказывая слова Стендаля: «Баня была для римлян тоже что Palais Royal[174]для парижан: там были и гулянье, и библиотека»[175]. А 23 декабря, после совместного осмотра «главной доминиканской церкви», на площади Минервы (церковь Санта-Мария сопра Минерва), он отмечает в дневнике: «Отсюда расширяла свое огненно-кровавое знамя св. Инквизиция»[176].

Стендаль и Тургенев встречались и в первых месяцах 1833 года.

19 января Стендаль письменно сообщает своему русскому другу, что на следующий день он сможет посмотреть фарфор г-на Константена[177]. «Буду счастлив, если ваш милейший спутник примет в этом участие»[178].

Кого писатель имел в виду? Весьма возможно, литератора и лингвиста Н. М. Рожалина, которого Стендаль неоднократно видел в Риме в обществе Тургенева, судя по дневниковым записям Александра Ивановича. Кстати, в те дни, в январе 1833 года, Тургенев писал Вяземскому: «Трудно найти деликатнее человека, чем этот скромный, ученый и милый Рожалин!»

13 апреля Тургенев сообщает Вяземскому о подарке, полученном от Стендаля – «прекрасный, выразительный бюст Тиверия» – и содержание записки, приложенной к подарку. Стендаль писал Тургеневу, что он велел изготовить этот слепок; когда Тургенев уедет, он сможет подарить его какой-нибудь даме, прося ее разглядывать бюст вечером, при свете лампы.

Далее Стендаль сообщал Тургеневу, что в первый погожий день они отправятся в Тиволи.

«Собираюсь после завтра, – пишет Александр Иванович Вяземскому, – лучшего товарища – cicerone найти невозможно. Но куда деваться с бюстом?»[179]

22 апреля, после поездки с Тургеневым в Тиволи, в окрестностях Рима, Стендаль прислал ему астрономический ежегодник со статьей известного ученого Араго. В приложенной записке он сообщал, что Тургенев узнает из этой статьи причину холода, внезапно нахлынувшего, когда они возвращались в Рим. «Вся статья примечательна», – писал в тот же день Тургенев Вяземскому, рассказывая ему о записке Стендаля. В том же письме он подробно описал и поездку с Бейлем в Тиволи[180].

На следующий день, 23 апреля, Александр Иванович сообщает и брату свои впечатления о Тиволи, где он «роскошничал с Белем (Стендалем) любуясь водопадами, виллами, развалинами и прекрасным солнцем и видами на Campagnia di Roma. Прелесть!»

Из этого письма узнаем еще одну интересную подробность. Тургенев пишет: «Вчера с Белем я советовался о натурализации. Он порядочно правил не знает, но полагает, что во всяком случае можно и въехать во Фр[анцию] и выехать оттуда. Я ничего не сделаю до свидания нашего в Женеве; но как ни уговаривают опять разные и сестрица[181]не продавать имения – я буду хлопотать о продаже Гурьеву».

Еще до этого, в письме от 10–12 апреля, А. И. Тургенев писал брату: «Она не знает, что мне снова запрещено ехать во Фран[цию] и что может Государю притти на мысль запретить русским и вообще жить в чужих краях»[182].

Николай Иванович Тургенев жил в Париже. Александра Ивановича мучило сознание того, что он не может поехать к брату. Вот почему он носился в это время с мыслью принять французское гражданство и поселиться в Париже. Об этом он советовался со Стендалем во время прогулки в Тиволи.

Хотя у А. И. Тургенева было в Риме много знакомых, в том числе и во французском посольстве, он не мог ни с кем об этом говорить, так как это стало бы сразу же известно русской миссии в Риме. То, что Тургенев обратился к Стендалю с этим личным вопросом, свидетельствует о его большом доверии к нему.

В эти же дни Тургенев собирался встретить Жуковского, который должен был прибыть в Чивитавеккью пароходом из Марселя.

Стендаль сообщил ему расписание дилижанса и дал ему «горацианское» письмо для Лизимака Тавернье, в ведении которого французское консульство оставалось во время отсутствия Анри Бейля. Как Тургенев сообщил Вяземскому, Бейль писал своему помощнику: «Предложите моему другу мои книги и мое вино» («Offrez à mon ami mes livres et mon vin»)[183].

24 апреля Александр Иванович отправился в Чивитавеккью. Эта поездка также детально описана в его дневнике и в упомянутом письме к Вяземскому. Записи Тургенева особенно интересны для нас, так как ой рассказывает о городке, где Стендаль провел ряд лет, изнывая от скуки, а также о людях, с которыми писатель там общался.

Приближаясь к Чивитавеккье, Тургенев увидел внушительные укрепления – городок зигзагами окружала зубчатая крепостная стена. На одном из бастионов он заметил часового. Вскоре дилижанс остановился у трактира, и Тургенев отправился во французское консульство. Там он нашел грека Тавернье «на канапе с греческ[ими] и французскими] книгами, коими сокращает он скучное время». Прочитав письмо Бейля, Тавернье немедленно предложил русскому путешественнику свои услуги.

В сопровождении Лизимака Тавернье Тургенев осмотрел город, древний порт, а также тюрьму, где была заключена знаменитая шайка разбойников, наводившая ужас на римскую область. Он увидел закованных в цепи каторжников (Стендалю они казались единственными поэтическими существами в этом унылом городке).

Тургенев побывал также у местного антиквара и любовался его этрусскими вазами. Это был друг Стендаля Донато Буччи, которого Александр Иванович принял за француза, так безукоризненно владел он французским языком.

Тургенев познакомился и с другим приятелем Стендаля в Чивитавеккье, археологом Пьетро Манци, которого он уже знал по его статьям в журнале римского археологического общества. Манци повел русского путешественника в свою загородную виллу, где бывал и Стендаль. Свои впечатления Тургенев занес в дневник:

«Как все нечисто: и дом, и жилет и борода его, и дети! […] Саркофаг из Корнето[184]лежал в конюшне, […] почти под навозом, другой в особой комнате, заваленной мебельми и старой сбруей… Мы поболтали с час об экскавациях в Корнето […]. Дети в изорванных и залатанных платьях ели зеленый миндаль с кофею, вокруг дома растут артишоки, коих на 400 scudi в год продает Манци в Риме, для постных обедов кардинальских».

Вечером в театре шла пьеса «Жертва дружбы и любви». Тургенев отмечает хорошую игру актеров. Но театр был плохо освещен, ему трудно было разглядеть зрителей.

«Ни одной школы нет во всем городе», – пишет он в дневнике. «[…] Папы помешали устроить здесь даже заведение для целительных вод, опасаясь привлечь сюда иностранцев, а с ними и просвещение… Эти целебные источники пропадают и для жителей и для больных».

На следующий день, 25 апреля, в 6 утра Тургенев отправился с Лизимаком Тавернье в Корнето. Почти все время дорога шла вдоль берега моря. «У самой дороги указал мне мой товарищ холмы, заросшие травою и кустарником. Они прикрывают древние этрусские гробнины».

Вечером Тургенев снова посетил театр. «Давали фарс Полишинеля: по этому театру можно судить о публике и о степени образованности». Не досмотрев пьесу, Александр Иванович пошел спать. Ночью была гроза, «молнии сверкали в окнах»; Тургенев думал о Жуковском, мысли его были «далече»[185]…

26 апреля погода утихла, прибыл пароход, но Жуковского все еще не было. Но пришло письмо, в котором он сообщал Тургеневу, что приедет следующим пароходом.

Ожидая прибытие своего друга, Александр Иванович проводил время в прогулках по Чивитавеккье и окрестностям. За городом он побывал в «вилле Траяновой, которую недавно купил Манци за 4000 франков для того, чтобы рыться в ней […]. Он уже начал копать под древними стенами». Тургенев собрал несколько обломков мрамора, «на коих еще не изгладились следы резца»[186].

В дневниковых записях А. И. Тургенева много любопытных подробностей. В них также упоминается «письмо Манци к Белю об этрусских древностях», которое Александр Иванович отчасти переписал.

Такое письмо стендалеведам не известно. Тем более интересны те сведения, которые Тургенев оттуда приводит в письме к Вяземскому от 27 апреля 1833 года. Он здесь подробно рассказывает о древней Этрурии и проведенных в этих местах раскопках, о которых в те времена знали лишь археологи.

Во втором полугодии 1833 года Тургенев провел несколько месяцев в Швейцарии, куда приехал его брат. Николай Иванович женился там, и Александр Иванович уже в совсем ином настроении вернулся в Рим. «Я точно расцвел душою […]», – писал он Вяземскому[187]. Счастье брата его успокоило, и он думал о возвращении в Россию.

В декабре 1833 года, узнав, что Стендаль в Париже (А. И. Тургеневу об этом сообщила Софи Дювосель), он просит брата прислать ему с Бейлем новое издание стихов Шенье или «жилет самый нарядный» – Тургенев часто посылал подарки друзьям в России, и это ему, вероятно, тоже понадобилось для той же цели. Однако Стендаль в это время уже уехал.

Просьба Александра Ивановича позволяет предполагать, что Николай Иванович тоже был лично знаком со Стендалем и знал, как его найти в Париже.

11 января 1834 года А. И. Тургенев встретил писателя в Риме. Он расспрашивал его о Мериме и о семье Кювье. Стендаль спешил, и разговор был коротким. Через два дня он навестил Тургенева и уже подробно рассказал ему о Париже, о приятельнице Александра Ивановича госпоже Рекамье, которая все еще пользовалась влиянием («Париж – рай для пожилых женщин»), о государственных деятелях и др. Речь шла также о религии, которая «не оживает», несмотря на то, что аристократы «с досады и от скуки» идут в церковь, а не на бал к королю[188]… После Июльской революции к власти пришел «король-буржуа» Луи-Филипп.

В последующие недели, до своего отъезда из Италии, Тургенев часто видел Стендаля.

4 февраля, во время карнавала, он встретил писателя в кафе; «болтал о кн[язе] Вяземском, сообщил ему содержание письма его о нем и вместе, разговаривая о процессе Чезарини, о литературе, 1..] мы бродили по Corso, осыпаемые мелом и цветами; останавливались против дома, принадл[ежащего] Торлонии, где была некогда церковь (единственная церковь в Риме, обращенная в частное жилище, и то чего не мог сделать Папа Пий VI – для своего племянника Браски, то удалось банкиру!)»[189].

Помимо последних слов о князе Торлониа, несомненно принадлежащих Стендалю, эта дневниковая запись Тургенева особенно интересна тем, что она доказывает: еще до приезда Вяземского в Рим Стендаль слышал о нем от Тургенева. Он также узнал отзыв Вяземского о его книгах «Жизнь Россини» и «Красное и черное». Выше мы привели слова Вяземского в письме к А. И. Тургеневу от 9–10 мая 1833 года. Как оказалось, Александр Иванович получил это письмо с большим опозданием; по-видимому, только после своего возвращения из Швейцарии.

Рассказал ли Тургенев когда-нибудь Стендалю о Пушкине?

Соответствующие записи пока не обнаружены, но это кажется несомненным, имея в виду большой интерес Стендаля к России и его столь хорошее знакомство с ближайшими друзьями поэта.

На следующий же день, 5 февраля, Стендаль прислал Тургеневу записку и шесть томов мемуаров одного из главных действующих лиц вышеупомянутого процесса, Филиппо Монтани, выдававшего себя за наследника герцога Чезарини.

В начале марта 1834 года А. И. Тургенев покинул Италию. Снова он приехал в Рим через год. В это время, как мы уже упоминали в предыдущем очерке этой книги, в Риме были его друзья Вяземские. Тургенев не раз встречал у них Стендаля, который навещал и его. С приездом Тургенева круг русских знакомых Стендаля расширился. Судя по дневниковым записям Александра Ивановича, в апреле 1835 года Стендаль неоднократно проводил у него вечера:

«У нас Мортемар[190], Давыдов[191], Бель […]». «До полуночи сидели у нас гости: M-me Mortemart, Кривц[ов][192], Штакельб[ерг][193], Бель-Стендаль»[194].

1 мая Тургенев записал в свой дневник: «Ночью слышал стрельбу из пушек: торжествовали весну, но с весною – грустному грустно […]». Далее чрезвычайно лаконично, но очень выразительно описаны впечатления этого дня.

Тургенев посетил княгиню Вяземскую (ее мужа, Петра Андреевича, в это время уже не было в Риме). От нее он отправился в церковь св. Людовика, где французы праздновали именины короля Луи-Филиппа: «Музыка и пение прекрасны. Повер[енный] в делах, Бель – в мундирах, прелесть – и с розою! Итал[ьянцы], англичане слушали, обратившись спиной к [ал] тарю, а глазами к оркестру. Я осмотрел памятники: все французы, в Риме умерш[ие]…»[195].

Во время этого торжества Тургенев увидел Анри Бейля во всем его великолепии французского консула. Как тут не вспомнить горькие слова Стендаля о том, что он предпочел бы писать роман на чердаке, удовольствию носить расшитый мундир ценою в восемьсот франков!»[196]

На следующий день, 2 мая, Тургенев застал у княгини Вяземской Стендаля в обществе Кестнера[197], Штакельберга и других. Стендаль скоро собирался в Чивитавеккью. Тургенев простился с ним и передал ему письмо для брата, которое писатель обещал оттуда отправить.

Вскоре и Тургенев покинул Рим. В Италию он больше не приезжал.

В мае 1836 года Стендаль уехал в продолжительный отпуск во Францию, который затянулся до середины 1839 года. В те периоды, когда Тургенев бывал в Париже, они снова встречались в светских салонах. Характер их взаимоотношений был в эти годы иным, чем в Италии. Это уже не были прежние прогулки вдвоем и былая откровенность, когда можно было касаться даже сугубо личных дел.

Не случайно в дневнике А. И. Тургенева в эти годы встречаются такие записи: «Бель – силился блистать умом […]»[198], «вся Франция слетит в шутках и в мнениях Беля […]»[199].

В высказываниях Стендаля усилились ноты иронии и сарказма. И это не удивительно. Во Франции пришли к власти люди, которые в годы Реставрации были в оппозиции. Бывшие либералы стали рьяными защитниками Июльской монархии. Стендаль был глубоко разочарован в результатах Июльской революции, которую он в свое время встретил с таким восторгом.

Не прошли для него бесследно и годы, проведенные в Чивитавеккье, горькие размышления в одиночестве…

Тургенев впервые после пятилетнего отсутствия приехал в Париж в 1835 году.

1 июня 1836 года он встретил прибывшего из Италии Стендаля у художника Жерара. Вспомнили Рим, общих знакомых, в частности, Гурьевых. Стендаль знал русского посланника в Риме, Н. Д. Гурьева. Красивая внешность графини Гурьевой послужила писателю образцом для госпожи Гранде, персонажа романа «Люсьен Левен».

Это была последняя встреча Стендаля и Тургенева в этом салоне. Через две недели Александр Иванович уехал из Парижа, а когда он снова приехал, Жерара уже не было в живых.

4 марта 1838 года, находясь в Париже, Тургенев прочел в журнале «Revue de Paris» статью Стендаля и «угадал автора: бегает за умом и оригинальностью и не всегда ловит их». В пятьдесят первом томе этого журнала напечатан отрывок из книги Стендаля «Записки туриста». Имя писателя не упомянуто. Он указан в оглавлении как автор романа «Красное и черное».

Через два дня Тургенев встретил Стендаля у Ансело и беседовал «с ним о статье его: он издает путешествие по Франц[ии]. Трудно, ибо мало исторических] примечательностей], как на пр[имер] в Италии»[200].

В первых месяцах 1839 года Тургенев снова часто упоминает Бейля в своем дневнике.

2 января Александр Иванович провел вечер у Ансело. «Там княгиня Сапег[а] и с ней много болтал. Ей дают паспорт в чужие края. Бель много врал и сбирался врать; она уехала».

Эта запись не только расширяет представления о круге лиц, бывавших в салоне Ансело и встречавших там Стендаля.

Она любопытна и в другом отношении: упомянутая княгиня – супруга польского князя Льва Сапега, бывшего камергера русского двора, эмигрировавшего в Галицию. Стендаль упоминает этого князя в весьма загадочной заметке на полях книги «Жизнь Россини».

Особенно интересна следующая дневниковая запись Тургенева о рассказе Стендаля о Наполеоне и его приближенных:

«16 января. К Ансело […]. Бель – о Мерлене[201], о Дарю[202], коего был аудитором в Москве, и носил первый бюллетень из Петровского, под диктант Наполеона[203]. – Дарю – в немилость после Московского похода, где был министром, а не интендантом, как прежде […]. Наполеон не хотел объявить вольность русских крестьян, хотя многие ему советовали это; ибо не хотел вредить сим средством – своим братьям-государям; от того не волновал и Польши. Бель был очень интересен, говоря о Дарю, коего был племянником»[204].

Стендаль посвятил Наполеону много страниц, но он нигде не касается упомянутого вопроса так прямо, как в этом рассказе, лаконично зафиксированном А. И. Тургеневым. Тем-то особенно ценны такие материалы, что они позволяют узнать суждения писателя, высказанные в узком кругу друзей.

В конце января 1839 года в Париж приехал Вяземский. 30 января Тургенев отметил в дневнике, что он провел вечер вместе с Вяземским у Ансело. Там было «веселое общество журналистов и литераторов». Стендаль рассмешил их своими словами о Кюстине[205]. (В предыдущем очерке приведено высказывание Стендаля по поводу того, как Кюстин изображал в своем романе «Этель» любовь.)

В последующие месяцы Тургенев неоднократно упоминает Бейля в связи с посещением светских салонов. Роман же «Пармская обитель» в его записях не упоминается, хотя его друг Вяземский уже тогда ознакомился с этим произведением. Тургенев проводил много времени в обществе Вяземского. Может быть они вместе навестили Стендаля и увидели корректурные листы романа, над которыми писатель в то время работал? Читал ли Тургенев это произведение, которым через несколько лет будет зачитываться юный Лев Толстой? Дальнейшая работа над рукописями А. И. Тургенева, может быть, внесет ясность в эти вопросы.

Последние встречи Тургенева со Стендалем состоялись в конце 1841 – начале 1842 года. Об этом периоде жизни французского писателя очень мало сведений. Поэтому записи Тургенева особенно важны для исследователей.

Тургенев видел Стендаля в последние месяцы его жизни. Здоровье писателя сильно ухудшилось. Еще в Чивитавеккье у него начались спазмы сосудов головного мозга, как в наши дни установили врачи по симптомам болезни, описанным самим Стендалем в письмах к друзьям.

В ноябре 1841 года, встретив приехавшего на лечение Бейля в салоне Ансело, Тургенев пишет: «Он постарел и едва ли не охилел и умственно, но бегает за умом и остротами по-прежнему». Тут же Тургенев кратко излагает рассказ Стендаля о съезде ученых во Флоренции, во время которого дворцы, музеи и сады были отданы в распоряжение ученых, прибывших сюда со всех концов Италии, а также из других стран[206].

Третий съезд ученых состоялся во Флоренции в сентябре 1841 года. Стендаль побывал здесь через неделю после закрытия съезда.

Чрезвычайно интересны и последние записи Тургенева о встречах с Бейлем в салоне Ансело.

1 декабря там был поэт и драматург Франсиско Мартинес де ла Роса, активный участник войны за независимость Испании, против наполеоновского нашествия. Он рассказал Стендалю и Тургеневу историю генерала Диего Леона, незадолго до этого казненного регентом Испании Эспартеро. Мартинес де ла Роса сравнивал Леона с легендарным Сидом: «Храбрость его и красота его. Казнь его и невинность»[207], – так предельно сжато зафиксировал в своем дневнике Тургенев этот драматический рассказ, несомненно взволновавший Стендаля, который восхищался мужеством испанцев, изгнавших наполеоновские войска и развернувших мощное национально-освободительное движение.

20 января 1842 года Тургенев сообщил в письме к Вяземскому о забавном случае, происшедшем в театре, свидетелями которого были Стендаль и публицист Кантагрель. Тургенев в тот же день встретил их у Ансело.

Во Французском театре выступала знаменитая Рашель в пьесе Корнеля «Сид». Александр Иванович не попал на это представление, но услышал отзывы о нем у Ансело: и Бейль, и Кантагрель уверяли, что Рашель не имела большого успеха. «В центре партера, и даже в ложах – начинали шикать враги ее, но […] она играла хорошо, хотя в 3-м акте нежные слова и отзывались суровостью ее таланта».

Стендаль был поражен некрасивостью актеров. «К несчастию все актеры и малы ростом и головастики, […] и не отвечают идеалу гишпанской красоты. – К тому же особенный случай мешал несколько вниманию публики: в галерее сидел какой-то нос необыкновенной величины, пред коим и Argout[208] – курносый!! Его заметили и беспрестанно на него поглядывали, смеялись. Он, не замечая, что смеются над ним, также оглядывался и также смеялся – и увеличивал смех других: партер хохотал в трагедии […]»[209]. Рассказ Тургенева свидетельствует о неизменном интересе Стендаля к игре Рашели и в последние месяцы его жизни.

Вечером 22 марта 1842 года Анри Бейль упал на улице, сраженный апоплексическим ударом. Ночью он скончался. На следующий день Тургеневу сообщили об этом у Ансело: «Узнал о смерти вчера Beyle – на дороге из café – в театр на бульваре. Давно ль? – и без покаяния в грехах и насмешках!»[210]

Обстоятельства смерти Стендаля занимали исследователей и в наши дни. Детально выяснено, где он упал и где умер. Даже найдено печатное извещение родных о похоронах Анри Бейля, несомненно посланное также супругам Ансело.

24 марта Тургенев до 11 часов утра писал письма, в том числе и Вяземскому, которому он сообщил о смерти Бейля. После этого он, по-видимому, отправился на похороны, которые были назначены на 12 часов.

Александр Иванович Тургенев был одним из редких современников Стендаля, оставивших нам не только свои свидетельства о писателе, но и отголоски его мыслей и слов. В самое трудное для Стендаля время, в годы жизни в Чивитавеккье и в Риме, Тургенев проявлял к нему большое внимание, искреннее уважение и понимание. Интерес его к французскому писателю не иссяк и в последующие годы.

Дальнейшая работа над литературным наследием А. И. Тургенева, вероятно, откроет еще немало новых интересных подробностей, относящихся к Стендалю. Но уже то, что известно сегодня, является убедительным доказательством многолетних дружественных связей Стендаля с А. И. Тургеневым.

Толстой и Стендаль

Стендаль посвящал свои творения «немногим счастливцам», имея в виду читателей с чувствительной, восприимчивой ко всему прекрасному душой[211]. О них же он упоминает в записях, впервые опубликованных в 1984 году. Этот интересный автограф – заметки по поводу второго издания книги «Рим, Неаполь и Флоренция» (1826) – заканчивается словами: «Что касается собственно идей, то лучше мне показаться некоторым людям не совсем понятным, чем другим – многословным. Эти книги созданы для немногих людей, нужна душа, любовь к прекрасному и т. д.»[212].

Среди читателей, о которых мечтал Стендаль, как мы видели выше, были еще при его жизни русские писатели: А. С. Пушкин, П. А. Вяземский и другие. Вскоре после смерти Стендаля к его произведениям обратился и юный Лев Толстой.

Из писем Л. Н. Толстого к жене, Софье Андреевне, известно, что в 80-х годах он перечитывал романы французского писателя (мы остановимся на этих письмах ниже). К последним десятилетиям жизни Толстого относятся и его высказывания о Стендале в беседах и переписке с разными лицами.

П. А. Сергеенко, секретарь Льва Николаевича, привел его рассказ о том, что первое сочинение им было написано в шестнадцатилетнем возрасте. «Это был философский трактат в подражание Стендалю», – сказал Толстой[213].

Его врач, Д. П. Маковицкий, записал в свой дневник ответ Льва Николаевича на вопрос, не Диккенс ли имел на него главное влияние: «Нет, Стендаль, как я уже много раз говорил»[214].

Об этом писателе Толстой упоминал и в письме к французскому романисту и драматургу Октаву Мирбо[215], в разговорах с Максимом Горьким и др.

Особый интерес вызывали и вызывают слова Толстого в беседе с французским профессором Полем Буайе, гостившим в Ясной Поляне в 1901 году. Остановимся на этом отрывке:

«[…] Пусть мне не говорят об эволюции романа, о том, что Стендаль объясняет Бальзака, а Бальзак, в свою очередь, объясняет Флобера. […] Гении не происходят один от другого: гений всегда рождается независимым.

Что касается меня, я знаю, чем обязан другим; знаю об этом и говорю; и прежде всего я обязан двоим – Руссо и Стендалю. […].

Стендаль? Я хочу видеть в нем лишь автора «Пармской обители» и «Красного и черного». Это два несравненных шедевра. Перечитайте в «Пармской обители» рассказ о битве при Ватерлоо. Кто до него так описал войну, то есть такой, какой она бывает на самом деле? Помните, как Фабриций едет по полю битвы, абсолютно ничего не понимая, и как ловко гусары снимают его с коня, с его прекрасного «генеральского коня». Впоследствии на Кавказе мой брат, ставший офицером раньше меня, подтверждал правдивость этих описаний Стендаля; […] Вскоре в Крыму я получил полную возможность убедиться во всем этом собственными глазами. Но, повторяю, во всем том, что я знаю о войне, мой первый учитель – Стендаль»[216].

В 1902 году в Гаспре, беседуя с А. П. Чеховым, Максимом Горьким и Л. А. Сулержицким, Толстой высказал сходные мысли. М. Горький вспоминал в письме к А. К. Виноградову: Толстой «сказал, что если б не читал описание Ватерлоо в «Шартрезе» Стендаля, ему, наверное, не так бы удались военные сцены «Войны и мира»»[217].

Трактат шестнадцатилетнего Льва Толстого не сохранился, и какое произведение Стендаля вдохновляло юного автора – не известно. Но если учитывать, что далеко не все сочинения французского писателя были к тому времени (1844 год) опубликованы, то можно предполагать, что это был его трактат «О любви» (1822).

Судя по словам Максима Горького, Толстой читал это произведение. Возможно, что с этой книгой связана классификация любви в ранней автобиографической повести Толстого «Юность» (гл. 24). Подразделение любви на различные роды, в том числе и «тщеславную любовь», встречается также в одном из вариантов первой главы повести «Отрочество».

Что же касается романов Стендаля, то из писем и высказываний Л. Н. Толстого известно, что он читал «Красное и черное» и «Пармскую обитель» по крайней мере дважды. Прежде чем перейти к этим произведениям, остановимся вкратце на вопросе об эволюции французского романа (Стендаль, Бальзак, Флобер), упомянутой в беседе Л. Н. Толстого с Полем Буайе.

В этой беседе Толстой откликался на суждения французской критики. Фердинанд Брюнетьер, например, применял теорию Дарвина об эволюции видов к литературным жанрам. Но об «эволюции романа», «эволюции современного романа» и т. п. неоднократно упоминал вслед за Брюнетьером и П. Д. Боборыкин в своей книге «Европейский роман в XIX-м столетии» (1900). Толстой благожелательно относился к этому критику и романисту. Может быть, он ознакомился и с этой его книгой.

Любопытно, что Боборыкин сознавал, что Льву Николаевичу неприятно слово «эволюция», и упомянул об этом в своих воспоминаниях о Толстом[218]. Правда, он применил это слово по отношению к самому Толстому.

Отметим, что вопрос о развитии французского реалистического романа ставился в России уже начиная с 70-х годов, особенно в демократическом журнале «Отечественные записки». Интерес к этому вопросу был связан с новейшими явлениями французской литературы, а также со статьями Эмиля Золя, опубликованными в «Вестнике Европы», и с трудами западноевропейских критиков (Ипполит Тэн, Георг Брандес и др.), которые нашли живой отклик в России.

В 1876 году П. Д. Боборыкин писал в статье «Реальный роман во Франции»: Стендаль был «родоначальником реализма в самом полном, в высшем смысле слова»[219].

В том же году И. С. Тургенев утверждал, что новая школа французских романистов, «получившая во Франции не совершенно точное название реалистической, – ведет свое начало от Бальзака». Он отмечал большую симпатию в России к этим писателям; то, что они находят здесь «удобную и уже разработанную почву»[220]. (Тургенев, очевидно, имел в виду уже сложившиеся традиции реализма в русской литературе.)

Толстой, по-видимому, скептически относился к утверждениям о «школе» французского реалистического романа. Он противопоставлял Стендаля Бальзаку, хотя признавал гениальность последнего: «Жаль, что Бальзак, должно быть, плохо знал его, Бальзак – сочинитель хаотичный, болтливый»[221]. «У Бальзака в образах возможность, а не необходимость поэтическая», – отметил он еще в молодости в «Записной книжке»[222].

Обратимся теперь к романам Стендаля и к их восприятию Л. Н. Толстым в разные периоды его жизни.

I. «КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ»

13 ноября 1883 года Л. Н. Толстой сообщил в письме к Софье Андреевне: «Читаю Stendhal Rouge et Noir. Лет 40 назад я читал это, и ничего не помню, кроме моего отношения к автору – симпатия за смелость, родственность, но неудовлетворенность. И странно: тоже самое чувство теперь, но с ясным сознанием, отчего и почему»[223].

Исследователи творчества Толстого и Стендаля комментировали эти слова с точки зрения «родства» литературных методов обоих писателей, их приемов письма и психологического мастерства (Б. М. Эйхенбаум[224], Н. Н. Арденс[225], Я. В. Фрид[226] и др.).

Во всех случаях не учитывалось то обстоятельство, что в 15–16-летнем возрасте («лет 40 назад») Лев Толстой еще не мог испытывать вышеуказанные чувства в связи с «преодолением романтических канонов», с манерой письма или с психологическим мастерством («диалектика души»), которые позже будут свойственны ему как писателю.

И в зарубежном литературоведении высказывание Толстого о «Красном и черном» рассматривалось с точки зрения отношения автора «Войны и мира» и «Анны Карениной» к Стендалю. Г. Стрикленд, например, считает, что «неудовлетворенность» Толстого этим романом вызвана тем, что сам он несравненно больше знал о жизни, чем Стендаль, и предоставлял своим персонажам гораздо большие возможности осуществления их индивидуальной судьбы, чем Стендаль своим героям[227].

Однако как воспринимал юный Лев Толстой «Красное и черное»? Что в этом романе могло в нем вызывать «симпатию за смелость, родственность, но неудовлетворенность»? Попробуем разобраться в этих вопросах, до сих пор еще не занимавших литературоведов.

По всей вероятности, Лев Толстой впервые прочел «Красное и черное» в Казани, где он жил у своей тетушки П. И. Юшковой и 16-летним начал учиться в университете; или же он прочел эту книгу летом в деревне.

Из автобиографических сочинений Л. Н. Толстого известно, что он уже в 14-летнем возрасте «зачитывался» французскими романами, особенно произведениями романтиков. В Казанском университете он познакомился со студентами, презиравшими этот род литературы – произведения А. Дюма, Э. Сю и др. Эти студенты «гораздо лучше и яснее» судили о литературе, чем юный Лев Толстой[228].

Может быть, кто-нибудь из казанских студентов или адъюнктов (среди них были высланные из Киева и Вильны юноши, участвовавшие в студенческих волнениях) обратил внимание Льва Толстого на Стендаля.

Ссылаясь на слова невестки Льва Николаевича Ольги Константиновны, А. К. Виноградов утверждал, что Толстой впервые познакомился с романами Стендаля и «до самозабвения» зачитывался ими еще в 15-летнем возрасте[229].

Как бы то ни было, автор «Красного и черного» затронул в его душе родственные струны. Каким был юный Толстой?

Облик Л. Н. Толстого 80-х годов всемирно известен. Эпически обрисовал творца «Войны и мира» и «Анны Карениной» И. Е. Репин: «Внушительная, необыкновенная фигура», «осанка военного», «грозные нависшие брови, пронзительные глаза», «широкие скулы, грубо вырубленный нос, длинная косматая борода, огромные уши, смело и решительно очерченный рот, как у Вия […]»[230].

И Репин, и другие современники, лично знавшие Толстого, отмечали его великодушие, деликатность, простоту в обхождении с людьми, изящество речи и манер…

Юный же Лев Толстой, неуклюжий рослый юноша со щетинистыми волосами, производил впечатление надменного аристократа. Как вспоминал В. Н. Назарьев, также учившийся в 40-х годах в Казанском университете, Лев Толстой сразу же оттолкнул его «напускной холодностью» и «презрительным выражением прищуренных глаз». Однако «надменная фигура графа» скрывала застенчивую натуру, обуреваемую сомнениями. «Неотразимую […] силу сомнений» Льва Толстого вскоре ощутил и его собеседник-студент[231].

Как свидетельствовал сам Толстой, не только в Казани, но и раньше он старался быть «светским», подразделяя людей на «comme il faut[232]и не comme il faut!» («Юность», гл. 5). Вместе с тем, Толстой-студент испытывал в светском обществе мучительную неловкость. Это ощущение было вызвано не только сознанием своей некрасивости, но и «общей внутренней неудовлетворенностью» юного Толстого[233].

Убежденность в том, что он «дурен», но умен и добр, укоренилось в нем еще с детства («Детство», гл. 17). В пору юности главным его устремлением стало умственное и нравственное самосовершенствование. Это заставляло его испытывать раскаяние за тщеславные мечты, побуждало сочинять для себя «правила жизни» («Юность», гл. 3, 5). Увеселения светского общества уже не могли удовлетворять серьезного и вдумчивого юношу. Его излюбленными занятиями были чтение, философские размышления и самоанализ.

Уже в 16-летнем возрасте Лев Толстой читал философские сочинения Вольтера и других авторов, и тогда же перестал верить в религиозные догмы и посещать церковь («Исповедь»). Пылкий и страстный от природы, он мечтал о счастье и приходил к выводу, что «человек не должен искать счастие в внешнем мире, т. е. искать его в случайных приятных впечатлениях внешнего мира, но в образовании себя […]», как он напишет в отрывке «О цели философии»[234].

Лев Толстой очень рано начал проявлять пристальный интерес к внутреннему миру человека. Неустанно стремясь разобраться в самом себе и в окружающем его обществе, чувствительный и чрезвычайно восприимчивый юноша обнаружил в авторе «Красного и черного» родственные черты.

Можно ли узнать автора по его произведению?

В молодости Л. Н. Толстой отметил в своем дневнике: «Читая сочинение, в особенности, чисто литературное – главный интерес составляет характер автора, выражающийся в сочинении. – […]. Самые приятные суть те, в которых автор как будто старается скрыть свой личный взгляд и вместе с тем остается постоянно верен ему везде, где он обнаруживается»[235].

Это, безусловно, относится и к роману «Красное и черное».

В этом произведении как нельзя более ярко воплотилась личность Стендаля: его взгляды, пристальный интерес к жизни современного ему общества, умение проникать в самые тайные уголки человеческого сознания и через него раскрывать внутреннюю борьбу личности и внешний мир, наконец – неустанное стремление к ясности, своеобразие стиля. В сочинении, посвященном Стендалю (1887 год), молодой Ромен Роллан воспринимал «Красное и черное» как лучшее произведение этого писателя, в котором полнее всего раскрывается его личность, прежде всего – глубокое проникновение во внутренний мир индивидуума.[236]

Остановимся немного на этом романе и на тех чертах автора, которые отразились в нем.

Уже эпиграф, предпосланный роману, «Правда, горькая правда» – свидетельствует о намерении писателя: сказать правду. Эти слова приписаны Дантону, но придуманы самым Стендалем, как и многие другие эпиграфы «Красного и черного» – из семидесяти трех лишь пятнадцать принадлежат авторам, чьим именем они обозначены[237].

Судя по его собственным словам, Стендаль приводил эпиграфы для того, чтобы обусловить эмоциональное восприятие романа читателем, а не для того, чтобы высказывать «более или менее философское суждение о ситуации», описанной в романе[238]. Стендаль – мастер афоризма, краткой выразительной характеристики. Не случайно хроникер парижского периодического издания «Mercure de France» прозвал его «Ларошфуко романистов»[239].

Слова «Правда, горькая правда» эмоционально подготавливают читателя к восприятию драмы, основные сюжетные линии которой заимствованы автором из газетных сообщений о судебных процессах – Адриена Лафарга, Антуана Берте —, но значение которой далеко выходит за рамки индивидуальной судьбы.

Это правда о французском обществе эпохи Реставрации – «пустыне эгоизма», где «всяк за себя»; и правда о человеческой личности, обреченной на гибель, если она не покоряется принятым в обществе «правилам игры». (Кстати, ассоциация с популярной в то время азартной игрой Rouge et noir содержится в самом названии романа, очень емком по смыслу, который ему можно придавать, как уже отмечено выше, в предыдущем очерке.)

Упомянутый эпиграф не случайно приписан Дантону. Назвав это имя, напоминающее о событиях Великой французской революции, автор с первой же строки романа вводит читателя в ту атмосферу бунта, которую в действие произведения внесет герой, молодой плебей Жюльен Сорель. Это тесно связано с атмосферой времени – кануна Июльской революции 1830 года.

Стендаль писал «Красное и черное» по горячим следам событий. Во второй половине XX века появилось много новых подтверждений того, насколько автор был верен жизненной правде. Установлено, например, что в главе «Секретная нота» второй части романа писатель опирался на достоверные факты: заговор Полиньяка (возглавившего в 1829 году правительство Реставрации), Луи де Бурмона – бывшего наполеоновского генерала, ультрароялистов и конгрегации иезуитов, замышлявших введение во Францию иноземных войск в случае революции. В конце 1829 – начале 1830 года парижские оппозиционные газеты опубликовали ряд статей, разоблачавших этот заговор против Франции, секретные ноты, адресованные камарильей заговорщиков иностранным державам и т. п.[240]

Роман «Красное и черное» насыщен актуальным политическим содержанием. «Политика средь вымыслов фантазии – это все равно, что выстрел из пистолета среди концерта […]» (гл. 22 второй части романа). Стендаль повторял эту мысль и в других произведениях. Однако, будучи сыном своего века, когда одно историческое потрясение сменялось другим, он не мог не касаться политики, более того – ею проникнуто все его творчество.

В романе «Красное и черное» четко проявляется позиция автора: он сочувствует своему герою, Жюльену Сорелю, но, умудренный жизненным опытом, подчас иронически комментирует его наивные заблуждения. Примененный писателем метод «двойного зрения» придает повествованию необычайную выпуклость и убедительность[241].

Не случайно Стендаль, как и Толстой, любил математику, увлекался логическими дефинициями. В начале 30-х годов он писал: «Я любил и теперь еще люблю математику ради нее самой, как не допускающую лицемерия и неясности – двух свойств, которые мне отвратительны до крайности[242]. Как известно, «ясность» являлась и для Толстого «лучшим признаком» правды[243].

Стендаль наделил своего героя некоторыми чертами своей собственной личности, прежде всего – интенсивной внутренней жизнью, постоянным стремлением разобраться в самом себе и в окружающем мире, – эти качества были свойственны и Л. Н. Толстому.

Стендаль писал в своем автобиографическом сочинении «Воспоминания эготиста»: «Я пылок, страстен, безумен, искренен до крайности, как в дружбе, так и в любви, но только до первого охлаждения. Тогда от безумия шестнадцатилетнего мальчика я мгновенно перехожу к макьявеллизму пятидесятилетнего мужчины […]»[244].

В Жюльене Сореле то же сочетание «льда и пламени» – холодного ума и пылкой души, необузданного воображения. Стоит затронуть нежные струны души Жюльена, как он забывает все свои честолюбивые помыслы. Но лишь что-то вызовет в нем чувство презрения, как в нем происходит то же самое, что Стендаль отмечал в самом себе: «[…] Тогда уже ничего иного, кроме отвращения или иронии к ближнему, у меня не оказывается»[245].

Еще в молодости Стендаль обратил внимание на ту легкость, с какой его можно растрогать до слез. В такой момент все его «критерии мгновенно меняются»[246]. Такая же чувствительность свойственна и его герою. Стоит Жюльену почувствовать, что старый кюре Шелан его любит, как он обливается слезами от умиления, забывая о том, что как раз этого кюре ему «важнее всего обойти» (гл. 8 первой части романа).

И в Льве Толстом пылкая, чувствительная и мечтательная натура сочеталась с трезвым, проницательным умом.

Стендаль вложил немало от самого себя в своего героя – не случайно его друзья узнавали в Жюльене Сореле черты самого автора. Но он не оставлял сомнений в том, что несмотря на исключительность ума и характера, его герой – типичный представитель целого поколения талантливых плебеев, вынужденных надевать личину Тартюфа, если они не хотят прозябать в нищете.

Однако гордый, независимый характер Жюльена Сореля, порывы его души постоянно вступают в конфликт с ролью лицемера и в конце концов побеждают: в тюрьме герой отбрасывает лицемерие как уже не нужное оружие в борьбе с обществом, с которым он закончил все счеты.

Стендаль не мог избрать для своего героя иной путь, чем путь на эшафот. И не потому, что Антуан Берте, о процессе которого мы упомянули, был казнен.

Реальная действительность давала достаточно образцов отъявленных карьеристов, выбившихся в люди благодаря своей энергии и способности приспосабливаться к обстоятельствам и заглушать в себе голос совести. Вспомним героев Бальзака, например – его Растиньяка. Для стендалевского героя такая перспектива неприемлема; он принадлежит по духу к тем же «не многим счастливцам», о которых мечтал Стендаль.

В своем автобиографическом сочинении «Жизнь Анри Брюлара» Стендаль рассказывает о том, как ненавистный аббат Райян учил его в детстве лицемерию: «Этот человек мог бы сделать из меня негодяя, он был великолепным иезуитом […]. Я был бы богат, но был бы негодяем, и меня не посещали бы очаровательные видения прекрасного, которыми часто бывает полно мое воображение […]»[247].

Молодой герой «Красного и черного» тоже чувствителен к прекрасному, будь то картины природы, душевные качества или женская красота. Наделяя своего героя также внешней красотой, смелостью по отношению к женщине, автор воплотил в нем свои потаенные мечты.

Стендаль всегда считал, что он «уродлив». Как Льва Толстого в детстве, Анри Бейля также убеждали в том, что он некрасив, но обладает «собственным лицом». Анри Бейль был застенчив, но часто влюблялся. Самой большой трагедией его жизни была безответная любовь к итальянской аристократке Матильде Висконтини Дембовской (Метильда). Мечта об этой женщине в какой-то мере воплотилась в образе госпожи де Реналь и ее любви к Жюльену Сорелю.

В романе «Красное и черное» Стендаль рисует различные слои общества эпохи Реставрации. Особенно саркастически изображены церковные круги – аббат де Фрилер и другие, духовная семинария —, а также буржуазия – г-н Вально. Но автор не щадит и аристократию г-на де Реналя, окружение маркиза де ла Моля… Однако именно в аристократической среде крестьянский сын Жюльен Сорель находит единственную подлинную любовь – госпожу де Реналь.

Сын гренобльского буржуа, Стендаль был по духу и утонченным вкусам гораздо ближе к аристократическому обществу, чем к буржуазии. Но атмосферу его романа определяют не чувства простодушной госпожи де Реналь к Жюльену, а беспощадность социальной и нравственной картины, нарисованной писателем.

Обратимся к этому вопросу, на мой взгляд, очень важному для понимания того, как Л. Н. Толстой воспринимал «Красное и черное».

Стендаль, родившийся за шесть лет до Великой французской революции, проявлял огромный интерес к социальным сдвигам во французском обществе в результате крушения абсолютизма, а затем и Империи.

Известно, какое огромное количество книг он прочел, нередко оставляя в них разные записи. Среди книг с маргиналиями Стендаля, хранящихся в гренобльской Муниципальной библиотеке, находится также том переплетенных вместе брошюр; среди них – брошюра аббата Сьейеса, изданная в 1822 году. Она содержит его знаменитый памфлет «Что такое третье сословие?» (1788) и «Опыт о привилегиях», сыгравшие значительную роль в революции конца XVIII века.

Стендаль неоднократно упоминал в своих письмах и сочинениях имя Сьейеса. День появления его памфлета он считал «бессмертным» днем, а само это сочинение – «как будто написано вчера». Отмечая на полях брошюры Сьейеса актуальность его идей в 1824 году, Стендаль отчеркивал те места, которые его в тот момент особенно интересовали: мысли аббата о «свободе взаимоотношений» между гражданами, о том, что каждый гражданин имеет право стремиться к улучшению своей участи, не покушаясь на права других, и т. д.[248]

Наблюдая современную ему действительность, Стендаль замечал, что общество расчленено «подобно бамбуковым стеблям», как он выразится в начале 30-х годов. Человек охвачен стремлением подняться в высший класс, который «прилагает все усилия к тому, чтобы этого человека не допустить к себе»[249].

Роман «Красное и черное» отражает упорную борьбу буржуазии за господствующее положение в обществе. В этом произведении уже обозначены социальные сдвиги, которые вскоре произойдут во Франции в широких масштабах в результате Июльской революции. Совсем не случайно то, что в «Красном и черном» пройдохе г-ну Вально, директору дома призрения, удается стать бароном и вытеснить г-на де Реналя с поста мэра, как не случайно и то, что именно он посылает Жюльена Сореля на казнь.

Автор романа сознавал, в каком направлении движется общество. Лишь этим можно объяснить то обстоятельство, что суд над молодым плебеем Жюльеном вершат не аристократы, а «одни возмущенные буржуа…». Стендаль понимал, что час г-на Вально настает. Его герой «не вписывается» в реальную действительность эпохи, он обречен на гибель.

Свое отношение к господству буржуазии – наглядным примером служила Стендалю Америка – он высказал еще в 1825 году в памфлете «О новом заговоре против промышленников». В этой брошюре писатель критикует идеи сен-симонистов, провозглашенные ими в периодическом издании «le Producteur»: «Назначение человека на земном шаре – использовать и видоизменять внешнюю природу ради наибольшей своей выгоды»; деятельность предпринимателей направлена на общее благо; промышленники призваны руководить мнением большинства, и т. д.

Стендаль писал в своем памфлете: «Промышленность, как все большие движущие силы цивилизации, несет с собою несколько добродетелей и множество пороков. Негоциант, предоставляющий свой корабль султану, чтобы тот устроил резню на Хиосе, по всей вероятности, человек очень экономный и благоразумный. Он был бы отличным директором приюта, но министром очень безнравственным и, следовательно, опасным […]»[250].

Слова Стендаля о негоцианте и директоре приюта полны сарказма, как и весь памфлет. Они предвосхищают образ г-на Вально, экономящего на скудном пайке «несчастных призреваемых», чтобы окружать себя безвкусной роскошью, – Вально, в руках которого окажется не только приют, но и власть над всем Верьером.

Для Стендаля слово «буржуа» – это синоним ограниченности мысли, пошлости, спеси, алчности и эгоизма. Даже друг Жюльена Сореля, «добрейший» Фуке, изображен автором «Красного и черного» как ограниченный и невежественный человек, удовлетворенный тем, что немало зарабатывает своей «торговлишкой». Мечтания Жюльена об иной доле, чем «лучший приход во всей округе», кажутся ему сумасшествием (гл. 12 первой части романа).

Однако Стендаль вовсе не ставит Фуке в один ряд с г-ном Вально. Он замечает разнородность буржуа по экономическим и политическим признакам (его собственный отец был ярым сторонником роялистов и иезуитов).

В период создания романа «Красное и черное» Стендаль еще не отличал и не мог отличать рабочих как социальную силу. Этот вопрос встанет перед ним позже, во время работы над незавершенным романом «Люсьен Левен» (1834–1835), рисующим французское общество эпохи Июльской монархии и рабочих восстаний 30-х годов. Стендаль заметит, в частности, что в промышленных городах «рабочие уже начали организовывать Общества взаимной помощи»[251].

В романе «Красное и черное» отчетливо выражено отношение автора к крестьянству, в среде которого он также замечал социальное расслоение.

Отец Жюльена, старик Сорель, крестьянин – полубуржуа. Он владеет лесопилкой на окраине Верьера. Крестьянская хитрость грубого и алчного старика Сореля берет «верх над хитростью богача, который ведь не кормится ею». Его старшие сыновья – уже не крестьяне, а мастеровые, невежественные и жестокие. Крестьянские парни, учащиеся духовной семинарии – будущие священники, «очарованы сладостной семинарской жизнью». Дома эти полуголодные и темные крестьяне не видели ничего, кроме черного хлеба и простокваши.

Стендаль сочувствует беднякам, но не проявляет никакой симпатии к отсталому, мелкособственническому крестьянству, так же, как его герой Жюльен Сорель. Слишком живы еще в авторе «Красного и черного» воспоминания о собственном отце, который вкладывал все свои средства в сельское хозяйство, подражая аристократам-землевладельцам, и в итоге разорился. Молодой Анри Бейль писал однажды своей сестре Полине: «[…] Я обречен умереть с голоду, не из-за неурожая нынешнего года или из-за войны, а из-за все возрастающей любви моего отца к земледелию»[252].

Герой Стендаля Жюльен Сорель не имеет ничего общего не только с той средой, откуда он вышел, но и с теми слоями общества, куда он попадает. Он противопоставляет себя обществу, более того – завидует одиночеству ястреба, парящего над утесом. «Спокойные, могучие движения» ястреба напоминают ему Наполеона, его судьбу (гл. 10 первой части романа). Молодой герой «Красного и черного» не имеет никакой моральной опоры, кроме воспоминаний о рассказах старого полкового лекаря наполеоновской армии да книги Лас-Каза «Мемориал св. Елены».

Заметим в этой связи, что Стендаль тоже восхищался гением Наполеона, но его отношение к императору было несравненно более сложным, чем наивное поклонение Жюльена. Взгляды автора романа отражены в словах эпизодического персонажа, «разъяренного газетчика» Сен-Жиро, попутчика Жюльена в карете, направляющейся в Париж. Стендаль тоже считал, что Наполеон «был велик только на полях сражений»; он также осуждал установленное императором «новое издание все той же монархической чепухи» и тоже придерживался мнения, что император повинен в том, что во Франции смогла воцариться Реставрация: он подготовил для нее почву (гл. I второй части романа).

Еще современники автора «Красного и черного» почувствовали всю беспощадность созданной в романе социальной и нравственной картины. Критика ополчилась на Стендаля, объявляя его произведение нагромождением «тысяча мерзостей»…

Писатель предвидел такую реакцию. В одном из эпиграфов романа, приписанном Сен-Реалю, он приводит свое эстетическое кредо. Ту же мысль он развивает в тринадцатой главе второй части «Красного и черного»: «Роман – это зеркало, с которым идешь по большой дороге. […] Зеркало отражает грязь, а вы обвиняете зеркало! Обвиняйте уж скорее большую дорогу с ее лужами, а еще лучше – дорожного смотрителя, который допускает, чтобы на дороге стояли лужи и скапливалась грязь».

Стендаль ставил перед собой художественную задачу: отражение реальной действительности, но не обнаруживал в ней ничего утешительного («Правда, горькая правда»). Отсюда одиночество его героя, мрачная атмосфера романа, которую не рассеивает и нравственное очищение героя перед его трагическим концом.

Попытаемся теперь прокомментировать отношение юного Льва Толстого к автору «Красного и черного»: «симпатия за смелость», с какой автор говорит правду; «родственность» некоторых свойств личности автора и его героя: восприимчивость, чувствительность, пылкость, сочетание мечтательности с рассудочностью, склонность к самоанализу…; «но неудовлетворенность» нравственной атмосферой романа, в этот ранний период еще не вполне осознанная Л. Толстым.

Вспоминая о том, каким был ее отец, старшая дочь Толстого, Татьяна Львовна, обрисовала его характер, «зародыши» которого обнаруживаются уже в его ранних дневниках, начатых в 1847 году: «[…] Постоянно в борьбе со своими страстями, погруженный в самоанализ, судящий себя с беспощадной строгостью, требовательный к себе и к другим. В то же время неисправимый оптимист, никогда не жалующийся, находящий выход из всякого трудного положения, ищущий решения для каждой проблемы, утешения для всякого несчастья […]»[253].

Воспитанный в духе христианского гуманизма, Лев Толстой с ранних лет взволнованно стремился к добру. «Непосредственная чистота нравственного чувства», замеченная Н. Г. Чернышевским в авторе «Детства» и «Отрочества»[254], сформировалась в нем еще с детских лет. В этом большую роль сыграла не только Татьяна Александровна Ергольская, «добрая, нежная, жалостливая»[255], заменившая Льву Толстому рано умершую мать; в этом свою роль сыграли и простые люди, челядь, окружавшая его.

Если в «Красном и черном» слуги не более как марионетки, то в произведениях Толстого они занимают совсем иное место, о чем уже свидетельствуют его ранние автобиографические повести.

«Как много» Лев Толстой «мыслил […] о нравственности, добре и истине – и с каких ранних пор» изумляло и П. В. Анненкова при чтении повести «Юность»[256].

Вполне естественно предполагать, что атмосфера эгоизма, честолюбия и тщеславия в романе «Красное и черное» не была по душе юному Толстому, и она-то вызывала у него чувство неудовлетворенности.

Обратимся теперь к вопросу о том, как Л. Н. Толстой воспринимал этот роман в 1883 году.

Исследователи отмечали, что положительное отношение к народу определилось у Толстого в самом начале его творческого пути. «От утверждения нравственной красоты» простого человека Толстой пришел с течением времени к осознанию народа как единственной положительной социальной силы[257]. Это сознание определяло его искания 80-х годов, периода коренного перелома его мировоззрения. Более чем когда-либо, Толстой был охвачен в это время мучительными раздумьями над кричащими противоречиями жизни, «стремлением «дойти до корня», найти настоящую причину бедствий масс» (В. И. Ленин)[258].

Толстой не случайно возвращался в 80-х годах к творчеству Стендаля, как и других великих реалистов. Могучий художник, он искал ответа на мучившие его социальные и нравственные проблемы не только в книгах по экономическим, философским и другим вопросам, но также в художественных произведениях своих предшественников и современников.

После переезда в Москву в сентябре 1881 года, Толстой впервые столкнулся с ужасающими условиями жизни городской бедноты. Посещение ночлежных домов во время переписи населения (январь 1882 года) и другие впечатления глубоко взволновали Толстого. «С отчаянием в сердце» уехал он в деревню, чтобы написать обо всем увиденном и пережитом. К этому времени относится начало работы Толстого над статьей «Так что же нам делать?», в которую должны были войти и сцены жизни московской бедноты[259].

9 апреля 1882 года Толстой сообщает Софье Андреевне: «Взял я с собой Бальзака и с удовольствием читаю в свободные минуты»[260].

Думается, что сцены из жизни французского буржуазного общества, изображенные Бальзаком, получили теперь для Толстого иное звучание, чем в молодости. По-новому воспринимал книги французского писателя и А. И. Герцен на склоне лет: «[…] Мир, о котором писал Б[альзак], – это тот скрытый под мозаикой гной и навоз, из которого выросли новые поколения»[261].

По-иному звучал для Толстого в 80-х годах и Диккенс, романы которого ему прежде «казались тяжелы и скучны, но теперь – нет»[262]. Английский писатель становился в этот период особенно близким Толстому.

Любопытно, что роман «Красное и черное» Толстой перечитывал в то время, когда у него не ладилась работа над корректурами трактата «В чем моя вера?». 11 ноября 1883 года Толстой писал Софье Андреевне: «Моя судьба быть в Ясной в дурном расположении духа и неспособным работать. Так и теперь. Не могу докончить начатого. […] Я читаю и Stendhal’а и Енгельгарта»[263].

Через два дня, 13 ноября, Толстой снова сообщает жене о чтении Стендаля и высказывает то свое отношение к автору «Красного и черного», которое мы процитировали в начале этой главы.

Перечитывая этот роман, отличающийся беспощадной критикой низменных и эгоистических интересов господствующих слоев общества и лицемерия церкви, Толстой снова испытывает к автору «симпатию за смелость», ощущает родственность натур. Но все же, чтение «Красного и черного» оставляет у него, как и в юности, чувство неудовлетворенности. Теперь, в 1883 году, Толстой ясно осознает, «отчего и почему». И не эта ли неудовлетворенность нравственной атмосферой романа, отсутствием в нем положительных социальных сил, заставляет Толстого одновременно обращаться к книге А. Н. Энгельгардта «Письма из деревни» (1882), в которой трезвый анализ социальной действительности сочетается с глубокой симпатией к крестьянским массам, противопоставленным господствующему обществу?

Суть морально-философских исканий Толстого 80-х годов, как это убедительно доказано, была в протесте против социальной действительности; она была «этической и социальной»[264]. Кредо Стендаля «роман – это зеркало […]» никак не могло удовлетворить Толстого, охваченного страстным стремлением найти выход из создавшегося положения. Может быть, это кредо даже «ничего не значило» для Толстого[265]. Первостепенное значение для него приобретает способность «знать твердо, что должно быть»[266]. Автор же «Красного и черного» полон скептицизма. Он не видит в обществе никаких положительных социальных сил и ничего не может ему противопоставить, кроме «немногих счастливцев»…

Обратимся теперь ко второму шедевру Стендаля, оставившему значительный след в сознании Толстого-писателя.

II. «ПАРМСКАЯ ОБИТЕЛЬ»

Этот роман Толстой также читал в разные периоды своей жизни. Когда он впервые прочел эту книгу, достоверно не установлено. Если верить сообщению невестки Толстого, приведенному А. К. Виноградовым, то это было еще в пору юности, когда Толстому было пятнадцать лет. Во всяком случае, он читал «Пармскую обитель» еще до поездки на Кавказ (1851) и до появления его первых художественных произведений. Об этом свидетельствуют его собственные слова в беседе с Полем Буайе («впоследствии на Кавказе […]»).

Пытаясь найти отзвуки «Пармской обители» в раннем творчестве Л. Н. Толстого, литературоведы обратили, в частности, внимание на созвучие прозвища «прекрасная фламандка» («la belle Flamande»), упоминаемого в «Детстве» и «Юности», с «belle Flamande» «Пармской обители»[267]. По моему мнению, употребляемое в семье русских аристократов, разговаривавших по-французски, прозвище белокурой и голубоглазой девушки, изящной Авдотьи Васильевны Епифановой (С. А. Ждановой[268]), не дает основания для параллели с эпизодическим персонажем Стендаля, грубой 36-летней тюремщицей-фламандкой. (Кстати, прозвище матери Пушкина было аналогичное – la belle créole.)

Если в раннем творчестве Толстого встречаются созвучные Стендалю мотивы, то в первую очередь – в военных рассказах, с этой точки зрения еще мало изученных.

Как в главах о Ватерлоо «Пармской обители», так, например, в «Набеге» (1852) восторженному новичку, молоденькому прапорщику Аланину, «грациозно» держащемуся в седле и рвущемуся в «дело», противопоставлен опытный и трезво мыслящий персонаж, «истинно» храбрый капитан Хлопов, в фигуре которого «мало воинственного, но зато […] столько истины и простоты […]».

Но уже в этом первом военном рассказе Толстого проявилось характерное для него стремление рассматривать вопрос о войне в нравственно-психологическом плане: «Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете […]. Неужели может среди этой обаятельной природы удержаться в душе человека чувство злобы, мщения или страсти истребления себе подобных?»[269] С точки зрения «естественного стремления» человека к счастью, «война оказывается неестественным, непонятным явлением» (Б. Эйхенбаум)[270].

В кавказских рассказах, как отмечает Б. И. Бурсов, «человеческие характеры исследуются по преимуществу вне военных действий, которые носят эпизодический характер». В севастопольских же рассказах главным становится правда о страшной действительности войны. «Картины войны, нарисованные Толстым, […] далеки от будничности и прозаизма, – пишет Б. И. Бурсов. – Оставаясь всегда реалистическими, они бывают либо величественно прекрасными, либо величественно ужасными […]»[271].

Задуманные как рассказ для двух маленьких девочек, детей графини Монтихо, военные эпизоды «Пармской обители» проникнуты поэзией, несмотря на жестокую правду о войне, которая роднит их с некоторыми моментами севастопольских рассказов Л. Н. Толстого: у Стендаля также «крупным планом» показаны ужасные детали – «босые грязные ноги трупа, с которых уже стащили башмаки», отвратительно изуродованное лицо, открытый глаз и др. Вместе с тем повествование Стендаля тоже далеко не буднично. Наивная и восторженная юность (Фабрицио), доброта и самоотверженность (маркитантка, капрал Обри) противопоставлены эгоизму и тщеславию (генералы), кровавому хаосу войны…

Как непосредственный участник военных действий Толстой, несомненно, гораздо больше знал о войне, чем Стендаль. Он также гораздо глубже, чем французский писатель, понимал чувства и судьбы человеческие и народные на войне. Это со всей полнотой проявилось в «Войне и мире».

Именно в связи с этим эпическим произведением литературоведы главным образом и ставили вопрос о Толстом и Стендале. В этом, безусловно, сыграли свою роль слова самого Толстого о «Пармской обители».

Еще в 1874 году А. Н. Плещеев обратил внимание на сходство метода Л. Н. Толстого в описании Бородинской битвы с методом Стендаля в вышеупомянутых эпизодах «Пармской обители»[272]. В 1891 году В. Горленко отметил «тот же прием в изображениях сумятицы битвы» у Стендаля и у Толстого[273]. Вопрос о Стендале и Л. Н. Толстом был, в частности, уже в 1883 году поставлен и в зарубежной критике[274].

После того, как стали известны высказывания самого Толстого о Стендале, эта тема заинтересовала очень многих литературоведов и писателей.

Л. П. Гроссман, например, находил у Стендаля и Толстого немало общего, начиная с «боевого крещения в ранней молодости» и разочарования войной, до общности умственных вкусов и наклонностей[275].

А. К. Виноградов противопоставлял «политическое якобинство» и «антимилитаристскую ярость» Стендаля «непротивленческому пацифизму» Толстого, признавая лишь общность «композиционной техники батальных картин»[276].

А. П. Скафтымов считал, что в психологическом плане «Стендаль целиком остался при тех способах и литературных приемах, которые были выработаны прежней литературой». Что касается «влияния Стендаля на изображение войны у Толстого», то, по мнению А. П. Скафтымова, «речь может идти лишь об общем виде и внешних элементах батальной картины»[277].

Делались также попытки установить «психологическую параллель» между героями «Пармской обители» и «Войны и мира»[278].

Здесь не будут рассматриваться точки соприкосновения авторов этих двух произведений. Эта тема требует специального исследования. Хочется остановиться на другом вопросе: что же знал Стендаль о войне? Выяснение этого вопроса поможет лучше понять не только военные сцены «Пармской обители», но также то, почему именно автор этого романа впервые описал войну «такой, какой она бывает на самом деле», по словам Л. Н. Толстого.

Дневники и письма Стендаля, его автобиографические сочинения, многочисленные заметки на полях книг и другие материалы дают довольно ясное представление о военной карьере Анри Бейля, начавшейся в 1800 году, когда ему еще не минуло 18 лет, и после значительного перерыва (1802–1806 гг.) продолжавшейся с осени 1806 года до разгрома наполеоновской империи в 1814 году.

Много интересных сведений содержат также архивные документы, опубликованные в наше время, в частности, документы Национального архива Франции[279] и Центрального государственного военно-исторического архива СССР.

Среди официальных французских бумаг, перехваченных в 1812 году и хранящихся в упомянутом московском архиве, оказались также материалы, относящиеся к аудитору Государственного Совета Анри Бейлю: письма главного интенданта наполеоновской армии графа Дюма интендантам Могилева и Витебска и военному комиссару-распорядителю в Смоленске, информирующие их о миссии Бейля, направленного в эти города, и которому они обязаны всемерно содействовать; послужной список Анри Бейля (в алфавитном реестре аудиторов Государственного Совета) и др.

Этот список содержит не только даты продвижения Бейля по военной службе, но и весьма любопытные замечания. Так, отмечено, что «Мари-Анри де Бейль» – «близкий родственник графа Дарю, за которым он следовал в военных походах на Вену и Берлин»; что он «знает латинский, итальянский и английский языки. Приобретенный им опыт является хорошей предпосылкой для работы в администрации»[280].

Многолетняя работа Анри Бейля в военной администрации сыграла немаловажную роль в формировании его взглядов на наполеоновскую армию и на войну.

Рассказывая на склоне лет о своей юности и первых военных впечатлениях, Стендаль писал: «Я был весел и резв, как молодой жеребенок, я казался себе Кальдероном, совершающим итальянские походы, я был похож на вольного наблюдателя, откомандированного в армию, но предназначенного для того, чтобы писать комедии, как Мольер. Если я впоследствии служил, то лишь для того, чтобы жить, так как не был достаточно богат, чтобы ездить по свету на свои средства»[281].

Эти слова характеризуют настроение юного Бейля, прибывшего в Италию вслед за своим кузеном и шефом Пьером Дарю, назначенным инспектором войск. Бейль отнюдь не мечтал о военной карьере, он увлекался совсем другим: литературой, театром… Будучи позже вынужденным в течение ряда лет служить помощником военного комиссара, комиссаром и интендантом наполеоновской армии, он сохранял независимость духа и взглядов, остроту зрения наблюдателя, изучающего нравы, психологию людей.

Правда, Анри Бейль не всегда мог открыто высказывать свое мнение. В 1813 году, например, он записал на полях своего дневника 1809 года: «Из осторожности я ничего не буду писать: 1-е – о военных событиях; 2-е – о политических отношениях с Германией и особенно с Пруссией, достаточно глупой, чтобы не атаковать; 3-е – об отношениях Дом[иника] с величайшим из людей. […] Поход 1809 года. От Страсбурга до Вены. Из осторожности ничего о политике, все имена изменены. Я отмечал лишь наблюдения над самим собою»[282].

Совершенно очевидно, что эти записи на полях дневника относятся как к событиям 1809 года, так и к событиям 1813 года. Доминик, как известно, один из многочисленных псевдонимов Анри Бейля, а «величайший из людей», конечно, Наполеон. Бейль, не знавший, «куда девать» свои бумаги, имел все основания остерегаться: шпионство было обычным явлением в наполеоновской империи, особенно в армии, составлявшей ее мощь.

Исследователями уже было отмечено, что в годы Империи Анри Бейль, восторженно относившийся к полководческому гению Наполеона, не выражал в своих письмах и дневниках решительно никаких эмоций по поводу его знаменитых сражений: Маренго, Аустерлиц, Иена и др.[283]

О Маренго Бейль упоминает лишь через восемь лет после этой битвы, и то в связи с тем, что за несколько дней до нее (в июне 1800 года) он в Новаре впервые слушал оперу Чимарозы «Тайный брак», пробудившую в нем страстную любовь к музыке…

Когда же состоялась битва при Аустерлице (декабрь 1805 года), Анри Бейль был поглощен страстями совсем иного рода: находясь в Марселе, он упивался любовью к молодой актрисе Мелани Гильбер. И если он при этом не забывал свою «любовь к славе», то лишь к литературной…

Еще в феврале 1804 года он сообщал своему другу Эдуарду Мунье о том, что мог бы страстно полюбить «славу»; он отказался от военной славы, потому что необходимо пресмыкаться, чтобы преуспевать в ней; остается лишь мечтать о литературной…[284]

Через два месяца Бейль признавался в письме к сестре Полине: необходимо выбрать профессию, и он не видит иной, кроме военной; он вновь станет солдатом, хотя грустно жертвовать своей жизнью ради «предрассудка»[285].

Первые впечатления Анри Бейля от нравов в армии относятся к 1800 году. Еще не будучи военным, он в возрасте 17-ти лет совершал верхом на лошади трудный переход через Сен-Бернарский перевал, вместе с резервными частями наполеоновской армии. Его душа была переполнена восторгом от грандиозного пейзажа и острых ощущений, испытанных на покрытой снегом тропинке среди затянутых тучами горных вершин.

Но «вместо чувств героической дружбы» начитавшийся Ариосто и Тассо юный Бейль встречал лишь злобу и раздражительность: мрачный капитан Бюревилье ругал своего слугу и бил палкой по голове своего коня; озлобленные пешие солдаты готовы были отнять у него и у Бейля лошадей («Жизнь Анри Брюлара», гл. 44 и 45).

Назначенный сублейтенантом 6-го драгунского полка, а вскоре – помощником генерала Мишо, Анри Бейль не раз убеждался в низости военных начальников, обкрадывавших армию. Его полк нуждался во всем и порою не имел даже хлеба. В то же время начальство наживалось. «Дальбон и Комб украли 100 000 экю», лаконично отмечено в его дневнике (май 1801 года). «Генерал Франчески, который дней десять назад ушел из штаба, мерзавец. По слухам, он заработал два-три миллиона не то своим подлым вымогательством, не то благодаря суммам, поступавшим к нему от восьмидесяти или ста корсиканских гарнизонных комендантов, которых он сам назначил и которые воровали наперебой»[286].

Впоследствии, во время своей комиссарской и интендантской службы, Анри Бейль часто сталкивался со случаями воровства и обмана. Педантичная бюрократия, заведенная Наполеоном, регистрировала каждый подобный факт. В переписке главного интенданта Пьера Дарю с Анри Бейлем и в других документах со скрупулезной точностью указано, сколько денег, шинелей, пар башмаков и другого снаряжения не доставало при сверке расписок. Крайнее раздражение Пьера Дарю вызывали факты хищения обуви, которой Наполеон придавал особое значение ввиду многодневных маршей армии.

Только в наше время стало возможным оценить тот изнурительный труд, ту бесконечную переписку, которые выпали на долю Анри Бейля в годы его военной службы.

Но Бейль узнавал не только нравы военного тыла; он наблюдал также страшные последствия военных действий. Самому ему не пришлось принимать участие в сражениях, если не считать нескольких незначительных стычек с неприятелем. Тем хладнокровнее отмечал он «странный беспорядок, какой производит война», сумятицу на дорогах, «адскую вакханалию» в местечке, где вместо двух тысяч жителей оказалось сорок тысяч человек – голодных, «готовых наплевать на все!»; генерал, не знающий, как добраться в свою бригаду, «как вор» грызущий солонину…[287]

5 мая 1809 года, засыпая от усталости, Бейль заносил в свой дневник впечатления последних двух дней; «ужас забавный, если можно так выразиться» – яркий свет, оказавшийся пожаром, бешеный галоп обозных лошадей, мечущихся во всех направлениях…; и ужас, который «был действительно ужасен, до тошноты» – трупы людей и лошадей на мосту и в реке, обгоревшие и обезображенные тела на улицах догоравшего городка… Желая узнать, как погиб очень красивый офицер, товарищ Бейля потянул мертвеца за руку… И весь этот ужас на фоне восхитительного пейзажа!

Еще до наполеоновского похода в Россию Анри Бейль узнал, что такое война. Но что представляет собою наполеоновская армия, он по-настоящему увидел только в России.

Если в октябре 1806 года, отправляясь в Германию, Анри Бейль еще склонен был поверить тому, что армия принесет Франции славу, а Наполеон – народам свободу, то в России развеялись остатки его иллюзий.

Наполеоновская армия предстала перед ним как «океан варварства», в котором его душа не находила отклика ни в чем! Рассказывая в письме к графине Дарю о московских дворцах, «убранных с очаровательной роскошью, неведомой в Париже», и о русских вельможах, Анри Бейль констатирует: «Мы привезли на смену этим любезным людям самое страшное варварство»[288].

В своем незаконченном сочинении «Жизнь Наполеона», над которым он работал в 1817 году, Стендаль так охарактеризовал дух наполеоновской армии: «[…] Из суровой, республиканской, героической, какою она была при Маренго, она становилась все более эгоистичной и монархической». Именно разложением армии Стендаль объясняет тот факт, якобы увиденный им самим, что в 1813 году в Саксонии двадцать два казака, из которых старшему было двадцать лет, обратили в бегство отряд в пятьсот французов[289].

Стендаль не понял истинных мотивов героизма русских солдат, видя в них лишь людей кротких и суеверных. «Не воззвания и не награды воодушевляют русских солдат на бой, а приказания святого угодника Николая», – писал он в «Жизни Наполеона»[290].

Вместе с тем, в «Истории живописи в Италии» (1817) Стендаль отметил сплоченность, духовную и нравственную силу русского народа: «Исход жителей из Смоленска, Гжатска и Москвы, которую в течение двух суток покинуло все население, представляет собою самое удивительное моральное явление в нашем столетии. […] Русский деспотизм […] совсем не принизил народ духовно»[291].

21 мая 1813 года Анри Бейль зафиксировал в своем дневнике увиденное им в Германии, когда на пути из Дрездена в Бауцен он проезжал мимо живописных холмов (уроженец Гренобля, Бейль особенно чувствителен к холмистому и гористому пейзажу), мимо сожженных городков, среди «сложных движений» 140-тысячной армии, преследуемой «казаками»… И снова вспомнил он поход в Россию: «Внутренний мир душ, увиденный мною во время отступления из Москвы, навсегда отбил у меня охоту к наблюдениям над грубыми созданиями, рубаками, составляющими армию»[292].

Анри Бейль не мог знать, что среди «казаков» под Бауценом был молодой русский офицер Александр Чичерин, в котором Бейль обнаружил бы родственные черты, если бы мог прочесть его дневник, также написанный на французском языке, но содержащий высказывания совсем иного рода об армии, благо в русских солдатах, простых людях, «которых в обществе называют скотиной», Чичерин увидел подлинных героев, освободителей Отечества[293].

Под Бауценом же Анри Бейль наблюдал с откоса холма «все, что можно видеть о сражении, то есть ничего».

Много говорилось о значении этих и других впечатлений Стендаля для военных сцен «Пармской обители», о которых написано больше, чем о других эпизодах знаменитого романа.

Вопрос о Стендале и войне рассматривался, в частности, в работах Б. Г. Реизова, отвергавшего аналогии между бауценскими наблюдениями Стендаля и изображением битвы при Ватерлоо в его романе. По мнению Б. Г. Реизова, автор «Пармской обители» не хотел изобразить сражение, а то, как эти события преломляются «в сознании новичка, лишенного специального опыта»[294].

А. Караччо, напротив, сближает военные эпизоды романа с переживаниями и впечатлениями Анри Бейля[295]. Н. Кьяромонте считает, что замысел Стендаля состоял в том, чтобы показать «противоречие между так называемой «действительностью» и сном наяву невинного и чистого индивидуума»[296]. М. Норденстренг-Вульф видит в Ватерлоо «Пармской обители» двойной символ: поражения (трагическая реальность) и победы (ее художественное воплощение), действительности и мечты[297]. К. А. Ридер рассматривает военные эпизоды романа как свидетельство отказа автора от «эпического всеведения», делая упор на теме «непонимания» («было ли то, что он видел, действительно сражением и было ли это сражение битвой при Ватерлоо» – «Пармская обитель», гл. 5)…[298]

Итак, Стендаль знал, что такое война, хотя и не принимал участия в сражениях. Он видел страшные бедствия, которые она порождает. Отец Льва Толстого, Н. И. Толстой, также «видел все то, что война имеет ужасное», «не бывши еще ни разу в сражении», как он сообщал в письме от 28 декабря 1812 года[299].

Но для того, чтобы создать реалистическую картину войны, как ее создали Стендаль и Л. Н. Толстой, по-видимому, недостаточно было ужасных впечатлений и даже гениального таланта. На мой взгляд, новый, реалистический метод описания войны мог сложиться в литературе только в результате осмысления многих факторов: не только личных впечатлений, но и исторического опыта эпохи.

Стендаль был первым писателем, сумевшим не только трезво наблюдать военную действительность, но и переосмыслить увиденное с исторической перспективы.

В 1825 году он заметил по поводу книги графа Сегюра «История Наполеона и Великой армии в 1812 году»: «Г-н де Сегюр […] привлек внимание к военному злу, которое Наполеон ввел во Францию […]. Преступления, допускаемые в армии Наполеона, никогда бы не совершились безнаказанно в армии Республики (от 1793 до 1800). То были действительно героические времена французской отваги»[300].

Пересматривая в 30-х годах в разных сочинениях свое отношение к Наполеону, к «героям» наполеоновских бюллетеней и к самим этим бюллетеням, Стендаль пришел к выводу, что «героические времена» этого полководца закончились его первым итальянским походом 1796–1797 годов, то есть, еще до завоевания Египта и государственного переворота 1799 года («восемнадцатое брюмера»).

В 1838 году, работая над «главой о маркитантке» «Пармской обители», Стендаль отметил в томе Шекспира из своей библиотеки, что 2 сентября он «диктовал позднейший взгляд Фабрицио на Ватер[лоо]». «Фабрицио» был очередным псевдонимом Анри Бейля, прежде чем стать именем героя «Пармской обители» (первоначально герой назывался Александром, по имени действующего лица итальянской хроники эпохи Возрождения, послужившей основой для сюжетной канвы этого романа). «Позднейший взгляд Фабрицио» – это взгляд самого автора на Ватерлоо, в каком свете он видит эти события в момент создания военных сцен романа[301].

Описывая войну как кровавый хаос, в котором юный Фабрицио ничего не понимает, автор также развенчивает «героев» этих событий, весьма иронично обрисовывая фигуры наполеоновских генералов, последовавших за низложенным императором в эту его последнюю авантюру. Не случайно в описании битвы при Ватерлоо лишь промелькнула тень императора: «тот, у которого мундир без золотого шитья», уже принадлежал прошлому. Генералы же наполеоновской армии в момент создания Стендалем «Пармской обители» служили Июльской монархии, предавая те великие идеи, которые вдохновляли французскую республиканскую армию в период революционных войн…

Если Стендаль сумел описать войну «такой, какой она бывает на самом деле», по словам Толстого, то в значительной мере благодаря тому, что он сознавал, как осознает и юный герой «Пармской обители»: «Война вовсе не тот благородный и единодушный порыв сердец, влюбленных в славу, как он это воображал, начитавшись воззваний Наполеона!» (гл. 3).

Обратимся теперь к вопросу, еще не заинтересовавшему исследователей: чем могло быть вызвано обращение Л. Н. Толстого к «Пармской обители» в 1887 году, в период напряженной работы над трактатом «О жизни»?[302]

14 марта 1887 года Толстой читал на заседании Московского психологического общества доклад «Понятие жизни». 2 апреля он писал из Ясной Поляны Г. А. Русакову: «Я уехал из Москвы для уединения. Работаю над мыслями о жизни и смерти, переделываю то, что читал, и очень мне предмет этот кажется важен»[303].

11 апреля, из деревни Козловка, Толстой сообщал Н. Н. Ге: «Чтение мое о к[отором] вы спрашиваете, это мысли о жизни и смерти, к[оторые] мне дороги и нужны и к[оторые] я поэтому стараюсь себе уяснить. Может быть и другим пригодится»[304].

В тот же день, 11 апреля, Толстой писал Софье Андреевне: «Читаю для отдыха прекрасный роман Stendhal – Chartreuse de Parme, и хочется поскорее переменить работу. Хочется художественной»[305].

На первый взгляд может показаться, что чтение «Пармской обители» не связано с размышлениями Толстого, который в этот период «очень увлекся своей работой о жизни и смерти», как он сообщал В. Г. Черткову, и полтора месяца «ни о чем другом» не думал, «ни днем, ни ночью»[306]. Все же это не так, как можно видеть из этих слов Толстого.

В обстоятельном анализе истории создания трактата «О жизни» А. И. Никифоров установил, что в апреле месяце Толстой ощущал «новую волну» в работе над этим сочинением[307].

Противопоставляя эгоизму стремление к общему благу, Толстой выдвигает в трактате в качестве средства, «разрешающего все противоречия жизни человеческой и дающего наибольшее благо человеку», – любовь. Любовь, считает он, заставляет человека «отдать свое существование на пользу других существ». Чувство «истинной» любви не только придает смысл жизни, но и уничтожает страх смерти…

Толстой идеалистически проповедовал всепримиряющую любовь, но вместе с тем он признавался в том же трактате: «[…] Нельзя рассуждать о любви, […] всякое рассуждение о любви уничтожает любовь»[308]. (Вот почему 74-летний Толстой не одобрял трактат Стендаля «О любви», считая это сочинение «пустой книгой», как свидетельствует Максим Горький[309].)

Весьма возможно, что обращение Толстого к «Пармской обители» в апрельские дни 1887 года связано с неудовлетворенностью писателя собственными рассуждениями о любви. Позже, в январе 1890 года, поправляя свой трактат, Толстой отметил в дневнике «странное равнодушие», которое у него появилось в последнее время «к высказыванью истины о жизни – неудо[бо]принимаема она»[310].

Возможно, что чтение «Пармской обители» связано с уже появившимися в этот период сомнениями Толстого по поводу своих рассуждений о любви. Не случайно он перечитывал роман Стендаля в те дни, когда он работал над центральной темой трактата – темой любви, которой посвящены специальные главы.

По-видимому, именно любовь имел в виду Толстой, когда писал В. Г. Черткову (25 апреля 1887 года): «Во время работы этой приходят мысли из этой же работы, к[оторые] могут быть выражены только в худож[ественной] форме, и когда кончу или перерву Бог даст, то и напишу […]»[311]. Эти слова Толстого перекликаются со словами, связанными с чтением «Пармской обители»: «[…] Хочется поскорее переменить работу. Хочется художественной».

«Временами он чувствовал, – писал Н. Гусев, – что многие из его новых идей не могут быть иначе выражены, как в форме художественных образов»[312].

Любовь занимает огромное место в «Пармской обители», причем в разных аспектах: самоотверженная любовь к Фабрицио герцогини Сансеверина, готовой пожертвовать ради спасения племянника собственным благом; беззаветная любовь Фабрицио к Клелии, ради одного взгляда которой он с радостью остался бы в башне Фарнезе – страшной тюрьме, где ему каждую минуту грозила смерть; страстная любовь графа Моска к герцогине Сансеверина, ради которой он готов отказаться от своего поста министра и покинуть Парму; пламенная любовь карбонария Ферранте Палла к свободе, побудившая его покинуть семью и избрать опасный путь борьбы с деспотическим пармским режимом…

Даже маркитантка проявляет человеколюбие. С каким сочувствием, с какой добротой обращается она к изнемогающему Фабрицио: «Дружок, можешь пройти еще немного? Ты что же, ранен? А где твой красивый конь?» И юный Фабрицио готов помочь людям. В минуту опасности он отдает свою лошадь маркитантке, которая все потеряла, но она гневно протестует, ибо хочет, чтобы Фабрицио спасался…

В дневниковых записях 1943 года Ромен Роллан отмечал, что этот роман проникнут любовью, но вместе с тем автор ни единым словом не касается физической близости влюбленных. Роллан воспринимал «Пармскую обитель» как музыку: «Это музыка Моцарта», – писал он[313].

Личность Стендаля не была симпатична Роллану, тогда как Толстой помог ему «найти путь» в жизни[314]. В апреле 1887 года молодой Ромен Роллан обратился к Л. Н. Толстому с вопросом «как жить». Ответ на этот вопрос Роллан получил не только в адресованном ему письме Толстого, но и в его творчестве и личном примере.

«Пармская обитель» звучит как прекрасная поэма о человеке, способном к высоким душевным порывам. Но в этом произведении также много иронии и сарказма. Стендаль разоблачает подлость, предательство, произвол и насилие. Он развенчивает иллюзии своих героев, пытающихся обрести счастье в обществе, где господствует деспотизм, страх перед малейшим проявлением свободомыслия.

Жизненный и исторический опыт Стендаля как в фокусе сконцентрировался в этом его последнем и прекраснейшем произведении. Не случайно Толстой перечитывал «Пармскую обитель» в период глубоких раздумий о роли любви в жизни общества и человека.

Прежде чем стать одним из популярнейших авторов мировой литературы, Стендаль был преимущественно писателем для писателей. Он оказывал определенное стимулирующее воздействие и на крупнейшего из них – Л. Н. Толстого.

Произведения Стендаля притягивали внимание Толстого в разные периоды, хотя он не все принимал в творчестве французского писателя. Вместе с тем Толстой находил в его романах много созвучного собственным чувствам и мыслям, особенно – в «Пармской обители».

Мелани – Меланья Петровна (Судьба подруги Стендаля)

В апреле 1830 года Петр Андреевич Вяземский был зачислен на службу чиновником по особым поручениям при министре финансов и в связи с этим обосновался в Петербурге. Его семья еще оставалась в подмосковном имении Остафьево. Однажды, направляясь на дрожках в театр, Вяземский повредил ногу: при спуске с крутого Каменноостровского моста дрожки опрокинулись. Вынужденный безвыездно сидеть дома, он развлекался чтением журналов и газет, в частности, парижской «Gazette des Tribunaux», печатавшей отчеты о тяжбах и уголовных делах во Франции.

«Это имеет занимательность драмы, – писал Вяземский жене. – Все в лицах и в разговорах. Тут узнал я, что умерла Баркова, французская актриса, которую я в старину видал у вас. По завещанию ее видно, что муж сделал с нею какую-нибудь пакость […]. Она мужу ничего не оставляет и в случае требований его на часть наследства угрожает ему объявлением каких-то бумаг. Вообще в завещании ее много странностей и романизма»[315].

Вяземский не мог знать, что речь идет о женщине, в которую был страстно влюблен молодой Стендаль, и которая оставила глубокий след в творчестве французского писателя.

Когда Вяземский встречал эту актрису, вышедшую замуж за русского дворянина Баркова? Что в ее завещании поразило его? На эти вопросы ответим ниже. Пока же выясним, как сложилась судьба этой женщины, которую Стендаль разыскивал в горящей Москве.

С молодой актрисой Мелани Гильбер или Луазон, как Анри Бейль ее часто называл, он познакомился в конце 1804 года в Париже, на уроках декламации у известного актера Дюгазона[316]. Бейль мечтал стать великим драматургом. Он набрасывал планы пьес и с присущей ему страстностью изучал искусство создания характеров. Но когда весной 1805 года Мелани отправилась в Марсель, по ангажементу местного театра, влюбленный молодой писатель не колеблясь последовал за ней и поступил на работу в торговый дом.

Его письма к сестре Полине полны восторга: он очень счастлив; он и не думал, что в природе существует такой характер; Мелани обладает «крайней деликатностью души», свойственной артистам. «У нее прекрасная душа. Прекрасная – это не то слово, она возвышенная». Эти письма отражают не только чувства Анри Бейля, но и благородство его помыслов.

Мелани пережила много горестного. Восемнадцатилетней она была покинута гаврским мещанином, от которого у нее осталась дочь. Она была вынуждена отдать свою дочь на воспитание чужим людям… Анри Бейль стремится «излечить» душевные раны молодой женщины, ставшей жертвой «жесточайшего коварства света»; он считает ее семилетнюю дочь своей, хочет ей дать блестящее воспитание. Он мечтает о том времени, когда они все, в том числе и Полина, будут вместе жить в Париже…[317]

Весной 1806 года Мелани покинула Марсель, и вскоре уехал оттуда и Анри Бейль. Пути их разошлись, хотя впоследствии они еще не раз встречались.

В июне 1808 года актриса была ангажирована в Россию, во французскую труппу императорского театра. Согласно контракту, заключенному в Париже сроком на три года, госпожа Сент-Альб (театральное имя Мелани) обязалась играть роли принцесс и молодых героинь в трагедии, а также любовниц, кокеток и других в драме и комедии. Жалованье ей было назначено немалое: три тысячи рублей в год. Она имела также право на ежегодный бенефис пьес по собственному выбору. Контракт вступал в силу в момент прибытия актрисы на русскую границу[318].

Мелани собиралась в Россию не одна, а с другими актерами и актрисами, ангажированными во Франции, а также в Италии и Германии по поручению директора императорских театров, Александра Львовича Нарышкина.

Осенью 1806 года при императорском театре в Москве была создана французская труппа. В начале 1808 года по плану архитектора Росси у Арбатских ворот было выстроено новое театральное здание. После этого весьма слабую французскую труппу решили усилить. Подобрать актеров было поручено режиссеру Арману Домергу, находившемуся в то время в Москве. Его сестра, директриса французского театра в Касселе Аврора Бюрсе, согласилась возглавить московскую труппу.

Актеры собирались в Касселе, туда приехала и Мелани. Зная от сестры Бейля, что он находится в Брауншвейге, в качестве помощника военного комиссара, она навестила его, и от нее Анри Бейль узнал, что она едет в Россию.

Это произошло в июне 1808 года, однако на русскую границу актриса прибыла лишь 10 сентября, судя по приписке к ее контракту, сделанной в Петербурге.

Труппа Авроры Бюрсе должна была выехать из Касселя еще в июне, но по разным причинам отъезд задержался до 3 сентября.

В книге С. В. Танеева «Из прошлого императорских театров» (1886) в этой связи рассказывается: «В 1808 году в Москве понадобилось несколько человек во французскую труппу, и их выписали из Парижа. Ждут их в июле – нет, в августе – тоже нет… В половине октября некий житель Риги, Репьев, встречает случайно на улице целую толпу женщин, франтовски одетых, веселых, но видимо незнакомых с городом и потому находящихся в затруднительном положении. Репьев приближается к этой интересной группе, знакомится и предлагает свои услуги. Оказывается, что он встретил именно ту выписанную в Москву французскую труппу, […] которая, под начальством артистки Авроры Бирзе [!], постоянно нуждаясь в деньгах, вот уже третий месяц едет из Парижа и все не может доехать до Москвы. Выдав им от себя деньги, Репьев позаботился их отправкою, затем написал главному директору письмо […]»[319].

Поиски в архивах Ленинграда и Москвы позволили мне выяснить подробности о поездке этой труппы, а также о судьбе Мелани в России. Интересные сведения оказались также в книге воспоминаний Армана Домерга, опубликованной в Париже в 1835 году[320].

Труппа Авроры Бюрсе получила от дирекции императорских театров весьма солидный аванс: шестьдесят пять тысяч рублей. Денежные ресурсы труппы истощились не только из-за задержки в Германии, но также из-за длительного ожидания – более трех недель – в Мемеле (Клайпеда) паспортов с русской визой.

27 сентября 1808 года Полангенская пограничная таможня получила вместе с паспортами для труппы Бюрсе предписание директрисе. Театральная дирекция предписывала Авроре Бюрсе изменить маршрут и следовать не в Москву, как было предусмотрено ранее, а в Петербург. Ей также были высланы дополнительные денежные ресурсы, но они опоздали: 18 октября Полангенская таможня уведомила дирекцию императорских театров о том, что возвращает ей тысяча пятьсот рублей, предназначенных для труппы Бюрсе, так как актеры уже проехали через границу[321].

Арман Домерг красочно описал в своей книге путешествие шумных и веселых актеров, размещенных в семи каретах и напоминавших героев «Комического романа» Поля Скаррона[322], актеров бродячей труппы. «Спереди, по бокам и внутри карет, множество клеток, попугаев […]. Там и сям на повозках разные театральные доспехи, костюмы с золотыми блестками, которые уже не помещались в переполненные сундуки»[323].

10–14 октября рижская газета «Rigasche Zeitung» сообщала о прибытии за несколько дней до этого госпожи Бюрсе и некоторых других французских актеров, которые остановились в «Санкт-Петербургской гостинице». Имя Мелани Сент-Альб не упоминалось. Но труппа состояла из двадцати двух человек; по всей вероятности не все актеры остановились в этой фешенебельной гостинице, от которой газета, вероятно, получила свои сведения.

Можно предполагать, что подруга Стендаля находилась среди нарядно одетых французских актрис, гулявших в те дни по улицам Риги, привлекая всеобщее внимание. О том, что труппа знакомилась с городом, свидетельствует рассказ Армана Домерга.

Жалея, что это знакомство было мимолетным, Домерг писал: «Выгодное местоположение этого города, его необъятная торговля, превращающая его как бы в склад изделий из всей Европы, его великолепные набережные, где чужеземцу впервые бросается в глаза смешение сотни различных народов, привлеченных сюда выгодой, – все давало повод для самых интересных наблюдений»[324].

Домерг упоминает в своей книге о денежном авансе, полученном от «губернатора Риги». Пост гражданского губернатора Лифляндии занимал действительный статский советник, переводчик с немецкого, Иван Николаевич Репьев[325]. В ленинградском архиве сохранилось письмо И. Н. Репьева к А. Л. Нарышкину с просьбой вернуть ему шестьсот рублей, выданных им труппе Бюрсе[326].

Прибыв в Петербург, труппа дебютировала в придворном Эрмитажном театре. Это великолепное здание на берегу Невы, построенное в 80-х годах XVIII века архитектором Джакомо Кваренги, в 1808 году вновь было открыто после длительного ремонта. В небольшой зал амфитеатром, украшенный скульптурами в нишах и колоннами, имела доступ лишь избранная публика.

Критика была суровой. По сравнению с прославленными актерами петербургской французской труппы, игра актеров Бюрсе казалась очень посредственной. Один именитый театрал воскликнул после дебюта: «С какого же бульвара их собрали?!»[327] Петербургское периодическое издание на немецком языке «Ruthenia» высказалось весьма критически даже об игре лучших актеров и актрис, в том числе и госпожи Бюрсе.

В конце 1808 года труппа была отправлена в Москву. Мелани Сент-Альб осталась «сверх штата» в петербургской труппе. Здесь она выступала с такими знаменитостями, как мадемуазель Жорж, актер Менвьель и др. Жорж тоже приехала в Россию в 1808 году. Вместе с ней Мелани выступала, в частности, в трагедии Расина «Ифигения в Авлиде». Жорж исполняла роль Клитемнестры, вызывая восторги публики и критики. Известный театрал С. П. Жихарев, назвавший мадемуазель Жорж «перлом нынешней французской трагедии», отметил, что в этой роли она была «восхитительна»[328].

О Мелани же говорилось в критическом отзыве «Ruthenia»:

«Госпожа Сент-Альб, в роли Ифигении, не обладает достаточно фигурой и дозволенным кокетством, у нее также недостаточно вкуса в одеянии, чтобы очень понравиться. Она, правда, верно отразила девическое в этом характере; ее выступление обладает определенной сердечностью и теплотой, однако плаксивость слишком пронизывает все. Постоянное нытье не подходит для героического театра, оно становится пародией»[329].

Стендаля очаровывала глубокая чувствительность, с какой Мелани читала свои роли. Но он замечал также ее склонность к меланхолии. Жалобы молодой женщины в конце концов начали ему досаждать. Любопытно в этой связи упомянуть, как подругу писателя обрисовал известный французский стендалевед Поль Арбеле: прелестная блондинка с голубыми глазами и тонкой фигурой; нежная, деликатная, легко ранимая, иногда, может быть, своими жалобными стонами надоедавшая своим друзьям[330]…

Мелани не сделала театральной карьеры в России. В ноябре 1810 года она вышла замуж за действительного статского советника Николая Александровича Баркова и покинула сцену.

Свое прошение в дирекцию императорских театров об увольнении до окончания срока контракта госпожа Сент-Альб мотивировала плохим состоянием здоровья, прилагая свидетельство французского врача в Петербурге. 17 января 1811 года она была уволена из французской труппы «по болезни»[331].

У Мелани было слабое здоровье, об этом еще писал своей сестре Стендаль. Но не это заставило ее отказаться от столь любимого ею актерского искусства. Решив принять предложение Н. А. Баркова, она должна была оставить сцену.

О том, что Мелани вышла замуж за русского дворянина, Стендаль, по всей вероятности, узнал только в 1812 году в Москве.

Прибыв 14 сентября в штаб-квартиру наполеоновской армии, Анри Бейль в тот же день бросился разыскивать Мелани «по всем пожарам»[332]. Он, по-видимому, надеялся ее найти в театре у Арбатских ворот, где выступала труппа Бюрсе (в конце Пречистенского бульвара. Впоследствии Стендаль называл Мелани также «Пречистенка», по своему искажая это трудное русское слово). Однако его поиски были безуспешны.

На следующий день, 15 сентября, пожар изгнал французов из дворца Апраксиных, где размещалась канцелярия графа Дарю. Вслед за обозом своего шефа двинулся в своей коляске по бульвару и Анри Бейль. И тут он увидел Аврору Бюрсе, которая со своим семейством тоже спасалась от пожара. Он помог ей выбраться из опасной зоны, но, как видно, не имел времени для разговора с нею. В дневниковых записях Стендаля кратко отмечено: «Она сказала, что г-жа Сент-Альб ей много рассказывала обо мне»[333].

Некоторые подробности о судьбе Мелани Стендаль узнал в первой половине октября от французского арфиста Огюста Феселя, которого он случайно встретил в Москве. За несколько дней до вступления в город наполеоновской армии она уехала в Петербург, почти окончательно поссорившись со своим мужем. «[…] Муж ее маленький, некрасивый и, по мнению г-на Феселя, очень ревнивый и очень нежный». Мелани беременна, и у нее едва хватит денег доехать до Франции…

Сообщая все эти сведения г-ну Руссу, служащему парижского нотариуса, которому Мелани доверяла ведение своих дел, Стендаль писал ему: «В настоящий момент Петербург совершенно отрезан от Москвы. Мне кажется, ей будет трудно переехать из Петербурга в Париж. Вероятно, она останется в Петербурге. Но как она договорится с мужем, и что с ним сталось в этой неразберихе?» Стендаль проявляет в этом письме трогательную заботу о судьбе Мелани и просит г-на Русса выяснить что-нибудь о ней и дать ему знать. «Если она приедет в Париж, она может поселиться в моей квартире […]. Я был бы в восторге. Будьте добры сказать ей об этом и устроить ее»[334].

Это великодушное письмо, свидетельствующее о благородстве характера Анри Бейля, не дошло до адресата. Вместе с другими документами наполеоновской армии оно было перехвачено «казаками» и впоследствии попало в московский архив.

Что стало с Мелани? Как сложилась ее судьба?

Из писем и дневниковых записей Стендаля известно, что он встречал ее в 1813 году в Париже, куда Мелани приехала лечить глаза. Как установили французские исследователи Андре Дойон и Ив дю Парк, в Париже она в декабре 1812 года родила дочь. В 1814 году Мелани отвезла девочку в Россию и через пару лет одна вернулась в Париж, окончательно порвав со своим мужем.

Мелани умерла в Париже в 1828 году. За два года до этого в Орле умерла ее четырнадцатилетняя дочь Софи, вероятно отданная кому-то на воспитание[335]. Мелани об этом ничего не знала и, по-видимому, вообще не интересовалась судьбою своей второй дочери после того, как она порвала с ее отцом.

В какую семью попала Мелани в России?

В одном из московских архивов оказались два письма некоего П. Баркова к Меланье Петровне, или к госпоже Melanie de Barcoff, как адресат значится на одном из этих писем, на котором сохранился сургучный оттиск печатки с изображением мертвой головы и скрещенных костей и с надписью на ободке: «Ainsi finit toute grandeur humaine»[336].

Сомнений нет! Эти письма адресованы подруге Стендаля (ее отца звали Пьер-Жан-Рене, отсюда отчество «Петровна»). Как выяснилось, автором этих сугубо личных писем явился Петр Александрович, брат Н. А. Баркова.

В письме от 30 октября [1811 года] из города Слонима П. Барков, обращаясь к «любезной сестрице Меланье Петровне» по-русски, как ей было угодно, выражает свое огорчение «всем неудовольствием», какое она имеет. Он умоляет ее стараться показывать преданность матушке, «равнодушнее переносить, если в чем она вас огорчит»… Все несчастье в том, что Меланья Петровна не знает русского языка… «Я все силы употребляю, – пишет П. Барков, – чтобы восстановить спокойствие семейственное, но истинно вам скажу, за глаза не имею надежды успеть в оном, хотя пишу к матушке»… «Что же касается до брата, то смело могу вас заверить, что он выполнит свое обязательство в рассуждении заемного письма, он дал мне в оном слово и я в том много уверен»…

Во втором письме от 24 декабря П. Барков поздравляет Меланью Петровну с наступающим новым годом, желает ей «лучшего здоровья и счастья» и выражает надежду в феврале быть у нее и тотчас исполнить ее желание, «то-есть поручиться за брата»[337].

Вышеупомянутое «заемное письмо» по всей вероятности играло решающую роль во взаимоотношениях Мелани с Н. А. Барковым.

В 1813 году Стендаль писал своей сестре Полине, что Мелани вышла замуж за русского генерала. Эта легенда распространилась в стендалеведческой литературе вплоть до наших дней. В действительности же генералом был П. А. Барков, автор упомянутых писем.

Петр Барков числился на военной службе с 1775 года, т. е. еще ребенком[338]. Это не удивительно, так как дворяне записывали на военную службу своих малолетних, а порою еще не родившихся детей, чтобы к моменту действительной службы у них было «старшинство» – чин повыше.

Таким образом уже в 1794 году П. А. Барков имел чин подполковника Изюмского легко-конного полка, а в 1799 году – генерал-майора Владимирского драгунского полка 3-ей Западной армии[339]. Шефом этого, с декабря 1812 года уланского, полка П. А. Барков состоял до 1814 года, когда это звание было упразднено[340]. Однако в списках генералитета 1811–1812 годов он числится «под судом». Это не означает, что он сидел в тюрьме.

Как оказалось, семейство Барковых преследовалось за долги в нескончаемых судебных делах, тянувшихся до 1846 года. Несмотря на то, что у Барковых был дом в Петербурге (в 3-ей адмиралтейской части[341]) и дом в Москве (в Хамовниках), имения в Орловской и Калужской губерниях, они нисколько не заботились об уплате своих долгов, изнуряя кредиторов «проволочкою», как говорится в одном из этих судебных дел[342].

Муж Мелани, Николай Александрович Барков, не был военным. Еще малолетним ребенком он числился «в службе» – «при Герольдии для определения к делам». В чине действительного статского советника он значился с 1800 года. Вплоть до 1816 года он все еще «при Герольдии для определения к делам», а в 1818 году – там же, но теперь – «не у дел»…

Матушка этих «примечательных» лиц, надворная советница Матрена Николаевна Баркова, происходила из весьма знатного рода Волконских, ведущего свое происхождение от Рюрика (IX век), Игоря и Святослава (X век). Дочь князя Николая Андреевича Волконского, Матрена Николаевна вышла замуж за Александра Петровича Баркова, которого в период, когда Мелани попала в эту семью, по-видимому, уже не было в живых. Кстати, Матрена Николаевна принадлежала к двадцать пятому «колену» (разветвлению) рода Волконских. Декабрист Сергей Григорьевич Волконский и мать Льва Николаевича Толстого, Мария Николаевна, принадлежали к двадцать шестому «колену» этого рода[343].

Не удивительно, что Матрена Николаевна не могла мириться с мыслью, что ее сын женился на французской комедиантке. К тому же Мелани несомненно была бонапартисткой. Живя в Москве в доме Барковых, она, безусловно, часто бывала в театре и общалась с французскими актерами и музыкантами, как видно из тех сведений, которые Стендаль получил от арфиста Феселя. Французские же актеры в то время подозревались в тайных связях с наполеоновскими шпионами[344]. То, что в доме Барковых с недоверием относились к Мелани, доказывает то обстоятельство, что она не желала получать письма, написанные по-французски, хотя русского языка не знала.

Мелани вряд ли была разорительной женой, судя по тому, что о ней известно. Но она обладала практическим умом и заботилась о своем будущем. Она уже однажды была замужем, за немецким дипломатом Юстусом Карлом Грюнером, который вскоре развелся с ней, чтобы жениться на немецкой аристократке. Мелани получала от Грюнера пожизненную пенсию, отпадавшую в случае ее вторичного замужества.

Собираясь на ней жениться, Н. А. Барков обещал ей «заемное письмо» – долговое обязательство на пятьдесят тысяч рублей в качестве компенсации за утраченную пенсию. Войдя в семью Барковых и узнав о ее долгах, Мелани, естественно, беспокоилась за свою дальнейшую судьбу, тем более, что ее муж уклонялся от выполнения своего обязательства. Как видно, Мелани обращалась за содействием к его брату, П. А. Баркову, и получила в ответ вышеупомянутые письма.

Судя по примечанию на французском языке на одном из этих писем, они хранились у Мелани и после ее смерти были пересланы в Россию.

«Заемное письмо» Мелани в конце концов получила, но денег – нет. И тут не помогли ей ни переписка с французским консулом в Петербурге, ни даже обращение к самому царю[345]…

Мелани умерла в возрасте сорока восьми лет, одинокой, но не бедной. Значительную часть своего состояния она завещала бедным студентам, чтобы они могли получить хорошее образование. Ее дочери Софи де Барков полагалась та сумма, которую ей должен был отец Софи. Составляя завещание, Мелани не знала, что ее дочь уже умерла… Что же касается ее мужа, то Мелани не только ничего не оставляла ему, но просила не сообщать ему о ее смерти. В случае же, если г-н де Барков станет оспаривать ее завещание, то она грозила опубликованием собственноручно составленных им бумаг, доказывающих неблаговидность его поступков…

Однако Н. А. Барков узнал о смерти своей супруги и оспаривал ее завещание, квалифицируя ее распоряжения как безумные, совершенные под влиянием посторонних лиц, которые воспользовались ее невменяемостью. Об этом свидетельствует публикация под заглавием «Странные распоряжения одного завещания. – Безумие. – Присвоение наследства», появившаяся в «Gazette des Tribunaux» 26 мая 1830 года. Эту публикацию и читал П. А. Вяземский в июне месяце того же года.

Судебная газета привела длинные выдержки из завещания г-жи де Барков, урожденной Гильбер, по заявлению истцов якобы подтверждающие ее безумие, и заключение суда по этому делу. Эти отрывки содержат не только обвинения и угрозы в адрес г-на Баркова, но также распоряжения покойной относительно ее погребения. Именно в этой части завещания Мелани Вяземский заметил «много странностей и романизма».

Мелани пространно выражала здесь свое отвращение к религиозной «торговле»: «Нет ничего более глупого, на мой взгляд, как покупка молитв»; «я предпочитаю присутствие одного друга во время этой печальной и последней церемонии всему шарлатанству представителей церкви»… Нуждаясь в дружбе «вплоть до могилы», Мелани высказывала опасение, что «люди, ремесло которых состоит в выставлении на показ внешних приличий», обвинят ее друга и душеприказчика в «самом скандальном, самом революционном безбожии»…

Мелани также писала о том, что она часто мечтала быть похороненной в семейной могиле, однако ее судьба – «жить одной, умереть покинутой и быть разобщенной в своей могиле»…

Странными могли показаться и ее желание, чтобы ее гроб не был заколочен гвоздями, и проникнутая мизантропией эпитафия, которую она себе придумала…

Суд не усмотрел в завещании г-жи де Барков признаки безумия и отказал истцам в иске.

В завещании Мелани отразилось характерное для артистических кругов отвращение к церковному лицемерию и к иезуитскому духу, восторжествовавшему в эпоху Реставрации.

Не известно, узнал ли Стендаль о смерти Мелани, читал ли он этот номер судебной газеты, к которой он проявлял большой интерес. (Из отчетов этой газеты писатель почерпнул основные сюжетные линии романа «Красное и черное».) Но он несомненно согласился бы с высказываниями Мелани относительно шарлатанства церкви.

Вернемся к Вяземскому. Читая опубликованные отрывки из завещания актрисы, он вспомнил, что видал ее у своей жены. Когда он мог встретить Мелани?

Князья Волконские были в родстве с князьями Трубецкими, Гагариными и др. Потомок рода Волконских, Н. А. Барков имел, по всему видно, доступ в дом родителей Веры Федоровны Гагариной и представил там свою жену-француженку. П. А. Вяземский женился на Вере Федоровне в 1811 году. В том же году он мог встретить Мелани в доме своей невесты. Изящная французская актриса, по-видимому, производила впечатление и запомнилась Вяземскому. Не удивительно, что он заинтересовался ее завещанием.

Что же касается Стендаля, то Мелани сыграла в его жизни не только эпизодическую роль.

В дни его молодости, любовь к этой актрисе давала писателю повод для анализа собственных чувств и развивала в нем умение глубоко проникать в человеческое сердце, улавливать реакции души. В период своей самой пылкой любви к Мелани Стендаль писал: «Я часто ищу страстей, чтобы быть счастливым; это не значит просить счастья в чистом виде, это значит просить тревоги. Но тревога подобного рода толкает меня на ухаживание за женщинами, помогает познавать человеческое сердце […]»[346].

Дневник Стендаля 1805–1806 годов отражает амплитуду колебаний чувств молодого человека, наблюдающего за любимой им женщиной и замечающего малейшие нюансы в ее поведении, в ее манере говорить, одеваться и т. д. «Сегодня вечером на ней была черная шляпа, к платью приколота роза, губы накрашены – вид вызывающей, яркой красавицы на празднике красоты. Но ее лицо было лицом Дездемоны: тихая грусть и невинность. В этом был какой-то диссонанс»[347].

Несмотря на страстную влюбленность, молодой писатель проявляет удивительную способность хладнокровно анализировать перипетии своих взаимоотношений с Мелани и гамму впечатлений, производимых любимой женщиной. История этой любви, как она отразилась в дневнике и письмах Стендаля, сыграла значительную роль в становлении его психологического мастерства.

На склоне жизни, в 30-х годах, писатель возвращается в автобиографических произведениях к дням своей молодости («Жизнь Анри Брюлара», «Воспоминания эготиста»). Мелани не раз возникает на страницах этих сочинений.

В 1840 году, набрасывая на нескольких страницах «Привилегии», которыми он хотел бы обладать, писатель снова называет «сердце Мелани»…

Подругу Стендаля напоминают и некоторые черты героини его неоконченного романа «Ламьель» (1839–1840).

Как и Мелани, Ламьель – уроженка Нормандии, высокая худощавая блондинка с голубыми глазами. В пятнадцатилетнем возрасте бойкая и смышленая крестьянская девушка попадает в аристократическую среду, которая наводит на нее нестерпимую скуку. Полная любопытства и энергии, Ламьель стремится познать жизнь, любовь. Однако ее похождения, жизненный опыт, приобретаемый ею, разочаровывает ее в людях: она ничего хорошего от людей не ждет… И этим она тоже напоминает Мелани.

Стендаль неоднократно вспоминал свою подругу среди тех женщин, которые могли притязать «на самую сильную страсть» с его стороны. Он ее также вспомнил, мечтая о том, что в 1900 году его «будут читать души, которые милы» ему, души, подобные Мелани[348].

С Ильей Эренбургом в Париже и в Парме

Мне довелось участвовать в работе ряда международных стендалевских конгрессов, дважды – с Ильей Григорьевичем Эренбургом: в сентябре 1966 года в Париже и в мае 1967 года в Парме. Прежде чем рассказать об этих незабываемых встречах, остановлюсь вкратце на истории своего знакомства с Эренбургом, тоже связанной с Францией и французской литературой.

Впервые я увидела Илью Григорьевича в 1938 году в Париже. В то время я еще понятия не имела ни о Стендале, ни о самом Эренбурге. Мне было восемнадцать лет. Захваченная политическими событиями, я носилась по Парижу (денег чаще всего не было, приходилось пешком проделывать большие расстояния, но таким образом я хорошо узнала этот удивительный город, каждый квартал которого имеет свое, неповторимое лицо). Я собирала средства для республиканской Испании, вместе с тысячами антифашистов участвовала в демонстрациях и митингах; в огромном Зимнем велодроме восторженно аплодировала пламенным призывам Долорес Ибаррури – Пасионарии, выступавшей в Париже от имени сражающейся Испании…

Вместе со своими друзьями, немецкими антифашистами, я посещала мероприятия, организованные Объединением немецких писателей в эмиграции[349]; зачарованно слушала рассказ «неистового репортера» Эгона Эрвина Киша на вечере во французско-немецком художественном кабаре[350]; переживала острые ситуации пьесы Бертольта Брехта «99 %»[351], разоблачавшей быт и нравы гитлеровской Германии…

Политические события разворачивались с неимоверной быстротой. Австрия уже была оккупирована, мюнхенский сговор подписан, но для многих из нас на первом плане все еще оставалась милая, многострадальная Испания.

Мои друзья, раненые бойцы 11-ой интербригады, эвакуированные в Париж, не пропускали ни одного случая узнать подробности о положении в стране, которая стала для них второй родиной. С ними вместе я и пришла послушать рассказ Эренбурга, приехавшего из Испании. Эта встреча была организована немецкими писателями. Зал был заполнен до отказа. Эренбург вошел в темном берете и плаще – казалось, он только что прибыл с фронта…

Вновь я увидела Илью Григорьевича спустя одиннадцать лет – в 1949 году. На сей раз – в его рабочем кабинете в Москве, на улице Горького. Тогда я уже знала Эренбурга как писателя. Его замечательный роман «Падение Парижа» напомнил мне пережитые во Франции драматические события 1939–1940 годов, «странную войну», оккупацию Парижа гитлеровскими войсками. Статьи Эренбурга военных лет, которые с огромным волнением читались и в тылу, в глубине России, где я тогда работала, и на фронтах Великой Отечественной войны, нужны были всем нам, советским людям, «как хлеб», по выражению К. Симонова[352].

Однако привело меня к Илье Григорьевичу не его творчество, и не Стендаль, хотя в то время я уже кое-что знала и об авторе «Красного и черного». Я заканчивала романское отделение Латвийского государственного университета и собиралась писать дипломную работу о поэзии Сопротивления Луи Арагона. Эта тема была мне бесконечно близка: мои друзья во Франции участвовали в движении Сопротивления. Литературы почти не было, мне посоветовали обратиться к Эренбургу.

В своем тесном, маленьком кабинете Илья Григорьевич показался мне высоким, грузным. Мне стало ужасно неловко, когда он начал искать для меня книги на нижних полках, согнувшись в три погибели. Я еле осмелилась оглядеться вокруг – на знаменитую коллекцию трубок, которая тогда еще висела над небольшим диваном, на картины Фалька, известных французских художников, на множество книг – скромные старинные томики и разноцветные корешки современных изданий… И облегченно вздохнула, когда Илья Григорьевич бросил поиски и отправил меня к Лиле Юрьевне Брик, сестре Эльзы Триоле – она получала от Арагона все его книги.

Прошло несколько лет. Дипломная работа была давно защищена, один экземпляр отправлен Илье Григорьевичу в знак признательности. Вдруг получаю письмо от Л. А. Зониной, секретаря Эренбурга. Оказалось, ему понравилась моя работа, при встрече с Арагоном в Москве он попросил его ознакомиться с нею, а когда Арагон вернул ее со своими замечаниями, Илья Григорьевич поручил Зониной сообщить мне их общий смысл. Это вернуло меня опять к творчеству Арагона. Хотелось осмыслить его по-новому, серьезнее и глубже. Но судьба уготовила мне другое – это был Стендаль, который вновь привел меня к Эренбургу.

В республиканской библиотеке в Риге, где я работала, оказались неизвестные рукописные заметки Стендаля, и до того неразборчивые, что смысл их нельзя было уловить. Я погрузилась в творчество Стендаля, начала детально изучать его биографию. Постепенно смысл его записей стал мне раскрываться, я начала готовить их публикацию. В этой связи я и решила написать Илье Григорьевичу о трудностях, с которыми сталкивалась. Хотелось закончить работу к 175-летию со дня рождения Стендаля.

Эренбург очень заинтересовался этой публикацией, сообщил о ней Арагону и послал ему фотокопию странички Стендаля. Арагон попросил известного знатока стендалевских рукописей Анри Мартино высказаться по этому поводу. Мартино подтвердил: да, это действительно Стендаль, и написано в «дьявольский день»[353]…

Через несколько месяцев, в апреле 1958 года, Илья Григорьевич сообщил мне, что Арагон в Москве, и указал его адрес и телефон. Благодаря Эренбургу, я смогла лично познакомиться с любимым поэтом. Эта встреча совершенно неожиданно вдохновила и «неистового» Арагона, как его называл Эренбург. С нею связана статья Арагона «О Стендале и о XX веке»[354]. У меня же остались в памяти живой, темпераментный рассказ Арагона о некоторых явлениях французской литературы, стройная фигура красивого седого писателя, после продолжительной беседы позвавшего меня обратно с другого конца длинного коридора гостиницы «Москва», потому что я не попрощалась с Эльзой Триоле (она в это время обсуждала сценарий кинофильма «Нормандия – Неман» со своими соавторами, К. Симоновым и Ш. Спааком, и мне показалось неуместным ее беспокоить).

Я стала переписываться с Эренбургом, а иногда и бывать у него. (Очень жаль, что небольшая квартира Ильи Григорьевича на улице Горького не была сохранена как квартира-музей выдающегося писателя и борца за мир, живое свидетельство его тесной связи с мировой культурой XX века, не только благодаря многочисленным произведениям искусства, подаренным Эренбургу самими художниками: Пикассо, Матисс, Марке, Шагал, Фальк и др., множеству книг с дарственными надписями их авторов – писателей разных стран, но также потому, что стены этой квартиры видели многих замечательных деятелей мировой культуры, посещавших Эренбурга и оставивших неизгладимый след в его воспоминаниях, переписке и во многих других документальных материалах.)

Илья Григорьевич не только проявлял большое внимание к моим стендалевским занятиям, но и подсказал мне тему, натолкнув меня на мысль изучить историю записки Стендаляк Вяземскому. Когда он узнал, что я готовлю к печати статью «Стендаль и Вяземский», он написал мне, что ждет ее «с большим нетерпением». Вместе с тем идея, подсказанная Эренбургом, открыла передо мной широкую перспективу: оказалось, что область «Стендаль и Россия» таит в себе еще много белых пятен, нетронутой целины.

Побывав в музее Стендаля в Гренобле или в стендалевских местах в Италии, Илья Григорьевич делился со мною своими впечатлениями. «Я на днях приехал из Италии, – писал он 2 декабря 1959 года. – Будучи там, я поехал в Чивиту-Веккию, чтобы посмотреть стендалевские места. Никто в этом городе, даже в «Культурном центре» не знает, кто такой Стендаль. Старый дом французского консульства сгорел во время войны. В Риме я видел гостиницу «Минерва», где останавливался Стендаль. Хозяин ее сказал мне, что кроме писателя Форстера никто из литераторов в этой гостинице не проживал». (Положение несколько изменилось после стендалевского конгресса в Чивитавеккье и Риме в марте 1964 года.)

Через год Илья Григорьевич снова побывал в Италии. 5 января 1961 года он вернулся в Москву и в тот же день вылетел в Швецию, на сессию Всемирного Совета Мира, вице-президентом которого он был. Перед отъездом он попросил своего секретаря, Н. И. Столярову, сообщить мне, что он был в Турине на стендалевской выставке, видел там изумительный портрет Стендаля работы Лемана и т. д. Одновременно Илья Григорьевич послал мне программу этой выставки и сопровождавших ее докладов.

Илья Григорьевич всячески пытался содействовать тому, чтобы я могла принять участие в стендалевских конгрессах, на которые меня приглашали. 9 апреля 1966 года он сообщил мне: «Я получил […] от председателя общества друзей Стендаля приглашение на встречу в сентябре в Париже. Был бы рад узнать, получили ли Вы такое же. Посылаю на всякий случай проспект этой встречи». Когда он узнал, что я тоже поеду в Париж, он искренне обрадовался.

Свой рассказ о конгрессах начну с того, что всякий раз, когда поездка висела на волоске из-за задержек с визой во французском или в итальянском посольствах, имя Эренбурга меня очень выручало. В итальянском, например, когда я доказывала, что должна вылететь на следующий же день, чтобы не опоздать на конгресс, сначала разводили руками: «Ну и летите!», но стоило мне упомянуть Эренбурга, как все улаживалось очень быстро. Илья Григорьевич потом со смехом рассказал, что ему позвонили из посольства и спросили, не возражает ли он против моей поездки в Парму, на что он ответил, что не только не возражает, но просит срочно предоставить мне визу.

На V Международный стендалевский конгресс в Париже в сентябре 1966 года собрались ученые из многих стран. Среди них – старейший стендалевед Фердинанд Буайе, первые работы которого появились почти за полвека до этого; профессор гренобльского университета Виктор дель Литто – «Папа» стендалеведов после смерти Анри Мартино и др. Среди участников было также немало специалистов в других отраслях, как, например, детский врач Бруно Пинкерле из Триеста и инженер-металлург Анри Бодуэн из Парижа. Для них Стендаль – хобби, тем не менее они опубликовали серьезные исследования, посвященные французскому писателю.

Открытие конгресса состоялось в очень светлом и уютном зале (одна боковая стенка – сплошное стекло, за ним – зелень) в цокольной части прекрасного здания ЮНЕСКО. (Мы имели возможность ознакомиться с этим зданием с внутренними садиками, построенным в 1955–1958 годах по проекту американского, итальянского и французского архитекторов; с украшающими его фресками Пикассо, керамическими декорациями Миро, скульптурой Генри Мура и произведениями многих других художников.)

Темой первого дня работы конгресса было мировое значение Стендаля. Выступали представители разных стран, в том числе и стендалевед из Японии, Мити Катаока – первая японская женщина, получившая ученую степень доктора наук в Сорбонне. Она поразила всех рассказом о необычайной популярности романа «Красное и черное» в ее стране (мы еще вернемся к этому вопросу в заключительном очерке).

Особое внимание привлекало имя Эренбурга, которому предстояло выступить первым. Однако в тот день Ильи Григорьевича не было. Тяжелая болезнь супруги задержала его в Москве. Все вопросы, относящиеся к СССР, адресовались мне. Были и курьезные моменты, свидетельствовавшие о том, что в то время о советском стендалеведении на Западе судили главным образом по сочинениям писателя А. К. Виноградова, содержащим не только исторические факты, но и много художественного вымысла. Кстати, еще в 1933 году во французском журнале «Гиппократ» были опубликованы главы из повести А. К. Виноградова «Потерянная перчатка» с подзаголовком: «Стендаль в Москве в 1812 году. По неизданным документам».

Широкой известностью пользовался также очерк Эренбурга «Уроки Стендаля», но интерес к нему за рубежом в те годы был вызван не столько значительностью размышлений автора о писательском труде, сколько нападками на него со стороны некоторых наших критиков. (К счастью, эта критика, похожая на избиение, отжила свой век; очерк же Эренбурга сохранил свою актуальность, более того, мысли автора о правде в искусстве сегодня особенно актуальны.)

На второй день конгресса, во время торжественного приема в городской ратуше Парижа – Отель де Виль, вдруг появился Илья Григорьевич. Я почувствовала истинное облегчение. Нам показали записи Н. С. Хрущева и Джона Кеннеди в книге почетных гостей. Во всем проявлялось дружелюбное отношение к нашей стране, где за два месяца до этого с официальным визитом побывал президент Французской Республики, генерал Шарль де Голль.

Илья Григорьевич был очень утомлен поездкой и пережитыми волнениями, связанными с болезнью жены. В тот же день он выступил на конгрессе с краткой речью. Он говорил об актуальности романов Стендаля («живы страсти – живы и герои»), о популярности творчества французского писателя в СССР, где его произведения издаются миллионными тиражами. Эренбург читал свою речь сидя за длинным столом президиума. Рядом сидел Виктор дель Литто, который с улыбкой поглядывал на него, очень довольный тем, что Эренбург все же выступает на конгрессе (еще утром в кратких сообщениях о первом заседании газеты выражали сожаление по поводу того, что Эренбург не смог приехать).

Этот день заседаний был посвящен теме «Стендаль и театр». С блестящей импровизированной речью выступила, в частности, старейшая актриса и режиссер театра «Комеди Франсез» Беатрис Дюссан, рассказавшая о значении этого театра в жизни молодого Стендаля. Директор музея театра Ла Скала Джампьеро Тинтори говорил о Стендале и итальянской опере. Итальянская музыка и театр Ла Скала сыграли большую роль в духовной и эмоциональной жизни французского писателя, посвятившего этим темам много вдохновенных страниц…

Заключительное заседание конгресса состоялось в амфитеатре Музея естествознания Ботанического сада. Стендаль часто бывал в этом доме, когда выдающийся натуралист Жорж Кювье был директором музея, при котором жила семья Кювье и по субботам принимала гостей. Не случайно вопрос о связях писателя с учеными его времени занимал важное место в разнообразной тематике докладов этого дня.

Илья Григорьевич не присутствовал на заседании, но принял участие в экскурсии к берегу Марны. Во время обеда в саду небольшого ресторана в Варенн на Марне Эренбург с довольной улыбкой наблюдал за тем, как Виктор дель Литто, взяв меня за руку, обошел со мною длинный стол, провозглашая здравицу за дружбу между народами Востока и Запада. Дель Литто потянул было с нами и стендалеведа… аббата, но тот отмахнулся (позже он, извиняясь, объяснил мне причину: «Я безумно стесняюсь…»).

Сразу же после конгресса Илья Григорьевич уехал в Везеле, где ему предстояло выступить на симпозиуме, посвященном Ромену Роллану. Вскоре в Париже должна была состояться и встреча исследователей творчества Эмиля Золя, на которую Эренбург также был приглашен.

Мне еще посчастливилось застать Марию Павловну Роллан в Париже и передать ей томик стихов Марины Цветаевой, изданный в Москве в 1961 году, а также книгу З. М. Гильдиной «Ромен Роллан и мировая культура» (Рига, 1966). С Зоей Моисеевной Мария Павловна встречалась в свое время в Москве в Гослитиздате, где она побывала вместе с Роменом Ролланом.

Встреча с многолетней спутницей великого писателя, простота и душевность Марии Павловны, строгая обстановка рабочего кабинета в ее квартире на бульваре Монпарнас произвели на меня глубокое впечатление. Повеяло атмосферой духовного величия, которой, казалось, проникнуто все в доме Ромена Роллана…

Среди разнообразных впечатлений этих насыщенных событиями дней отмечу еще церемонию возложения цветов на могилу Стендаля на кладбище Монмартр, где захоронены многие выдающиеся писатели и художники: Генрих Гейне, Альфред де Виньи, Александр Дюмасын, братья Гонкуры, Фрагонар, Дега и др. Участники конгресса из Пармы привезли фиалки (пармские фиалки почти постоянно лежат на могиле Стендаля, это уже стало традицией).

Интересна история этой могилы. Первоначально она находилась на другом участке кладбища. По мере того, как Париж разрастался, этот участок все более потеснили, провели над ним мост. Под этим мостом, в темноте и сырости, оказалась и могила Стендаля. В 1892 году известный стендалевед Казимир Стриенски и другие страстные почитатели Стендаля, собрав по подписке деньги, заменили новым обветшавший памятник, установленный кузеном писателя, Роменом Коломбом. А в 1962 году стендалеведы во главе с Виктором дель Литто добились перенесения могилы писателя, над которой с грохотом проносились поезда, в другое, светлое и спокойное место. Там-то и состоялась упомянутая церемония.

Особое место среди впечатлений двух недель, проведенных мною тогда в Париже, занимал сам город. Я вновь побывала здесь после двадцати шести лет. Изменился ли Париж за эти годы?

В 1945 году Эренбург сочинил стихи, которые я не раз вспоминала в разных ситуациях. Приведу два отрывка:

Париж не лес, и я не волк,

Но жизнь не вычеркнуть из жизни.

А жил я там, где сер и сед,

Подобен каменному бору,

И голубой и в пепле лет,

Стоит, шумит великий город.

Прости, что жил я в том лесу,

Что все я пережил и выжил,

Что до могилы донесу

Большие сумерки Парижа.

И мне запомнился Париж «седым»… Древний город оказался помолодевшим. От патины веков были очищены Триумфальная арка, церковь Санкт-Мари Мадлен на площади Мадлен, другие исторические здания и монументы. К. счастью, нетронутым оказался собор Парижской богоматери с его многочисленными статуями и «химерами»… На больших бульварах, прежде таких уютных, появились кричащие рекламы, много неонового света… Но стоило свернуть в сторону от запруженных туристами городских артерий, как перед глазами возникали давно знакомые картины непринужденного образа жизни парижан, о котором Эренбург писал в том же стихотворении:

[…] Там с шарманкой под окном

И плачет и смеется вольность[355].

Еще в Париже было решено, что следующий раз стендалеведы соберутся в Парме в мае 1967 года. Об этом VI Международном стендалевском конгрессе расскажу подробнее, не только потому, что он был грандиозно организован и привлек большое внимание прессы, радио и телевидения, но также потому, что в это время мне посчастливилось больше общаться с Эренбургом: мы жили в одной гостинице, часто бывали вместе на разных мероприятиях конгресса.

Как уже рассказано выше, у меня были трудности с итальянской визой, но был билет на самолет линии «Алиталия», заранее заказанный организаторами конгресса. Илье Григорьевичу же пришлось лететь через Париж.

Самолет Москва – Милан летел над Швейцарией. Над Цюрихом и цюрихском озером он уже снижался. Взору предстала величественная панорама Альп: островерхие ледники, покрытые вечным снегом хребты, темно-зеленые склоны гор, изрезанные речками и селениями долины… Переночевав в Милане, я поехала в Парму, небольшой город на севере Италии, основанный во втором веке до н. э. на месте этрусских поселений. Парма знаменита не только своими бесчисленными памятниками искусства, но и своей кухней, а также тем, что этот город является местом действия известного романа Стендаля.

В тот же день, 20 мая, прибыл в Парму и Эренбург. Нас поместили в фешенебельную гостиницу «Жоли – Стендаль». В холле сразу же бросилось в глаза большое панно на стендалевские темы, чем-то напоминавшее мне рисунки Пушкина. С автором панно, художником Карло Маттиоли – одним из лучших иллюстраторов произведений Стендаля, мы вскоре познакомились на конгрессе.

Вечером нас угостили образцами пармской кухни в одном из ресторанов (ни одна трапеза не обходится в Парме без знаменитого сыра «пармезан», который добавляют к самым разным блюдам, и без сушеной ветчины, нарезанной тонкими, как бумага, прозрачными розовыми ломтиками).

На следующий день нас повели завтракать в гостинице «Кампана» («Колокол»), где жил Леонардо да Винчи во время своего пребывания в Парме. В тех же скромно побеленных стенах, видевших великого мастера эпохи Возрождения, сидели мы с организаторами конгресса и оживленно беседовали.

Мэр Пармы Энцо Балдасси рассказывал о своем городе, где около сорока процентов жителей голосовали за коммунистов. Член КПИ, Балдасси тем не менее находил общий язык с очень богатым и влиятельным президентом пармского туристического общества Франческо Борри, который тут же присутствовал.

С нами были и Виктор дель Литто, Ив Гандон – президент французского Пен-клуба, парижский издатель Жан Дюкурно, супруги упомянутых лиц и несколько членов пармской группы Друзей Стендаля. Один из них, адвокат Джакомо Миацци – также член итальянской Академии гастрономии, рассказал о том, что он будет защищать Виктора дель Литто против флорентийского издателя Джентиле, обвинившего его в диффамации (Виктор дель Литто разоблачал в печати корыстные намерения Джентиле, купившего у потомков итальянского антиквара и друга Стендаля в Чивитавеккье Донато Буччи библиотеку писателя и не допускавшего к этим интересным материалам исследователей).

Жан Дюкурно поделился своими планами факсимильного издания собрания сочинений Стендаля…

Незаметно перешли к разговору о войне (Энцо Балдасси был одним из самых молодых партизан, освободивших Парму в апреле 1945 года). Вспомнили блокаду Ленинграда. Всех присутствовавших на этом завтраке глубоко взволновал рассказ Эренбурга о том, как в 1945 году на выставке собак в Ленинграде несколько высохших старушек показывали посетителям своих собачек, переживших блокаду[356]…

В тот же день организаторы конгресса повезли нас в Мамиано, в предгорьях Апеннин, в имение профессора-искусствоведа римского университета Луиджи Маньяни, у которого была одна из самых крупных коллекций картин Джоржо Моранди, умершего в 1964 году. Луиджи Маньяни, уроженец Пармы и большой почитатель Стендаля, тоже собирался принять участие в работе конгресса. Он специально приехал в свое имение, чтобы показать Илье Эренбургу картины художника, который его очень интересовал.

В холле большого дома, окруженного красивым парком, расположились друг против друга хозяин дома и Илья Григорьевич, а за ним – остальные гости. Слуга в ливрее приносил и уносил одну за другой картины Моранди, почти исключительно натюрморты: скрипка, труба и мандолина; кувшины; кувшин с розами; графины; бутылки и т. д. Был показан также очень своеобразный пейзаж: левая часть картины – сплошная глухая светло-серая стена, справа – просвет голубого неба, блекло-зеленая зелень на фоне крыш и стен домов. Тона всех картин – неяркие, спокойные, минорные. Поражало разнообразие оттенков: серого, желтого, коричневого, фиолетового. Дух этой живописи как-то очень соответствовал самому хозяину дома, производившему впечатление утонченного, меланхоличного интеллигента.

Илье Григорьевичу очень понравились картины Моранди. Он внимательно разглядывал каждую из них, делясь своими впечатлениями и расспрашивая о художнике и о судьбе других его полотен. Луиджи Маньяни хорошо знал Джорджо Моранди, который был его другом. (За два года до этого Эренбург писал в книге «Люди, годы, жизнь»: «Мне обидно, что только к концу моей жизни я увидел в миланской коллекции холсты замечательного художника – Моранди. […] При всей их философской глубине, в них нет рассудочности, сухости – они взывают к миру эмоций».)[357]

Затем хозяин дома повел нас в зал, где висели картины старых мастеров. Он показал нам также этрусскую головку из своей коллекции. Прощаясь с нами, Луиджи Маньяни с грустной улыбкой преподнес мне огромную розу, такую красивую, что мне жаль было оставлять ее в гостинице, и я подарила ее милой и скромной госпоже Борри, у которой в тот день были именины.

Утомленный поездкой в Мамиано, Илья Григорьевич не пошел с нами на прием к Франческо Борри, где собрались стендалеведы, прибывшие к этому времени в Парму. Среди них оказалось много знакомых по парижскому конгрессу. Была там и итальянка русского происхождения, приехавшая из Милана, главным образом, ради того, чтобы лично познакомиться с Эренбургом (она занималась переводами русской литературы).

Большое, впечатление производил сам старинный дом Борри, принадлежащий древнему роду этой семьи уже шесть веков: мраморный саркофаг с фигурой лежащего ребенка в нише лестничной площадки; роспись на потолках; фрески; много картин, в том числе женский портрет кисти друга Леонардо да Винчи…

На следующий день в актовом зале пармского университета, стены которого украшали картины, состоялось торжественное открытие конгресса. Илью Григорьевича пригласили в почетный президиум, где сидели главные организаторы конгресса, некоторые высокопоставленные итальянские деятели и мэры Пармы и Гренобля.

На конгресс съехались более двухсот стендалеведов и гостей из многих стран, на нем были представлены все континенты. Рядом с японкой можно было видеть черную как смоль, словно выточенную из эбенового дерева африканку – аспирантку гренобльского университета.

В первый же день конгресса состоялся прием его участников в городском управлении Пармы. С приветственной речью выступил мэр, Энцо Балдасси. Перед ним стояли флажки всех стран, представленных на конгрессе, в том числе и СССР. После торжественной части мэр пригласил Илью Григорьевича и меня в свой кабинет. Вскоре к нам присоединились вездесущие журналисты.

Илья Григорьевич преподнес мэру картину ленинградского художника. Затем он дал журналистам небольшое интервью, в ходе которого он сообщил, что приехал в Италию не только для участия в конгрессе, но и для того, чтобы вручить скульптору Джакомо Манцу Ленинскую премию мира.

На следующий день мне также довелось присутствовать на интервью Ильи Григорьевича журналисту итальянского телевидения. Это было во время экскурсии в Сакка, на живописном берегу широкой горной реки По, отделявшей во времена Стендаля герцогство Парма от австрийских владений.

Почти у того самого места, где герой «Пармской обители» Фабрицио переправился через реку, спасаясь от преследователей, сидел на каменных ступеньках Илья Григорьевич и отвечал на вопросы сидящего рядом журналиста. Оператор нацелил на них объектив телекамеры. Стендалеведы с интересом наблюдали за ними. (Позже я увидела эту сцену по телевизору в холле гостиницы: передавали хронику. Сначала показывали папу римского на церковном празднике, затем кадры военных действий на Ближнем Востоке и во Вьетнаме, а после этого – Илью Эренбурга на берегу По.)

В тот же день Илья Григорьевич выступил на очередном заседании конгресса, которое состоялось в Институте Верди (Instituto di Studi Verdiani).

«Со смущением я решаюсь выступить перед вами, – начал он свою речь, – перед специалистами, изучившими любую строку Стендаля, любой эпизод его жизни. Я не смею назвать себя стендалистом, я просто с ранней молодости страстно любил и люблю Стендаля».

Говоря о восприятии Стендаля читателями, Илья Григорьевич сказал: «Даже соотечественники Анри Бейля по-разному смотрели и смотрят на Стендаля […]. Весьма трудно объединить эти суждения и сказать, что думают о Стендале французы. Что же сказать о понимании Стендаля русскими читателями, которых немало […]? Вероятно, у различных читателей создавались различные образы Жюльена Сореля, Фабрицио, Люсьена Левена, ведь чтение – это творческий процесс, и любой читатель восполняет текст своим воображением, которое связано с биографией, с душевным опытом, с особенностями характера».

Илья Григорьевич рассказал, что когда он в 1924 году писал роман «Рвач», он не отдавал себе отчета в том, насколько им тогда владел образ Жюльена Сореля.

В связи с очерком «Уроки Стендаля» Эренбург остановился на вопросе о тенденциозности и правдивости писателя: «Тенденциозность не может помешать художнику, если он искренен и помнит законы искусства». «В своих книгах Стендаль искал не правдоподобности, а правдивости, реализм его не подчинен догме, он – ощущение, осознание реальности мира и сердца. […]. Может быть в этом разгадка любви русских читателей к Стендалю».

Эренбург говорил также о том, что Стендаль, «француз с головы до ног, француз в попытке логически осмыслить алогическое, француз в иронии, француз в политических страстях эпохи […], не боялся бросать вызов тому тупому патриотизму, который не возмущается пороками своей родины и не признает достоинств других народов».

В заключение Илья Григорьевич призвал участников конгресса «сделать все, чтобы оградить великие ценности прошлого и неведомое нам завтра от непоправимого разрушения. Таков наш долг», – сказал он.

Речь Эренбурга, произнесенная на французском языке, произвела глубокое впечатление на слушателей. Как все выступления на конгрессе, она была записана на пленке[358].

Главными темами пармского конгресса были: «Пармская обитель»; взгляды Стендаля на изобразительное искусство и музыку. Не останавливаясь на многочисленных докладах, посвященных разным аспектам этих тем, упомяну лишь некоторые выступления.

Профессор Франко Симоне из Турина говорил об оригинальном восприятии Италии в «Пармской обители» – итог многолетних наблюдений Стендаля итальянской действительности, его занятий искусством и историей Италии, работы над «Итальянскими хрониками». Профессор Виктор Бромберт из Йельского университета (США) рассматривал темы свободы в «Пармской обители», в частности, свободу самопознания и становления героя, Фабрицио.

Упомянутая выше Беатрис Дюссан из театра «Комеди Франсез» останавливалась на вопросе о сценичности «Пармской обители», о близости различных эпизодов романа к театру. (В молодости Стендаль увлекался драматургией, лелеял разные замыслы, набрасывал отдельные сцены, но так и не создал ни одной пьесы. Однако увлечение писателя театром не пропало даром. Оно отразилось и в стиле его романов и новелл. Не случайно по произведениям Стендаля создано много кино– и телефильмов, даже написаны пьесы[359].)

Кстати, профессор Ричард Н. Коу из Варвикского университета (Англия), выступивший с докладом о «Пармской обители» как о политическом романе, оказался также большим ценителем советской детской литературы, которую он переводил для английской детворы. В 1967 году в издательстве Оксфордского университета вышел его свободный перевод «Айболита». Р. Н. Коу рассказал мне, что Корней Чуковский вызывал у него «безграничный энтузиазм».

Заседание конгресса, посвященное взглядам Стендаля на изобразительное искусство, состоялось в знаменитой Палатинской библиотеке, основанной в XVIII веке и обладающей большим собранием редких книг и рукописей, более сорока тысяч гравюр. Все стены зала конференций занимали книги в кожаных переплетах, расставленные по формату и по алфавиту: самые маленькие томики вдоль расписного потолка.

Среди выступавших на этом заседании был и профессор Луиджи Маньяни. Он говорил об эстетических воззрениях Стендаля и их отражении в романах писателя. Директор Палатинской библиотеки Анджело Чаварелла рассказал о редком экземпляре «Истории живописи в Италии» Стендаля, который был подарен автором итальянскому литератору Камилло Угони.

Эту книгу, как и другие редкие издания произведений Стендаля с его надписями и пометками можно было видеть тут же, в библиотеке, на большой выставке, организованной Палатинской библиотекой совместно с музеем театра Ла Скала. Много документов и портретов иллюстрировали музыкальный мир Италии эпохи Стендаля, гравюры – произведения любимых писателем итальянских художников. Была выставлена и партитура оперы «Пармская обитель», подаренная Палатинской библиотеке автором, французским композитором Анри Согэ (либретто Армана Люнеля).

Заключительное заседание конгресса проходило в средневековом замке Соранья, в восьми километрах от Пармы. На нем присутствовали также хозяин замка, принц Мели Лупи ди Соранья, и его супруга, замечательно красивая женщина с величественной осанкой.

Замок Соранья, воздвигнутый в VIII веке в качестве крепости, с мощными четырехугольными башнями, выступающими по углам огромного квадратного строения, является одной из достопримечательностей пармской провинции. В залах много фресок, гобеленов, картин, больших зеркал, позолоты, старинной мебели; стены обтянуты шелком… Принц рассказал нам, что один из американцев, попавших в этот замок в конце войны, с изумлением воскликнул: «How many dollars!»[360].

Хотя замок и принадлежит семье Соранья, его исторические ценности учтены государством и не подлежат распродаже. Часть замка доступна туристам для осмотра. (Портье, водивший туда туристов, получал 20 % входной платы в качестве вознаграждения.)

После заседания в одном из этих прекрасных залов, в котором довелось выступить и мне с докладом, участников конгресса угощали в парке замка прохладительными напитками.

Там же, в парке, итальянская журналистка Эмануэла Каранта (принцесса Кречулеско) брала интервью у Ильи Эренбурга. К ним присоединилась и хозяйка дома, Виолетта ди Соранья.

Журналистка спросила Эренбурга, что его привлекает в Стендале? Илья Григорьевич ответил, что Стендаль его больше всего привлекает своими политическими тенденциями. Считает ли он, спросила Эмануэла Каранта, что конгресс друзей Марселя Пруста, например, также собрал бы столько участников, в том числе из Японии, Индии, СССР? Илья Григорьевич ответил отрицательно, объясняя это тем, что Пруст отгородился от мира…

Речь шла также о русской литературе. В связи со своим замечанием о глубокой человечности Толстого, Достоевского, Чехова, Илья Григорьевич сказал, что русские писатели «обладали большой свободой духа. Свобода духа необходима писателю».

Вопросы касались также самого Эренбурга, когда он начал писать и др. Является ли он еще «большевиком», спросила Эмануэла Каранта. «Все еще, несмотря на некоторую растерянность», ответил Илья Григорьевич…

Это интервью было через несколько месяцев опубликовано во французском периодическом издании «Нувель Литерер» и в пармской газете[361] как последнее интервью Эренбурга западному журналисту (Илья Григорьевич умер 31 августа 1967 года). Однако в действительности оно не было последним. Я была свидетельницей еще одного интервью, но об этом расскажу ниже.

В дни конгресса мы имели возможность ознакомиться и с архитектурными памятниками и Национальной галереей Пармы. Нам посчастливилось увидеть все, что в Парме связано с Корреджо. Неописуемо впечатление, производимое величественной фреской «Успение Марии» купола пармского собора. Вихрь небесных и вместе с тем таких земных, живых, нежных и сильных фигур Корреджо, парящих в облаках; золотое сияние, проникающее теплые тона палитры великого художника; все это в сочетании с органной музыкой, звуки которой наполняли собор, – потрясающее, незабываемое переживание. В Парме я вполне оценила суждение Стендаля о том, что Корреджо сумел «выразить красками» чувства, «которые после него сумели запечатлеть на бумаге только Чимароза и Моцарт»[362].

В книге «Рим, Неаполь и Флоренция» Стендаль писал: «Замечательные фрески Корреджо задержали меня в Парме […]. «Благословение Мадонны Иисусом» в библиотеке растрогало меня до слез. […]. Никогда не забыть мне опущенных глаз богоматери, страстной ее позы, простоты ее одежд. Что сказать о фресках монастыря Сан-Паоло? Может быть, тот, кто их не видел, вообще не представляет себе силы воздействия, какой обладает живопись»[363].

Писатель не раз упоминает любимого художника в «Пармской обители». У его юного героя, Фабрицио, «выражение лица как на полотнах Корреджо»[364]…

В этом произведении упомянуты также творения Пармиджанино, «величайшего из пармских художников, уступающего лишь божественному Корреджо»[365]… Грация женских фигур Корреджо естественна, грация же фигур Пармиджанино изысканна, утонченна, она свидетельствует о новом стиле в искусстве, о стиле маньеризма. Вместе с тем этот мастер во многом близок к своему учителю Корреджо. В этом можно было убедиться по фрескам Пармиджанино в импозантной церкви «Ла Стекката» и по другим его шедеврам в Парме.

В дни конгресса мы посетили также монастырь, по которому назван роман Стендаля, и который упомянут в последней главе «Пармской обители»: отказавшись от сана архиепископа, Фабрицио удалился в Пармскую обитель, расположенную в лесу близ реки По, в двух милях от Сакки.

Монастырь основан в XIII веке, богато украшен фресками. Квадратный внутренний двор обрамлен великолепной аркадой. С начала XX века в Пармской обители размещено государственное профессиональное училище.

На пути к монастырю мы остановились в городке Сакка. В ресторане под названием «Траттория Стендаль» нас угостили обедом. На фасаде этого здания хозяином ресторана установлена памятная доска, на которой выгравирована длинная надпись. В ней утверждается, что эта местность вдохновила Стендаля на создание «Пармской обители», и что «дух» писателя еще сегодня витает над землей Сакка вместе с воспоминанием о Клелии Конти и Фабрицио дель Донго…

После трапезы в «Траттории Стендаль» были объявлены результаты конкурса на приз «Пармская обитель» (всего на конкурсе было представлено сто двадцать две картины).

В рельефном изображении Пармская обитель увековечена также на памятной медали, выгравированной художником Карло Корви к стендалевскому конгрессу. На другой стороне медали – рельефный портрет Анри Бейля.

После закрытия конгресса большая группа стендалеведов и гостей осталась еще на несколько дней в Парме. Илья Григорьевич не остался с нами. За ним приехали товарищи из советского посольства в Риме, чтобы отвезти его туда на машине и организовать вручение Джакомо Манцу упомянутой премии.

В тот день, вернувшись в гостиницу, я застала Илью Григорьевича в холле с двумя молодыми мужчинами. Эренбург подозвал меня и представил «наших ребят из посольства». Мы очень весело беседовали о Парме, о пармской кухне, а затем, уже без Ильи Григорьевича, я рассказала товарищам, как хорошо его приняли на конгрессе. Один из них сказал: «Я давно знаю Эренбурга. Наш Илья – мировой парень». Меня это очень рассмешило, и вместе с тем я задумалась – как удивительно молод душой Илья Григорьевич, сколько в нем жизни, несмотря на усталость, как он умеет найти общий язык с людьми, говорить с ними как равный с равными, не поступаясь, однако, своими принципами, своими убеждениями.

Перед отъездом из Пармы Илья Григорьевич пригласил меня навестить его в Риме (я намеревалась провести там неделю). Прежде чем рассказать об этой своей последней встрече с Эренбургом, поделюсь еще некоторыми впечатлениями о событиях этих дней.

После окончания работы конгресса состоялись интересные экскурсии по музеям Пармы и к достопримечательностям пармской провинции. Мы посетили ряд средневековых замков с звучными названиями: Фонтанеллато, Торрекьяра, Фелино и др.

Мощный замок Фонтанеллато (X–XI вв.) – с четырехугольными башнями и зубчатой стеной с полукруглыми выступами для орудий – окружен широким рвом, наполненным водой. До 1951 года он принадлежал графскому роду Санвитале. Сейчас замок является музеем и находится в ведении муниципалитета. В нем хорошо сохранились или реставрированы фрески Пармиджанино и других художников XVI века. В замке много картин, портретная галерея, собрание старинного оружия и доспехов, старинная мебель и т. д.

В замке Торрекьяра (XIV–XV вв.) часто снимаются фильмы о средних веках. Тоже с четырехугольными башнями, он высится на холме и окружен внушительной каменной стеной. В «золотой комнате» замка сохранились фрески художника Бенедетто Бемби (XV век), изображающие встречу Бьянки Пеллегрини с ее возлюбленным Росси, жившем недалеко отсюда в замке Фелино. Бьянка была замужем, ее любовь – грешной, поэтому художник изобразил ее с черным лицом. Комната называется золотой, потому что ее стены когда-то были покрыты позолотой и эмалью.

Рядом с замком Торрекьяра, в таком же старинном флигеле – траттория. На ее стенах висели большие фотографии известной певицы Ренаты Тебальди, заснятой с огромным тортом и др. Она родом из Пармы, как и знаменитый дирижер Артуро Тосканини.

По соседству с тратторией находилось заведение, изготовляющее ветчину. Окороки висели рядами одни над другими и сушились на свежем воздухе – целый «собор» окороков…

Замок Фелино (IX век) – один из древнейших в пармской провинции и во всей области Эмилия-Романья. Он не раз являлся ареной кровавых междоусобиц и принадлежал разным могущественным родам: Руджери, Росси, Паллавичино, Сфорца и др. В 1967 году замком тоже владела знатная семья.

При замке Фелино имелась остерия (таверна), помещение которой было украшено пучками кукурузы и лука, старинными лампами и утюгами, старинной швейной машинкой, кокосовыми орехами, натюрмортами, даже абстрактной живописью… В этой причудливой обстановке моими соседями по столику и собеседниками были: Андре Дюбуа Ла Шатр – французский дипломат и литератор, директор программы радио Люксембург; Люсьен Жане – доктор права из Парижа и Робер Графе – доктор философии, профессор Льежского университета. Все они участвовали в стендалевском конгрессе.

Мы побывали также в местах, связанных с Джузеппе Верди: в скромном доме в Ронколе Верди, где в 1813 году родился великий композитор (тогда это местечко называлось просто Ронколе); в замке Буссето, принадлежавшем роду Паллавичино, а теперь принадлежащем государству. В его театральном зале, рассчитанном на несколько сот зрителей, ставились оперы Верди, и сам композитор стоял за дирижерским пультом. В момент нашего посещения на сцене были декорации одной из опер Верди. Бывшая французская оперная певица Сюзанн Балгери, тоже участница конгресса, рассказывала нам здесь о Джузеппе Верди, «замечательно выразившем все тревоги женского сердца»…

На площади перед замком городка Буссето – памятник Верди: композитор задумчиво сидит в кресле на высоком постаменте. В трех с лишним километрах отсюда, в глубине большого парка, находится вилла Сант-Агата, построенная в 1849 году по заказу Джузеппе Верди. Здесь он жил, главным образом, летом и создавал некоторые из своих лучших опер. Родственница композитора, госпожа Каррара-Верди, которой этот дом принадлежит, приехала специально ради того, чтобы его показать участникам конгресса (вилла открыта только летом).

Все в этом доме сохранилось как при жизни композитора: его рабочая комната с роялем, письменным столом, креслами, шезлонгом, на котором Верди отдыхал, с картинами и портретами, в том числе портрет Данте рядом с роялем и др. На стене висели также эскизы «Фальстафа» – последней оперы Верди (вскоре мне посчастливилось услышать эту оперу в театре Ла Скала. Она была поставлена по тем же самым эскизам).

Госпожа Каррара-Верди показала нам рукописи композитора, партитуру «Лоэнгрина» Вагнера с пометками Верди, касающимися исполнения и др., разные либретто с его исправлениями. Верди обладал большим поэтическим даром, часто переделывал либретто в сторону большей экспрессии, даже сам их сочинял.

В одну из комнат была перенесена вся обстановка комнаты миланской гостиницы, где Верди умер. Мы видели слепки с лица композитора и с его рук с очень выразительными пальцами…

Узнав, что я из России, госпожа Каррара-Верди обратила наше внимание на сундучок, в котором композитор вез свои партитуры в Россию. В прихожей находились также предметы, привезенные из Африки, старинная амфора, найденная на Корсике и др. В саду в огромных глиняных горшках росли лимонные деревья…

Во время экскурсии в Салсомаджоре, в предгорьях Апеннин, мы осматривали по пути романский собор городка Фиденца – замечательный памятник архитектуры XII–XIII вв. Колонны красивого портала опираются на фигуры львов, в нишах фасада – статуи святых. Собор привлекает туристов не только многочисленными скульптурными и другими украшениями, но и «святыми мощами» архиепископа XIV века…

Курорт Салсомаджоре славится своими целебными источниками, но доступен лишь богатым пациентам. Все свидетельствовало о претенциозной, безвкусной роскоши. В траве огромного парка можно было видеть разного рода каменные или глиняные фигуры: змей, черепахи, грызуны и др. В фешенебельном ресторане стены были окрашены в красный цвет, кресла обтянуты красной материей; по сторонам танцплощадки пол был выложен черным кафелем, наверх вела лестница в деревенском стиле… Встретивший нас метрдотель, седеющий высокий мужчина в сером костюме, напоминал персонажа из голливудского фильма.

Из больших окон ресторана виднелись окрестные холмы с замками, вдали – Фиденца и Парма. Под окнами находилась полукруглая площадка, где праздные любители стреляли в голубей, запертых в клетках. При «удачном» попадании дверцы клеток распахивались.

В зале ресторана гремел джаз, несколько пар кружилось в танце. Вдруг на окно взлетел подстрелянный голубь, на стекло брызнула кровь и потекла вниз. Госпожа Дюссан стремительно поднялась с места и с видом глубокого отвращения покинула зал. Вскоре за ней последовали и другие участники конгресса…

Во время экскурсий по пармской провинции не раз встречались надписи на оградах, протестовавшие против войны, развязанной США во Вьетнаме. В предгорьях Апеннин можно было еще видеть надписи, сохранившиеся со времен второй мировой войны: «Да здравствуют партизаны!» и др.

Вернемся к Эренбургу. Перед отъездом из Пармы он сообщил мне название гостиницы, где он обычно останавливался в Риме. Оставив гостеприимную Парму, я сначала поехала в Милан, а через день полетела оттуда в Рим. В первые же дни пребывания в Риме я отправилась в «Отель ди Милано», где остановился Илья Григорьевич. Войдя в гостиницу, я сразу же увидела его в холле в обществе двух мужчин. Илья Григорьевич подозвал меня и представил своих собеседников. Один из них оказался переводчиком русской литературы, второй – журналистом; оба – итальянцы.

В этом холле и состоялось еще одно интервью Эренбурга западному журналисту, о котором упомянуто выше.

В те дни итальянские газеты сообщали о IV съезде писателей в Москве и о речи М. А. Шолохова, упоминая его слова, относящиеся к Эренбургу. Выступление Шолохова было опубликовано в «Литературной газете». Процитирую соответствующий отрывок, поскольку он имеет непосредственное отношение к интервью Эренбурга:

«Не знаю, что испытывают другие делегаты съезда, но меня лично крайне огорчает отсутствие моего дорогого старого друга Ильи Григорьевича Эренбурга», – сказал М. А. Шолохов. – «Посмотришь, посмотришь вокруг – нет Ильи Григорьевича, и вроде чего-то тебе не хватает, становится как-то не по себе, сосет под ложечкой, и явная грусть черной тенью ложится на мое в общем-то безоблачное настроение… Где Эренбург? Оказывается, он накануне съезда отбыл к берегам италийским. Нехорошо как-то получилось у моего друга. […]. У мастеров любого цеха есть свое не только цеховое, но и человеческое достоинство и, если хотите, – гордость за свое ремесло. И не надо бы Илье Григорьевичу обижать всех нас. […]. Плохо и то во всем этом, что дурной пример заразителен, и вот уже, глядя на этакую самостоятельность и пренебрежение к нормам общественной жизни Эренбурга, некоторые великовозрастные молодые писатели начинают откалывать такие коленца, за которые впоследствии им самим будет стыдно, когда по-настоящему повзрослеют»[366].

За неделю – несколько дней до этого итальянская печать сообщала об участии Эренбурга в стендалевском конгрессе и о его приезде в Рим для вручения Ленинской премии мира скульптору Манцу. Высказывания М. А. Шолохова вызывали, мягко говоря, недоумение.

Журналист долго донимал Илью Григорьевича вопросами о том, как он относится к выступлению Шолохова и т. д. Эренбург отвечал очень сухо и сдержанно. Под конец ему надоело, и он весьма резко спросил журналиста: «Скажите, что вы читали из моих произведений?» Тот оторопел от неожиданности и не сразу нашелся, что ответить. Наконец он вспомнил самое нашумевшее: «Оттепель». Тогда Илья Григорьевич с сарказмом сказал: «Признайтесь, вы ведь не интересуетесь мною как писателем, а хотите по мне измерить температуру в Союзе советских писателей». На этом интервью закончилось.

В Риме я видела Эренбурга в последний раз. Через неполных три месяца его не стало. После кончины Ильи Григорьевича я получила несколько писем от участников пармского конгресса. Директор журнала «Nuove Lettere Emiliane» Джанино Дегани писал мне: «Известие о смерти Эренбурга вернуло меня к стендалевским дням в Парме, к моей встрече с великим писателем […]. Эренбург был для меня первым советским писателем, которого я узнал в годы фашистского господства, во время моего марксистского формирования. «Любовь Жанны Ней» была той книгой, которую я с волнением читал и перечитывал, и в знак благодарности я поместил мысль Эренбурга в качестве эпиграфа к автобиографическому отрывку о моей партизанской жизни».

Джанино Дегани сообщил далее, что он заснял в Парме фильм, который не полностью получился, но в котором появляется Эренбург. Джанино Дегани любезно предложил прислать копию этого фильма, кроме того, фотографию, на которой он заснят вместе с Эренбургом и корреспондентом «Унита».

Я видела Илью Григорьевича в разные моменты, в плохие и хорошие дни, в Москве и на даче, в Новом Иерусалиме, дома и за рубежом. Видела его в разном настроении, но никогда не видела его равнодушным, отрешенным от мира.

Помню торжественное заседание в Доме дружбы, в Москве, в день 14 июля – национального праздника Франции. В зале было несколько сот лионцев. Заседание уже шло к концу, и все успели устать. Но вот вошел Эренбург. Словно ветер прошел по рядам. Все оживились, потянулись в его сторону. Илья Григорьевич говорил тихо, просто и недолго. О том, что он только что с самолета, что еще чувствует качку и оглушен ревом моторов, но что он не мог не прийти поздравить французов с их национальным праздником; о том, что надо сокрушить все бастилии в мире…

По тому, как его слушали, чувствовалась заинтересованность, живое понимание, искренняя и глубокая симпатия к человеку, который столько делает для сближения народов.

Может быть именно страстная активность натуры Эренбурга, его глубокого и острого ума роднила его со Стендалем, писателем, который всегда был в гуще жизни и который горячо верил в жизнь.

Стендалевские дни в Милане

Милан занимает особое место в жизни и творчестве Стендаля.

Впервые он попал в этот город в 1800 году семнадцатилетним юношей. Это было также первым знакомством Анри Бейля с Италией; и если эта страна впоследствии стала для него второй родиной, то прежде всего – благодаря Милану.

Стендаль неоднократно возвращался в этот город, который навсегда остался для него «прекраснейшим местом на земле»[367]. С Миланом связаны лучшие годы жизни писателя, его мечты о прекрасном; здесь он познал, что такое – любовь; здесь он увлекся музыкой, искусством. В Милане Стендаль познакомился с Байроном, сблизился с итальянскими романтиками и участниками национально-освободительного движения. Здесь он сформировался как писатель.

После 1828 года, когда, приехав в Милан, он был выдворен оттуда австрийскими властями, Стендаль уже не мог надеяться жить в этом городе. Тем не менее мечта о Милане не покидала его до конца жизни. В книге «Воспоминания эготиста» он писал: «[…] Я люблю этот город. Там я испытал величайшие наслаждения и величайшие страдания […]. Там я хотел бы провести свою старость и умереть»[368].

Милан эпохи Стендаля был, конечно, совсем иным, чем сегодня. Писатель восхищался красотой этого города, его зданий, внутренних дворов, обрамленных аркадами. Город очень пострадал от бомбардировок в годы второй мировой войны. Но сохранившиеся памятники архитектуры свидетельствуют о былом великолепии. Прежде всего – светло-мраморный собор, то бледно-розовый, то золотистый, то серебристый – в зависимости от солнечного или лунного освещения и времени суток.

В эпоху Стендаля этот готический собор с множеством статуй и филигранных башенок еще не был полностью закончен (его строительство началось в XIV веке и завершилось в 1856 году. Пять бронзовых дверей изготовлены лишь в XX веке). Тем не менее собор поражал Стендаля, любившего смотреть на него при лунном освещении: «В ярком свете луны церковь эта являет зрелище чарующее, ни с чем не сравнимое», – писал он. Этот «лес мраморных игл» соперничал в воображении писателя с альпийскими вершинами.

Любопытно, что Стендаль готовился к созерцанию этого «замка из мрамора», рассматривая гравюры в лавках торговцев эстампами на соседних с собором улочках. «[…] Собор и гравюры сделали меня более чувствительным к прекрасному и менее склонным к помышлениям о деньгах и вообще ко всем унылым и грустным мыслям», – писал Стендаль[369].

Бродя по миланским улицам, писатель составил себе представление о красоте местных женщин, которую он называл «ломбардской красотой», напоминавшей ему «нежное благородство» женских образов Леонардо да Винчи. В связи с размышлениями о миланских красавицах Стендаль высказал свою знаменитую мысль о том, что «красота – это всегда лишь обещание счастья»[370].

В Милане писателя навсегда очаровали «естественность, простота, страстная непосредственность» итальянцев[371].

На месте узких улиц, где находились лавки торговцев эстампами и другие, и которые вели от собора к театру Ла Скала, еще во второй половине XIX века был выстроен большой пассаж – галерея Виктора Эммануила II.

В отличие от собора, внешняя архитектура театра Ла Скала (здание сильно пострадало во время войны, но было восстановлено в прежнем виде) не восхищала Стендаля. Внутренний же вид театра не раз послужил писателю предметом занимательного и восторженного рассказа: вестибюль театра – «штаб-квартира всех фатов: там создается общественное мнение о миланских дамах»; зрительный зал – «даже вообразить невозможно что-либо более величественное, более роскошное, более впечатляющее […]»[372].

Во время своего пребывания в Милане в 1814–1821 гг. Стендаль стал завсегдатаем этого «первого в мире театра», которому он посвятил много вдохновенных страниц. Писатель не пропускал ни одной премьеры и с утра же отправлялся в Ла Скалу за либретто новой постановки. Впоследствии он вспоминал эти годы как период своего самого сильного увлечения музыкой.

В годы, когда Стендаль жил в Милане, в Ла Скале впервые ставились оперы Моцарта: «Дон Жуан», «Свадьба Фигаро», «Волшебная флейта». В итальянской опере появился новый прекрасный талант – Джоакино Россини. Стендаль восторгается Моцартом, а в двадцатипятилетнем Джоакино Россини он видит надежду итальянской оперной школы. Вскоре он пишет: «Канова, Россини и Вигано – вот слава современной Италии»[373].

Замечательный хореограф Сальваторе Вигано к этому времени уже поставил в Ла Скале почти все свои балеты. Неаполитанец, племянник композитора Боккерини, Вигано объединял воображение поэта с видением живописца и чувствительностью музыканта, по мнению критики. Стендаль не уставал восхищаться им, называл его «великим немым поэтом»[374]…

Но Ла Скала эпохи Стендаля – это не только замечательный оперный театр, где в один и тот же вечер ставились опера, большой балет (между первым и вторым актом оперы) и в конце вечера, вернее, в полночь – маленький комический балет. Театр Ла Скала был также постоянным местом встреч миланского общества; туда назначались свидания по самым разным делам. В Милане того времени не было принято устраивать открытые приемы в частных домах. Если же устраивались вечера, то лишь по пятницам, когда в Ла Скале не было представлений.

Ложи театра Ла Скала сдавались на целый сезон и даже продавались. По свидетельству Стендаля, ложа стоила до двадцати пяти тысяч франков, не считая небольшой платы за входной билет. Во время представления в ложах занимались чем угодно: знакомились, разговаривали, играли в тарокк[375]и т. д. (Одна и та же опера ставилась десятки раз подряд. Внимание обычно привлекали лишь отдельные любимые арии, выступления знаменитых певцов.)

Сам Стендаль тоже встречался и беседовал в театре Ла Скала с миланскими литераторами и участниками патриотического движения. «Каждый вечер в ложе г-на Бреме[376]собирались восемь или десять замечательных людей; мы едва слушали выдающиеся места оперы, и разговор не прекращался», – рассказал Стендаль в своих «Воспоминаниях о лорде Байроне»[377]. Кстати, там же, в этой ложе, он познакомился с английским поэтом.

В театре Ла Скала встречались и персонажи романа «Пармская обитель». Графиня Пьетранера познакомилась там с графом Моска. Влюбленный в нее граф снял ложу в третьем ярусе и, вооружившись зрительной трубкой, наблюдал за графиней, находившейся в ложе второго яруса… Там же, в Ла Скале, графиня увидела своего будущего мужа, герцога Сансеверина-Таксис, которого граф Моска привез в Милан, чтобы познакомить его с нею.

Глубокая привязанность Стендаля к Милану, в большой степени связанная с театром Ла Скала, отразилась не только в книгах писателя, но и в эпитафии, которую он сочинил для самого себя: «Энрико Бейль, миланец, жил, писал, любил. Эта душа обожала Чимарозу, Моцарта и Шекспира […]».

Стендаль неоднократно составлял разные варианты этой эпитафии, в первый раз – в 1822 году. Тогда он еще надеялся вернуться в Милан и закончить там свои дни как истинный «миланец». В тот момент Стендаль упомянул в эпитафии также о том, что он был в Москве в 1812 году. Это обстоятельство играло немаловажную роль во время его пребывания в Милане в 1814–1821 годах. Знакомясь с местным обществом, Анри Бейль представлялся как участник русской кампании Наполеона – свидетельство очевидца вызывало тогда всеобщий интерес.

Позже упоминание о Москве исчезло из эпитафии. Сама эпитафия приобрела иную окраску. По мнению Виктора дель Литто, в 30-е годы, уже не надеясь на то, что он сможет жить и умереть в Милане, Стендаль, именуя себя «миланцем», возвращался в мечтах к идеализированному городу, к некоему идеалу, с которым связано все, что он любил.

Эпитафия Стендаля послужила основанием для мифа о том, что писатель, якобы, отказался от своей родины.

Виктор дель Литто обнаружил в архиве министерства иностранных дел Италии письмо Лизимака Тавернье – помощника французского консула в Чивитавеккье Анри Бейля. Оно написано вскоре после смерти Бейля и адресовано генеральному консулу Франции в Генуе, которому Тавернье с иронией рассказывал об одном условии завещания Бейля: продать его часы и на вырученные деньги вырезать на его могильном камне слова: «Энрико Бейль, миланец, жил, писал, любил […]». Тавернье далее сообщал: «В Париже занимаются выполнением этой последней воли. Таким образом отказался он от своей прекрасной родины, чтобы натурализоваться итальянцем среди мертвых»[378].

Через три года после кончины Бейля, Тавернье посетил в Париже его кузена и душеприказчика Ромена Коломба. Под влиянием Тавернье, Коломб позже высказал в статье о Стендале сходную мысль. Вскоре он пожалел об этом: друг Анри Бейля в Чивитавеккье Донато Буччи поставил Коломба в известность о кознях, которые Тавернье строил в свое время Бейлю, шпионя за ним и т. д. Но было уже поздно. Ромен Коломб умер, не успев исправить свою ошибку. Миф об отказе Стендаля от своей родины распространился дальше.

Эта история рассказана в специальном номере журнала «Stendhal Club», посвященном теме «Стендаль и Милан» и приуроченном к XIV Международному стендалевскому конгрессу в Милане в марте 1980 года – первая подобная встреча стендалеведов в главном городе Ломбардии.

К ней готовились не только исследователи биографии и творчества французского писателя. В стендалевских днях в Милане принимали активное участие и крупнейшие культурные центры города: музеи подготовили обширные выставки; в Муниципальной библиотеке был открыт новый стендалевский фонд; в театре Ла Скала состоялась премьера оперы, поставленной в связи со стендалевскими днями.

В эти дни в Милане произошли и другие события, не предвиденные организаторами конгресса, но тем не менее навсегда запомнившиеся его участникам и взволновавшие весь город и всю страну. Обо всем этом расскажу ниже.

На открытие конгресса в большом зале Миланского университета собрались более пятисот участников и гостей. Работа конгресса проходила в шести секциях и была посвящена самым разным темам: Стендаль и Милан его времени (общество и политика); Стендаль и итальянская литература, музыка и изобразительные искусства; проблемы языка и текстологии. Докладов было столько, что они составили два больших тома[379].

Много внимания уделялось вопросам: был ли Милан после вступления французских войск в 1796 году действительно таким, каким его изображает Стендаль[380]; насколько достоверны его рассказы о миланском обществе 1814–1821 годов; каковы были связи Анри Бейля с карбонариями и т. д.

Большая выставка «Милан в эпоху Стендаля», организованная Миланским музеем (исторический музей), дополняла сообщения участников конгресса множеством иллюстративных и документальных материалов: прекрасные гравюры с видами Милана и окрестностей, где Стендаль любил бывать (озеро Комо и Лаго Маджоре, Борромейские острова и др.); портреты выдающихся личностей, с которыми он встречался в Милане и которых он упоминает в своих книгах; документы о миланском обществе, в частности, о Матильде Висконтини Дембовской, сыгравшей столь драматическую роль в жизни Стендаля – безнадежная любовь к «Метильде» причиняла писателю много страданий, но она оказалась также мощным импульсом творчества.

На выставке можно было также видеть автографы миланских литераторов, печатные издания эпохи, вышедшие в Милане, материалы судебных процессов против карбонариев. В них, кстати, не раз упоминается и имя Бейля.

Миланский музей издал объемистый и богато иллюстрированный каталог этой выставки[381]. На титульном листе вслед за заглавием приведены слова Стендаля в факсимиле: «I was in Milan»[382]. Обращение писателя к английскому языку, вероятно, было вызвано особым душевным настроем в этот момент – Стендаль не раз вкрапливал в такие минуты в свой текст английские слова, особенно если речь шла о личных делах.

Много говорилось на конгрессе о Стендале и театре Ла Скала: музыкальный мир Милана того времени; Джоакино Россини; Джудитта Паста (Стендаль назвал ее пение «истиной, льющейся из сердца») и др. Писатель предпочитал пение инструментальной музыке. Опера навсегда осталась для него той областью музыки, где полнее всего раскрываются страсти. «Наслаждаясь в Ла Скале […], я стал знатоком», – утверждал Стендаль[383].

Действительно ли он был знатоком музыки и, в частности, оперы? Этот вопрос тоже ставился на конгрессе. В одном из докладов был обрисован портрет Анри Бейля – дилетанта в области музыки, но дилетанта незаурядного, высказавшего много замечательных мыслей и догадок.

В дни стендалевского конгресса в музее театра Ла Скала состоялась большая выставка «Стендаль и Ла Скала», куда был временно перенесен и бюст писателя, украшающий фойе театра. К этой выставке была приурочена изданная музеем книга под тем же заглавием, составленная Джузеппе Пинторно и прекрасно иллюстрированная. Она содержит выдержки из произведений и переписки Стендаля – много интересных страниц, раскрывающих значение этого театра в жизни писателя, его восприятие музыки и балета.

В эту книгу вошел также каталог упомянутой выставки, свидетельствующий о богатстве материалов, которые были на ней представлены, в частности, о множестве портретов и гравюр, в том числе и гравюры по эскизам художника-декоратора Ла Скалы Алессандро Санкирико, упоминаемого Стендалем.

Во дворце Вилла Реале, где в свое время жили Наполеон и Жозефина, Евгений Богарне, маршал Радецки и др., и где помещается миланская галерея современного искусства, в дни конгресса состоялась выставка «Стендаль и его время». Она отражала закат неоклассицизма и возникновение романтизма в ломбардском искусстве на примере многочисленных произведений графики эпохи Стендаля.

Знаменательное событие произошло в эти дни в палаццо Сормани, где находится Центральная муниципальная библиотека Милана. Здесь был открыт для исследователей так называемый «фонд Буччи». Чрезвычайно интересна драматическая история этого стендалевского фонда:

После смерти Анри Бейля, в Чивитавеккье осталось множество книг из его личной библиотеки. Никто не хотел покупать эти книги, «испорченные» записями Стендаля, и они остались у Донато Буччи, как и разные документы, связанные с консульской деятельностью писателя. Позднее этот фонд перешел по наследству к внуку Донато Буччи, Клодовео. Несмотря на все усилия, приложенные почитателями Стендаля, фонд не был приобретен Музеем Стендаля в Гренобле из-за недостатка средств: еще в 20-х годах, понимая его ценность, Клодовео Буччи запросил за него полмиллиона франков.

Завещание Клодовео Буччи, умершего в 1942 году, обязывало его наследников обеспечивать целостность стендалевской библиотеки. Вскоре они продали ее вместе со всеми документами консула Бейля флорентийскому жителю Фанелли за полмиллиона лир. Фанелли был подставным лицом флорентийского дельца Джентиле, который перевез все эти материалы во Флоренцию.

Когда гитлеровские войска оккупировали северную и среднюю Италию, брат Джентиле, оказавшегося в это время в немецком плену, стремясь спасти эти ценные материалы, перевез фонд Буччи на виллу Фанелли в окрестностях Флоренции. Однако гитлеровцы проникли в эту виллу и убили Фанелли, а также несколько молодых крестьян – участников Сопротивления, оказавшихся в этом доме. Ящики же с книгами Стендаля оставались сваленными в подворотне виллы до тех пор, пока не вернулся из плена Джентиле.

Боясь, что немцы вывезут стендалевский фонд в Германию, Джентиле спрятал эти ящики в другом городке, на вилле представителя республики Сан-Марино при Ватикане. Лишь в конце 1944 года он снова перевез эти материалы во Флоренцию. Но он не смог доказать, что Фанелли был лишь подставным лицом, и что фонд Буччи принадлежит ему, Джентиле. Ему пришлось откупить эти материалы у матери и наследницы погибшего Фанелли…

После окончания войны французское министерство заинтересовалось фондом Буччи, но Джентиле отказался его продать.

Прошло много лет. Стендалеведы тщетно пытались получить доступ к этим книгам и документам. Лишь в 1969 году, после многочисленных переговоров и выступлений Виктора дель Литто и других почитателей Стендаля в печати, Джентиле согласился продать фонд Буччи Итальянскому коммерческому банку для миланской Центральной муниципальной библиотеки. Члены ассоциации Друзей Стендаля в Италии по праву считали, что эта страна должна позаботиться о сохранении и изучении столь ценных материалов из наследия писателя, избравшего Италию своей второй родиной и назвавшегося «миланцем».

Естественно, исследователи творчества французского писателя с огромным интересом ожидали открытие фонда Буччи, приуроченное к стендалевскому конгрессу в Милане.

Может возникнуть вопрос: почему понадобилось еще десять лет, чтобы открыть доступ к этому фонду? Причина отчасти кроется в невероятной сложности каталогизации его материалов. Объемистый аннотированный каталог, составленный хранителем фонда Джан Франко Греки и снабженный обстоятельным предисловием Виктора дель Литто, содержит описание более двух тысяч семисот единиц[384].

К стендалевским дням в Центральной муниципальной библиотеке была подготовлена выставка материалов фонда Буччи. На ней можно было видеть замечательный портрет Стендаля кисти Жана Луи Дюси (1835), книги из стендалевской библиотеки, в том числе и первые издания произведений самого Стендаля; различные документы, относящиеся к деятельности французского консульства в Чивитавеккье, и письма, адресованные консулу Бейлю (среди них оказались и бланки консульства России в этом портовом городке).

На этой выставке были также материалы, иллюстрирующие историю фонда Буччи: гравюры с видами Чивитавеккьи; портрет Донато Буччи; визитные карточки посетителей семьи Буччи из разных стран, интересовавшихся Стендалем и судьбой его библиотеки; обширная переписка, связанная с приобретением фонда Буччи и др.[385]

Отмечу еще, что часть заметок Стендаля в книгах этого фонда была опубликована еще до войны и вошла в наиболее полные французские издания сочинений писателя. В семидесятые годы в журнале «Stendhal Club» неоднократно появлялись публикации пометок Стендаля на полях книг фонда Буччи. Однако еще много неразобранных маргиналий ждут своего исследователя. Задача эта очень сложная, требующая высокой квалификации, много времени и терпения. Почерк Стендаля стал особенно неразборчивым в 30-е годы, в период его жизни в Чивитавеккье и Риме. К тому же многие записи сделаны карандашом и еле заметны. Кроме того, в эти годы писатель значительно чаще прибегал к различным способам камуфляжа: употреблял псевдонимы, анаграммы, говорил о себе в третьем лице, сокращал слова, переходил вдруг на английский язык и т. д. Это не было только причудливой привычкой, тягой к маскировке: «Я с наслаждением носил бы маску, я с восторгом переменил бы фамилию», – писал Стендаль в 1832 году в «Воспоминаниях эготиста»[386]. В Италии писатель имел все основания опасаться чужих глаз. Об этом свидетельствуют также донесения полиции, обнаруженные в итальянских архивах.

Вернемся к конгрессу. Его заседания проходили в историческом здании Оспедале Маджоре – бывшей больнице, которую Стендаль упоминает под названием «Оспедале Гранде». Здесь размещается Миланский университет. Большой внутренний двор обрамлен длинной крытой галереей с колоннами. Когда Стендаль любовался этими «великолепными портиками», среди колонн были выставлены портреты тогдашних вельмож-благотворителей. Это послужило писателю поводом для размышления о том, что «в былое время все вельможи, не гнушавшиеся убийствами, дожив до старости, давали огромные деньги на бедных […]»[387].

В дни конгресса под этими портиками толпились стендалеведы и студенты разных факультетов. Тут же, на одной из лестниц, ведущей в аудитории юридического факультета, террористами был убит доцент криминологии, следователь Миланского Трибунала Гвидо Галли. Это произошло 21 марта, во время заседаний конгресса в аудиториях соседних факультетов. Все заседания и занятия в университете были сразу же прерваны.

Весть об убийстве Галли, принадлежавшего к прогрессивным кругам, молниеносно разнеслась по городу. Уже через несколько часов по улицам двигалась массовая демонстрация протеста: студенты, преподаватели, представители различных профсоюзов и организаций, многочисленные другие жители Милана выражали свое возмущение наглым преступлением террористов и призывали к решительным действиям. Среди крупных заголовков вечерних газет был и такой: «Стендаль возвращается в Милан под ярмом терроризма». А через несколько дней одна из газет заявляла в заголовке: «Обманчивый рай – Милан Стендаля».

Участники конгресса еще не успели оправиться от потрясения, а уже пора была собираться в театр Ла Скала, где в тот день, 21 марта, состоялось представление оперы Пуччини «Тоска». (Мы получили возможность присутствовать в Ла Скале не только на премьере, о которой речь пойдет ниже, но и на этом представлении.)

Вместе с программой оперы «Тоска» – прекрасно изданной самим театром иллюстрированной книги с либретто оперы, интересным информационным материалом об истории ее постановки и о композиторе – посетителям была вручена размноженная листовка, напечатанная на бланке театра Ла Скала и озаглавленная: «Наш протест». В ней администрация театра сообщала о злодейском убийстве и извещала: спектакль не будет отменен; посвященный памяти Гвидо Галли, он будет частицей тех усилий, которые сцементируют новое гражданское сознание итальянцев…

Театр Ла Скала традиционно играл важную роль в формировании общественного мнения. В десятых годах XIX века споры о романтизме и классицизме в ложах Ла Скалы повлияли не только на литературу эпохи, но и на идеи Рисорджименто. В 40-х – 50-х годах XIX века знаменитые хоры оперы Верди «Набукко» и Беллини «Норма», звучавшие со сцены театра Ла Скала, вдохновляли итальянцев на вооруженную борьбу против австрийского господства, за освобождение Ломбардии и воссоединение Италии.

Как упомянуто в предыдущем очерке, мне впервые довелось побывать в театре Ла Скала в 1967 году, на опере Верди «Фальстаф». В фойе, у входа в зрительный зал, в тот вечер стояли, вытянувшись в струнку, два стройных молодца в черных мундирах, высоких шлемах с красным плюмажем, в белых перчатках и с саблей на боку. Между ними в зал проходила элегантная публика в смокингах и вечерних туалетах. В партере слышалась почти исключительно иностранная речь: английская, немецкая, французская… (Богатые туристы заказывали и заказывают билеты в Ла Скалу вместе с номерами в дорогих гостиницах.)

Билетеры театра Ла Скала – импозантные мужчины в черных фраках и белых перчатках, на шее – цепь с круглой бляхой. Сама мысль о том, что им можно давать «чаевые», как полагалось, например, билетершам театра «Комеди Франсез», казалась невозможной.

Неописуем восторг, охватывающий любителей музыки в Ла Скале. В 1980 году, на представлении оперы «Тоска», во время очередной бури аплодисментов, даже один из молодых оркестрантов не удержался от восторженного восклицания: «Лучано – лучший!». Не удивительно – партию Каварадосси исполнял Лучано Паваротти…

Однако картина Ла Скалы в этот вечер во многом отличалась от картины 1967 года.

Совершенно необычным был вид оркестра: один лишь японский дирижер Сейджи Озава был во фраке, оркестранты же были одеты в чем попало. Оказалось, это была забастовка: оркестр выражал таким образом свой протест против того, что администрация театра не удовлетворяла требования дополнительной оплаты за фрак, который стоит дорого.

На сей раз в фойе не было почетной стражи в исторических (или театральных) костюмах. Билетеры же по-прежнему были во фраках…

И публика в партере отличалась от той, которая здесь была в 1967 году. Она уже не состояла почти исключительно из богатых туристов. В театре Ла Скала произошли значительные перемены в сторону демократизации, хотя билеты по-прежнему стоят дорого. Этому способствовала открытая в конце 1955 года Пиккола Скала – Малый зал театра Ла Скала, рассчитанный на шестьсот посетителей и более доступный для широкой публики. Красивый зал – амфитеатр, два ряда лож и балкон – построен в стиле неоклассицизма.

Здесь и состоялась премьера оперы «Бронзовая голова», приуроченная к стендалевскому конгрессу. Эта опера не ставилась в театре Ла Скала со времен Стендаля.

В книге «Рим, Неаполь и Флоренция», многие страницы которой посвящены Милану, Стендаль подробно рассказывает о постановке оперы «Бронзовая голова» в Ла Скале в 1816 году и о молодом композиторе, Карло Эвазио Солива, которому в то время было двадцать шесть лет. (Выпускник миланской консерватории, Солива создал несколько опер, последнюю – «Китайская девушка» в 30-х годах в Петербурге, где он занимал пост капельмейстера.)

Либретто оперы «Бронзовая голова» написано известным итальянским либреттистом Феличе Романи по мелодраме французского автора[388]. Действие происходит в Венгрии. В парадном зале замка прессбургского князя Адольфо стоит огромная бронзовая голова, в цоколе которой скрыт вход в подземелье замка. Там скрывается молодой офицер Федерико, тайно обрученный с Флореской, польской графиней, на которой князь собирается жениться. После ряда неожиданных и драматических событий князь узнает, что Федерико – его внебрачный сын.

Солива «несравненен в музыкальном воплощении живого драматизма», – восторгается Стендаль, считая, что сила молодого композитора не в ариях, а в хоровых партиях. Его музыка напоминает писателю Моцарта.

Стендаль восхищался также роскошной постановкой оперы, прекрасными голосами певцов, особенно Филиппо Галли, исполнявшего партию князя. Партию придворного слуги исполнял Никола Басси, который привел писателя в восторг своим актерским талантом: «Сколько огня! Какая сила! Какое увлечение игрой!». Как это характерно для Стендаля, он делает из частных наблюдений общие выводы: «Существа, вкладывающие в игру всю душу, как-то инстинктивно неприятны тем лицам из самого высшего общества, которым не хватает ума: у людей одаренных они хотят видеть выучку, все вдохновенное кажется им преувеличенным»[389].

В музее театра Ла Скала хранится либретто оперы «Бронзовая голова», изданное в 1816 году. Кстати, этот музей – один из крупнейших театральных музеев мира. Его фонд содержит более девяноста тысяч томов, более десяти тысячи писем в оригинале, огромное количество театральных костюмов, эскизов декораций, множество экспонатов по истории театра, оперы и балета, начиная с античных масок и «билетов» античного театра – рыбок из слоновой кости и др.

Партитура оперы «Бронзовая голова» хранится в миланской консерватории имени Джузеппе Верди. Джампьеро Тинтори изучил эту рукописную партитуру для постановки 1980 года.

На блистательной премьере, состоявшейся 19 марта, присутствовали участники и гости стендалевского конгресса и представители миланской общественности и печати.

Рассказывая о стендалевских днях в Милане, нельзя не упомянуть пинакотеку Брера, где Стендаль неоднократно бывал, любуясь не только шедеврами живописи, но и самой архитектурой этого здания. Здесь в 1832 году, с книгой Стендаля в руках, осматривал картины и гравюры Александр Иванович Тургенев… В этом же здании находится и известная миланская библиотека – Biblioteca Nazionale Braidense, в богатом фонде редких книг которой имеются и книги с рукописными заметками Стендаля[390].

Участники конгресса посетили также знаменитый музей Амброзиана, где, в частности, хранятся картоны «Афинской школы» Рафаэля. Искусно освещенные, эти эскизы производят неописуемое впечатление динамикой движений многочисленных фигур. Кстати, эти картоны, вывезенные Наполеоном в Париж, вернулись в Амброзиану в 1816 году, когда Стендаль был в Милане.

Мы посетили и монастырь Санта-Мария делле Грацие, в трапезной которого в это время реставрировали «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи. Стендаль часами рассматривал эту фреску, которой он посвятил несколько глав своей книги «История живописи в Италии». «Кажется, все, что способствует разрушению картины, по воле жестокого случая собралось здесь, чтобы погубить величайший из шедевров», – писал Стендаль[391].

Современные методы реставрации спасли «Тайную вечерю», без которой был бы беднее не только Милан, но и весь наш мир.

Еще несколько слов об экскурсии к озеру Комо, не раз упомянутому Стендалем, в частности, в романе «Пармская обитель».

Погода была пасмурной, дождливой, но картины природы были точно такими же, как их описывал Стендаль: «Здесь со всех сторон вздымаются холмы неравной высоты […]. Среди этих холмов с такими дивными очертаниями, сбегающих к озеру причудливыми склонами, передо мной, как живые, встают пленительные картины природы, нарисованные Тассо и Ариосто. […]. А вон за теми высокими холмами […] удивленному взгляду открываются острые вершины Альп, покрытые вечными снегами […]»[392].

Но если Стендаль писал, что «рука человека» еще не обратила эту дивную природу в «статью дохода», то в наши дни эти прекрасные места уже служат источником обогащения…

По дороге к озеру Комо мы проезжали мимо Севезо – местности, отравленной ядовитыми веществами в результате взрыва на химическом заводе. За двумя рядами колючей проволоки тянулись поля и селения, покинутые людьми…

Прощаясь в тот же день с Миланом, нельзя было не задумываться над тем, что же станет в будущем с этой изумительной природой, с этими замечательными памятниками искусства, так восхитившими Стендаля, если уже сегодня мощные мраморные колонны миланского собора превращаются в крошево от сотрясения почвы проезжающими невдалеке отсюда поездами метро…

Пережитое во время стендалевских дней в Милане обратило взоры не только назад, к эпохе, когда здесь жил, писал, любил и страдал Стендаль, но и в будущее, о котором он мечтал как о «золотом веке» человечества.

На конгрессе в Брюсселе

В 60-х – 70-х годах стендалеведы начали проявлять интерес к вопросам, которые ранее оставались почти незамеченными: социально-экономические теории в восприятии Стендаля; отношение писателя к индустриализму.

Чем вызвано внимание к этим темам в наши дни?

В 1959 году вышло первое издание фундаментального труда Виктора дель Литто «Интеллектуальная жизнь Стендаля»[393]. Эта книга впервые осветила с такой полнотой многогранные умственные интересы Анри Бейля в период его становления как писателя; огромное количество книг в разных областях знания, которые он читал; разнообразие вопросов, изучение которых ему казалось полезным для развития своего таланта исследователя человеческих сердец, «живописца характеров».

Среди книг, занимавших молодого Бейля, были и сочинения в области социологии и политической экономии.

Интерес Стендаля к этой тематике не ограничивался годами «ученичества». Актуальные социально-экономические вопросы занимают важное место в творчестве писателя. Мимо его внимания не прошли и теоретические искания эпохи, идеи Сен-Симона и его последователей.

Уже в 1825 году Стендаль откликнулся на эти идеи в своем памфлете «О новом заговоре против промышленников».

Сен-Симону принадлежат знаменитые слова: «Золотой век, который слепое предание относило до сих пор к прошлому, находится впереди нас»[394].

Последователь идеологов XVIII века, Стендаль тоже верил в прогресс. Но ему претила идея Сен-Симона о том, что руководство общественными интересами должно быть возложено на крупнейших промышленников, и что они должны вырабатывать «руководящие понятия для общественных сил», так как доказали, что они обладают наибольшими способностями к администрации[395].

Признавая пользу, которую промышленники могут приносить в области экономики, Стендаль возражал против их власти над умами. «Разум – суровое божество; едва начинают служить ему, проповедуя заблуждение, как всемогучий разум перестает оказывать свое благодетельное влияние, и развитие культуры останавливается», – писал Стендаль, предвидя пагубные последствия власти промышленников[396].

Писатель отвергал идеи Сен-Симона и его последователей о том, что «промышленная деятельность должна быть в первом ряду; она должна определять ценность всякой другой деятельности и направлять ее к наибольшей для себя выгоде»[397]. Стендаль понимал, что господство «класса промышленников» означает господство миллионеров, отнюдь не заинтересованных в общем благе.

Писатель предвидел также, что промышленность «прельстит исконных врагов свободы» – аристократов, которым она поможет увеличить их состояние. Дворянин же, заинтересованный в увеличении своего состояния, будет бояться «государственных переворотов»[398].

Думая об общем благе, о счастье людей, Стендаль возлагал свои надежды на интеллигенцию: «Мыслящий класс уважает только то, что полезно большинству»[399].

Как ни странно, но памфлет Стендаля «О новом заговоре против промышленников» оставался в тени вплоть до 60-х годов нашего века. Изучалось все, что угодно, даже малейшие детали биографии писателя, но не его отношение к такому актуальному в наши дни вопросу, как господство промышленности.

В 1963 году Виктор дель Литто впервые опубликовал письмо Стендаля к Мира, концессионеру балов в Парижской опере, имевшему связи с газетами.

В этом письме, отправленном в декабре 1825 года, судя по почтовому штемпелю, Стендаль просит адресата об услуге: анонсировать выход в свет его брошюры, которая не привлекла внимание крупных газет. Тут же писатель высказывает свое мнение об индустриализме. В частности, он пишет: «Если индустриализм нас поглотит, мы станем еще большими варварами в отношении искусств»[400].

Речь шла о брошюре «О новом заговоре против промышленников».

Эта публикация обратила внимание исследователей на памфлет Стендаля: его слова затронули болевую точку современной цивилизации.

В 1967 году в Париже вышла книга Фернанда Рюда «Стендаль и социальная мысль его времени»[401], положившая начало исследованиям в этой области. В центре внимания автора, специалиста по истории рабочего движения во Франции в годы Реставрации и Июльской монархии, находится упомянутая брошюра Стендаля[402].

В 1975–1977 годах Виктор дель Литто опубликовал неизданные заметки Стендаля на полях книг по политической экономии, принадлежавших писателю и теперь хранящихся в библиотеках Франции, а также пометки Стендаля на полях периодического издания сен-симонистов «le Producteur» (несколько томов этого издания оказались в фонде Буччи).

Эти публикации особенно заинтересовали стендалеведов критическим характером маргиналий писателя: он не только изучал экономические теории с пером в руке, он высказывал также свои взгляды, свое отношение к поднятым вопросам.

Так, например, в книге Адама Смита «Исследования о природе и причинах богатства народов», на странице, где английский экономист говорит о заработной плате, Стендаль отметил: «Не отвращение к ремеслу палача заставляет хорошо его оплачивать, не это определяет соображения платящего, он основывается попросту на том, что не находит палача»[403].

Усиление интереса исследователей к социально-экономическим вопросам в литературном наследии Стендаля связано не только с новыми публикациями, но и с характерными явлениями современной действительности: массовая безработица, вытеснение подлинного искусства псевдоискусством, основанном на прибыли и др.

Слова Стендаля о том, что «без труда корабль человеческой жизни лишен балласта»[404], получили в наши дни особенно острый смысл.

Поэтому отнюдь не случайно в центре внимания XII Международного стендалевского конгресса в Брюсселе в мае 1977 года были такие вопросы, как труд, деньги, экономика, индустриальная цивилизация в восприятии Стендаля. Главными же темами конгресса были: Стендаль, сен-симонизм и промышленники; Стендаль и Бельгия.

В Брюсселе, в зале конференций Королевской библиотеки Альберта I, собрались исследователи из пятнадцати стран, в том числе из США, Канады и Японии. Социалистические страны были представлены литературоведами из СССР, Польши, Чехословакии, Венгрии и Югославии. На конгрессе присутствовали также специалисты в области философии, истории, экономики и права.

Не случайно вышеупомянутые вопросы обсуждались именно в Брюсселе. Бельгия была первой индустриальной страной европейского континента. Здесь уже в 30-х годах XIX века начала развиваться сеть железных дорог – обстоятельство, тогда же замеченное Стендалем, как и то, что в Бельгии, этой маленькой стране, министр неизбежно должен был уйти со своего поста, если он не осуществлял реформы, требуемые промышленностью[405].

Тема «Стендаль, сен-симонизм и промышленники» рассматривалась на конгрессе не только в связи с памфлетом «О новом заговоре против промышленников». Внимание привлекали и другие произведения писателя: его дневники, романы, «Записки туриста» и т. д.

Прослеживалось, например, как Стендаль судит о промышленниках в одном из предисловий к трактату «О любви». Писатель говорит здесь с глубокой иронией о «денежных людях», заработавших сто тысяч франков, которым лучше сразу же закрыть его книгу, не читая ее, особенно, если они банкиры или промышленники – люди с идеями, «в высшей степени позитивными»[406].

Один из докладов был посвящен «экономическому прочтению» первых глав романа «Красное и черное», где описывается городок Верьер, в котором все решает один главный довод – «приносить доход»; мэр г-н де Реналь – владелец фабрики и др.

Что касается второй главной темы конгресса, Стендаль и Бельгия, то она обсуждалась не только с точки зрения экономики или политики. 1977 год был годом Рубенса. Фламандскому художнику был посвящен доклад, состоявшийся после того, как участники конгресса побывали в Королевском музее изящных искусств, который обладает одним из самых крупных собраний фламандской живописи.

Стендаль проявлял большой интерес к творчеству Рубенса, хотя многое в нем не было созвучно художественным вкусам писателя. Еще в молодости он противопоставлял мадонны Рафаэля мадоннам Рубенса, напоминавшим ему портреты толстых мещанок Антверпена. Но Стендаль не раз восхищался «блистательным» колоритом, «неистовой» композицией полотен Рубенса.

В июле 1838 года, во время непродолжительной поездки в Нидерланды, Стендаль остановился на день в Брюсселе, чтобы посмотреть картины фламандского художника. Кстати, в 1975 году впервые были опубликованы записи Стендаля на полях каталогов музеев, в том числе и брюссельского музея. Среди этих пометок, сделанных в 1838 году, имеются и высказывания о картинах Рубенса[407]. Каталоги обнаружены среди книг фонда Буччи.

В связи с годом Рубенса состоялась очень интересная экскурсия участников конгресса в Антверпен. Мы побывали в Доме Рубенса и в музее Плантена – Моретуса – знаменитой типографии XVI–XVII веков, со старинным типографским оборудованием (хранитель музея, ученый-профессор, тут же напечатал для нас сонет Кристофа Плантена), с большим собранием редких изданий и др. В этом музее хранятся и медные пластины с гравюрами Рубенса. Печатник Бальтазар Моретус был другом художника; Рубенс создавал для него иллюстрации к книгам.

Жилой дом семьи Рубенса в старофламандском стиле и воздвигнутое рядом большое ателье художника в стиле итальянского барокко построены в десятых годах XVII века и реставрированы в 30-х – 40-х годах XX века. В этом доме умерла Изабелла Брант, первая жена Рубенса; сюда он привел свою вторую жену, юную Елену Фаурмент; здесь художник скончался в мае 1640 года…

Обстановка этого красивого дома не сохранилась, но мебель, светильники, утварь той же эпохи воссоздают домашний быт семьи художника. Впрочем, по преданию, некоторые предметы все же принадлежали семье Рубенса: старинный кувшин, ожерелье, очень похожее на то, с которым Елена Фаурмент изображена на полотнах Рубенса, и др.

В доме много произведений фламандских художников, а в большом ателье – картины Рубенса и его учеников. С галереи гости художника могли наблюдать за его работой.

Внешние стены большого ателье украшены бюстами и скульптурами, как и портик, отделяющий внутренний двор от прекрасного сада с павильоном в виде маленького храма со статуями Геркулеса, Вакха и Венеры. Архитектура сада восстановлена по гравюрам эпохи и по картинам самого художника, в частности, по картине «Прогулка в саду», на которой Рубенс изобразил самого себя, Елену Фаурмент и сына в саду своего дома.

В дни конгресса состоялись и другие интересные экскурсии и встречи, торжественные приемы стендалеведов в старинных ратушах Брюсселя и Льежа.

Брюссельская ратуша на Гранд-Плас (Большая площадь) с ее девяносто шестиметровой центральной башней, прорезанной высокими узкими окнами и устремленной стрелой в небо – шедевр готической архитектуры XV века. Особенно сказочна ратуша вечером, ярко освещенная, на фоне темного неба.

Залы ратуши, по которым нас водил советник магистрата по изящным искусствам и культуре, поражают богатством украшений, высоким искусством фламандских мастеров. Здесь множество прекрасных гобеленов XVI–XVIII веков с изображением ремесел или на мифологические и исторические сюжеты – творения знаменитых брюссельских и других бельгийских мануфактур; искусная резьба по дереву, многочисленные картины, портреты, бюсты, статуи и т. д. Зал заседаний Муниципального Совета украшен позолотой, эмблемами сословий, гербами различных родов и городов, фресками и гобеленами…

Участники конгресса получили уникальную возможность побывать на поле битвы при Ватерлоо и встретиться с бельгийскими знатоками событий, происшедших здесь 18 июня 1815 года, когда Наполеон и его армия потерпели окончательное поражение.

Много на свете разных полей битв, и многие из них оставили неизгладимый след в памяти человечества. Вспомним Куликово поле, Бородино, Верден… Но Ватерлоо – это не только поле битвы. Это название стало нарицательным, обозначая сокрушительное поражение.

В Ватерлоо, небольшом селении в пятнадцати километрах от Брюсселя, у большой дороги из Брюсселя на юг, в Шарлеруа, в XVIII веке находилась почтовая станция, которая к концу века была превращена в постоялый двор.

В этом двухэтажном доме с мансардами с 17–19 июня 1815 года помещалась штаб-квартира герцога Веллингтона, главнокомандующего английскими и союзными войсками. На фасаде крупными буквами обозначено: «Headquarters. Wellington Museum». Металлическая решетка ворот изображает число «1815».

Открытие музея состоялось в 1955 году. Но тогда в нем содержались лишь экспонаты комнаты Веллингтона. После реставрационных работ музей был вновь открыт в 1975 году с значительно расширенной экспозицией.

Кроме английского отдела в музее представлены и другие страны – участницы битвы при Ватерлоо. Ярко освещены позиции армий на всех этапах битвы; представлены образцы вооружения и обмундирования войск (красные мундиры англичан, черные – брауншвейгской пехоты и т. д.).

Бюст Веллингтона из белого каррарского мрамора, личные вещи герцога, стол, за которым он писал свой рапорт английскому королю о победе над Наполеоном, кровать, на которой умер тяжелораненный молодой адъютант Веллингтона Александр Гордон, – эти и другие экспонаты посвящены событиям, происшедшим непосредственно здесь, в этом доме.

Потомки графа Аксбриджа, главнокомандующего английской, бельгийской и голландской кавалерией, подарили музею деревянный протез его ноги, ампутированной после ранения и первоначально захороненной в Ватерлоо. На месте захоронения сохранилась доска с пышной надписью: «Здесь похоронена Нога знаменитого, храброго и доблестного графа Аксбриджа» и т. д. Еще за три дня до битвы граф танцевал в Брюсселе на балу у герцогини Ричмонд…

Почти напротив музея Веллингтона, рядом с дорогой Брюссель – Шарлеруа, стоит Королевская часовня, воздвигнутая в конце XVII века и позже перестроенная в католический храм. Ее портик с шестью дорическими колоннами увенчан треугольным фронтоном. Над часовней возвышается купол с небольшой круглой колокольней. Этот храм служит теперь увековечению памяти погибших во время битвы при Ватерлоо. В нем много памятных досок.

Отсюда, из центра Ватерлоо, ведется счет километрам к отдельным местам битвы.

Нашими гидами были бывший бургомистр Ватерлоо Андре Коссен – президент общества Друзей музея Веллингтона (общество ведает этим музеем) и судья Жак Ложи, также знаток событий, происшедших здесь в июне 1815 года.

В трех километрах южнее Ватерлоо, у деревни Мон-Сен-Жан, дорога Брюссель – Шарлеруа под углом пересекается другой большой дорогой, идущей на юго-запад, на Нивель. Отсюда начинается территория, получившая название «поле битвы при Ватерлоо». В этом треугольнике происходили главные, решающие сражения.

Виктор Гюго очень наглядно описал это пространство как «лежащую на земле громадную букву А» (роман «Отверженные», книга I, «Ватерлоо»).

Вся территория поля битвы охватывает более четырехсот тридцати гектаров и принадлежит трем общинам. Она представляет собою волнистую равнину, пересеченную не только упомянутыми двумя большими дорогами, но и проселочными. Эта территория охраняется законом. Здесь запрещено строить, производить раскопки.

Пятьсот метров южнее деревни Мон-Сен-Жан находится одноименная ферма – солидное замкнутое строение с внутренним двором и башней над воротами, принадлежавшее в XVIII веке Мальтийскому ордену. На этой ферме был размещен госпиталь англичан, главные позиции которых были несколько южнее, на плато, обрывавшемся крутым склоном.

С этой возвышенности обозревал Веллингтон поле битвы; и в сражении за плато Мон-Сен-Жан, которое он так и не занял, потерял Наполеон свои лучшие войска. Не случайно французы называли битву при Ватерлоо битвой за Мон-Сен-Жан (первое название, вошедшее в историю, придумано Веллингтоном).

О высоте упомянутого плато теперь можно судить лишь по оставшемуся небольшому участку, на котором в 1817 году был воздвигнут памятник Александру Гордону – семиметровая колонна на постаменте (если тоже учесть высоту постамента). Вся остальная земля этой возвышенности была снесена для огромного конусообразного холма, насыпанного в 20-х годах XIX века недалеко от памятника Гордону на месте, где был ранен принц Оранский.

Когда Веллингтон позднее снова увидел эти места, он, якобы, воскликнул: «Мне подменили мое поле битвы!»

На вершине сорокаметрового искусственного холма, к которой ведут двести двадцать шесть ступенек, на высоком постаменте стоит чугунная фигура льва, смотрящего в сторону Франции.

Андре Коссен рассказал нам, что после 1830 года, когда Бельгия обрела независимость, кто-то из франкоязычных депутатов предложил повернуть льва лицом к Голландии. (После Ватерлоо решением Венского конгресса бельгийские провинции были присоединены к Голландии и вошли в состав Нидерландского королевства.) «Какую же часть покажет он тогда Франции?» – спросили у депутата. После этого вопрос больше не поднимался.

Юго-западнее плато Мон-Сен-Жан, недалеко от дороги на Нивель, расположена ферма Гумон (или Угумон). Здесь был и замок, разрушенный и сгоревший во время битвы. Эту позицию первоначально занимали англичане. Французы ожесточенно сражались за Угумон: отсюда открывались подступы к плато. В конце концов им удалось занять ферму ценою огромных потерь.

Виктор Гюго писал, что «на косяках ворот долго оставались следы окровавленных рук». Колодец фермы был набит скелетами. В 1861 году, когда писатель посетил эти места, на ферме еще жила женщина, помнившая эти страшные события, хотя в то время она была маленьким ребенком.

Остатки стен сгоревшего замка – единственные следы сражений, сохранившиеся до наших дней. О кровопролитных боях говорят надписи на памятных досках. В 1912 году здесь был установлен памятник французским воинам.

В пяти километрах от Ватерлоо, восточнее дороги на Шарлеруа, находится деревня Плансенуа, а недалеко от нее, у этой дороги, ферма Бель-Альянс.

Эта ферма первоначально была занята французами. Южнее, на высоте Россом, был наблюдательный пункт Наполеона. Там он отдал приказ начать атаку.

Вечером того же дня, 18 июня, на ферме Бель-Альянс встретились Веллингтон и фельдмаршал Блюхер, чтобы поздравить друг друга с победой над Наполеоном, совсем не ожидавшем прибытия прусских войск на поле битвы.

Название фермы не имеет ничего общего с альянсом Веллингтона и Блюхера. Оно придумано местными жителями задолго до событий 1815 года и иронически обозначает брачный союз старого хозяина фермы с молодой и красивой крестьянкой.

В деревне Плансенуа французским обществом «Ла Сабреташ» в 1904 году был установлен памятник «Последним бойцам Великой Армии» – здесь погибли остатки императорской гвардии. Бронзовая фигура смертельно раненного орла, держащего склоненное знамя, покоится на каменном постаменте.

Кстати, это же общество опубликовало в 1913 году письма Стендаля из России, тексты которых были получены из русского архива.

Штаб-квартира Наполеона до начала битвы помещалась на ферме Кайю, южнее высоты Россом, у той же дороги на Шарлеруа. Солидные каменные стены фермы, построенной еще в середине XVIII века, частично пострадали от натиска прусских войск, преследовавших французов, бежавших на юг по этой дороге. В подсобных строениях фермы находились раненные французы, которые сгорели вместе с этими строениями.

На ферме Кайю бельгийским обществом наполеоновских исследований в 1951 году был открыт музей. С 1972 года он находится в ведении провинции Брабант, в которую входит эта территория. Здесь сохранились походная кровать Наполеона, два стола и стулья его штаб-квартиры и др. Среди экспонатов музея – несколько бюстов Наполеона, его посмертная маска, разные автографы, медали, гравюры, картины, образцы вооружения и др.

На поле битвы при Ватерлоо имеется и ряд других памятных мест и памятников: бельгийцам, ганноверцам, прусским воинам и т. д.

Самое посещаемое туристами место – это упомянутый холм со львом и рядом с ним – круглое здание панорамы битвы, созданной французскими художниками, кино, где с утра до вечера прокручивается фильм о битве при Ватерлоо, музей восковых фигур, представляющих главных действовавших лиц битвы, и кафе-ресторан под названием «Союзники».

В этом ресторане состоялась прощальная встреча стендалеведов с бельгийскими знатоками событий 1815 года, а также дискуссия, вызванная вопросом о топографии поля битвы, как она описана в романе «Пармская обитель». Кем-то этот вопрос был поднят, и тут же раздались протестующие возгласы.

На самом деле: Стендаль никогда не был в Ватерлоо и не ставил перед собой задачу детального описания поля битвы. Не случайно в исследованиях о военных сценах «Пармской обители» был отмечен «импрессионистский» характер описаний Стендаля. Если Виктор Гюго рассматривал поле битвы как бы сверху и описывал отдельные участки со знанием общей картины, то Стендаль смотрел на место действия глазами своего юного героя, замечающего лишь отдельные случайные моменты: луг, рощицу, канаву, вспаханное поле, бугор и т. д. Ни о какой конкретной топографии поля битвы при Ватерлоо в «Пармской обители» не может быть и речи.

В связи с известным фактом, что перед битвой разразилось страшное ненастье, и полки увязали в грязи, в романе упоминается, что на проселочной дороге меж лугов «по колено грязи» – последние слова являются единственной достоверной деталью в этом описании.

Английский автор, участник битвы при Ватерлоо, рассказал в своей книге о том, как эта местность выглядела перед сражением: поля, покрытые прекрасными хлебами, овсом, клевером, картофелем, бобами, горохом и т. д. Отдельные участки были вспаханы[408].

Во время короткой, но яростной дискуссии в ресторане «Союзники» говорилось о том, что значение военных эпизодов «Пармской обители» не в описании поля битвы, а в правдивости описания войны. В этой связи были упомянуты слова Л. Н. Толстого об этом романе, процитированные выше.

Сейчас хочется упомянуть другой аспект событий 1815 года в восприятии Стендаля: Ватерлоо как исторический рубеж.

Если в 1817 году писатель еще склонен был оплакивать это поражение, то в 1825 году он утверждал: «Какое счастье, что французы проиграли сражение при Ватерлоо! Если бы Наполеон победил, мы остались бы такими же ослепленными военной славой тупицами, какими были в 1812 году. Теперь наши тираны – иезуиты; при Наполеоне это был бы какой-нибудь бригадный генерал. Но если тогда все французы были в восторге от солдата, то теперь они ненавидят иезуитов, и это великий шаг вперед»[409].

Вместе с тем Стендаль уже в 1818 году понимал, что Ватерлоо укрепило союз аристократии и богатой буржуазии против народа: «После Ватерлоо аристократия и богачи всякого рода окончательно подписали наступательный договор против бедняков и рабочих»[410].

Хотя это было сказано в связи с забастовкой рабочих в Англии, слова Стендаля оказались верными и по отношению к другим европейским странам. Впрочем, писатель любил из частных наблюдений делать общие выводы, как уже было замечено выше, и эти выводы часто оказывались весьма проницательными.

Брюссельский конгресс, как и другие международные встречи стендалеведов, содействовал движению вперед в этой области литературоведения, а также укреплению личных контактов между исследователями разных стран, лучшему взаимопониманию и обмену мнениями.

Стендаль, и нет ему конца

«Он привлекает, отталкивает, занимает, выводит из себя; короче, от него нельзя оторваться. Сколько ни перечитай эту книгу, она каждый раз чарует по-новому; некоторые места хочется выучить наизусть», – писал Гете Цельтеру 8 марта 1818 года, после того, как прочел книгу «Рим, Неаполь и Флоренция», книгу, «которую мало прочесть, ее надо иметь у себя»[411].

Немецкий писатель тогда уже был общепризнанным классиком литературы, достигшим самых высоких вершин творчества. Стендаль только начинал свой путь.

В XIX веке и в первых десятилетиях XX века Стендаль привлекал преимущественно личностей творческого склада. Сегодня он привлекает миллионы читателей и многих тоже «выводит из себя». Стендаль никого не оставляет равнодушным; он затрагивает за живое, заставляет читателя задумываться, и не только над вопросами, поднятыми в книгах писателя, но и над проблемами наших дней, над самим собой.

Арагон говорил о «свете Стендаля», озаряющим также события нашей эпохи; о том, что Стендаль «превратился в писателя будущего, что без него не обойтись ни читателям, ни писателям будущего»[412].

Почему творчество Стендаля волнует сегодня и будет волновать и впредь миллионы читателей?

По-видимому, найдется много различных ответов на этот вопрос, как по-разному воспринимаются книги писателя. Сам же Стендаль был убежден в том, что «только простая правдивость выдерживает испытание» временем[413], да еще ясность и простота стиля, неотделимые в его понимании от правдивости. «Стиль никогда не может быть достаточно ясным, достаточно простым», – писал он Бальзаку[414].

Вышеприведенные слова были сказаны в последнее десятилетие жизни писателя. Но еще до того, как он создал свою первую книгу, Анри Бейль искал в литературе те же качества.

В 1807 году он писал своей сестре Полине: «Вчера и сегодня я раз двадцать вспоминал о тебе за чтением романов, единственное достоинство которых – то, что они написаны по-английски. Какое ложное представление о свете дают эти книги! Можно думать, что они написаны жителями Луны и для них же»[415].

В 1985 году впервые было опубликовано письмо аудитора Бейля к директору Музея Наполеона, как тогда назывался Лувр. В этом письме 1810 года, обнаруженном в Национальном архиве Франции, Бейль говорит о составлении описи картин. И здесь, в административных документах, для него главное – «ясность и краткость»[416].

Обращаясь в автобиографическом сочинении «Жизнь Анри Брюлара» к будущему читателю, для которого он писал, «без всякого притворства, ничего не придумывая, с тем удовольствием, с каким пишут письмо к другу», Стендаль задавался вопросом: «Каковы будут мысли этого друга в 1880 году?»[417]

Мысль самого писателя постоянно в движении; она чутко реагирует на изменения в обществе и в идеях; она судит о прошлом с позиций настоящего и о настоящем с позиций будущего.

Широта взглядов Стендаля, его внутренняя независимость поражают. Но мужество писателя проявляется не только в его отношении к внешнему миру, но и по отношению к самому себе: «[…] Приду ли я, подвергнув допросу с пером в руке собственную свою совесть, к чему-нибудь положительному, что осталось бы в моих глазах правдой надолго?» Этот вопрос волновал Стендаля, на склоне лет все еще изучавшего самого себя, пытавшегося узнать правду о самом себе[418].

Не случайно столь достоверны характеры, созданные писателем, столь убедительна внутренняя жизнь его героев.

Судьба Жюльена Сореля волнует миллионы читателей на всех континентах. Весьма знаменателен в этом отношении пример Японии, где только за 1946–1961 годы вышло двадцать семь изданий романа «Красное и черное» в тринадцати различных переводах! Ни в одной другой стране не появлялось столько изданий этого произведения за упомянутый период.

По данным ЮНЕСКО, и в 1962–1977 годах Япония заняла одно из первых мест в мире по числу переводов сочинений Стендаля.

Японский писатель Акира Абе считает, что интерес «Красного и черного» в его современном звучании. По мнению Акира Абе, в центре проблематики этого романа стоит вопрос «как жить». Вспоминая в автобиографической книге о том, как он в студенческие годы воспринимал роман Стендаля, японский писатель ставит перед своим читателем вопросы: не заставит ли его проливать слезы правда, спрятанная в сердце Жюльена Сореля? Не содрогнется ли он от возмущения низостью общества, оборвавшего жизнь Жюльена?[419]

Профессор Такео Кувабара из Киото объясняет популярность романа «Красное и черное» тем, что в Японии, типичной капиталистической стране, где царит конкуренция, способность молодого героя Стендаля вести борьбу в одиночку созвучна времени. По мнению профессора Кувабара, «Красное и черное», как и творчество Стендаля в целом, стало классическим для Японии, где читатели уже не смогут обойтись без Стендаля[420].

Добавим, что незаурядность Жюльена Сореля, его способность мгновенно оценить ситуацию, смелость в принятии решения, критический взгляд на свое окружение и на самого себя, – качества, как нельзя более актуальные в стране, где столь важное значение придается воспитанию молодого менеджера.

Популярность героя Стендаля побудила уже в 1960 году известную фирму мужской одежды в Токио пустить в продажу галстук под наименованием «Жюльен Сорель»! В 1976 году в одном из токийских театров было поставлено ревю под названием «Красное и черное». В нем участвовала большая труппа танцовщиц в американском стиле!!

Творчество Стендаля распространилось за послевоенные годы по всему миру. Даже в Китае, где после культурной революции роман «Красное и черное» осуждался за «вредный» индивидуализм героя, в 1947–1979 годах вышло четыре издания в двух переводах. В Турции же в 1945–1974 годах – четырнадцать изданий в пяти переводах…

Весьма характерным моментом является также нескончаемый поток публикаций ранее неизвестных автографов Стендаля, главным образом писем и заметок на полях книг, причем многие суждения писателя поражают своей актуальностью.

Так, например, в 1976 году впервые были опубликованы записи Стендаля на полях экземпляра романа «Арманс», сохранившегося в фонде Буччи. Стендаль, в частности, пишет: «Где тот молодой человек, который, без того, чтобы сойти с ума, мог бы переносить противоречие между тем, что он ценит, и тем, что он предвидит для своей жизни в будущем?»[421] Этот вопрос как бы поставлен самой современной действительностью, массовой безработицей молодежи, безысходностью существования миллионов молодых людей.

Особенно много автографов и редких изданий Стендаля, а также других неопубликованных материалов, относящихся к писателю, появилось на аукционах в год двухсотлетия со дня рождения Стендаля (1983) и продолжало появляться в последующие годы.

В 1985 году на аукционе в Париже продавался экземпляр книги Стендаля «История живописи в Италии» первого издания с многочисленными пометками автора, датированными 1824–1827 годами. Судя по цитатам и по факсимиле, приведенным в каталоге аукциона, эти записи содержат очень интересные высказывания писателя о своей собственной манере письма, о стиле Монтескье, которого он высоко ценил, о «прециозно-героическом» стиле Шатобриана и др. Ряд пометок на полях этой книги освещает личные переживания писателя в эти годы.

Этот экземпляр «Истории живописи в Италии» примечателен еще тем, что он – из числа тех чрезвычайно редких экземпляров издания 1817 года, которые носят полное имя и титул автора: г. Бейль, экс-аудитор Государственного Совета. Книга появлялась на аукционе впервые еще в 1943 году, но тогда в каталоге не приводилось никаких цитат или факсимиле Стендаля. Несколько книготорговцев купили ее сообща по смехотворно низкой цене и вскоре перепродали богатому коллекционеру за двести тысяч франков. И вот, после сорока двух лет, книга снова поступила в продажу[422]…

В том же 1985 году на аукционе в Париже продавались оригиналы тридцати пяти писем, адресованных Стендалю. В числе авторов: Байрон, Мериме, Беранже, Бальзак, Делакруа и др. Эти письма уже были ранее опубликованы.

Много неопубликованных автографов приобрела в 1984–1986 годах Муниципальная библиотека в Гренобле для своего большого стендалевского фонда. Эти документы относятся, главным образом, к последнему периоду жизни писателя, менее всего изученному.

Кстати, о Гренобле. Как известно, «нет пророков в своем отечестве». Вплоть до наших дней город не отдавал должное своему великому сыну, если не считать небольшое число «укушенных», по выражению Виктора дель Литто, т. е. лиц, «заразившихся» Стендалем. Соотечественники писателя, в том числе и деятели муниципалитета Гренобля, не могли ему простить нелестные отзывы о родном городе, а также то, что в своей эпитафии Анри Бейль назвал себя «миланцем»…

К двухсотлетию со дня рождения писателя в Гренобле был, наконец, открыт «Дом Стендаля». В этом здании в свое время жил дедушка Анри Бейля, врач Анри Ганьон, страстный поклонник просветителей. Юный Бейль очень любил своего дедушку и часто у него бывал.

Этот дом, приобретенный и реставрированный муниципалитетом, стал выдающимся культурным центром Гренобля. Здесь проходят встречи, доклады, выставки и инсценировки, посвященные Стендалю.

В юбилейный год состоялась также инсценировка суда над Жюльеном Сорелем во Дворце Правосудия Гренобля. Японское телевидение прислало сюда съемочную группу, чтобы ее заснять.

Западногерманский режиссер Вера Боттербуш сняла в Гренобле фильм «Признательность Стендалю»: Стендаль (его роль играет актер Хартмут Рекк) возвращается в Гренобль наших дней. Общество изменилось, но суждения писателя не устарели…

Имя Стендаля настолько широко известно и распространено в мире, Стендаля так часто цитируют по самым различным поводам, что итальянский скульптор Марчелло Томази счел целесообразным изготовить для единственной таверны тосканского городка Малбакко мемориальную доску, информирующую посетителей о том, что Стендаль «никогда не был» в этой таверне!

Популярности писателя, несомненно, много содействовали кино и телевидение.

Французский кинорежиссер Клод Отан-Лара, поставивший в свое время два фильма по романам Стендаля «Красное и черное» и «Люсьен Левен», выступил в 1981 году с острым памфлетом в адрес французского телевидения: нарушив договоренность с Отан-Лара, телевидение передало заказ на телефильм «Пармская обитель» в шести сериях итальянскому кинорежиссеру Мауро Болоньини. Фильм вышел на телеэкраны в январе 1982 года и вызвал ожесточенные споры.

Как бы то ни было, этот фильм опять обратил внимание телезрителей на творчество Стендаля. От сопоставления телевизионной адаптации с романом, как всегда, выигрывает автор романа: его читают и перечитывают.

Каждое новое поколение прочтет Стендаля по-своему, но всегда найдет в нем созвучные своему времени черты. Произведения этого замечательного писателя всегда помогут людям, как говорил И. Г. Эренбург, «понять своих соотечественников и самих себя».

Источники

Высказывания Стендаля цитируются по следующим изданиям, если не указаны другие:

Stendhal. Correspondance. T. 1–3. Paris, Gallimard, 1962–1968. (Bibliothèque de la Pléiade).

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 1–15. М., Изд-во «Правда», 1959. (Библиотека «Огонек»).

Примечания

1

Россини. (Пер. И. Ш.). – Сын Отечества, 1822, ч. 79, № 30, С. 166–173; № 31, с. 217–223. Статья переведена из парижского журнала «the Paris Monthly Review», где она появилась в январе 1822 года и подписана псевдонимом «Альцест» (герой комедии Мольера «Мизантроп»).

2

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. В 10-ти томах. Т. 5. Л., 1978, с. 178. В дальнейшем цитируется это издание.

3

Прибавление к Московскому Телеграфу, 1825, № 8. Статья подписана псевдонимом «У. У».

4

Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1879, с. 71, 81.

5

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3. СПб., 1899, с. 233.

6

Манассеин В. С. Библиотека декабриста М. С. Лунина. М., 1931.

7

Собрание статей, относящихся к наукам, искусствам и словесности, заимствованных из разных иностранных периодических изданий 1823, 24 и 25 годов. М., 1826.

8

Опыт об истории живописи в Италии с самых древних до наших времен. Соч. графа Орлова.

9

M. Beyle – ancien auditeur (г. Бейль – бывший аудитор).

10

Вяземский П. А. Записные книжки. (1813–1848). М., 1963, с. 123–124; Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1. Пг., 1921, с. 33.

11

Московский Телеграф 1827, ч. 16, № 16, с. 99-128.

12

Подробнее о русском переводе этого текста, как и о других ранних переводах Стендаля в России, мною рассказано в другой работе.[423]

13

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7, с. 115.

14

Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. Л., 1960, с. 41.

15

Московский Телеграф, 1827, ч. 13, № 1. Статья подписана инициалами «Э. А.» («Эолова арфа.» – прозвище А. И. Тургенева по литературному кружку «Арзамас» (1815–1818 гг.).

16

Шатобриан занимал пост министра иностранных дел.

17

Сын Отечества, 1829, ч. 125, № 16, с. 90-102; № 17, с. 144–157.

18

Совет кардиналов, избирающий папу.

19

Сын Отечества, 1830, т. 11, № 19, с. 379–394; т. 12, № 20, с. 3-13.

20

Монастырь Св. Онуфрия. Пер. [В. И. Любича-Романовича]. – Литературная газета, 1830, т. 2, № 58, с. 173–174; Письмо Наполеона к Жозефине. – Там же, с. 174–175; Банкир Торлониа. [Пер.] В. Романовича. – Там же, № 59, с. 181–183; «Г. Гирланда рассказывал нам о всех несчастиях, приключившихся Россини […]». [Пер.] В. Р[оманови]ч[а]. – Там же, № 60, с. 196–197.

21

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3, с. 48. 62.

22

Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1, с. 47.

23

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 10, с. 80.

24

Там же, с. 85, 98, 101.

25

Medwin T. Journal of the Conversations of Lord Byron. Vol. 1–2. Paris, Galignani, 1824.

26

Там же, с. 246.

27

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 7, с. 28.

28

В 1984 году на аукционе в Париже были распроданы материалы архива известного издателя Галиньяни. Среди них оказалось письмо Байрона от 27 мая 1823 года. Поэт сообщает Галиньяни названия семи произведений, которые он желает получить, в том числе и памфлет «Расин и Шекспир».

29

Goblot J.-J. Paul-François Dubois, Stendhal et «le Globe». – Stendhal Club, N: 54, 1972, p. 125.

30

Belloc L. Sw. Lord Byron. T. 1–2. Paris, Renouard, 1824–1825.

31

Stendhal. Courrier anglais. T. 5. Paris, Le Divan, 1936, p. 155.

32

Stendhal. Correspondance. T. 2, p. 792–793.

33

Revue Encyclopédique, 1825, t. 25, janvier, p. 236–237.

34

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3, с. 202, 207.

35

В «Московском Телеграфе», как и в письмах Вяземского этого периода, имя поэта указывалось: «Бейрон».

36

Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1, с. 20. В комментариях (с. 424) ошибочно указано, что Вяземский имел в виду книгу Томаса Мура. Упомянутая книга была издана лишь в 1830 году.

37

Алексеев М. П. Русско-английские литературные связи. (XVIII век – первая половина XIX века). М, 1982, с. 730.

38

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 5, вып. 2. СПб., 1913, с. 34.

39

Там же. Т. 3, с. 119.

40

Вяземский П. А. Записные книжки, с. 119, 414.

41

ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 5208.

42

Вестник Европы, 1829, № 1, с. 65–75.

43

В тексте оригинала сказано – «Биронов».

44

Кочеткова Т. В. Стендаль в личной библиотеке Пушкина. – Учен, записки Латв. гос. университета. Т. 106. Пушкинский сборник. Рига, 1968, с. 114–123.

45

Dallas R. C. Correspondance de Lord Byron avec un ami […]. T. 1–2. Paris, 1825.

46

Hunt J. H. L. Lord Byron and some of his contemporaries […]. T. 1–2. London, 1828.

47

Salvo marquis. Lord Byron en Italie et en Grèce […]. Londres, 1825.

48

Medwin T. Conversations of Lord Byron […]. A new édition. T. 1–2. London, 1825.

49

Mémoires de Lord Byron, publiés par Thomas Moore, traduits de l’anglais par M-me Louise Sw. Belloc. T. 1–5. Paris, 1830.

50

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7, с. 217, 42.

51

Там же, с. 221.

52

Томашевский Б. В. Пушкин и Франция, с. 96.

53

Литвиненко Н. Пушкин и театр. М., 1974, с. 159.

54

Вольперт Л. И. Пушкин и Стендаль. (К проблеме типологической общности). – В кн.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. 12. Л., 1986, с. 202.

55

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т 10 с. 117.

56

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 7, с. 45, 46, 60–63 и др.

57

Мериме П. Собрание сочинений. Т. 6. М., 1963, с. 9.

58

Racine et Shakespeare, par M. de Stendhal. – Le Globe, 1825, 7. avril. Автор – один из редакторов этой газеты, Дювержье де Оран.[424]

59

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 10, с. 272, 274, 655, 656.

60

Там же. Т. 7, с. 12–13.

61

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 7, с. 196.

62

Чичерин А. В. Пушкин, Мериме, Стендаль. (О стилистических соответствиях). – В кн.: Пушкин. Исследования и материалы. Т. 7. Л., 1974, с. 143.

63

Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. Т. 5. СПб., 1880, с. 19–20.

64

Вяземский П. А. Записные книжки, с. 155.

65

Кутанов Н. [С. Н. Дурылин]. Декабрист без декабря. – В кн.: Декабристы и их время. Т. 2. М., 1932, с. 201–290.

66

Вяземский П. А. Записные книжки, с. 130.

67

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М., 1963, с. 238.

68

Зильберштейн И. С. Художник декабрист Николай Бестужев. Изд. 2-е. М., 1977, с. 186–187.

69

Лотман Ю. М. П. А. Вяземский и движение декабристов. – Учен, записки Тартуского университета. Вып. 98. Труды по русской и славянской филологии. III. Тарту, 1960, с. 135.

70

Mon voisin veut-il lire ces deux p[ag]es du Tem[p]s et me les renvoyer demain à 10 heures?

Il y a un trait superbe d’un jeune Cosaque. Quel empire si la bourgeoisie répondait aux paysans!»[425]

71

В стендалевском архиве в Гренобле оказались три письма Стендаля, написанные на почтовой бумаге с той же фирменной маркой. Они датированы 13 июля 1834 года, 1 апреля 1835 года и октябрем 1836 года.

72

Нечаева В. и Дурылин С. П. А. Вяземский и Франция. – В кн.: Литературное наследство. Т. 31–32. М., 1937, с. 124.

73

Казачьи части были авангардными частями русской армии.

74

Гиллельсон М. И. П. А. Вяземский. Жизнь и творчество. Л., 1969, с. 106.

75

Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1, с. 22.

76

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 14. Л., 1941, с. 214.

77

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3, с. 233.

78

Кочеткова Т. Стендаль и Вяземский. – Вопросы литературы, 1959, № 7, с. 148–155.

79

«Le prince Wiazemski venant de Russie, apprend qu’un heureux hazard l’a placé à Rome sous le même toit que Monsieur de Stendhal, son ancienne et très bonne connaissance dont la société spirituelle, vive et instructive lui a procuré tant de douces et fortes jouissances dans Rouge et noir, dans La vie de Rossini, les Promenades à Rome: à ce titre et en qualité d’humble deservant des Muses de sa Patrie il prend la liberté de réclamer de l’obligeance de Monsieur de Stendhal la faveur d’être présenté à Monsieur de Beyle.

Le 16 décembre.»[426]

80

Анри Бейль был французским консулом в Чивитавеккье, но в его сферу деятельности входила и Анкона.

81

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7. Л., 1978, с. 47.

82

Дестют де Траси (1754–1836), французский философ, последователь сенсуализма.

83

Stendhal. Correspondance. T. 1, p. 1003.

84

ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 4108, л. 13–14 об.

85

В «Литературном наследстве» (т. 31–32, 1937) указана дата 5/17 января 1834 года – возможно, описка самого Вяземского, как это часто бывает в начале нового года.

86

Литературное наследство. Т. 31–32, с. 124.

87

Kauchtschischwili N. L’Italia nella vita ne nell’ opéra di P. A. Vjazemskij. Milano, Società éditrice Vita et Pensiero, 1964.

88

О встречах А. И. Тургенева со Стендалем расскажем в следующем очерке этой книги.

89

Czynski J. et Demolière M. Le Grand duc Constantin et les jacobins polonais. 2-ième partie. Paris, Guillaumin, 1834.

90

Pyat Félix. Le Grand duc Constantin, par Czinski et H. Demolière. – Le Temps, 1834, 7 septembre.

91

Известный декабрист М. И. Муравьев-Апостол писал: «Мы были дети 1812 года. Принести в жертву все, даже самую жизнь ради любви к отечеству было сердечным побуждением. Наши чувства были чужды эгоизма»[427].

92

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 45.

93

Вяземский П. А. Записные книжки, с. 212.

94

Там же.

95

Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984, с. 70.

96

А. С. Пушкин записал в свой дневник (9 апреля 1821 года): «Утро провел я с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова. […]. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю…»[428].

97

Rapport de la commisson d’enquête établie à Saint-Pétersbourg à la suite des événements du 14 décembre 1825. – Le Moniteur Universel, 1826, 20 juillet, N: 201; 21 juillet, N: 202.

98

Rapport adressé à S. M. l’Empereur par la haute-cour de justice. – Le Moniteur Universel, 1826, 13 août, N: 225.

99

Liste des criminels d’Etat condamnés par la haute-cour de justice à divers supplices et châtimen[t]s. – Там же.

100

Восстание декабристов. Документы. Т. 17. Дела Верховного уголовного суда и следственной комиссии. М., 1980, с. 40–41.

101

«Quant à moi, après avoir achevé le grand travail, je me retirerai dans le monastère de Kieff, j’y vivrai en anachorète, et alors la religion aura son tour».

102

Stendhal. Courrier anglais. T. 2. Paris, Le Divan, 1935, p. 489.

103

Ibidem. T. 3, p. 33, 165.

104

Stendhal. Romans et nouvelles. T. 1. Paris, Gallimard, 1963, p. 1427.

105

Jones G. C. Le rôle de la faiblesse humaine dans «Armance». – Stendhal Club, N: 38, 1968, p. 157–166.

106

Arnaoutovic M. Au bord de l’Armance. – Stendhal Club, N: 68, 1975, p. 290–304.

107

Реизов Б. Г. Русская героиня Стендаля. – В кн.: От Грибоедова до Горького. Л., 1979, с. 33–40.

108

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 2, с. 464.

109

Там же, с. 541. I.

110

Прево Ж. Стендаль. М.-Л., 1960, с. 294.

111

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 2, с.163.

112

ЦГАЛИ, ф.195, оп.1, ед. хр. 3270, л. 62.

113

Вяземский П. А. Записные книжки, с. 264, 266.

114

«Третий лишний (этот прекрасный итальянский язык весь создан для любви). Пармская обитель»…

115

«Целомудренный Иосиф (итальянская пословица, намек на смешную роль Иосифа в отношении к жене евнуха Пентефрия)»…[429]

116

ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 1117, л. 14 (б); Кочеткова Т. Стендаль и Вяземский, с. 151.

117

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3, с.197.

118

Stendhal. Courrier anglais. T. 1. Paris, Le Divan, 1935, p. 264.

119

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3, с. 268–269.

120

ЦГАЛИ, ф. 195, оп.1, ед. хр. 3271, л. 1.

121

«Он вероятно говорил об этом в связи с пустяками».

122

ИРЛИ, ф. 309, № 4715, л. 156–157. Копия письма П. А. Вяземского.

123

ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 1036.

124

Там же, ед. хр. 1045, л. 28.

125

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3, с. 224.

126

Там же, с. 281.

127

Сабуров А. А. Александр Тургенев. – В кн.: Письма Александра Тургенева Булгаковым. М.,1939, с.10.

128

Тургенев А. И. Хроника русского. – Дневники. (1825–1826 гг.). М – Л.,1964, с.483–484.

129

Мюллер-Кочеткова Т. В. Стендаль по материалам архива А. И. Тургенева. – Ученые записки Латв. гос. университета. Т. 174. Вопросы теории, истории и критики зарубежной литературы. (XIX–XX вв.). Рига, 1972, с. 118–134.

130

Виноградов А. К. Стендаль и его время. М., 1960, с. 240.

131

Тургенев А. И. Хроника русского. – Дневники, с. 525.

132

Там же, с. 348.

133

Müller-Kotchetkova T. Lettres inédites de Sophie Duvaucel à Alexandre Tourgueniev. – Stendhal Club, N: 77, 1977, p. 1–14; N: 79, 1978, p. 275–293; N: 80, 1978, p. 356–366.

134

Théodoridès J. Stendhal du côté de la science. Aran, Editions du Grand Chêne, 1972, p. 240.

135

Письма Александра Ивановича Тургенева к Николаю Ивановичу Тургеневу. Лейпциг,1872, с. 35–36.

136

Martineau H. Le Calendrier de Stendhal. Paris, Le Divan, 1950, p. 230.

137

Письма Александра Ивановича Тургенева к Николаю Ивановичу Тургеневу, с. 363.

138

ИРЛИ, ф. 309, № 312.

139

Тургенев А. И. Хроника русского. – Дневники, с. 72.

140

Ancelot madame. Un salon de Paris. 1824 à 1864. Paris, E. Dentu, 1866.

141

ИРЛИ, ф. 309, № 312, л. 203 об.

142

Потоцкая Мария Александровна, дочь князя А. Н. Салтыкова, поэта и соиздателя журнала «Друг просвещения». Стендаль мог встретить ее в начале 30-х годов в Риме.

143

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3, с. 189.

144

Красное и черное (франц.). Имеется в виду игра в рулетку.

145

ИРЛИ, ф. 309, № 308, л. 74.

146

Там же, № 12, л. 58 об.

147

Лондонский Тауэр (франц.).

148

Мюллер-Кочеткова Т. В. Стендаль, Триест, Чивитавеккья и… Рига. Рига, 1983, с. 94.

149

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 10, с. 52.

150

ИРЛИ, ф. 309, № 12, л. 74.

151

Там же, № 350, л. 187.

152

Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1, с. 118.

153

А. К. Виноградов ошибочно предполагал, что речь шла о втором издании «Красного и черного» («Стендаль и его время», гл. 17).

154

Stendhal. Correspondance. T. 2, p. 488.

155

ИРЛИ, ф. 309, № 350, л. 190, 190 об.

156

Там же, л. 192.

157

Чичероне – гиды (итал.).

158

Взглядами (на Рим… – немецк.).

159

Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1, с. 126.

160

В церкви Сан-Пьетро-ин-Монторио была похоронена Беатриче Ченчи, трагическую историю которой Стендаль рассказал в итальянской хронике «Семья Ченчи».

161

Античная статуя, получившая название статуи Паскино по имени поэта XV века, имевшего обыкновение прикреплять к ней свои сатирические стихи. Такие стихи находили там и во времена Стендаля, и к статуе был поставлен часовой, как отмечено в книге «Прогулки по Риму»[430].

162

Дворец Браски был построен для племянника папы Пия VI (бывшего кардинала Браски, избранного папой в 1775 году). Стендаль писал об этом папе, что вместо того, чтобы создавать на осушенных им землях деревни, он отдал эти земли своему племяннику, герцогу Браски[431].

163

Шедевр (франц.).

164

Картина Рафаэля «Преображение», оконченная его учениками, находится в Ватиканской пинакотеке.

165

В Абруццких Апеннинах Стендаль был с 7 по 20 октября 1832 года. О том, что он оттуда вернулся со своим начальником, французским послом в Риме Сент-Олером, нигде не упоминается, кроме как в записях А. И. Тургенева.

166

Григорий XVI, избранный папой в 1831 году.

167

Маленькие капеллы (латинск.).

168

Аннибале Карраччи (1560–1609), один из основателей болонской школы живописи.

169

Речь, по-видимому, идет о трех знаменитых надгробиях собора св. Петра, исполненных упомянутыми скульпторами: пап Урбана VIII (Джованни Бернини), Климента XIII (Антонио Какова) и Пия VII (датский скульптор Торвальдсен).

170

Гробница английского короля Иакова III и его сыновей. Восхищаясь красотою двух ангелов по бокам гробницы, Стендаль писал об этом памятнике Стюартам: «Нынешний король Англии, Георг IV, […] пожелал почтить прах несчастных государей, которых он отправил бы на эшафот, попадись они живыми в его руки»[432].

171

Древний дуб, под которым Торквато Тассо любил сидеть в саду монастыря Сант-Онофрио, где он провел свои последние дни.

172

Тургенев несомненно имел в виду городок Фраскати, который, как и Альбано, виден с вершины Яникульского холма, где находится монастырь Сант-Онофрио, поблизости от Ватикана.

173

ИРЛИ, ф. 309, № 14, л. 12 об. – 14.

174

Дворец, построенный в XVII веке для кардинала Ришелье. Во времена Стендаля – излюбленное место развлечений парижан. Там помещались театр, рестораны, кафе, различные лавки и др.

175

Там же, № 4, л. 14 об. – 15.

176

Там же, л. 19.

177

Женевский живописец по фарфору и эмали Абрахам Константен, друг Стендаля.

178

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 15, с. 247.

179

Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1; ИРЛИ, ф. 309, № 2689.

180

Там же. [Переписка.] с. 204–205.

181

А. И. Нефедьева.

182

ИРЛИ, ф. 309, № 350, л. 236–236 об., 233.

183

Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1, с. 207.

184

В Корнето – древний город в двух милях от Чивитавеккья, на раскопки этрусских захоронений, вместе с Пьетро Манци и Донато Буччи не раз отправлялся и Стендаль.

185

ИРЛИ, ф. 309, № 14, л. 88 об. – 89 об.

186

Там же, л. 91.

187

Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1, с. 372.

188

ИРЛИ, ф. 309, № 311, л. 52 об.

189

Там же, л. 64 об.

190

А. В. А. де Рошешуар, виконт де Мортемар (1806–1885).

191

Л. В. Давыдов (1792–1848), участник Отечественной войны 1812 года, брат поэта-партизана Дениса Давыдова.

192

П. И. Кривцов (1806–1844), секретарь русской миссии в Риме, брат декабриста С. И. Кривцова.

193

По всей вероятности, О. – М. Штакельберг (1786–1837), археолог и художник из лифляндских дворян.

194

Там же, № 305.

195

Там же, л. 59 об.

196

Stendhal. Correspondance. T. 3, p. 57.

197

Дипломат из Ганновера, археолог-любитель и художник.

198

ИРЛИ, ф. 309, № 318. Запись от 21 ноября 1838 г.

199

Там же, л. 103 об.

200

Там же, л. 28 об., 29 об.

201

По-видимому, Ф. – А. Мерлен (из Дуэ, 1754–1838), граф, государственный советник I Империи.

202

Пьер Дарю (1767–1829), граф, государственный деятель I Империи, начальник и родственник Анри Бейля.

203

А. И. Михайловский-Данилевский писал в книге «Описание Отечественной войны в 1812 году» (ч. 3, СПб., 1839, с. 54–55): «Выгнанный из Кремля пожаром, Наполеон, по прибытии в Петровский дворец, тотчас занялся предположениями угрожать Петербургу […]. Исчислив на карте расстояния, он начал диктовать повеления корпусным командирам […]».

204

Там же, л. 96.

205

Там же, л. 98.

206

Тургенев А. И. Хроника русского. – Дневники, с. 223.

207

ИРЛИ, ф. 309, № 319.

208

Стендаль называл политического деятеля графа д’Аргу «Grandnez» (Носатый).

209

Там же, № 2720 а, л. 24.

210

Там же, № 319.

211

Вспомним стихи Пушкина:

Нас мало избранных, счастливцев праздных,

Пренебрегающих презренной пользой,

Единого прекрасного жрецов.

(«Моцарт и Сальери»).

212

Del Litto V. Une note inédite sur «Rome, Naples et Florence». – Stendhal Club, N: 105, 1984, p. 2.

213

Сергеенко П. Как живет и работает гр. Л. Н. Толстой. Изд. 2-е. М., 1908, с. 51.

214

Маковицкий Д. П. «Яснополянские записки». – В кн.: Литературное наследство. Т. 90. Кн. 1. М., 1979, с. 168.

215

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. (Юбилейное издание). Т. 74. М., 1954, с. 194–195. В дальнейшем цитируется это издание.

216

Буайе П. Три дня в Ясной Поляне. – В кн.: Л. Н.Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1978, с. 268–269. Впервые опубликовано в парижской газете «le Temps» 28 августа 1901 года.

217

Горький М. Собрание сочинений. Т. 30. М., 1955, с. 92.

218

Боборыкин П. Д. Воспоминания. Т. 2. М., 1965, с. 505.

219

Отечественные записки, 1876, Т. 226, № 6, с. 331.

220

Тургенев И. С. Собрание сочинений. Т. 11. М., 1956, с. 388, 389.

221

Горький М. Собрание сочинений. Т. 30, с. 93.

222

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 47, с. 204.

223

Там же. Т. 83, с. 410.

224

Эйхенбаум Б. Молодой Толстой. Пб. – Берлин, 1922, с. 97–99.

225

Арденс Н. Н. Творческий путь Л. Н. Толстого. М., 1962, с. 31.

226

Фрид Я. Стендаль. Очерк жизни и творчества. Изд. 2-е. М., 1967, с. 216.

227

Strickland G. Stendhal. The Education of a novelist. Cambridge, 1974, p. 259–260.

228

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 2, с. 171, 218.

229

Виноградов А. К. Происхождение и смысл военных картин у Л. Толстого. – Печать и революция, 1928, кн. 6, с. 67.

230

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 1. Щ 1978, с. 482, 490.

231

Там же, с. 44–48.

232

«Приличный», светский человек (франц.).

233

Молоствов Н. Г. и Сергеенко П. А. Лев Толстой. СПб., б. г., с. 90.

234

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 1, с. 229.

235

Там же. Т. 46, с. 182.

236

Salamand G. Romain Rolland et Stendhal. Textes inédits. – Stendhal Club, N: 102, 1984, p. 125.

237

Hamm J.-J. «Le Rouge et le Noir» d’un lecteur d’épigraphes. – Stendhal Club, N: 77, 1977, p. 19–36.

238

Del Litto V. Stendhal lecteur d’Armance. (Exemplaire interfolié Bucci). (II). – Stendhal Club, N: 72, 1976, p. 278.

239

Arrous M. Stendhal et Latouche au «Mercure». Publicité pour les «Promenades dans Rome». – Stendhal Club, N: 99, 1983, p. 415.

240

Kurisu K. La «Note secrète» du «Rouge». – Stendhal Club, N: 40, 1968, p. 331–340; N: 41, p. 27–42.

241

Прево Ж. Стендаль. М.-Л., 1960, с. 246–247.

242

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 86.

243

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 46, с. 128.

244

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 400.

245

Там же, с. 393.

246

Там же. Т. 14, с. 215.

247

Там же. Т. 13, с. 62.

248

Stendhal. Marginalia inédits, présentés par V. del Litto. – Stendhal Club, N: 4, 1959, p. 254–257.

249

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 385.

250

Там же. Т. 7, с. 264, 255.

251

Там же. Т. 2, с. 148.

252

Stendhal. Correspondance. T. 1, p. 186.

253

Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1976, с. 371.

254

Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 1947, с. 428.

255

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 23, с. 473.

256

Труды Публичной библиотеки СССР имени Ленина. Вып. 3. М., 1934, с. 65.

257

Маймин Е. А. Лев Толстой. Путь писателя. М., 1984, с. 36.

258

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. Т. 20. М., 1976, с. 40.

259

Гудзий Н. К. «Так что же нам делать?». История писания и печатания. – В кн.: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 25, с. 740–742.

260

Там же. Т. 83, с. 332.

261

Герцен А. И. Собрание сочинений. Т. 30. М., 1964, с. 13.

262

Ивакин И. М. Толстой в 1880-е годы. – В кн.: Литературное наследство. Т. 69. Лев Толстой. Кн. 2. М., 1961, с. 76.

263

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 83, с. 406–407.

264

Асмус В. Ф. Религиозно-философские трактаты Л. Н. Толстого. – В кн.: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 23, с. VI–IX.

265

Bayley J. Tolstoy and the Novel. N.-Y., Viking Press, 1966, p. 63.

266

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 64, с. 21–22.

267

Buyniak V. O. Stendhal as young Tolstoy’s Iiterary model. – Slavic and East-European Studies. Montréal, 1960, vol. 5, part 1–2, p. 16–27.

268

Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. Тула, 1976, с. 38.

269

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 3, с. 29.

270

Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л., 1974, с. 268.

271

Бурсов Б. И. Избранные работы. Т. 1. Л., 1982, с. 430, 422–423.

272

Плещеев А. Стендаль (Анри Бейль) и его роман «Красное и черное». I. Очерк жизни и сочинений Стендаля. – Отечественные записки, 1874, Т. 212, № 1, с. 28–64.

273

Горленко В. Москва в первые два дня вступления в нее французов в 1812 году. – Русский архив, 1891, кн. 2, с. 490.

274

Tolstoy. The Critical Héritage. Edited by A. V. Knowles. London, 1978, p. 195–197.

275

Гроссман Л. Стендаль и Толстой. Батализм и психология рас в литературе XIX века. – Русская мысль, 1916, кн. 6, с. 32–51; то же, в кн.: Гроссман Л. От Пушкина до Блока. М., 1926, с. 135–169.

276

Виноградов А. К. Происхождение и смысл военных картин у Л. Толстого. – Печать и революция, 1928, кн. 6, с. 57–75.

277

Скафтымов А. Статьи о русской литературе. Саратов, 1958, с. 282–294.

278

Медянцев И. П. Молодые герои Фабрицио дель Донго и Николай Ростов в батальных сценах романов «Пармская обитель» и «Война и мир». (Психологическая параллель). – В кн.: Толстовский сборник. Тула, 1970, с. 144–160.

279

D’Huart S. Pierre Daru et Henri Beyle. Correspondance inédite. – Stendhal Club, N: 30, 1966, p. 113–153.

280

ЦГВИА, ф. 440, ед. хр. 380, л.138; Kotchetkova T. Nouveaux documents stendhaliens découverts en U.R.S.S. – Stendhal Club, N: 26, 1965, p. 93–99.

281

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 308–309.

282

Stendhal. Oeuvres intimes. Paris, Gallimard, 1955, p. 870.

283

Caraccio A. Stendhal et la guerre. – Dans: Première journée de Stendhal Club. Lausanne, 1965, p. 19–33.

284

Stendhal. Correspondance. T. 1, p. 88.

285

Ibidem, p. 91.

286

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 14, с. 8.

287

Stendhal. Correspondance. T. 1, p. 523.

288

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 15, с. 107–108, 124.

289

Там же. Т. 11, с. 130.

290

Там же, с. 137.

291

Там же. Т. 6, с. 225.

292

Stendhal. Oeuvres intimes, p. 1226.

293

Чичерин А. Дневник Александра Чичерина. 1812–1813. Подгот. к печати С. Г. Энгель и М. И. Перпер. М., 1966, с. 157.

294

Реизов Б. Г. Из истории европейских литератур. Л., 1970, с. 187–204.

295

Caraccio A. Stendhal et la guerre (CM. № 214).

296

Chiaromonte N. The Paradox of history. London, 1970, p. 19.

297

Nordenstreng-Woolf M. Waterloo. Etude sur le troisième chapitre de «la Chartreuse de Parme». – Stendhal Club, N: 63, 1974, p. 230–242.

298

Reader K. A. Fabrice à Waterloo. Une confluence d’histoire. – Stendhal Club, N: 89, 1980, p. 4–10.

299

Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М., 1954, с. 41.

300

Stendhal. Courrier anglais. T. 5. Paris, Le Divan, 1936, p. 130.

301

Кочеткова Т. В. К вопросу о «главе о маркитантке» романа «Пармская обитель». – Ученые записки Латв. гос. университета. Т. 149. Вопросы германской и романской филологии и методики обучения иностранным языкам. Рига, 1971, с. 19–27.

302

Впервые этот вопрос затронут мною на стендалевском конгрессе в Париже (1966 год)[433].

303

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 64, с. 32

304

Там же, с. 33.

305

Там же. Т. 84, с. 24.

306

Там же. Т. 86, с. 42.

307

Никифоров А. И. «О жизни». – В кн.: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 26, с. 761.

308

Там же, с. 385.

309

Горький М. Собрание сочинений. Т. 30, с. 93.

310

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 51, с. 10.

311

Там же. Т. 86, с. 49.

312

Гусев Н. Незавершенные художественные замыслы Толстого. – В кн.: Сборник Государственного Толстовского музея. М., 1937, с. 90.

313

Salamand G. Romain Rolland et Stendhal. Textes inédits, p. 129.

314

Мотылева Т. Л. Достояние современного реализма. М., 1973, с. 48.

315

Вяземский П. А. Письма к жене за 1830 год. – В кн.: Звенья. Т. 6. М – Л.,1936, с. 273.

316

Дюгазон Жан Батист (1746–1809), актер буффонной манеры. Среди его учеников были прославившиеся впоследствии актеры, в частности, великий трагик Тальма.

317

Stendhal. Correspondance. T. 1, p. 214, 215, 220, 227 (etc.).

318

ЦГИА (Ленинград), ф. 497, ед. хр. 50, л. 83–83 об.; Müller-Kotchetkova T. Du nouveau sur Mélanie Guilbert en Russie. (Documents inédits). – Stendhal Club, N: 52, 1971, p. 267–269.

319

Танеев С. В. Из прошлого императорских театров. Вып. 2. СПб., 1886, с. 20.

320

Domergue A. La Russie pendant les guerres de l’Empire. (1805–1815). Souvenirs historiques. T. 1. Paris, Arthus Bertrand, 1835.

321

ЦГИА(Ленинград), ф. 497, ед. хр.142.

322

Скаррон Поль (1610–1660), французский поэт, романист и драматург, автор бурлескных произведений.

323

Воспоминания о России Армана Домерга (1805–1813). – Исторический Вестник, 1881, Т. 5, вып. 6, с. 343–363.

324

Domergue A. La Russie pendant les guerres de l’Empire. T. 1, p. 110.

325

В справочной литературе И. Н. Репьев числится на этом посту в 1809–1811 годах. Однако судя по официальному объявлению, опубликованному в издании ««Rigasche Anzeigen» 21 декабря 1808 года, он уже в этот период исполнял должность губернатора.

326

ЦГИА (Ленинград), ф. 497, ед. хр. 146, л. 21.

327

Ruthenia. Bd.1. St. Pb.-Mitau, 1809, S. 269.

328

Жихарев С. П. Записки современника. М.-Л., 1955, с. 472, 583.

329

Ruthenia. Bd. 1, S. 347–348.

330

Arbelet P. Louason ou les perplexités amoureuses de Stendhal. Grenoble, P. Arthaud, 1937.

331

ЦГИА (Ленинград), ф. 497, ед. хр. 710.

332

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 15, с. 122.

333

Stendhal. Oeuvres intimes, p. 1191.

334

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 15, с. 123.

335

Doyon A. et du Parc Y. De Mélanie à Lamiel ou D’un amour d’Henri Beyle au roman de Stendhal. Aran, Editions du Grand Chêne, 1972.

336

Так кончается всякое человеческое величие (франц.).

337

ЦГИА (Москва), ф. 1463, оп. 2, ед. хр. 1268; Müller-Kotchetkova T. Du nouveau sur Mélanie Guilbert en Russie. – Stendhal Club, N: 44, 1969, p. 295–296.

338

СПИСОК воинскому департаменту и находящимся в штате при войске, в полках, гвардии, в артиллерии и при других должностях генералитету и штаб-офицерам[…]на 1794 год. СПб., 1794, с. 172.

339

Ахлестышев Д. П. Двенадцатый год. Исторические документы собственной канцелярии главнокомандующего 3-ю Западною Армиею генерала от кавалерии А. П. Тормасова. СПб., 1912, с. 690.

340

Багратион князь. Историческая памятка 38-го драгунского Владимирского[…]полка. СПб.,1901, с. 80.

341

Район от Гостиного двора до Измайловского моста.

342

ЦГИА (Ленинград), ф. 1151, оп. 1, ед. хр. 234.

343

Волконская Е. Г. Род князей Волконских. СПб., 1900, с. 751, 756, 758.

344

Жихарев С. П. Записки современника, с. 668.

345

Doyon A. et du Parc Y. De Mélanie à Lamiel ou D’un amour d’Henri Beyle au roman de Stendhal, p.177.

346

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 14, с. 143.

347

Там же, с. 127.

348

Там же. Т. 13, с. 17, 10.

349

Schutzverband deutscher Schriftsteller (президент – Рудольф Леонард, почетный президент – Генрих Манн).

350

Вечера «свободного французско-немецкого кабаре» отличались ярко выраженным антифашистским характером.

351

Под этим заглавием в мае 1938 года в Париже впервые были поставлены эпизоды драматического цикла Брехта «Страх и отчаяние в Третьей империи» (1938). Режиссером постановки был С. Т. Дудов, художником-оформителем – Гейнц Ломар. Роли исполняли Елена Вайгель и другие актеры, эмигрировавшие из фашистской Германии.

352

Воспоминания об Илье Эренбурге. М., 1975, с. 131.

353

Les Lettres françaises, 1958, 1 janvier.

354

Aragon L. Aragon vous parle: de Stendhal et du XX-e siècle. – France nouvelle, 1959, N: 731, p. 36.

355

Эренбург И. Г. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1964, с. 469.

356

Илья Эренбург рассказал об этом также в своей книге «Люди, годы, жизнь»[434].

357

Там же, с. 615.

358

В сборнике трудов пармского конгресса[435] издан сокращенный текст речи Эренбурга. На русском языке она напечатана с сокращениями в «Литературной газете» (26 января 1983 года).

359

В нашей стране созданы две пьесы по роману «Красное и черное». Авторы: З. Ф. Баранцевич и Б. А. Мескатинов (М, 1934) и В. Васильев (М, 1955). Драма В. Юрьева по новелле «Ванина Ванини» была поставлена в Малом театре (1955).

360

Как много долларов [это стоит]! (англ.)

361

L’ultima intervista di Ilja Ehrenburg in Occidente. – Gazzetta di Parma, 1967, 19 settembre.

362

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 9, с. 131.

363

Там же, с. 129–130.

364

Там же. Т. 3, с. 98.

365

Там же, с. 414.

366

Литературная газета,1967, 31 мая, с. 13.

367

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 322.

368

Там же, с. 377.

369

Там же. Т. 9, с. 46, 47, 87.

370

Там же, с. 87, 89, 37.

371

Там же, с. 30.

372

Там же, с. 72, 11.

373

Там же. Т. 15, с. 166.

374

Stendhal alla Scala. A cura di Giuseppe Pintorno. Milano, Museo teatrale alla Scala, 1980, p. 40.

375

Популярная в Италии игра в карты.

376

Лодовико ди Бреме, один из ведущих итальянских романтиков.

377

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 7, с. 292.

378

Del Litto V. Enrico Beyle milanese. – Stendhal Club, N: 87. Numéro spécial. Stendhal et Milan. 1980, p. 199.

379

Stendhal e Milano. Atti del 14 °Congresso Internazionale Stendhaliano. Milano, 19–23 marzo 1980. Part. 1–2. Firenze, Léo S. Olschki, 1982.

380

Стендаль утверждал в «Воспоминаниях о Наполеоне»: «Вступление французов в Милан было праздником и для миланцев и для армии. […]. Крики «виват» сотрясали воздух, самые красивые женщины стояли у окон; вечером этого прекрасного дня французская армия и миланский народ уже были друзьями»[436].

И в романе «Пармская обитель» Стендаль пишет, что «вместе с оборванными бедняками-французами в Ломбардию хлынула […] могучая волна счастья и радости […]». (Гл. 1).

381

La Milano di Stendhal. Luoghi personaggi libri e document di Henri Beyle milanese. A cura di Guido Bezzola. Milano, Museo di Milano, 1980.

382

«Я был в Милане» (англ.).

383

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 400.

384

Catalogo del Fondo Stendhaliano Bucci. A cura di Gian Franco Grechi. Prefazione di Victor del Litto. Milano, AUTnsegna del Pesce d’Oro, 1980.

385

Il Fondo Stendhaliano Bucci. Libri, documenti, immagini. A cura di Gian Franco Grechi. Milano, Biblioteca comunale, 1980.

386

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 356.

387

Там же. Т. 9, с. 81, 82.

388

Hapdé J.-B.-A. La tête de bronze ou Le déserteur hongrois. (1808).

389

Там же, с. 13, 18, 19.

390

О них я уже рассказала в книге «Стендаль. Триест, Чивитавеккья и… Рига» (Рига, 1983, с. 20–21).

391

Там же. Т. 6, с. 150.

392

Там же. Т. 3, с. 29–30.

393

Del Litto V. La Vie intellectuelle de Stendhal. Genèse et évolution de ses idées. (1802–1821). Paris, Plon, 1959.

394

Сен-Симон А. де. Избранные сочинения. Т. 1. М.-Л., 1948, с. 25.

395

Там же. Т. 2. М – Л., 1948, с. 154–155.

396

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 7, с. 263.

397

Сен-Симон А. де. Избранные сочинения. Т. 2, с. 153.

398

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 7, с. 262.

399

Там же, с. 253.

400

Del Litto V. Une lettre inédite de Stendhal à propos d’ «Un nouveau complot contre les industriels». – Stendhal Club, N: 20, 1963, p. 271.

401

Rude F. Stendhal et la pensée sociale de son temps. Paris, Plon, 1967.

402

Книга Фернанда Рюда привлекла внимание Б. Г. Рензова, также посвятившего этой теме ряд страниц своего труда «Стендаль. Философия истории. Политика, Эстетика» (Л., 1974).

403

Del Litto V. L’étude de l’économie politique. Nouvelles notes inédites.(II). – Stendhal Club, N: 75,1977, p. 198.

404

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 331.

405

Maquet A. La Belgique de Stendhal. – Dans: Stendhal, le saint-simonisme et les industriels. Stendhal et la Belgique. Actes du XH-e congrès international Stend-halien. Bruxelles, 1979, p. 161–162.

406

Stendhal. De l’amour. Paris, Garnier Frères, 1959, p. 323.

407

Del Litto V. Quand le «touriste» visitait les musées en 1838. Notes marginales. – Stendhal Club, N: 66, 1975, p. 152–188.

408

Cotton E. A Voice from Waterloo. Yorkshire, EP Publishing Limited, 1974, p. 26.

409

Реизов Б. Г. Стендаль. Философия истории. Политика. Эстетика. Л., 1974, с. 85.

410

Там же, с. 97.

411

Гете И. В. [Из письма Цельтеру]. – В кн.: Андрие Р. Стендаль, или Бал-маскарад. М., 1985, с. 236.

412

Арагон Л. Собрание сочинений. Т. 10. М., 1961, с. 299.

413

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с. 11.

414

Там же. Т. 15, с. 314.

415

Там же, с. 78.

416

Del Litto V. Textes et documents. – Stendhal Club, N: 108, 1985, p. 309.

417

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 13, с.11.

418

Там же, с. 332.

419

Del Litto V. Stendhal au Japon. – Stendhal Club, N: 106, 1985, p. 181.

420

Kuwabara T. Un aspect de la présence de Stendhal au Japon. La fortune de Julien Sorel. – Stendhal Club, N: 74, 1977, p. 114.

421

Del Litto V. Stendhal lecteur d’ «Armance». (Exemplaire interfolié Bucci). – Stendhal Club, N: 71, 1976, p. 197.

422

Del Litto V. Textes et documents, p. 310–313.

423

Кочеткова Т. Ранние переводы Стендаля в России. Стендаль в русской печати 1820–1840-х годов. – Известия АН Латв. ССР, 1960, № 4, с. 65–76.

424

Goblot J.-J. Paul-François Dubois, Stendhal et «le Globe», p. 129.

425

ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 5082, л. 258.

426

ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 1223, л. 1.

427

Муравьев-Апостол М. И. [Из записной тетради, посвященной событиям 1812 года]. – В кн.: Мемуары декабристов. Южное общество. М., 1982, с. 178.

428

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 8, с. 16.

429

Вяземский П. А. Записные книжки, с. 262.

430

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 10, с. 608.

431

Stendhal. Correspondance. T. 3, p. 484.

432

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 10, с.124.

433

Кочеткова Т. В. Стендаль и русские писатели. – Ученые записки Латв. гос. университета. Т. 89. Филологические науки. Рига, 1968, с. 115–126.

434

Там же. Т. 9. М., 1967, с. 461.

435

Atti del VI° Congresso Internazionale Stendhaliano. Parma, 22–24 maggio 1967. Parma, Aurea Parma, 1967. (Omaggio a Stendhal. II).

436

Стендаль. Собрание сочинений. Т. 11, с. 287.

Content

Татьяна Мюллер-Кочеткова
Стендаль. Встречи с прошлым и настоящим

Пушкин, Байрон и Стендаль

Стендаль, Вяземский и декабристы

Стендаль и А. И. Тургенев

Толстой и Стендаль

Мелани – Меланья Петровна (Судьба подруги Стендаля)

С Ильей Эренбургом в Париже и в Парме

Стендалевские дни в Милане

На конгрессе в Брюсселе

Стендаль, и нет ему конца

Источники

Примечания