Эдвард Даль

Игра с отражениями (оборванная исповедь)

Автор выражает глубокую признательность Диане Ким за подаренный сюжет

Фантастическая повесть

Перевод с эсперанто Владимира Гончарова

…А ведь я знал, что так и получится. Почти наверняка знал. И на что же я надеялся тогда, когда на всё это пошёл? На то, что у Дианы каким-то чудесным образом возникнут воспоминания, которых у неё никак не могло быть, прорежется, прорастёт память о нашем с ней (или всё-таки не с ней?) общем прошлом?

Сам. Сам я загнал себя в этот угол, где теперь схожу с ума от бешеной ревности и обиды, в сущности, не имея права ни на то, ни на другое. Вот, умом всё понимаю, а сделать с собою ничего не могу! Больше того, я всё время ловлю себя на пакостной мысли, будто Диана каким-то образом виновата в том кошмаре, который твориться у меня в душе. Вот уж это – вовсе ни в какие ворота! Ничего такого она за собою чувствовать не может. С какой, к чёрту, стати ей себя винить?

Она по документам моя дочь. То, что лишь по документам, – знаю только я. Ну, наверное, ещё те знают, кто эти документы тогда, почти восемнадцать лет назад, фабриковал. Если они ещё живы, эти люди. И если, конечно, помнят. Что вряд ли. Помнить об этом, кроме меня, никому не нужно. Незачем. Ну, разумеется, и Диана ни о чём таком даже не подозревает. Я для неё отец – и точка. Самый обыкновенный такой папашка: довольно заботливый (что хорошо, поскольку даёт средства к относительно беззаботному существованию), в меру занудливый (что тоже хорошо, именно потому, что в меру), но иногда (что плохо) излишне достающий своей отцовской, как она думает, любовью и родительской, как ей представляется, ревностью по отношению к её первым девичьим увлечениям.

Чёрт бы подрал этот инстинкт продолжения рода!

Поначалу, когда она была совсем маленькой, мне всё казалось, будто до этого очень далеко. Точнее, мне было легче, когда я так думал. В этом отношении я сам поступал, как малолетка, и просто гнал от себя мысли о будущем. Знаете, так ребёнок обороняется от опасности тем, что зажмуривает глаза и прячет лицо в собственных ладонях.

Но, прячь – не прячь, а время-то идёт. Я бы даже сказал, с присвистом несётся мимо…

В общем, когда ей исполнилось четырнадцать лет, появился первый мальчишка, которого она стала воспринимать не только как компанию для игры в песочнице.

Я испугался! Я сорвался с места, сдёрнул посреди учебного года из школы Диану, и мы перебрались в другой город. Чем-то я ей это объяснил… какими-то серьёзными взрослыми делами… Наврал, в общем, но нужного результата добился: первый «Ромео» довольно быстро вылетел из её головы. И не удивительно. Чувство, чтобы стать прочным, должно иметь время укорениться, развиться, а я не намерен был этого допускать.

Мне показалось, что я нашёл способ оградить Диану ото всех этих пугавших меня влюблённостей, и за последние три с небольшим года мы с ней четыре раза меняли места жительства, находя себе пристанище в разных концах Европы. Но мальчишки, будь они не ладны, обнаруживались везде – в любом городе и в любой стране. Наверное, от них нельзя спрятаться и в Антарктиде.

И вот теперь, будьте любезны, – некто Сташек! Имя не важно. Где-то он мог бы называться Луисом, или Рихардом, или Васей каким-нибудь… Без разницы. Важно то, что отделаться от него тем же простым способом вряд ли удастся. Диана выросла. Она учится на филологическом факультете Краковского университета и запросто может сказать мне: «Не поеду!» И ведь не поедет. И я ничего не смогу сделать. Если, конечно, эта Диана – та самая Диана. Но я же не слепой, – конечно, та самая.

Смотрит на своего Сташека такими глазами, какими смотрела на меня тогда, двадцать пять лет назад. Или всё-таки не смотрела? Или смотрела, но не она?

Этот проклятый Сташек, между прочим, похож на меня – такого, каким я был двадцать пять дел назад, Ну не двойник, разумеется, однако все общие черты внешности совпадают: рост, сложение, тип лица, цвет волос, даже, кажется, голос… Наверное, это логично, что Диана сейчас выбрала его, как когда-то выбрала меня.

Я, кстати, не знаю, насколько далеко у них всё зашло.

Хотя и догадываюсь. Достаточно вспомнить, как развивались наши с ней отношения, когда я был только немного постарше Сташека, а ей было всего на два года больше, чем теперь.

Тьфу, дьявол! Совсем запутался. Точнее, сам всё запутал. Как я теперь буду объяснять ей… всем, собственно, как я буду объяснять, что она мне вовсе не дочь, а любимая, даже обожаемая женщина… жена, наконец? Я ведь, и вправду, схожу по ней с ума, и тем больше, чем она ближе подходит к тому возрасту, в котором я её когда-то встретил. Дурею я от любви, и, чёрт побери, от страсти точно так же, как тогда – четверть века назад. Ну как, скажите мне, это можно соотнести с тем, что все считают меня её отцом? Вот если я дам волю своим настоящим чувствам, что будет? Скорее всего, меня примут за извращенца, одержимого идеей инцеста.

А если я смогу как-то объяснить… доказать… ей, конечно, прежде всего, как всё обстоит на самом деле? Разве это что-нибудь изменит в моём положении? В её отношении ко мне? И, если изменит, как это будет выглядеть? Она, что? Немедленно забудет своего Сташека и срочно полюбит меня, уже не как отца, а как мужчину? Только потому, что именно так любила меня когда-то? Но тогда она любила парня, которому не было тридцати, а сейчас мне перевалило за пятьдесят, в то время как Диане идёт только восемнадцатый год. То есть она даже младше, чем в дни нашей первой встречи.

А может быть, она возненавидит меня? Ведь я использовал её как подопытный материал в своём жутковатом эксперименте. И пусть этот эксперимент был порождением отчаяния и последней надежды безумно любящего сердца, что этот факт меняет для неё? Сможет ли она перенести новое знание о себе и как-то научиться жить с этим грузом? Нет! Я положительно был безумен, когда всё это задумал и осуществил…

* * *

Утверждают, что мужчина – существо полигамное. Дескать, это естественное следствие того пути, по которому на Земле пошла эволюция млекопитающих. Скорее всего, оно так и есть, однако правило (простите за трюизм) подразумевает исключения.

Вот и в мужской линии моих предков, похоже, возникла такая странная поведенческая мутация. Что дед, что отец, – оказались строгими однолюбами. Во всяком случае, ни от одного из них, а также ни от кого другого из близких или знакомых, я не слышал никаких слов или историй, которые содержали хотя бы намёк, позволявший заподозрить, что мужчины в нашей семье имели склонность «ходить налево».

А вот женщины нашей фамилии, в силу какой-то печальной игры судьбы, уходили из жизни раньше своих верных спутников, будто желая подвергнуть жестокой проверке силу их привязанности.

Ну и что же? После смерти жены дед протянул меньше года. А ведь пока бабка была жива, он производил впечатление чрезвычайно крепкого старика. Знаете, такого… вроде можжевёловой палки – высохшей, трескучей, но без малейшего признака гнили. И вдруг как-то сразу сдал, сгорбился, расслабился, будто из него выдернули стержень, наконец слёг от какой-то первой попавшейся простуды и через неделю после этого умер.

Отец овдовел в сорок лет. Они с мамой тогда поехали в туристическую поездку в Россию и в одном из аэропортов Москвы (я не помню его названия) попали под бомбу террориста. Вернее, попала одна мама. Пока отец выуживал с ленты транспортёра их небольшой багаж, она вышла в зал прилёта и оказалась в нескольких метрах от смертника…

Мне тогда исполнилось шесть лет. Конечно, как это принято поступать в отношении детей при подобных ужасных обстоятельствах, меня долгое время обманывали касательно причин внезапного и труднообъяснимого «отъезда» мамы в какое-то новое дальнее путешествие, из которого она так и не вернулась. Так что я имел время смириться с её отсутствием и к моменту осознания истинного положения вещей был избавлен от слишком тяжёлой душевной травмы, связанной с потерей близкого человека.

Но тут, собственно, не обо мне речь, а об отце. Вот он-то испытал ужас утраты в полной мере. Будучи человеком очень сдержанным и неся ответственность за меня, он, насколько я теперь понимаю, постоянным усилием воли не давал себе погрузиться в трясину чёрной тоски и депрессии. При этом забыть маму, а точнее, как-то пережить, ослабить своё чувство к ней, ему так и не удалось.

Как мне известно, дед с бабкой, пока были живы, всё убеждали отца в необходимости взглянуть на мир по-другому и создать новый семейный союз. Даже я, когда немного подрос, солидно советовал папе «сойтись с какой-нибудь женщиной». Это выражение я запомнил из случайно подслушанного разговора отца с кем-то из его близких друзей. Отец в ответ на такие предложения и уговоры вроде бы согласно кивал, натянуто улыбался и тут же переводил разговор на любую другую тему.

За два с лишним десятка лет, прошедших со смерти матери, и до конца его собственной жизни около отца, конечно же, появлялись какие-то женщины, и он, похоже, пытался установить с некоторыми из них что-то вроде регулярных отношений, но ничего серьёзного и прочного из этого не выходило. Видимо, его брачный ресурс был рассчитан по странному капризу природы только на один случай любви, только на одну сильную привязанность и мог быть растрачен только на одну женщину…

Такие вот дела! Ну, а гены, как говорится, пальцем не раздавишь, и эти весьма опасные, как оказалось, качества натуры передались по наследству мне.

* * *

Я познакомился с Дианой на вечеринке, куда меня совершенно случайно затащил приятель.

То есть мы с Акселем после работы решили попить пива и уже устроились за стойкой бара, когда у него в кармане заверещал смартфон. Я не особенно прислушивался, о чём он там разговаривал, если это вообще можно было назвать разговором, так как речь его процентов на девяносто состояла из междометий, произнесённых с разными интонациями, и жизнерадостного ржания. Тем не менее, дав отбой, Аксель поведал мне, будто бы нас зазывают на некое сборище в офисе мелкой юридической фирмы, которую возглавлял его товарищ по университету – некто Хайм Гершель.

– Пива там попьём! – заявил Аксель, залихватски толкнув меня в плечо.

Я, чуть не слетев от неожиданного толчка с высокого барного табурета, попытался выставить доводы против: дескать, меня-то там не ждут, а разливное пиво однозначно лучше бутылочного. Однако Аксель отмёл все мои возражения следующими неотразимыми аргументами: «Во-первых, в данный момент, Хайм примет у себя как родного даже активиста «Хезболлах», лишь бы он пришёл со своей выпивкой. Я так думаю, для того он меня и вызвонил, жмот паршивый. Небось, со своими девками всё уже вылакал, а денег на новую порцию жалко. А, во-вторых, девки у него в конторе, я тебе скажу, хай класс! На мой вкус, во всяком случае. Пошли! Не пожалеешь!»

Нужно сказать, что термином «девки» Аксель обозначал всех хорошеньких особей женского пола в возрасте от восемнадцати до тридцати лет, вне зависимости от социального статуса и рода занятий. А мне тогда было без какой-то мелочи двадцать шесть, и у меня были вполне нормальные для такого возраста и при этом весьма традиционные мужские инстинкты. То есть я не заставил себя слишком долго уговаривать, мы подхватились и отправились по известному Акселю адресу.

Это оказалось не слишком близко: минут пятнадцать на автобусе. Хайм Гершель только начинал свой бизнес и не имел возможности раскошелиться на офис в деловом центре города, почему и открыл его в ближайшем спальном районе. Простенькое такое помещение из двух небольших комнат на первом этаже семиэтажного жилого дома, между парикмахерской и магазинчиком, в котором продавались разнообразные предметы для рукоделия.

Миновав стойло, в котором отдыхали на привязи штук десять велосипедов, мы, нагруженные булькающими пакетами (результат посещения ближайшего супермаркета), позвонили в дверь офиса под коротким бетонным козырьком.

Хайм встретил нас не слишком трезвым, но радостным воплем и сразу же потащил вглубь своих владений.

Помещение офиса оказалось самого что ни на есть эконом класса. Окно на улицу имела только передняя проходная комната, а другая, большая по размеру, по какой-то непонятной прихоти проектанта находилась в глубине здания и представляла собою глухой бетонный мешок, в котором можно было работать только при постоянном искусственном освещении. Зато для мероприятий, подобных тому, которое сейчас происходило в конторе Хайма, более подходящее место трудно было придумать. Свет здесь был приглушён до состояния интимного полумрака, и в нем угадывались три офисных стола, на одном из которых сгрудились остатки небогатого фуршета. Откуда-то со стеллажа мурлыкал танцевальную музыку невидимый плеер. Несколько стоявших в беспорядке стульев дополняли весьма спартанскую обстановку. Два стула были заняты. На них – каждая упёршись локтями в собственные колени – сидели друг напротив друга, голова в голове, две девушки и с жаром обсуждали что-то, видимо, очень интересное и очень женское. Ещё одна – стояла, опершись бедром о край стола, и сосредоточенно тыкала пальцем в светящийся дисплей айфона.

Не заметить нашего прихода было нельзя, поскольку не в меру возбуждённый Хайм, сопровождая нас в комнату, громыхал своим зычным голосом так, как громыхают сразу с десяток консервных банок, летящих по трубе мусоропровода. Все три девушки обернулись в нашу сторону, и Хайм, без каких-либо церемоний тыкая в направлении каждой из них пальцем, стал называть имена: «Лиза, Сарра, Дженни». Точно таким же образом он представил и нас с Акселем.

Не знаю, как насчёт «хай класс», но, насколько позволяло разглядеть скудное освещение, каждая из девушек была по-своему симпатична, и все они вполне укладывалась в возрастную категорию, представлявшую интерес как для меня, так и для Акселя.

Когда мы выгрузили на стол бутылки, пакетики с фисташками и ещё какую-то съестную ерунду, Хайм, повертев по сторонам головой, вдруг взревел: «Диа-а-на!»

Почти сразу в дверном проёме позади нас появилось совсем юное создание – девушка, по виду лет семнадцати-восемнадцати, одетая в короткое облегающее платье. Как уж мы её проглядели, проходя по офису, я не знаю. Скорее всего, она была в это время в туалетной комнате.

– Дианище, сокровище моё, – громогласно воззвал к ней Хайм, – ополосни стаканчики!

Скорчив обречённую рожицу и коротко втянув воздух носиком, Диана собрала захватанные стаканы и снова скрылась там, откуда только что вошла.

Помню, что я успел отметить про себя, когда её силуэт мелькнул на фоне света, ударившего в отворённую дверь: «А у девочки отличная фигурка!»

Как вскоре выяснилось, вечеринка в офисе Хайма не имела для себя никакого очевидного повода. Просто коллектив подобрался из молодых, жизнерадостных, не обременённых семьями людей, а его шеф, только недавно закончивший юридический факультет университета и решившийся начать собственное дело, ещё не успел закоснеть в понятиях субординации, в формах размежевания деловых и личных отношений, в осознании собственной значимости. В Хайме жили ещё привычки студенческого братства, и он легко поддавался на любые подначки по части организации спонтанных и легкомысленных сборищ, особенно если это не требовало от него лично сколь-либо значимых финансовых затрат.

Дальше покатилось по обычному в таких случаях руслу. Все моментально перезнакомились, пошёл общий, наперебой, весёлый трёп, анекдоты, россказни… Пиво быстро закончилось, сбегали ещё. При этом Аксель позволил себе разориться на бутылку «Смирнофф». Он, видите ли, недавно побывал в какой-то экзотической компашке, где пьянка происходила, как он утверждал, в «русском стиле» и под восхитившим его девизом «пиво без водки – деньги на ветер». Попробовали – ничего особенного. Совсем захмелевший Хайм с какой-то стати начал приставать к присутствующим с требованиями немедленно признать за Израилем право на возведение новых поселений на западном берегу Иордана. От него со смехом отмахивались, а он пытался обижаться. Аксель пробовал флиртовать со всеми девушками одновременно, но в какой-то момент до него дошло, что это самый ненадёжный способ добиться желаемого результата, и он сосредоточился на Дженни, потребовав при этом (видимо, для установления более тесного контакта) объявления танцев. Сначала все довольно лихо отплясывали в кружок под какие-то энергичные мелодии, а затем, накатившее романтическое настроение навело на идею переменить темп. Из плеера поплыли меланхолические звуки…

Во всё это время, за всей этой болтовнёй, выпивкой и шумством я периодически ловил себя на том, что меня буквально тянет вновь и вновь остановить взгляд на Диане. Просто не мог удержаться от этого.

Чёрт её знает, что в ней было. Хорошая фигура? Что я раньше хороших фигур не видел? Милое лицо? Таких лиц, в общем-то, немало. Светло-русые с едва заметным рыжеватым оттенком волосы, подстриженные в «каре»? У рекламных красавиц они не в пример шикарнее. Яркие, серо-голубые глаза? Пол-Европы таких глаз…

Тогда, в своём возрасте, я уже успел заметить, что внешняя притягательность дело тёмное, классификации и логике мало поддающееся. Кто-то из моих приятелей и друзей считал красавицами таких девиц, в которых я не мог найти вообще ничего привлекательного. Их внешность оставляла меня совершенно равнодушным или даже вызывала безотчётное отторжение. Вот начнёшь разбирать по частям, – вроде всё в порядке: отдельно ноги, отдельно грудь, отдельно глаза, отдельно губы… А вместе – чёрт-те что! Ну, на мой вкус, конечно.

Или вот была у нас на факультете, на моём же курсе, одна девушка. Не ослепительная красавица, правда, но то, что называется «сексопилка». Всё при ней, и лицо такое модно-дерзкое, и одета со вкусом. Но при всём при этом от неё постоянно исходил такой запах… Как бы это выразить? Вот разрежьте очищенную луковицу пополам, положите половинки полежать с полчасика в тепле и получите что-то вроде. Я, заметьте, не сомневаюсь, что девушка регулярно принимала душ, – во всяком случае, со стороны она всегда выглядела чистой и опрятной. Может быть, ей по каким-то неведомым идеологическим причинам претило использование дезодорантов? Или химия её тела сводила их действие на нет? Не знаю… Однако, если мне случалось оказаться с ней в каком-нибудь одном и при этом небольшом помещении, я стремился удалиться оттуда в то же мгновение, и никакие женские прелести, соблазнительно трепыхавшиеся за вырезом её кофточки, эффектно обтянутые джинсами или соблазнительно приоткрытые разрезом юбки, не могли заставить меня поверить, что не вся она состоит из этого проклятущего запаха.

И вот, представьте себе, когда мы учились на третьем курсе, в университете появился молодой американский профессор, которого пригласили прочитать курс, кажется, на физическом факультете. Где и как он познакомился с нашей «сексопилкой», я не знаю, но очень скоро их стали часто встречать вместе в разных местах небольшого старинного города, в котором находилась наша древняя альма-матер. Профессор, судя по всему, совершенно дурел от девушки, и, как я подозреваю, не в последнюю очередь от её аромата. Во всяком случае, я сам однажды невольно подглядел, как он, обнимая свою европейскую подругу в укромном уголке одного из пригородных парков, притиснул свой длиннющий нос к её шее над самым вырезом воротника кофточки и, ритмично раздувая ноздри, страстно втягивал в себя ненавистный мне запах, который со всей очевидностью доставлял ему неизъяснимое наслаждение. Меня тогда чуть не стошнило, а профессор, успешно отчитав свой курс, увёз нашу однокурсницу с собою в Штаты, где, по слухам, женился на ней.

Всё это я к чему? Ах да. Зацепила меня чем-то Диана. Я не смог себе тогда объяснить, чем именно, но сильно зацепила.

Что было дальше? Помните? – Начались медленные танцы, которые, как обычно, представляли собою относительно ритмичное топтание попарно в обнимку в полутёмном помещении. Партнёры в этом соблазнительном кружении постоянно менялись, и вскоре под моими руками оказались талия и плечи Дианы. А её лицо, волосы, шея – у самых моих глаз, рядом со щекой, вплотную к подбородку…

Ох, уж эта талия! Когда я только положил на неё руку, меня тут же захлестнуло какое-то необычно сильное и при этом совершенно физическое удовольствие. И ведь обнимал я до этого других девушек за талии и достаточно часто, надо сказать, но всё это было не то… А тут что-то такое, – как бы самостоятельно живущее, приятно упругое и одновременно нежное, будто бы передающее руке удивительно тёплый и мягкий, слегка пульсирующий ток необъяснимо приятного ощущения… Трудно представить, да? Есть в чувственных восприятиях вещи, которые вообще невозможно объяснить. Вот, оргазм, например. Это – как что? Только через личный опыт познаётся! Только через личный опыт!

Во всё то время, которое я потом пробыл рядом с Дианой, все эти два с небольшим года, всякий раз, когда мне приходилось обнимать её за талию, я неизменно испытывал всё то же ощущение, острота и прелесть которого не затухала, не стиралась и не становилась менее пленительной. Это, знаете, что-то глубинное должно совпасть, волны, что ли, какие-нибудь в резонанс должны войти… Не знаю.

А ещё у неё был свой запах. Еле слышный за тонкой плёнкой аромата духов, но свой, и необычно меня привлекавший. Пока мы танцевали и при этом тихо болтали о чём-то, я заметил за собой, что всё время стараюсь осторожно втянуть воздух носом, чтобы ещё раз уловить его и понять, в чём всё-таки дело. Наверное, за этим занятием я был немножко похож на того самого американского профессора, который жадно нюхал свою избранницу. Ну, разве только, я делал этот менее откровенно.

Нет, не в этот вечер, но где-то через неделю после того, как мы начали встречаться, до моего сознания наконец дошло, что означает этот запах и отчего меня постоянно тянет уткнуться носом в то самое место, в котором шея Дианы переходила в плечо.

* * *

Всё очень просто – мама.

Что я мог помнить о ней через двадцать лет после того, как видел её в последний раз? Почти ничего. Она исчезла из моей жизни слишком рано, в ту самую пору, когда отношения любого человеческого детёныша с матерью только-только начинают перерастать рамки чисто биологической связи. Наверное, оттого и в моих воспоминаниях превалировали какие-то примитивно-чувственные моменты: телесное тепло, нежность прикосновений, звуки голоса, запах…

Да, да, и запах.

…Мне лет пять. Я болею. У меня высокая температура, и наблюдаемая мною часть вселенной, ограниченная стенами детской комнаты, вся залита липким жаром, от которого пухнет голова, который сделал противными еду, питьё, свет электрической лампочки… Даже игрушки вызывают у меня отвращение, и я не в состоянии слушать сказку из любимой книжки. Меня тошнит, временами даже рвёт, а ещё почему-то страшно. Болезнь погрузила моё сознание в омут отвратительно кружащейся мути, и чтобы не утонуть в ней, всякий раз, когда к моей кровати подходит мама, я вцепляюсь в её руку. Только эта рука, только неясный в притушенном свете лампы абрис её лица, только её голос, воркующий что-то ласковое и, видимо успокаивающее, составляют все мои желания и все мои потребности в этом взбаламученном болезнью мире.

А наутро, как это часто случается с детьми, температура резко упала, и я проснулся там, где свет не раздражает, а радует глаза, где переночевавшая рядом с кроватью игрушечная машинка сама просится в руки, чтобы отправиться в путешествие по одеялу, где звуки стали ясными, а слова понятными, где так вкусно пахнет от принесённой мамой чашки с наваристым куриным бульоном, на поверхности которого среди поблёскивающих монеток жира плавают крохотные кубики подрумяненных гренок.

А потом меня кормят с ложки.

И вот, едва заглотав этот потрясающе ароматный и вкусный бульон, я в совершенно неудержимом порыве любви и благодарности вскакиваю на ноги на кровати и, несмотря на мамины протесты, бросаюсь к ней на шею.

А она? Ну, разве дано ей меня оттолкнуть?

В одной руке, на отлёте, мама продолжает держать опустошённую чашку, а другой – обнимает меня, прижимая к себе. Я же тыкаюсь лицом в то место, где мамина шея переходит в плечо, и по-щенячьи жадно втягиваю носом её запах – запах безопасности, запах заботы, запах жизни, запах любви…

* * *

Вот, что это было. Наверное, в приписываемом Фрейду утверждении, будто мужчина для любви ищет женщину, похожую на мать, что-то всё-таки есть. Во всяком случае, мне показалось, что я нашёл объяснение и той стремительности, с которой развивалось моё чувство к Диане, и той притягательности, которой она для меня обладала. «Мамин запах» вряд ли стал в процессе нашего сближения главным элементом, но, видимо, он разбудил у меня в подсознании какие-то спавшие до этого точки роста, из которых с неизбежностью должно было возникнуть что-то гораздо большее, чем обычная симпатия, скоротечная влюблённость или необременительная связь…

Но для начала мне очень помог Хайм Гершель. Вечеринка продолжалась, и он по мере углубления состояния опьянения заметно терял интерес к проблемам земли обетованной, но зато всё более отдавался во власть собственных мужских инстинктов. Внешне это выглядело, как довольно примитивные домогательства, чем, по сути, и являлось.

После пива с водкой непривычный к такому пойлу Хайм уже не очень хорошо понимал, где и с кем находится. Он довольно бестолково кружился по полутёмной комнате, что, видимо, должно было означать танец, периодически спрашивал у пространства: «Почему у вас здесь так тесно? – а, набредя на любую из девушек, тут же хватал её за руку и начинал тащить куда-то в угол со словами: – Детка, поедем ко мне, тут недалеко…» Однако Дженни к этому времени уже находилась под плотной опекой Акселя, который всякий раз могучим корпусом легко оттеснял Хайма от своей дамы. Сарра девушка самостоятельная и решительная, со смехом, но очень умело отпихивала впавшего в неадекват босса в сторону, после чего тот, потеряв ориентацию, вновь отправлялся в блуждание между столами. Что касается Дианы, то она, едва уклонившись от первой же такой атаки, сама пригласила меня потанцевать, а я уже до конца вечеринки не отпускал её от себя.

* * *

Я сразу почувствовал, что очень хочу ей понравиться.

Я, вообще, люблю нравиться людям, и мне это по большей части удаётся. Рецепт, собственно, не нов и не сложен: немного такта, малость эрудиции, чуток щедрости, несколько великодушия, самоирония и юмор по потребности…

В желании нравиться именно женщинам гораздо больше примитивно-инстинктивного, поэтому я, как всякий самец, имел обыкновение «распускать хвост» в присутствии любой мало-мальски привлекательной особи женского пола, добавляя только в уже известную рецептуру пару дополнительных ингредиентов: более или менее тонкую лесть относительно внешности предмета внимания (как дань сексизму), а также подчёркнуто уважительное отношение к проявлениям дамского интеллекта (в качестве уступки феминизму).

Нельзя сказать, что в подобных случаях я действовал как-то специально расчётливо и цинично. Нет. Всё это получалось у меня вроде бы спонтанно. Но, анализируя свои взаимоотношения с людьми post factum, так сказать, я каждый раз замечал, что придерживаюсь некоторой схемы. А впрочем, если приглядеться, жизнь по разного рода схемам – это, скорее всего, удел любого нормального биологического существа и в том числе человека, некая программа, заложенная в нашей наследственности, которая позволяет более или менее успешно выживать в окружающей природной и социальной среде. Все наши жизненные циклы, все наши морали и законы – суть схемы.

Систематически выходить за их рамки дано только гениям и преступникам. И, чем больше они себе это позволяют, – тем чаще гибнут.

Меня никоим образом нельзя было причислить ни к гениям, ни к преступникам. Поэтому, пытаясь привлечь к себе внимание Дианы, ничего нового я не изобрёл, а действовал, как всегда, – сообразно собственному обычаю, который проистекал из каких-то глубин моего естества. Только получалось у меня это как-то особенно эффектно.

Это, знаете, с чем можно сравнить? С усвоенными художественными приёмами. Строго говоря, любой художник (в широком смысле) тоже действует по некоторой схеме: он привычным для себя образом кладёт мазки, сочетает цвета или формы, выстраивает композицию или сюжет, применяет тот или иной стихотворный размер, те или другие музыкальные гармонические ряды… В соответствии с этим из-под его рук рождается барокко или модерн, классическая музыка или джаз, детектив или мелодрама… Вот только достойные вещи далеко не всегда выходят. Тут, кроме навыка, ещё что-то нужно: талант, порыв, Божья искра, вдохновение… – как хотите, так и назовите. Звучит довольно банально, но это так.

Вот и с Дианой тогда я вёл себя вполне стандартно, но при этом как никогда талантливо. У меня получалось всё: я удачно шутил, к месту вставлял в разговор стихотворные строки, забавлял парадоксами, цитировал умные философские мысли, а произносимые мною вполне искренние комплименты не были затасканными. В общем, я демонстрировал Диане весь фейерверк, на который был способен, ничего не оставляя про запас. Тут не наблюдалось ни капли от рассудочных действий холодного соблазнителя, который оценивает опытность и силу возможного сопротивления объекта, а затем точно рассчитывает необходимые и достаточные для обольщения средства. Несмотря на то, что передо мною была едва достигшая восемнадцати лет девчонка, я, уже достаточно опытный двадцатишестилетний мужчина, бросился завоёвывать её с азартом впервые влюблённого сопляка.

Ну и что? У Дианы не было ни малейшего шанса устоять? Ерунда! Если бы всякое пылкое старание влюблённого достигало своей цели, в мире не было бы такого понятия, как безответная любовь.

Надо заметить, на свете есть немало идиотов, которых всерьёз возмущает то обстоятельство, что порывы их собственной страсти, их титанические усилия, доходящие даже до жертвенности, не находят соответствующего отклика у избранницы. Дескать если я тут из кожи вон готов, – то, как можно посметь этого не оценить и не ответить тем же?

А вот можно!

Видимо, в глубине природы каждой женщины также вмонтированы выработанные эволюцией алгоритмы, которые подталкивают её ответить не на всякий, а на какой-то определённый стиль ухаживания. Короче, схемы должны быть совместимыми.

Могло ведь так получиться, что я со своими потугами на интеллектуализм показался бы Диане претенциозным занудой. Да запросто! Я неоднократно встречал таких женщин. Моё поведение вызывало у них недоумение. Наверное, им требовалось что-то иное, чего во мне не было…

А вот с Дианой мы совпали.

* * *

В ту пору я работал заведующим юридическим сектором одного из филиалов крупной консалтинговой фирмы и был главным кандидатом на то, чтобы возглавить сам филиал. Другие претенденты вряд ли были менее достойны этого места, но у меня было одно неоспоримое преимущество, – мой отец состоял в числе учредителей данного почтенного заведения, являлся одним из его директоров и владельцем значительной доли уставного капитала.

Я, в общем-то, оправдывал надежды своего родителя, неплохо вёл порученные мне дела, однако фанатом-работоголиком точно не был. К юриспруденции у меня наблюдались явные способности, и этот род деятельности давался мне легко, но совсем не увлекал. Тем не менее я имел прочное положение, отличные перспективы карьерного роста и мог рассчитывать на размеренную и хорошо обеспеченную жизнь на многие годы и даже десятилетия вперёд. Перспектива представлялась ясной и безоблачной, но малоинтересной и скучной. Однако, не большинство ли обывателей вынуждены всю жизнь, причём только ради хлеба насущного, влачить выпавшую им по жребию постылую лямку? Не так уж часто можно встретить счастливца, для которого увлечение, даже страсть, совпадают в одном предмете с профессией и работой. Со мной такого счастья не случилось. То к чему я был способен, меня не захватывало, а к иному, что представлялось мне увлекательным, у меня не было нужных талантов. Многим знакомо, да?

Я не стал бы распространяться на эту тему, если бы не хотел подчеркнуть то обстоятельство, что к моменту встречи с Дианой у меня, в общем-то, сложившегося и даже состоявшегося (в смысле обывательского благополучия) человека, не было никакой определённой жизненно важной цели. Не было и тех страстных порывов к самореализации, которые могли бы придать моему существованию яркие краски и острый вкус: никаких яростных увлечений – спортом или искусством, коллекционированием или игрой, горами или морем…

Так уж вышло, но весь этот вакуум заместила одна Диана. Я тогда не видел в этом никакой опасности. Мне показалось, что это и есть счастье.

В общем-то, пока мы оставались вместе, так оно и было.

* * *

В конце концов не столь важно (а может, и совсем не важно), как именно мы начали встречаться или, например, как скоро оказались в одной постели, какими словами выражали свои чувства, насколько крепко обнимали друг друга, или сколь долги были наши поцелуи… К сожалению, средства для описания подобных вещей человечеством давно исчерпаны и даже затасканы. Как ни крутись, как ни переставляй существительные с глаголами в попытке выразить всю поразительность произошедшего чуда, какие ни придумывай метафоры и междометия для выражения порывов страсти, – всё окажется фуфлом из дамского романа или примитивной порнографией.

Важно другое: я довольно быстро понял, что моё чувство к Диане далеко превосходит всё то, что я испытывал к женщинам с тех пор, как они вообще стали меня интересовать.

Как-то уж слишком всё мне в ней нравилось. Вот – прямо всё.

Это такое удивительное явление – совпадение в одном человеческом существе всех качеств, которые превращают его в единственно желанный идеал для другого человеческого существа. И здесь уже совершенно не важно, что каждое из таких качеств определённо не дотягивает до общепризнанных образцов красоты, ума, грации, страстности, верности, нежности… чёрт знает, ещё чего! Главное, что именно этот и только этот коктейль – специально для тебя. В общем-то, давно известная штука, феноменально точно отчеканенная ещё четыре века назад в известном шекспировском сонете, что начинается словами: «Её глаза на звёзды не похожи…» – и заканчивается замечательно верным резюме: «…И всё ж она уступит тем едва ли, кого в сравненьях пышных оболгали».

А дальше пошло лавиной.

Очень скоро у меня наступила своеобразная «слепота»: я перестал замечать любых других женщин, кроме Дианы. Все мои подружки, с которыми раньше я с удовольствием поддерживал отношения той или иной интенсивности и близости, вдруг перестали меня интересовать. Да и времени у меня на них не оставалось – всё забрала себе Диана. Всякий день, едва разделавшись с работой (никогда не бывшей для меня священной коровой), я летел на встречу с той, которая вдруг заняла все мои мысли и вобрала в себя все мои желания. Я сам не ожидал, что способен на такие порывы, но сопротивляться им или как-то притормаживать себя не собирался. Меня захлестнуло такое сногосшибательное, такое пьянящее ощущение полноты жизни и остроты чувств, которых я никогда не испытывал и которые ни за что не хотел бы променять на прежнее спокойствие и рахитичные краски рассудочного существования. Я определённо сел на некую эмоциональную иглу и всё время рвался получить новую дозу своего зелья, имевшего точное имя – Диана.

С утра до вечера мои мысли были заняты ею. Это мешало работе, сплошь и рядом нарушало привычные связи с моими родственниками и друзьями, изменяло многие, казавшиеся раньше незыблемыми алгоритмы моего быта… А я не видел в том ничего ненормального или тревожного. Всё представлялось мне не только вполне естественным, но и должным.

Насколько я могу сейчас об этом судить, Диана отвечала мне полной взаимностью. Во всяком случае, я не в состоянии вспомнить в наших отношениях ничего, что позволило бы в этом хоть на йоту усомниться.

Мы оба погрузились в мир, состоявший только из нас двоих, а вся остальная вселенная существовала лишь как фон, только отчасти досаждавший необходимостью контактировать с ним для удовлетворения материальных потребностей, а в остальном поставлявший одни удовольствия.

* * *

Это был род болезни – любовная горячка необыкновенной силы и длительности. Я дошёл до такой степени бесчувственности ко всему, выходившему за рамки моих отношений с Дианой, что почти не заметил того, что по всем понятиям должно было бы повергнуть меня в горе. Я имею в виду смерть отца.

Ему досталось то самое, о чём он (если, конечно, не лукавил) говорил, как об идеальном финале. Мгновенный, без видимых причин, предупреждений и предчувствий уход из жизни. Как-будто кто-то просто перебросил тумблер из одного положения в другое. Правда, случилось это, пожалуй, слишком рано. Шестьдесят с небольшим – не возраст для европейца.

Это произошло на совершенно рядовом собрании совета директоров нашей фирмы, во время обсуждения чисто технического, не требовавшего никакого напряжения или нервных затрат вопроса.

Как мне рассказали, во время небольшого перерыва секретарша принесла участникам кофе. За употреблением напитка между людьми, сидевшими у стола, начался какой-то лёгкий, не относящийся к делу разговор. Никто, собственно, и не заметил, в какой именно момент мой отец откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Никому в голову не пришло его потревожить, – каждый вправе расслабляться и отдыхать на собственный вкус. Когда с кофе закончили и пришла пора вернуться к делу, безмятежный «сон» отца сначала даже вызвал у его коллег лёгкий приступ юмора, но, ко всеобщему ужасу, быстро выяснилось, что они уже некоторое время сидят за одним столом с мертвецом.

Кто-то там отважно попытался применить знания по оказанию первой помощи: искусственное дыхание, непрямой массаж сердца… всё такое… Прибывшие по срочному вызову медики для очистки совести тоже что-то делали при помощи приборов, которыми был набит реанимобиль, но всё бесполезно – не воскресили.

Я же был свиньёй до такой степени, что, при получении известия о трагическом событии первым испытанным мною чувством оказалась досада. Я переживал (представьте!) по поводу необходимости на несколько дней оставить Диану ради участия в похоронах.

Отец такого явно не заслуживал. Да, мы не были очень уж близки. Он представлял собою вполне делового человека, а после смерти моей матери, вообще, стал искать забвение от тоски в работе. Отсюда, наверное, и его скупость на ласки, и то, что я видел его дома значительно реже, чем бабушку или деда. Но я не могу сказать, что он меня не любил. Он заботился обо мне в меру того, как это сам понимал, полностью обеспечивал мои материальные потребности и даже в чём-то баловал… В общем, кроме любовного помешательства, никаких оправданий собственной чёрствости в той ситуации я для себя найти не могу.

Ещё хуже, что во время похорон я не мог отогнать от себя мысли о наследстве. Знаете, с одной стороны, – жуткий стыд, а, с другой, – осознание того, что примитивная жадность здесь не при чём. Возможность забросить к чёрту все заботы о хлебе насущном, все тяготившие меня задачи карьерного роста и на правах обеспеченного бездельника полностью раствориться в своей любви – вот, что я видел за моим новым финансовым положением. Никаких мыслей о необходимости приумножить достояние предков во имя самого приумножения либо для передачи его потомкам мне и в голову не приходило.

* * *

С быстротой, находившейся на грани приличий, отделавшись от всех этих печальных ритуалов – панихид, принятия соболезнований, кремации, траурного ужина и помещения урны с прахом в семейный колумбарий, – я перешёл к решению собственных финансовых вопросов, причём в том самом ключе, который наиболее отвечал моему новому представлению о должном характере жизни свободного и при этом любящего индивида (если такие понятия, вообще, совместимы). Любой по-настоящему деловой, да и просто благоразумный человек от моих действий должен был бы прийти в ужас. Оба нанятых мною адвоката (сам я ни с чем возиться не хотел, поскольку в основном был занят Дианой) и нудный старый нотариус, имевший дело с нашей семьёй, наверное, лет двадцать, только сокрушённо качали головами, будучи вынужденными выполнять мои распоряжения. Едва вступив в полные права наследника, я первым делом срочно и поэтому недорого продал принадлежавшую отцу долю в процветающей консалтинговой фирме, а также с наслаждением уволился из неё сам. Затем я избавился практически от всей недвижимости – нескольких перспективных земельных участков, домов, и квартир в разных концах Европы, в которые осторожный родитель вкладывался на «чёрный день». В итоге в моём распоряжении осталась вырученная от всех этих продаж наличность, которую я довольно бессистемно распихал по вкладам в десятке банков. Я пощадил только приобретённые ещё отцом несколько довольно значительных пакетов хорошо ликвидных акций каких-то нефтяных, газовых и высокотехнологичных компаний.

В общем итоге в моём распоряжении оказалась более чем солидная по обывательским представлениям сумма – где-то в шесть с половиной миллионов евро, – и мы с Дианой могли приступить к «прожиганию жизни» в том виде, как это сами себе представляли.

Конечно, наш идеальный мир, который мы рассчитывали получить за деньги, не был империей показательной роскоши. Шесть с половиной миллионов евро для этого слишком жалкая сумма. Собственные, отделанные палисандром и оборудованные сантехникой со стразами и золочёными кранами яхты, дворцы с личными парками на адриатических островах и катания за пару десятков миллионов долларов на русских космических кораблях – ничего этого нам не светило, а главное, совсем не было нужно.

Мы просто хотели находиться вместе, и притом так, чтобы этому не мешали никакие нудные и необходимые заботы о добывании пропитания, а окружающий мир со всеми его сокровищами эстетических и чувственных переживаний был бы доступен нашему любовному дуэту в любом самом затерянном и экзотическом его уголке.

* * *

Какого чёрта нас понесло в Россию?

Ну, это только теперь, после всего произошедшего, я задаю себе этот бессмысленный вопрос. То, что случилось там, могло с теми или иными вариациями случиться в любой части света и почти в любой стране.

Единственное, чем Россия мрачновато нависала над нашим с Дианой безмятежным благополучием, так это почти стёршейся из моей памяти историей о террористе с бомбой, убившем больше двадцати лет назад мою мать. А так – страна, как страна, для людей, увлечённых только друг другом да ещё поиском новых впечатлений и не слишком опасных приключений.

Где мы только ни побывали с Дианой за два прошедшие с нашей первой встречи года!

Надо ли говорить, что в своих скитаниях мы не придерживались никакой системы, а бросались туда, куда нас нёс первый попавшийся эмоциональный порыв.

Диана и в этом смысле казалась мне идеальным партнёром. Какой-нибудь системный подход к постижению бытия, или малейшее желание упорядочить знакомство с открывающимся навстречу миром не были ей свойственны. Просто по первому же зову, прозвучавшему откуда-то из пространства, она была готова сорваться с ветки, на которой едва успела умоститься после очередного перелета, и снова нестись дальше, сквозь пестроту мелькающих навстречу дорог, воздушных трасс, пейзажей, людских толп… И никакого даже намёка на стремление обрести постоянный тёплый насест, свить гнездо и начать разгребать почву под ногами в поисках надёжного корма для будущего потомства.

Откуда это счастливое для меня качество взялось у неё, можно только догадываться.

Может быть, от некоторого рода сиротства? Что-то там у Дианы не в порядке было с родителями. То есть физически они существовали, но воспитывалась и росла она в семье своей тётки (сёстры отца). Поскольку Диана «родительской» темы в разговорах довольно тщательно избегала, а меня происхождение любимой женщины не больно-то интересовало, нас обоих вполне устраивало наличие белого пятна в данной области информации друг о друге.

Что касается тётки Дианы, то она была женщиной небогатой и при этом женой столь же небогатого мужа, к тому же периодически сидевшего на пособии по безработице. Правда, семья получала довольно приличную социальную помощь на трёх собственных детей и Диану в качестве приёмного ребёнка. Одним словом, никто не голодал, а дети учились в нормальной школе, которую Диана, кстати, с успехом закончила, после чего поступила по социальной квоте на бесплатное место в местный университет.

К моменту нашей встречи Диана уже достигла формального совершеннолетия и полностью освободилась от обязанности отчитываться перед опекунами за своё времяпрепровождение. Да и они не больно-то ею интересовались. Этим добрым людям было вполне достаточно того, что девочка учится, получает стипендию, подрабатывает какие-то гроши в юридической конторе Хайма Гершеля и имеет место в студенческом общежитии. В семьях нашей страны не принято слишком долго трястись над птенцами и пичкать их пищей из клюва. Едва встав, на крыло они должны выпорхнуть из гнезда и учиться добывать корм самостоятельно. Зато и старики не слишком рассчитывают на семейную опеку в старости, а гораздо больше уповают на социальные службы и собственные накопления, сделанные в течение долгой трудовой жизни. Патриархальная семья с её многоступенчатой взаимоподдержкой поколений рухнула под натиском гремучей смеси индивидуализма и глобализации.

* * *

Ну, не такая уж эта самая Россия – страна мечты, чтобы мы поскакали туда в первую очередь, едва ударившись в наш свободный забег за приключениями и впечатлениями по земному шару. Рекламные проспекты и сайты туристических фирм в первую очередь предлагали для посещения места, куда более похожие на райские кущи, чем какая-нибудь, возможно, очень даже экзотическая Сибирь. Уже одно это название у среднего европейца (не экстремала) вызывало смутные ассоциации, мало подходящие для возбуждения острого желания провести там своё свободное время. Ну, а мы с Дианой были вполне средними европейцами, предполагавшими, как и очень многие другие такие же, что Россия, за малым исключением, из одной Сибири и состоит.

Вполне естественно, что для начала мы двинули на острова Океании, оттуда – в Южную Америку, затем – в Канаду, Австралию, Новую Зеландию, Индию и Китай…

Разбегаясь по алмазным пескам тропических пляжей, мы ныряли в такие хрустальные воды, что от открывавшейся под нами прозрачной бездны, где между вычурными ветвями кораллов сверкали в вертикальных столбах света невероятные самоцветы рыб, захватывало дух; мы медленно плыли в душных зелёных волнах джунглей Индостана, плавно раскачиваемые на спинах дрессированных слонов; с борта круизного лайнера, принявшего нас на борт в Норвегии, заворожённо смотрели на катастрофическую феерию рушащихся в почти чёрную воду полярного океана миллионов тонн бело-голубых льдов Шпицбергена и Гренландии… Пески Сахары и озера Хорватии, монастыри глухого Тибета, бедуинские кочевья и перлы европейской цивилизации, нетронутая природа и изыски дворцово-парковых ансамблей во всех уголках Земли – всё или почти всё нам было доступно.

* * *

Два с половиной года продолжалась эта безумно счастливая полоса моей жизни. Редко кто может похвастаться таким длительным ощущением полной свободы при неослабевающем напряжении любви.

Я чувствовал… нет, я знал, что между мной и Дианой создалось что-то уникальное. Мне шёл двадцать восьмой год. Я обладал кое-каким жизненным опытом и успел понаблюдать, как развивались отношения с женщинами у моих друзей и знакомых, а также наслушаться всевозможных повестей такого рода от случайных людей, с которыми приходилось встречаться и даже довольно приятно проводить время в отелях, кемпингах, на борту очередного корабля или самолёта… в общем, везде, где судьба может подкинуть путешественнику попутчика. А случайное общение в пути это довольно удивительный психологический феномен: иногда, ни с того, ни с сего такое про себя расскажешь, что сам удивляешься – с чего это тебя понесло? И от собеседника в ответ такое узнаешь, что впору слышать психоаналитику на приёме в своём кабинете.

Я впитал массу историй и насмотрелся достаточно сюжетов о том, как быстро вспыхивали, бурно развивались и столь же неожиданно заканчивались любовные отношения между мужчинами и женщинами (сразу оговорюсь, что от рассказчиков гомосексуальных саг я шарахался, как чёрт от ладана, и по данной части ничего путного поведать не могу). Людей внезапно влекло друг к другу и столь же быстро разносило в стороны. Мгновенно рушились старые привязанности: быстрые разводы сменялись скорыми свадьбами, а чаще один партнёр просто заменял на очередной отрезок времени другого. Бывало и такое, что между бывшими возлюбленными на долгие годы (иногда до смерти) сохранялась формальная связь в оболочке официальных брачных отношений и разного рода долговых обязательств как материального, так и нравственного характера, что сохраняло союз, но не делало их сколь-либо близкими друг другу Вспыхнувшее когда-то чувство растворялось практически бесследно. Об этом вспоминали с ностальгией и недоуменной горечью…

В итоге, я понял, что наши отношения… наша любовь с Дианой не были в полном смысле человеческими, что ли…

Как бы это объяснить?

С точки зрения биологии, скажем, человеческие самец с самкой тем или иным способом ищут и находят друг друга для производства потомства, продления рода, поддержания популяции.

Религия – хотя и другими словами, но, собственно, твердит о том же: «плодитесь и размножайтесь», дескать.

Только в первом случае признаётся, что для побуждения производителей к исполнению своего назначения эволюция выработала приманку послаще – в виде секса со всеми нему прибамбасами; а во втором – размножение – дело вполне сознательное, осуществляемое в плановом порядке непосредственно по заповедям Создателя. В этой концепции так называемые «радости секса» скорее отвлекают участников от непосредственно созидательного процесса, и, в отрыве от указанной Свыше цели, в чистом, так сказать, виде, признаются грехом и опасным соблазном, внушённым не иначе как самим Сатаной.

Ну вот, а от нас с Дианой выполнения долга перед популяцией ждать было бессмысленно. В наших планах не было пункта об обзаведении потомством. Добрый или злой Бог (кому как нравится) со своими Ветхим и Новым заветами тоже мог отдыхать в сторонке по той простой причине, что я в Него не верил и легко склонил к тому же любимую женщину. Сама же она (кажется, я уже успел где-то об этом сказать) вовсе не стремилась к прелестям материнства и даже на чужих детей, которыми удобно умиляться с безопасной позиции постороннего, смотрела без затаённого восторга.

Ну, а что касается упомянутого мною чуть выше «неослабевающего напряжения любви», то в нашем случае – к сексу, как можно было бы подумать, это имело очень мало отношения. Только не подумайте (Боже упаси) будто мы спали, разделённые обнажённым мечом. Никаких таких глупостей! Мы ни в чём себя не стесняли. Хотелось секса – мы бросались друг другу в объятия. Но в этом не было самоцели. Скорее, что-то от необходимых физических отправлений. Идиотские истории про недели, ненасытно проведённые в постели, никакого отношения к нам не имели.

Тем более необъяснимыми казались наша взаимозависимость и постоянная потребность друг в друге, а также то, что ни одно, ни другое никак не ослабевало. По всем ощущениям, конца нашему спонтанному союзу не предвиделось.

Хотя наши отношения по их сути не требовали никакого юридического оформления, так получилось, что мы всё-таки заключили вполне официальный брак. Правда, произошло это как бы между прочим, и в большей степени из желания проверить, действительно ли в Лас-Вегасе, куда нас занесло через полтора года после знакомства, эта процедура может быть рекордно короткой и лишённой всякой бюрократической волокиты. В итоге, мы действительно получили совершенно официальное свидетельство о заключении брака, подъехав на автомобиле к регистрационному окну, то есть почти по той же технологии, по которой можно получить гамбургер в «Макдоналдсе».

* * *

Да. Так с чего нас всё-таки понесло в Россию?

По совершенно пустяковому поводу. Всё началось с того, что Диана прочитала (в переводе разумеется!) пару повестей русского писателя Льва Толстого. Резонно встаёт вопрос, каким образом совсем молодую девушку и при том вовсе не филолога заинтересовала какая-то иностранная архаика?

Всё очень просто. В круизе по Бермудским островам среди тучи туристов из США нашим постоянным соседом за обеденным столом оказался преподаватель мировой литературы из какого-то американского университета средней руки. Судя по всему, ему очень понравилась Диана, но, имея в виду разницу в возрасте (лет пятьдесят ему было) и трезво оценив собственную весьма бесформенную комплекцию, он, без сомнения, понял, что достойной конкуренции по части чисто мужской привлекательности ему составить мне будет сложно. Тогда профессор, видимо, решил покорить Диану (и одновременно задавить меня) интеллектом.

По несчастью, он оказался русистом и недавно защитил какую-то очередную диссертацию именно по Толстому. Ну и понеслось: Толстой такой, Толстой сякой, вершина мировой литературы (чуть ли круче Шекспира), и всё это под волнующим соусом из загадочной русской души, богоискательства и ужасов царского режима…

Ну, я-то был настолько уверен в себе и в Диане, что все эти потуги меня нисколько не обеспокоили, а только позабавили. Кстати, рассказывал профессор очень складно и действительно интересно. Что касается Дианы, то она, кажется, и вовсе не врубилась, что дядька пытается заинтересовать её собою, а не Толстым, слушала с открытым ртом и, в итоге, заочно впечатлилась именно русской экзотикой, к чему американец вовсе не стремился.

По завершении круиза мы вернулись в Барселону, где на тот момент содержали свою штаб-квартиру, и Диана немедленно полезла в электронную библиотеку, дабы лично ознакомиться с произведениями литературного титана, о котором так много наслышалась. Объёмы «Войны и мира», «Воскресения» и «Анны Карениной» её ужаснули (я сам тоже не читал, но видел), и на первое время она решила ограничиться двумя небольшим повестями: «Казаки» и «Хаджи-Мурат». По реакции Дианы можно было понять, что в дикий восторг сочинения русского гения ее не привели, однако некоторые экзотические детали и новое географическое название – Кавказ – явно понравились и вызвали желание посмотреть на весь этот географический антураж своими глазами.

«А русские уже перестали воевать с чеченцами?» – только поинтересовалась она.

В туристическом агентстве меня заверили, будто лет десять, как закончили, а кроме того, сообщили, что Кавказ состоит не из одной лишь Чечни. На экране компьютера мне показали несколько впечатляющих видов альпийского типа и в том числе огромную двугорбую белоснежную гору, про которую заявили, что это якобы высшая точка Европы. Насчёт высшей точки континента я усомнился, поскольку с детства был наслышан про Монблан в таком качестве, но в то, что у русских с чеченцами мир – поверил, выбрав однако для путешествия (на всякий случай) более западный район, центром которого как раз и была та самая двугорбая гора со спорной репутацией.

* * *

Мы пересели на рейс в Нальчик, даже не заехав в Москву. Дежурное посещение Кремля, закупку матрёшек, икры с водкой и футболок с портретами Путина – всё это было решено сделать на обратном пути.

С трансфером всё оказалось в порядке. На выходе из зоны прилёта нас встречал Андрей – горный гид.

План путешествия, вообще, был построен таким образом, что сначала нам следовало забраться на самую верхотуру, насколько позволят здоровье, способности и желание, а затем, по мере спуска с гор к степям в сопровождении уже другого гида, предполагалось посетить местные природные и исторические достопримечательности. Следи таковых значились и этнографические объекты вроде показательного «черкесского» аула и «казачьей» станицы с обстановкой, воспроизводящей легендарные времена кавказских повестей Льва Толстого.

Малюсенький белый корейский микроавтобус, управляемый местным шофёром, смуглым, молчаливым и плохо выбритым, нёс нас по довольно приличному шоссе через степь, над которой вдалеке слева в жарком мареве просматривались сизоватые контуры высоких гор. На их вершинах отсвечивали тускловатой белизной плохо различимые отсюда полотна снежников и массивы ледников.

Андрей недурно, во всяком случае, ничуть не хуже нас с Дианой, говорил по-английски, и мы вполне эффективно использовали для общения этот, никому из нас не родной язык. Даже по первому впечатлению наш гид представлялся человеком открытым, доброжелательным и весело ироничным. Мы легко познакомились и, кажется, сразу понравились друг-другу. Спокойная и однообразная, нёсшая нас через предгорную степь дорога располагала к болтовне.

В ходе общения Андрей очень быстро выяснил, что уровень и качество нашего горного опыта мало отличимы от абсолютного нуля. Он в осторожных выражениях предположил, что это обстоятельство может стать препятствием для достижения нами первой из целей предпринятого путешествия, а именно «высшей точки Европы». По его словам выходило, будто весьма незатейливая с виду и действительно не слишком сложная в смысле техники альпинизма вершина Эльбруса обладает огромной степенью коварства и довольно часто не даёт покорить себя с налёта даже высококвалифицированным спортсменам, а легкомысленное к себе отношение может, вообще, покарать смертью. При попытках восхождения на эту гору немного превышающую пять с половиной тысяч метров якобы погибло больше туристов и альпинистов, чем за всю историю покорения Эвереста.

Честно говоря, в тот момент я воспринял эти мрачноватые предостережения, как проявление довольно обычного у гидов желания накрутить интерес к объекту, служащему источником их дохода. Правда, такой версии поведения Андрея совершенно противоречило безжалостное развенчание им истории о первенстве Эльбруса по высоте в Европе.

– Эльбрус, разумеется, выше Монблана чуть ли не на километр, – решительно сообщил гид, – но проблема в том, что он находится в Азии. Чтобы запихнуть его в Европу, нужно провести границу между континентами по Главному Кавказскому хребту, а на это не согласен ни один серьёзный географ или геолог. Мы с вами, дорогие друзья, уже сейчас в Азии, а Европа там, километрах в двухстах к северу…

Как раз в это время мы миновали дорожную развязку с полицейским постом и повернули на юг, вверх по течению горной реки к, увы, ничем особо не выдающейся по азиатским меркам вершине…

* * *

Номер в небольшой, стоявшей среди горного леса гостинице оказался недорогим и очень приличным. Одна из его стен была практически целиком стеклянной. За ней – рыже-красные стволы огромных сосен, сквозь кроны которых пробивалась яркая синева неба, и на его фоне – парящие в высоте, необыкновенной белизны снежные обрывы каких-то двух пиков, названия которых я, разумеется, не запомнил.

Всё это мы с Дианой разглядели только утром, так как накануне, после всех перелётов и переездов, нас хватило лишь на то, чтобы завалиться спать.

Мы продрыхли часов до десяти, и нас никто не беспокоил. Андрей, как было заранее условлено, ждал нашего звонка о готовности приступить к намеченной программе.

После завтрака мы встретились с ним в холле гостиницы и по лесной дороге, укрытой подстилкой из отмерших сосновых иголок, отправились в пункт проката снаряжения, находившийся как раз по дороге к подъёмникам.

Отбор необходимого снаряжения со всеми примерками, проверками, подгонками и оформлением финансовой стороны вопроса занял у нас, наверное, около часа. Андрей договорился с хозяином, что заберёт всю выбранную амуницию вечером, после чего мы отправились дальше, к канатной дороге. От её верхней станции начинался самый простой и популярный маршрут восхождения к вершине Эльбруса.

К началу канатки можно было и подъехать, но Андрей предложил пройти этот путь (всего километров пять) пешком, чтобы, как он выразился, «начать акклиматизацию». Сразу подниматься на вершину нечего было и думать. Гид объяснил, что это будет гарантированная горная болезнь с самым непредсказуемым исходом. В нашу задачу на этот день входило лишь подняться до верхней станции и хотя бы на короткое время дать организму почувствовать «на вкус» четыре тысячи метров над уровнем моря.

* * *

То, что мы увидели наверху, не то чтобы разочаровывало, но как-то настораживало и вызывало внутренний эстетический протест.

Нет! Вид на залитые снегами и льдом горные цепи вокруг не оставлял желать лучшего. И сам по себе невероятных размеров, уходивший, казалось, прямо в синющее небо сахарный клич Эльбруса производил необходимое впечатление… Однако… Однако, всё это великолепие странно контрастировало с несколько, как мне казалось, базарной атмосферой, не к месту разлитой там, где, по ожиданиям, не должно быть места ничему, кроме воздуха храма природы.

Наверное, я сноб, и поэтому мне в глаза полезли какие-то неаккуратные, довольно облезлого вида технические и хозяйственные сооружения. На вытаявших из-под снега каменных россыпях раздражающе маячил разный бытовой мусор. Откуда-то понесло неаккуратным туалетом, и почти сразу в нескольких метрах от нас завёлся, обдав вонючим облаком сизого выхлопа, трескучий ратрак, которым укатывают горнолыжные склоны.

Уже раскисший от солнца и слегка загрязнённый примесью какой-то минеральной пыли фирн кишел народом. Кто-надевал лыжи и прилаживал сноуборды, кто-то их снимал, кто-то красовался своей спортивной сбруей, подставляя себя под объективы фото и видеокамер, кто-то самозабвенно делал селфи… Из этой почти толпы вытекал практически беспрерывный человеческий ручеёк и устремлялся вверх по гигантскому и с виду пологому снежному склону к исполинской белой округлости знаменитой вершины… Вблизи эта очередь демонстрировала цветную пестроту одежд и снаряжения, а вдали, постепенно истончаясь в почти невидимый пунктир, казалась монотонно чёрной.

С регулярностью городского трамвая туда же, наверх, густо усиженные более ленивыми туристами, отбывали те самые вонючие снегоходы… Почти неумолчное тарахтение их двигателей окончательно разрушало надежды на встречу с нетронутой природой и стерильной тишиной горных высей.

Сверху, навстречу этому потоку, то одиночными точками, то небольшими сгустками, скатывался другой – из тех счастливцев, кто уже побывал на вершине, а также из менее удачливых их собратьев, которым не достало сил пройти весь путь до конца. Некоторые, спотыкаясь, доплетались до конечной станции канат – ки и обессиленно опускались на торчащие из снега тёплые камни, либо прямо на кашу из фирна, другие, находившиеся в лучшей физической форме, радостно и, видимо, немного напоказ, галдели, делясь впечатлениями…

Как-то меня всё это раздражало.

Ещё хуже было с Дианой. Уже через пятнадцать минут пребывания на высоте у неё разболелась голова, и началась тошнота. Обстановка её угнетала, и она с явным трудом воспринимала рассказ гида о многочисленных достопамятных фактах, связанных с самим Эльбрусом, а также подробные, при любых других обстоятельствах очень интересные пояснения к открывавшейся перед нами грандиозной панораме.

Андрей, со свойственными ему вниманием и тактом, быстро заметил, что с клиенткой не всё в порядке, свернул своё выступление и предложил поскорее спуститься вниз, пообещав Диане, что неприятные симптомы быстро пройдут с потерей высоты.

Так и вышло.

* * *

Вечером, сидя за чаем в гостиничном кафе, мы втроём обсуждали итоги и опыт первого дня нашего горного путешествия, а также планы на будущее.

– А нет ли такого пути на Эльбрус, где, было бы поменьше народу и вообще всей этой суеты цивилизации? – поинтересовался я у Андрея, практически заранее зная ответ.

– Разумеется, есть! – немедленно отозвался наш гид. – Много путей есть. Но все они гораздо сложнее, опаснее и требуют достаточно серьёзной подготовки. На них нужно тащить с собой специальное снаряжение и оборудование для ночёвок… В общем, всё другое по-настоящему трудно. Я должен честно предупредить, что любой из иных маршрутов нашей группе, – тут он выразительно посмотрел на Диану, – вряд ли по силам.

Диана, надо сказать, к этому времени уже успела прийти в себя, встрепенулась, к ней вернулся боевой настрой, и, видимо, где-то внутри её души запузырился яд проклятого европейского феминизма. Дескать, что это за азиатские штучки в смысле недоверия туземного гида к способности современной женщины преодолеть всё то, на что способен мужчина.

– Да ладно тебе, Андрей! – возразила она. – Ты же сам говорил, что горная болезнь – это, в основном, вопрос акклиматизации. Мы же никуда не спешим? – это она уже обратилась ко мне. – Потратим на тренировку столько времени, сколько нужно. А с тобой, Андрей, просто продлим контракт. Подходит?

Андрей в раздумье и явном сомнении медленным круговым движением ладони протёр лицо и вопросительно посмотрел на меня.

Я, будучи человеком осторожным, уже успевшим растерять мальчишеский задор, его хорошо понимал.

– Вот что, – заявил я, беря инициативу в свои руки, – ты, Андрей, подбери нам что-нибудь такое… относительно реальное… и мы попробуем. Ну, не получится – и Бог с ним! Будет высотная прогулка по окрестностям этого самого Эльбруса – только и всего. В конце концов, из принципа гробить своё здоровье или ломать себе шею мы не собираемся. Что ты думаешь, Диана?

* * *

Необъятное снежное поле уходило вверх и казалось совсем пологим. Правда, если поглядеть назад, на оставшуюся далеко внизу долину, становилось понятно, насколько резко мы набирали высоту. Да и труд, с которым удавалось передвигать ноги по уже начавшему раскисать снегу, недвусмысленно подсказывал – малая крутизна подъёма – не более, чем зрительная иллюзия.

Первым в связке шёл, разумеется, Андрей, за ним – Диана, а замыкал я.

Ещё полчаса назад мне стало совершенно ясно, что всю эту затею с попыткой восхождения нужно прекращать. И мне это не по зубам, а уж Диане и подавно…

А начиналось всё неплохо и довольно бодро.

Позавчера утром мы выгрузились из машины на окраине небольшого посёлка, находившегося километрах в десяти ниже по долине от нашей гостиницы. Здесь из теснины каньона вырывался мутный ревущий поток. Как объяснил Андрей, в его истоке лежал ледник, бывший отправной точкой одного из многочисленных маршрутов к вершине Эльбруса.

Гид взвалил себе на спину устрашающих размеров рюкзак, в котором находилась основная часть необходимого нам снаряжения и продуктов. Мой – был гораздо меньше. Я, честно говоря, предложил Андрею распределить груз более равномерно, но он категорически отказался, заявив, что: во-первых, – такая уж у него работа, во-вторых, – мою и его спортивную форму даже невозможно сравнивать, а в-третьих, – всю эту тяжесть нужно дотащить только до «базового лагеря», который мы организуем рядом с языком ледника.

– Уж на это у меня сил точно хватит, – резюмировал Андрей, – а на самом восхождении груза будет совсем немного.

Сначала пыльный, основательно уснащённый высохшим навозом серпантин карабкался по унылому, выжженному солнцем и вытоптанному скотом склону. Затем, набрав значительную высоту над дном долины, тропа круто обогнула отрог хребта и повисла над изломанной щелью каньона. Затем она пересекла жутковатый жёлоб старого селевого потока, после чего перешла на широкую, поросшую густым сосновым лесом ступень горного склона. Устрашающий рёв потока в каньоне доносился сюда только как отдалённое сердитое ворчание.

Потом лес поредел и вовсе закончился. Только отдельные невысокие и раскоряченные от напора ветров сосны выбежали из его строя на цветущий альпийский луг. Тропа здесь шла по полого поднимавшемуся дну долины. Каньон остался внизу, и пенящийся в русле из каменных глыб поток с ровным гулом нёсся в трёхчетырёх десятках метров слева от нас. Пейзаж был великолепен и, я бы сказал, несколько гламурен, – подобно рекламной картинке швейцарского сыра на развороте глянцевого журнала.

Тут мы остановились перекусить и отдохнуть, а затем начали новый крутой подъём по ответвлению тропы, поворачивая вправо за очередной отрог, чтобы попасть в висячую долину ещё одного притока реки. Минут через десять после начала движения откуда-то с хребта на нас свалилось шальное облако, и с полчаса пришлось идти в густом тумане. Андрей легко отыскивал путь в зарослях цветущих рододендронов, так что никаких неожиданных происшествий с нами не случилось, за исключением того, что навстречу из плотного «молока» вдруг вынырнули две мужские фигуры в яркой спортивной одежде с небольшими рюкзаками и ледорубами в руках. Они на ходу поприветствовали нас на английском, мы ответили им тем же. Кажется, это были американцы. Вот и всё.

Когда облако наконец ушло, оказалось, что мы успели подняться в висячую долину и даже повернуть по ней налево. Дальше был совершенно прямой участок пути, перегороженный тремя или четырьмя невысокими валами каменных осыпей, за которыми лежали обширные пятна недотаявших снежников.

Дальний из них подходил под мощный бастион стёсанных ледником скал или, по словам Андрея, – «бараньих лбов». На скалы сверху наползал грязноватый, с тусклым голубым отливом в многочисленных трещинах язык ледника, а ещё выше синеву неба чуть не наполовину перегораживал скучно-белый склон огромной горы.

* * *

Мы установили свою палатку на небольшой, безупречно горизонтальной площадке, усыпанной мельчайшими камешками, почти песком. Она углублялась, как бы карманом, в древний, намертво слежавшийся завал из огромных глыб, которые давали отличную защиту от ветра как со стороны ледника, так и из долины. Сквозь плотную, как бы утрамбованную, поверхность площадки пробивались зеленовато-серые пучки какой-то эфемерной растительности, а по краю её, у самых камней, бежал чистый ручеёк, откуда с помощью кружки можно было начерпать необходимое для готовки пищи и гигиенических нужд количество воды. Удобный заход на язык ледника находился на расстоянии какой-то сотни метров. Иными словами, местечко представляло собою практически идеальный естественный высокогорный отель. Конечно же, не мы первые оценили его удобство: в нескольких местах на площадке были сложены небольшие каменные «очаги» для расположения в них походных кухонь, а также в изобилии лежали камни самого подходящего размера для того, чтобы закреплять на них оттяжки палаток. Но в этот день мы оказались здесь единственными постояльцами.

* * *

Потом были умопомрачительный закат и ночь с феерией полнолуния, отражённого полотнами снегов и льдов, висевших, казалось, непосредственно в чёрном космосе. Описание таких вещей, по-видимому, требует только превосходных степеней, которые удаются мне плохо, в связи с чем их придётся опустить. Замечу только, что представленное природой зрелище заставило нас с Дианой, привыкших к высокому уровню комфорта, на время забыть все неудобства походных условий, в которых мы оказались (хотя и по собственному капризу, разумеется!).

Хорошее пуховое снаряжение избавило и меня, и Диану от сомнительного удовольствия ощутить в полной мере ледяное дыхание ночного высокогорья, но солнечное и при этом совершенно заиндевелое утро встретило наше пробуждение тонким ледком лужиц в углублениях камней и студёным ветром с ледника.

Каким-то образом я смог заставить себя вылезти из тёплого спального мешка и выбраться из палатки в стылую сизоватую тень горного склона. Наше пристанище продолжало оставаться в холодном плену, несмотря на то, что солнце уже давно горело на всех доступных взгляду вершинах, а также успело облить контрастным светом часть склонов, находившихся значительно ниже по долине.

Андрей, судя по всему, был на ногах уже давно и собирался готовить завтрак, а вот Диану удалось вытащить из спального мешка и выманить из палатки только в тот момент, когда подгоняемая восходящим днём тень хребта наконец-таки уползла вверх по склону, утянув за собою хвосты ночного холода и уступив место быстро прибывавшему теплу…

* * *

…Целый день гид гонял нас по языку ледника, обучая приёмам передвижения по снежным склонам. Втиснувшись в цветные ремни страховочных систем и связавшись верёвкой, с касками на головах мы таскались туда-сюда по выбранному Андреем склону, имевшему и пологие, и довольно крутые участки. Оказалось, что это целая наука – правильно ставить ногу на жёстком или рыхлом снегу, суметь задержать самого себя, если вдруг сорвался и покатился вниз, управляться с запасными кольцами страховки, вовремя уменьшая или увеличивая её длину. Хождение на кошках, вообще, оказалось порядочной пыткой… За этот день мы здорово устали, и мне показалось, что альпинистский энтузиазм Дианы несколько угас.

Когда мы возвратились в лагерь и на какое-то время остались наедине, я прямо спросил её, не стоит ли нам прекратить всю эту затею с восхождением, но она, видимо, подгоняемая уколами самолюбия, ответила, что попытаться всё-таки стоит, а повернуть назад, в случае чего, никогда не поздно. С этим решением после раннего ужина, еще засветло, мы отправились в палатку ко сну, так как подняться и выйти на маршрут требовалось очень рано, можно сказать, ещё ночью.

* * *

…Диана в очередной раз зацепила кошкой за кошку и плюхнулась ничком в начинавший раскисать снег.

– Сто-ой! – заорал я Андрею, видимо, совершенно напрасно, так как он мгновенно ощутил натяжение верёвки и остановился сам.

Потом Андрей двинулся назад по своим собственным следам и подошёл к Диане. Она к этому времени кое-как сгруппировалась, перевернулась и сидела прямо в снегу с обречённым видом, тяжело дыша. Андрей быстро скинул с плеч свой рюкзак, выдернул из боковой ремённой укладки рулон пенополиуретана, и, развернув его, молча подсунул под Диану. Я подтянулся к ним.

Андрей вопросительно глядел на меня. Ему, видимо, всё было ясно, но как добросовестный исполнитель заказанной работы он ждал моего решения.

– Всё! Хватит! – заключил я. – С меня, во всяком случае, вполне достаточно. Всё, что мне нужно было понять об альпинизме, я, кажется, понял. Пошли вниз!

Диана подняла ко мне лицо. В её взгляде угадывалась явная благодарность за то, что признание в нашей спортивной несостоятельности я взял на себя.

– Пить… Чаю очень хочется… Сладкого… – произнесла она вслух.

– Можно чего-нибудь придумать? – спросил я у Андрея.

* * *

Минут пятнадцать наискось, с небольшой потерей высоты, мы пересекали наклонное снежное поле в направлении огромной чёрной скалы, контрфорсом выступавшей из обледенелого отрога Эльбруса. Под скалой полого лежала довольно обширная, ярко освещённая солнцем каменная осыпь. Было видно, как над ней слегка подрагивает подогретый воздух.

Последние метров двести до камней Андрей провёл нас по окончательно раскисшему снегу с осторожностью, показавшейся даже излишней: он растянул всю нашу связку «на полную верёвку» и шёл очень медленно, методично зондируя дорогу перед собой штычком ледоруба.

В сравнении с неверным в опоре, скользко оседающим под ногой при каждом шаге снегом, каменная осыпь подарила удовольствие от твёрдой почвы и ощущение безопасности. То же, наверное, испытывают люди, только что сошедшие на берег с малонадёжного, шаткого судна. Получив разрешение гида, мы немедленно и с наслаждением освободились от стискивавшей нас альпинистской «сбруи», которая после нескольких часов хода по леднику уже стала казаться веригами самоистязателя.

– А что, – поинтересовалась Диана, – это действительно совершенно необходимо было так мучиться с этими верёвками… касками? Вроде шли почти по ровному месту?

– Дело не в крутизне, – ответил Андрей, – под снегом могут быть трещины. Это очень опасно.

Диана оглянулась на почти идеально ровную поверхность снега с извилистой цепочкой наших следов и слегка пожала плечами. Дескать – «вам виднее». После этого она пристроила свой пенополиуретановый коврик между камнями и с видимым удовольствием растянулась на нём, спрятав лицо в короткой тени, которую отбрасывал торчавший из осыпи здоровенный обломок горной породы.

– Ну, ладно, – сказал Андрей, – пойду, попробую найти воду. Не хочется снег топить.

Мне отчего-то показалось неудобным остаться отдыхать, и я вызвался пойти с ним. Андрей не возражал. Он взял кастрюлю, бросил в неё пластиковую кружку, после чего мы отправились в сторону нависавшего над осыпью чёрного контрфорса.

Без рюкзака, страховочной системы и верёвок идти казалось удивительно легко, тем более, что осыпь вдруг довольно заметно пошла вниз. Так что оставалось только половчее переставлять ноги, перепрыгивая с камня на камень.

Очень быстро мы спустились в небольшой распадок. Здесь образовалась зона полного штиля. Было очень тепло и удивительно тихо. Самомалейшие звуки: стук камня, вывернувшегося из-под ноги, звяканье проволочной ручки котелка и даже шуршание ветрозащитной материи курток, казались необыкновенно резкими и дрожали от короткого эха. На самом дне каменной ложбины отчётливо слышалось бульканье текущей где-то совсем рядом воды.

Ни наших рюкзаков, ни оставшейся рядом с ними Дианы отсюда видно не было – мешал перегиб осыпи.

Андрей прошёл десятка полтора метров вдоль невидимого русла, выбирая место, где вода подходила поближе к поверхности каменного завала, и начал отваливать в сторону некрупные глыбы породы. Я с азартом кладоискателя бросился ему на помощь.

Несмотря на кажущуюся близость цели, мы провозились довольно долго, пока раскопали наконец-таки струйку воды из которой, с помощью кружки стало возможно наполнить нашу кастрюлю…

Вся эта «экспедиция» отняла у нас, наверное, с полчаса. Когда мы вернулись назад, Дианы на месте привала не было.

Я громко позвал её по имени, однако она не отозвалась.

Вначале это меня не обеспокоило: мало ли по какой причине человеку может понадобиться отойти в сторону?

Андрей зажёг газовую горелку и водрузил на неё котелок.

Я не могу точно сказать, сколько прошло времени до того момента, когда мне под ложечку вдруг потёк сдавливающий холодок тревоги. Кажется, в котелке как раз начала закипать вода. Я ещё обратил внимание, что

Андрей, до этого спокойно сидевший у горелки, встал и начал оглядываться вокруг. В лице его появилось напряжение.

– Диа-а-а-на-а-а!!! – заорал я, срывая горло.

– Посмотри там! – крикнул мне Андрей указывая в сторону группы крупных скальных обломков метрах в пятидесяти от нас, а сам быстро пошёл к каменному распадку, из которого мы недавно поднялись…

Несколько минут я, пытаясь подавить в себе поднимавшуюся панику, носился по каменному лабиринту, вопя имя Дианы. Не найдя её там кинулся назад…

Андрей, видимо, уже осмотревший распадок, вернулся ещё раньше меня. Он, стоя около своего рюкзака, надевал на себя страховочную систему. Делал он это очень быстро и точно, несмотря на то, что действовал практически вслепую. Его взгляд был прикован к какой-то точке на перегибе того самого снежного склона, с которого мы спустились сюда минут сорок назад. Я ничего там не видел, кроме оставленной нами цепочки следов.

– Надевай! Быстро! – приказал он, бросая мне в руки страховочный комплект.

Ничего ещё не понимая, но уже лихорадочно спеша, я стал влезать в ремни. Подскочивший ко мне Андрей помог быстро связать нужный узел и пристегнул меня карабином к концу страховочной верёвки.

– Отойди от меня на всю длину страховки, – потребовал Андрей, одновременно вскидывая себе на плечи свой рюкзак, – а потом двигайся синхронно со мной. Я двинусь, – ты идёшь. Я стою, – ты стоишь. Понял?

От тебя больше ничего не требуется. В случае чего, будешь якорем. Ни при каких обстоятельствах не подходи ко мне. Понял?

Я ничего не понимал, а просто подчинялся. Как только все кольца верёвки между нами растянулись в линию, Андрей тут же выскочил на снег и быстро пошёл в гору по нашим же следам. Метров через пятьдесят он резко переменил направление и медленно, зондируя перед собою снег штычком ледоруба, пошёл вправо почти под прямым углом от линии следов, по нетронутой, как мне сначала показалось, целине.

– Следи, чтобы верёвка не провисала! – крикнул он.

Для того, чтобы выполнить его команду, мне пришлось остановиться на месте, и я получил возможность понять, к какой цели он стремится. Только теперь я заметил то, что Андрей смог увидеть раньше меня. Он шёл не по целине, а по недлинной всего, может, метров в двадцать, цепочке следов одного человека, которая заканчивалась небольшим тёмным пятном. Что это такое, я понял не сразу. У края пятна металлически поблёскивал какой-то длинный тонкий предмет…

Метров за пять до пятна Андрей остановился и скинул рюкзак в снег. Он оглянулся на меня. Лицо его было сосредоточенно и мрачно. На этот раз он ничего мне не сказал. Он лёг плашмя в снег и медленно пополз вперёд.

Именно в этот момент меня окатило ужасом от осознания страшного смысла производимых им действий. Именно тогда, в первый и единственный раз в жизни меня отказались слушаться ноги. Я упал коленями в снег. Верёвка передо мной продолжала медленно ползти, и я, не в силах подняться, пополз вслед её движению на четвереньках. Верёвка остановилась. Я разогнулся, но встать на ноги не смог и, находясь в состоянии отвратительного паралича, с брошенными вдоль тела руками, остался сидеть на коленях. С моим сознанием тоже что-то было не в порядке. Оно вроде бы достаточно чётко фиксировало то, что было перед глазами, но существовало отдельно от тела. В снах такое бывает. В страшных.

Я видел, как на последнем метре до цели Андрею под руки попался тот самый блестящий металлом длинный предмет. Андрей схватил его и зло отшвырнул назад. Тот упал недалеко от меня, и я понял, что это трость для селфи с закреплённым на её конце айфоном. И то, и другое принадлежало Диане.

Потом я видел, что Андрей подполз к самой границе пятна, которое, оказалось просто дырой в снегу, отражавшей своими краями темноту скрывавшейся под ней бездны.

Андрей опустил в неё лицо и стал выкрикивать имя Дианы. Между выкриками он напряжённо вслушивался, пытаясь уловить из глубины хоть какой-то звук, способный подарить надежду…

* * *

Я продолжал сидеть всё на том же месте, вполне безучастный, не способный выразить никаких эмоций, не пытаясь вмешиваться в действия Андрея и не порываясь помогать ему в чём-то… Наверное, для Андрея в той ситуации это и был самый лучший вариант моего поведения.

Он отполз от провала и встал на ноги в том месте, которое, видимо, считал достаточно надёжным. Приблизился ко мне, потряс меня за плечо, заглянул в лицо. Я видел все это как бы со стороны. Видимо, убедившись, что по крайней мере в ближайшее время помешать ему, навредить себе или какими-нибудь истерическими выходками ухудшить наше положение я не способен, он быстро распаковал свой рюкзак и первым делом взялся за портативную рацию (сотовая связь в этом месте не брала). Я понял только, что он вызывает спасателей.

Моё сознание продолжало висеть где-то чуть выше и сзади от неуправляемого им моего же тела и монотонно констатировало свершившиеся и совершающиеся в данной точке пространства факты.

Я уже точно знал, что Дианы нет в живых.

Для такого профана, как я, почти незнакомого с реальными опасностями, таящимися в горном рельефе, наверное, было бы естественнее надеяться на счастливый случай: ну провалился человек под снег… ну скатился куда-то там… возможно, в мягкий сугроб…

Но я точно знал, что моей Дианы больше нет.

Я не ведаю, почему. Возможно, между нами действительно имелась какая-то непонятной природы связь, фатальный обрыв которой напрямую известил меня о катастрофе. Или чёртова интуиция подсказала: много месяцев всё шло настолько… просто безумно хорошо… слишком даже… Наверное, что-то сместилось в тонкой настройке мирового баланса добра и зла. Где-то там, во Вселенной, какое-то колесико слегка провернулось в выравнивающем механизме, а здесь, на конце рычага, ударило в полную силу…

* * *

Как посторонний, будто на экране, я наблюдал за Андреем.

Метрах в пяти от провала он забил в плотный снег три наших ледоруба на всю их длину, обвязал вокруг них один из концов верёвки, а другой сбросил туда… в глубину… Затем он пропустил полученную таким образом страховку через какое-то хитрое приспособление у себя перед грудью и, проверив надёжность созданной конструкции парой сильных рывков, стал спиной отступать к провалу… Уже находясь на самом его краю, Андрей ещё раз предупредил: «Сиди, где сидишь! Не вздумай подходить. Ты мне ничем не поможешь. Только помешаешь. В случае чего – жди спасателей. Они скоро будут».

После этого он сильно отклонился корпусом назад, нагружая страховочную верёвку и выискивая где-то там, под снегом, опору для ног. Его тело короткими рывками пошло вниз, в глубину ледника…

* * *

Вертолёт со спасателями прилетел через четыре часа.

Наверное, половину из этого времени я просидел без движения там, где меня оставил Андрей.

Возможно, я плакал. А может, и нет. Не помню. Ничего не помню из того, что происходило с моим телом. Было ли ему холодно, трепал ли его ветер, жгло ли солнце…

А вот мысли текли. Точнее, капали. Крупными такими, медленными, вязкими каплями в гулком колодце как-то странно сузившегося сознания.

* * *

Вот, не спеша, как изображение при химической проявке фотографий, оформилось понимание того, что произошло с Дианой.

Минут через десять после того, как мы с Андреем ушли за водой, ей стало скучно. Она была непоседой – эта Диана! Решила развлечься селфи. Взяла проклятую трость, закрепила на ней трижды проклятый айфон и начала щёлкать. Сначала на камнях, а затем осмелилась выйти на снег. А что такого? Вот они – наши следы. Только что мы здесь отлично прошли. Ага! Вот так! Отличный будет снимок! Только вот ребро недалёкой скалы слегка перекрывает эффектный вид на сверкающую под солнцем петлю реки далеко внизу, в долине… Несколько шагов в сторону – ничего страшного… Больше разговоров… Ага! Вот здесь… Нет ещё немножко…

Безо всякого предупреждения из-под ног ушла опора. Руки разлетелись в стороны в последней инстинктивной попытке удержаться на поверхности… Бесполезно. Рядом с местом провала осталась выпущенная из пальцев трость с айфоном. Её металлизированная поверхность отражала яркую белую точку солнечного луча…

* * *

Это было так реально, как будто мне прокрутили кинохронику.

Потом медленно, как пузырь в киселе, стала расти, стремясь занять весь объём моего сознания, мысль об абсолютной необратимости совершившегося.

Бесполезно крутить плёнку назад. Не поможет.

Исправить в прошлом ничего нельзя, надеяться на чудо в будущем – невозможно. Ни в машину времени, ни в загробную жизнь я не верил. «К сожалению…» – вяло проплыло в мозгу.

На милосердную анестезию религиозных снов я рассчитывать не мог.

Ледяной скальпель скепсиса медленно и остервенело-больно резал по живому: её, Дианы, уже теперь нет во Вселенной. Окончательно. Осталась только в большей или меньшей степени искалеченная телесная оболочка. Да и та просуществует недолго.

* * *

А затем, в душу, будто посаженную на кол, стало влезать рвущее ощущение совершённой невосполнимости потери.

КАК

Я

БУДУ

БЕЗ

НЕЁ?

КТО

И ЧТО

МНЕ

ЕЁ

ЗАМЕНИТ?

НИКТО…

И НИЧТО…

* * *

Эта кинжально-простая в своей безнадёжности мысль оказалась совершенно непереваримой для моего сузившегося сознания и окончательно забила все его каналы, остановив течение всех прочих мыслей.

На некоторое время мною овладело нечто вроде ступора.

Течение времени я не контролировал и хода его не ощущал. Звуков не было. Было немое кино, содержание которого я не имел возможности анализировать и поэтому не понимал.

Снежное поле. Провал в снегу. Из провала показывается голова человека в каске с налобным фонарём. Потом выползает весь человек. Неподвижно лежит рядом с провалом. Зашевелился. Повернулся. Сел. Отстегнул что-то от груди. Вынул из чего-то ноги. Встал. Идёт ко мне. Останавливается напротив. Смотрит. Наклоняется и кладёт мне руку на плечо. Что-то говорит. Смотрит в лицо. Трясёт меня за плечо. Смотрит. Говорит.

Трясёт. Распрямляется. Тянет меня за руку вверх. Кричит. Бьёт меня по щекам. Смотрит. Заходит мне за спину. Тянет меня вверх за подмышки. Я встаю. Меня поворачивают. Держат сзади за куртку и подталкивают. Я иду к камням. Меня сажают между камней на подстилку. Чем-то накрывают спину и плечи…

* * *

Не знаю, сколько времени я пробыл в таком состоянии, пока меня вытащили из него. Я обнаружил себя сидящим на камне, на той самой осыпи, под той самой чёрной скалой… Спазм сознания, видимо, проходил, и оно стало способным вместить в себя ещё что-то, кроме ужаса отчаяния. Я уже не видел самого себя со стороны. Тело, хотя и не без труда, вновь начало подчиняться разуму. Я услышал звуки. Какие-то слова. Смысла их я, впрочем, не понял, но уже не потому, что оставался неспособным вообще что-либо понимать, а потому, что это была, видимо, русская речь.

Говорил человек в яркой оранжево-синей куртке. Он сидел передо мной на раскладном металлическом стульчике, глядел мне в лицо, водил у меня под носом ватным тампоном и произносил отрывистые фразы, вероятно, обращаясь к Андрею и какому-то человеку, стоявшему у него за спиной. Ещё я увидел рядом с собой объёмистый алюминиевый кофр медицинской укладки. На его откинутой крышке валялся пустой одноразовый шприц. Видимо, кому-то недавно делали укол. Скорее всего, мне.

* * *

Я не видел, как Диану поднимали из трещины.

После того, как врач (тот самый, что сидел на раскладном стульчике) понял, что его пациент вновь обрёл способность к самостоятельному передвижению, меня под конвоем двух сопровождающих отправили вниз, к вертолёту, ожидавшему завершения поисково-спасательных работ на небольшой ровной площадке рядом с языком ледника.

Солнце, клонившееся к западу, уже готовилось упасть за хребет, когда из-за ближайшего перегиба снежного поля на леднике вынырнула и довольно быстро покатились вниз, по направлению к морене, цепочка из шести спасателей на лыжах. В центре цепочки, управляемое двумя лыжниками, двигалось нечто среднее между санями, корытом и носилками. Там, в вытянутом металлическом ковше, притянутый к основе шнуром, лежал длинный чёрный кокон…

Я сидел на небольшом плоском камне под одной из лопастей вертолётного винта, упругой дугой нависавшей над моей головой, и оцепенело смотрел за эволюциями, которые спасатели совершали со своим грузом: как они докатили его до морены, как потащили его дальше, то скрываясь за каменными валами, то показываясь на их гребнях, как вынесли его на площадку к вертолёту. Потом эта штука проплыла у меня перед самыми глазами и скрылась в темноте люка, над которым тут же начал раскручиваться воздушный винт.

– Давай! Поднимайся! – прокричал мне в ухо сквозь нарастающий рёв двигателя откуда-то появившийся Андрей и, когда я встал, подтолкнул меня к короткой лесенке ведущей в чрево машины.

* * *

Мне показалось, что полёт продлился очень недолго, буквально несколько минут.

Возможно, это так и было, а может быть, я опять потерял ощущение времени.

Где-то над моей головой огромный винт старательно месил и рубил воздушные потоки. Машину трясло и качало. В такт всем этим механическим вибрациям вздрагивал привязанный к носилкам чёрный клеёнчатый мешок с петлями по углам, глухо застёгнутый на молнию. Носилки стояли на полу прямо передо мной, и мне некуда было деть свои глаза. Разве что закрыть.

Помню, – меня драло ознобом по спине от одной мысли, что нужно будет в какой-то момент раскрыть эту стиснутую длинной полосой тупых металлических зубчиков жуткую пасть и увидеть её страшное содержимое.

Ещё больше угнетала неизбежность того, что начнёт происходить уже в ближайшие часы, – медленное и отвратительное тление тела. Моё вполне материалистическое сознание не оставляло сомнений в совершенной естественности именно такого хода вещей. Однако это философское понимание вовсе не успокаивало. По отношению к Диане оно казалось совершенно противоестественным и абсолютно несправедливым.

Кажется, именно тогда, ещё в вертолёте, я в первый раз подумал, что с этим нужно что-то сделать. Как-то остановить. Любой ценой.

* * *

– Андрей, ты её видел?

– Да.

– Она сильно разбилась?

– Нет. Внешне – даже не скажешь. Хочешь посмотреть?

– Нет. Сейчас – страшно. Не могу. Потом… Куда её теперь?

– Тут морг при больнице. Туда. – И Андрей махнул рукой в сторону небольшого городка, стиснутого крутыми щеками ущелья. Андрей назвал мне его название, но оно оказалось очень трудным для восприятия европейским ухом и воспроизведения с помощью европейской фонетики. Я его не запомнил.

Мы стояли рядом с вертолётом. Он приземлился на окраине городка, на площадке рядом с шоссе, уже в сумерках. В окнах недалёких домов начинали светиться окна, вспыхнул жёлто-оранжевым светом ряд фонарей вдоль улицы, оттенив чёрные сабельные контуры пирамидальных тополей, синхронно отклонивших свои вершины под давлением стекавшего по долине ветра. Мрачно-вангоговское что-то во всём этом было.

– Сейчас придёт машина. Её увезут, – после некоторой паузы добавил Андрей, – в общем-то, тебе нужно возвращаться в гостиницу. Завтра будет тяжёлый день.

Придётся общаться с дознавателем. Без его разрешения тебе не выдадут… – он запнулся, – …тело.

– А там холодильник хороший?

– Где? – не понял Андрей.

– Ну, в морге. Жарко ведь.

– А… На этот счёт не волнуйся. Там, кажется, ещё в позапрошлом году новое оборудование установили. На европейском уровне. Тут же такие истории не редкость. Приходится быть готовым. Ну, и чтобы родственники не жаловались…

* * *

…Такси везло меня вверх по долине, в оставленную нами три дня назад гостиницу.

Машина шла как-будто в туннеле. На крутых поворотах перед лобовым стеклом мелькали, выхваченные светом фар, стволы сосен.

Я уже решил, что буду делать.

Я достаточно читал о крионике и не верил в сомнительные посулы крионических обществ, но остановить превращение тела Дианы в омерзительный хлам, с помощью этих продавцов мечты было вполне возможно.

Эта мысль влезла в мой мозг, как навязчивая идея. И средства на её реализацию у меня были.

Правда, где-то на периферии сознания мелькнуло соображение, что по поводу таких похорон могут возникнуть какие-нибудь возражения, в том числе религиозного толка, со стороны родственников Дианы. Однако это сомнение я отмёл. Как-никак у меня имелось то самое, за две минуты испечённое в Лас-Вегасе свидетельство о заключении брака, и этот юридический козырь именно мне давал достаточные права для принятия окончательного решения.

* * *

Казалось бы, все тяжелейшие обстоятельства этого невероятно длинного дня, все испытанные мною физические нагрузки, страшный психический стресс должны были свалить меня в спасительный сон. Но этого не случилось. Из каких-то тайных запасников организм, подгоняемый плёткой завладевшей мною идеи, продолжал выбрасывать в кровь необходимый для бодрствования и дальнейшего действия биохимический коктейль. Есть я тоже не хотел.

Влетев в номер, только хватил стакан воды и тут же бросился к своему чемодану за ноутбуком.

Скорость Интернета оказалась вполне приличной, и я очень быстро вышел на сайт европейского крионического общества «Мицар», а затем связался по скайпу с его круглосуточной диспетчерской службой.

В течение следующего часа меня ознакомили с типовым договором и примерной калькуляцией предполагаемых затрат. Получалось, что, с учётом услуг дополнительно привлекаемой транспортной фирмы, которая должна была с использованием частного самолёта доставить дьюар с телом из здешней глуши в криохранилище под Линцем, мне придётся выложить где-то около двух сотен тысяч евро.

Несмотря ни на что, я происходил из традиционной европейской семьи, в которой умели считать деньги, запрошенная сумма в сравнении со страстным, до умопомрачения, желанием реализовать идею вечного сохранения тела Дианы показалась мне сущей ерундой.

Ещё через полчаса я уже поставил свою цифровую подпись под договором, перевёл первый из предусмотренных платежей «Мицару» и получил соответствующие инструкции.

Собственно, от меня требовались три вещи: оформить свидетельство о смерти, разрешение на получение тела из морга и перевозку, а также, по возможности, запретить вскрытие.

После этого я оторвался от компьютера, откинулся на спинку вольтеровского кресла, на краешке которого мостился, пока работал… и тут меня вырубило.

* * *

В половине восьмого меня разбудил вызов мобильного телефона. Звонил Андрей.

– Да слушаю… – пробормотал я.

– Ты спал?

Видимо, вопрос был вызван мутными интонациями моего голоса.

– Уже проснулся. Так что вовремя. Нужно срочно встретиться, Андрей. Мне необходима твоя помощь.

– Я как раз собираюсь к тебе выходить. Через пятнадцать минут появлюсь. К девяти часам нам нужно быть в городе у дознавателя. Меня ещё вчера известили.

По дороге к автобусной остановке я спросил у Андрея, можно ли как-то избежать вскрытия. Он особо не удивился такому моему вопросу, лишь пожал плечами и бросил в пространство довольно туманную фразу:

– Ну, вообще-то здесь Восток…

Я не стал уточнять, что бы это значило, но для себя понял так: не в пример Западу, в этой местности случаются весьма существенные отклонения от установленных правил.

Потом мы замолчали и заговорили вновь, только когда уселись на свои места в автобусе, и тот плавно тронул вниз по долине.

– Знаешь, – начал Андрей, – меня уже с раннего утра достают по телефону похоронные агенты. Не знаю, как у вас, а у нас это довольно бесцеремонный, я бы даже сказал бесцеремонный до наглости бизнес. Им ещё вчера, понятное дело, слили информацию или спасатели, или полиция, или из морга. А скорее всего, отовсюду сразу. Ну, а я твой гид. Понятно, да? Короче, навязываются с услугами. Я понимаю, – тебе, наверное, сейчас об этом трудно говорить, но что-то делать всё равно придётся. Решать что-то нужно. У тебя есть какие-то мысли на этот счёт?

По-видимому, я основательно удивил Андрея, тем, что имел к этому моменту не только готовое решение, но и запущенный процесс его реализации. Сам способ погребения, который я выбрал для Дианы, кажется, поверг его в лёгкую оторопь. Видимо, с подобным он никогда не сталкивался. Впрочем, Андрей сделал всё возможное, чтобы не показать изумления, и никак не выразить своего личного отношения к тому, что я собирался проделать. Он был очень выдержанным и тактичным человеком.

Пока я излагал ему предмет и результаты своих ночных занятий, он только внимательно глядел на меня и в ключевых местах произносил: «Ага..» или «Понятно…».

Потом он откинул голову на спинку кресла и ненадолго уставился в потолок автобуса, видимо, подводя итог услышанному.

– Ну, собственно… вот, что я могу тебе посоветовать и одновременно предложить, исходя из полученных вводных, – вернулся Андрей с потолка автобуса ко мне. – То, что от тебя требуется сделать здесь, является стандартной работой любого похоронного агента. Конечно, ты можешь заняться оформлением документов лично, но, думаю, что это будет для тебя тяжеловато: ходить по всем этим кабинетам в ЗАГСе, в санитарной службе, в больнице, да ещё общаясь через переводчика. Это, не говоря уже о том, что мы неизвестно сколько пробудем в полиции, и я совершенно не уверен, сможешь ли ты в нужном ключе провести… м-м-м… назовём это так – переговоры – по поводу избежания вскрытия…

Андрей вопросительно посмотрел на меня, и поскольку я согласно молчал, продолжил:

– Тут, среди прочих, ко мне навязывался со своими услугами некто Алик. Я его более или менее знаю. Достаточно обязательный и проворный деятель. Местный, разумеется. Знает все ходы и выходы. Чуть ли не со всеми, в том числе и с дознавателем, в родстве. Впрочем, они тут, кажется, все между собою в какой-нибудь степени родственники. Я договорюсь с ним о сумме. Если она тебя устроит, ты её ему передашь, а он оформит и передаст тебе весь необходимый комплект документов в полностью готовом виде, а также без сомнения, закроет вопрос насчёт вскрытия… Что? Договор? Только не пугай его такими словами. Сбежит. Ведь объясняли же тебе: это – Восток.

Я, разумеется, согласился на всё, включая особенности восточного делового обычая.

Андрей тут же из автобуса связался с агентом и договорился с ним о немедленной встрече.

* * *

Когда мы уже подходили к полицейскому отделению, туда же подкатил этот самый Алик. Он прибыл на автомашине какой-то незнакомой мне марки, видимо, русской, во внешнем виде которой прежде всего бросался в глаза ярко белый цвет при затонированных до черноты стёклах, а также неестественно низкий клиренс.

Агент с профессиональным выражением печали на лице подошёл к нам, коротко взглянув мне в глаза, сочувственно потряс мою руку и тут же отошёл в сторону вместе с Андреем.

Минут десять они разговаривали, при этом Алик несколько раз издавал какие-то довольно громкие гортанные междометия, а затем они ударили по рукам, и агент тут же пошёл по направлению к дверям здания, в котором помещалась полиция.

– Ну, в общем, всё примерно так, как я и ожидал, – прокомментировал состоявшиеся переговоры вернувшийся ко мне Андрей, – Алик сейчас пошёл к дознавателю, чтобы утрясти интересующий тебя вопрос. Так что нам спешить не надо. Будем ждать, когда он выйдет. А когда мы пойдём туда, – Андрей мотнул головой в сторону двери, за которой скрылся агент, – Алик понесётся делать всю остальную работу по оформлению нужных тебе документов. Всё это удовольствие, вместе с выполнением разных наших нестандартных просьб обойдётся в шестьдесят тысяч российских рублей. Для тебя это нормально?

Я кивнул.

– Ну и ладно. А пока сходи за деньгами. Банкомат там, напротив, в отделении банка…

* * *

Свиристящий звук реактивных двигателей в пассажирском салоне «Фалькона» был слышен только как слабый фон. За окном иллюминатора всё как обычно: в верхней половине – пустая до тоски, безразличная и холодная голубизна; в нижней – безнадёжно-монотонное и, кажется, бесконечное белое, слегка всхолмлённое поле облачного слоя. На внешней стороне стекла – несколько звёздочек высотного инея. Больше ничего.

В кресле у противоположного борта и чуть впереди, уткнувшись в планшетник, сидит представитель «Спешл Карго», который в течение двух последних суток занимался всеми техническими и юридическими вопросами, связанными с перемещением тела Дианы из холодильной камеры морга в криоконтейнер, перевозкой его в аэропорт и прохождением таможенной процедуры. Всегда сосредоточенный, умелый и ничему не удивляющийся человек лет сорока пяти. Видимо, за свою длительную практику работы в области специальных и очень специальных перевозок он навидался всего и всякого. Никакие причуды клиентов и никакие особенности туземных нравов уже не могли вывести его из себя или поставить в деловой тупик. Мне он представился Даниэлем Коэном, попросил ни о чём не беспокоиться и по возможности ни во что не вмешиваться.

– В связи с некоторыми особенностями моей биографии, – несколько туманно пояснил он при первой встрече, – в нашей фирме я занимаюсь «восточным направлением». Россия, Украина и всё такое, знаете-ли…

И действительно, Даниэль мгновенно вошёл в курс дела, легко нашёл общие знаменатели со всеми его фигурантами, тем более что обходился без переводчика. Мне трудно судить, но, кажется, он знал русский в совершенстве.

Даниэль положительно оценил работу, проделанную похоронным агентом, и признал вполне достаточным весь пакет подготовленных Аликом документов.

Он только попросил меня обязательно присутствовать при выдаче тела Дианы из морга.

– Я понимаю, что это тягостное и, возможно, жестокое зрелище, но мы обязаны исключить всякие случайности…

* * *

Её лицо ничего не выражало. Никакой предсмертной эмоции. Отстранённость камня.

– Вероятнее всего, при падении она очень сильно ударилась затылком о ледяной выступ и мгновенно потеряла сознание, – перевёл мне слова патологоанатома Андрей. – Но непосредственной причиной смерти явилась механическая асфиксия, вследствие сдавления грудной клетки. Понимаешь, – пояснил он от себя, – трещина сужалась… Глубина около сорока метров… Скорость падения… Ну, и вот. Доктор говорит, что смерть наступила в течение одной-двух минут. Ещё он говорит, что, находясь без сознания, она вряд ли что-то чувствовала… Если это тебя как-то успокоит… Более точно он сказать ничего не может, поскольку, сам знаешь, мы его ограничили в действиях. Но в медицинском свидетельстве о смерти указано то, что я тебе говорил. И ещё сопутствующая травма – перелом основания черепа.

Даниэль обратился с каким-то вопросом к врачу. Мне не переводили. Тот, кивнув головой, коротко ответил, а потом что-то сказал санитарам. Они обернули тело Дианы блестящей теплоизолирующей тканью и быстро вывезли во двор, где перед распахнутыми дверями автомобильного фургона лежал закреплённый на специальных транспортировочных трубчатых полозьях ослепительно белый, длинный цилиндрический футляр.

Даниэль немного повозился с пультом на торце криоконтейнера. Полуцилиндрическая крышка мягко вышла из уплотнительного гнезда и скатилась вбок, открыв находившееся внутри прибора ложе. Диану осторожно поместили на него, притянув несколькими ремнями. Крышка мягко пошла назад и плотно вжалась в своё место. Шестеро грузчиков, прибывших с фургоном, не без труда оторвали контейнер от земли и вкатили его в кузов. Ещё несколько минут ушло на то, чтобы надёжно закрепить необычный груз. Затем створки фургона закрылись, и машина покатилась за ворота…

* * *

По дороге в аэропорт Даниэль, скорее всего, из самых добрых побуждений и, видимо, желая укрепить меня в надежде, которую во мне подозревал, заговорил о перспективах реализации крионической мечты в конкретном случае с Дианой.

– Вы знаете, – сообщил он, – в мире совсем мало фирм, способных выполнять очень специфические поручения крионических обществ. Буквально считанные единицы. Слишком много чисто технических и технологических условий, а также ограничений по срокам.

Но мы это делаем уже больше тридцати лет. А я, позволю себе нескромность утверждать, вхожу в то небольшое число сотрудников нашей фирмы, которым доверяется выполнять такую работу. Подобное происходит, как вы, наверное, догадываетесь, совсем не часто, но за мою многолетнюю практику это у меня уже в двенадцатый раз. И, поверьте, если в такой ситуации вообще уместно говорить о благоприятном стечении обстоятельств, то это как раз тот самый случай. Ещё раз прошу меня извинить за столь спорное высказывание, но я поясню, что имею в виду. Одно дело, когда люди готовятся к такому шагу заранее, и есть возможность планомерно провести подготовку человека для продолжения его жизни в будущем. Обратите внимание, я намеренно не употребляю выражения: «подготовка к смерти» или «подготовка к сохранению тела». Нет! Именно для продолжения жизни при более благоприятных обстоятельствах. Однако нашу фирму задействуют, по большей части, как раз в тех случаях, когда потребность в помощи крионического общества возникает неожиданно. Одним словом, когда разные несчастные обстоятельства застают человека и его близких врасплох, и нередко в отдалённых местностях. Ну вот, как и теперь. И далеко не всегда удаётся достичь такой высокой степени соблюдения крионических технологий, чтобы надеяться на приемлемую вероятность в будущем запустить приостановившиеся, назовём это так, жизненные процессы вновь. Мне приходилось повидать разное. И, честно сказать, даже моего оптимизма и веры в будущие возможности науки зачастую не хватало для надежды на то, что у моего клиента сохранились шансы обрести продолжение жизни. Знаете ли, естественные процессы разрушения протекают так быстро… Но это не ваш случай. Тут организм сразу попал в условия гипотермии, и продолжал непрерывно оставаться в таком положении, пока не был помещён в нашу капсулу. Теперь доставить его в идеальной сохранности до криохранилища – просто дело техники… Очень хорошие шансы, поверьте! Очень хорошие!

Я понимал, что Даниэль изо всех сил старается внушить мне мысль, будто Диана как бы и не умерла, а, скорее, погрузилась в некоторую разновидность комы. Не знаю, насколько он был искренен и верил ли сам хоть в самой малой степени в то, что говорил. Возможно, подобные, увещевания производились им по соответствующей инструкции и были частью хорошо оплаченной работы. В любом случае он поступал и милосердно, и добросовестно, и умело. Я отметил про себя, насколько виртуозно он избегал в своей речи таких определённых и печальных терминов, как «мёртвое тело», «труп», «покойник» и тому подобное.

Но для меня вся эта процедура, при всей её необычности, оставалась только похоронами. Чёрт бы подрал мой скепсис!

Вместе с тем главное моё желание, обретшее в последние дни черты идеи фикс, было исполнено. Телесная оболочка того человеческого существа, которое составляло смысл моей жизни последние два с половиной года, останется недоступной для разрушительной работы времени.

Во всяком случае, пока жив я сам.

* * *

Почти два года я прожил в Леондинге, недалеко от Линца.

Во-первых, оттуда было совсем недалеко до криохранилища, где находилась Диана, а, во-вторых, там оказалось достаточно тихо, что отвечало потребностям моего психического состояния. Сам Линц представился мне слишком населённым, раздражающе суетливым и шумным, что вряд ли было справедливым по отношению к этому полупровинциальному и относительно небольшому городу.

Я не хотел и просто не мог ничем заниматься. В том числе и собой. Чтобы избавиться от каких бы то ни было бытовых забот, я снял на условиях полного пансиона часть дома на тихой, практически деревенской улице на самой окраине Леондинга.

Хозяева – пенсионеры, оба в прошлом государственные служащие, вначале проявляли обычное и вполне доброжелательное любопытство к моей персоне: откуда я, да чем занимаюсь, да для каких нужд здесь… однако, встретив с моей стороны стойкое нежелание распространяться на тему личных обстоятельств, довольно скоро оставили эти попытки.

Откуда-то возникшее упорное нежелание общаться с людьми заставляло меня проводить целые дни в одиночестве. Я мог с утра до вечера пролежать на диване, уставившись в переплетение толстых нитей на обшивке его спинки или бессмысленно созерцая открытые балки на потолке, а то просиживал долгими часами в плетёном кресле на лоджии, вперив взор в идиллический сельский пейзаж и не видя там ничего за бесконечным течением сцепленных в кольцо одних и тех же мыслей…

В самом милосердном варианте это были долгие и предельно детализированные воспоминания о каком-то одном из почти тысячи дней, прожитых мною с Дианой. Но чаще в мозгу безнадёжно застревало сколь отчаянное столь и бесплодное прокручивание вариантов событий, которые отдалённо или непосредственно предшествовали катастрофе. И бесконечный рефрен: если бы, если бы, если бы… Иногда мои фантазии на эту тему приобретали такую реальность, что казалось, будто бы силой мысли мне удалось пустить ход событий в другое русло. Мираж однако всякий раз предательски таял, и я снова и снова находил себя всё на том же диване, или в том же кресле, или не важно где, но всё с тем же невыносимо горьким прикупом, сданным мне судьбой.

Я бы, наверное, помер с голоду или утонул в грязи, если бы не был достаточно состоятелен, чтобы повесить все заботы о моём теле на хозяев пансиона. А они в свою очередь оказались людьми абсолютно добросовестными и с большим рвением отрабатывали все средства, которые регулярно перетекали из моих финансовых источников на их счета. Так как я отказывался есть в компании, мне по установленному в пансионе распорядку всегда вовремя приносили еду в комнату, убирали и стирали за мной…

* * *

А ещё я ходил в криохранилище. Один раз в месяц.

Вообще-то, по типовому договору мне было предоставлено право «личной инспекции состояния находящегося на сохранении тела в любое выбранное и согласованное с администрацией время, но не чаще, чем два раза в год».

Обратившись в «Мицар», я без всякого труда заключил дополнительное соглашение о том, что буду проводить «инспекции» раз в месяц. Кажется, я их вовсе не удивил. Подозреваю, что среди людей, пользовавшихся странными и недешёвыми услугами этой организации, было немало чудаков вроде меня, а возможно, и ещё больших оригиналов.

Короче, за не очень большое добавление к плате по основному контракту («Вы же понимаете, господин Бюлов, потребуются некоторые затраты на проведение дополнительных процедур, соответствующую оплату труда персонала…») я получил право на ежемесячное свидание с Дианой. Именно так я называл это для себя.

* * *

Похоже, мне и вправду удалось остановить время. От раза к разу её лицо за смотровым стеклом индивидуальной капсулы не изменялось ни в какой детали, ни в одной черте… При должном воображении и желании можно было бы представить, что это только сон.

Я просиживал, глядя в это лицо, всё допустимое техническим регламентом время, затем подписывал необходимые акты о проведённой «инспекции» и отбывал восвояси, чтобы снова впасть в прострацию, завалившись всё на тот же диван или поместившись всё в том же кресле в отведённых мне комнатах пансиона…

Так прошло семь месяцев.

* * *

После очередного такого «свидания» уже на выходе меня перехватил управляющий хранилища.

– Господин Бюлов! – произнёс он, самым бережным и деликатным образом придерживая меня за локоть. – Извините ради всего святого, что позволяю себе вмешиваться, но я, в силу служебных обязанностей общаясь с вами, при всём желании не могу не видеть вашего состояния. В конце концов, мне невозможно молчать просто потому, что я врач. Да, да! Представьте! Я имею диплом и давал клятву! Простите, но даже не специалисту видно, что у вас депрессия. И не просто депрессия, а тяжёлая депрессия. Поэтому, позволю себе выражаться прямо: за те месяцы, которые я вас знаю, вы очень сильно изменились даже внешне. Вы осунулись и похудели, более того, – состарились, если этот термин в принципе может быть применён при вашем возрасте. Я вижу, насколько вам трудно общаться… Очевидно также, что вы потеряли интерес к тому, как выглядите…

Я слушал молча, глядя в пол. Всё это я знал и без него. И ничего не хотел с этим делать. Не то чтобы активно не хотел, а просто мне было безразлично. Без Дианы всё потеряло вкус и смысл.

– Господин Бюлов! – продолжал свою длинную тираду сердобольный управляющий. – Вам совершенно необходимо обратиться к специалисту. Иначе вы себя погубите! Тут у меня в Линце есть знакомый врач нужного вам направления. Можно сказать, товарищ. Мы с ним когда-то вместе учились на медицинском факультете. Только он в своей области, в отличие от меня, достиг значительных высот. Я-то, как вы изволите видеть, в большей степени администратор, чем медик, а он, наоборот, один из наиболее известных специалистов не только в Линце, но и во всей Австрии. Вот вам его координаты…

Говоря это, управляющий сунул в нагрудный карман моей куртки небольшую, тонкого картона карточку и отечески похлопал меня раскрытой ладонью, то ли просто по груди, то ли конкретно по карману со сделанным туда вложением, как бы призывая не забыть о рекомендации.

– Или, знаете, что я лучше сделаю? – завершил он свои увещевания. – Я его попрошу самого связаться с вами! А то вы ещё забудете. Можно?

Не в силах ни соглашаться, ни возражать, я с натугой изобразил на своём лице какое-то подобие мимической реакции – не то улыбку, не то оскал – и неопределённо пожал плечами.

Управляющему угодно было расценить это как знак согласия с моей стороны.

– Ну, вот и отлично! – подытожил он.

* * *

По правде говоря, мой разум, всё глубже утопавший в неизменном кружении омута одних и тех же мыслей, изредка выбрасывал из каких-то потаённых своих закоулков нечто вроде аварийных буйков в виде отдельных здравых идей о необходимости сделать над собою некое усилие и попробовать отплыть куда-нибудь в сторону от губительного водоворота.

Наверное, это напоминал о себе не полностью погибший инстинкт самосохранения. Иногда, о необходимости спасаться говорили мои прежние друзья или знакомые, коим хватило интереса и терпения отыскать меня и вызвать для общения по какому-либо каналу связи, иногда о том же твердили люди, с которыми я более или менее регулярно контактировал по самым элементарным бытовым вопросам и которые, видя моё состояние, зачем-то пытались мне помочь. Хотя бы советом.

Случай с управляющим криохранилища был как раз из этого последнего разряда. Возможно, впрочем, что он просто обеспечивал выгодными пациентами из числа собственной, весьма своеобразной клиентуры своего университетского приятеля и даже получал с этого проценты. Дело однако не в том.

До этого момента все эти спасительные идеи, не подкреплённые никаким проявлением моей собственной воли, или не обеспеченные реальным толчком со стороны, успешно тонули почти в то же самое время, как только появлялись. А здесь вышло по-другому

Уже на следующий день после разговора с управляющим мне позвонили из регистратуры частного медицинского кабинета господина Шифенхаллера.

Говорившая со мною обладательница нежного голоса, видимо, имея чёткие инструкции, немедленно после обязательного представления взяла быка за рога:

– Господин Бюлов! Доктор Шифенхаллер будет рад принять вас у себя в кабинете завтра в одиннадцать часов. Вам это удобно?

Слегка подвсплыв из своего мутного омута и довольно туго входя в суть сделанного мне предложения, я начал мямлить:

– Я право, не знаю… Как-то это неожиданно… Наверное, я не вполне готов… Я, собственно, даже не знаю, куда нужно ехать…

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – продолжал нежно петь ангельский голос, – назовите, пожалуйста, ваш адрес, если это вас не затруднит…

Я механически назвал улицу и номер дома.

– Ну, вот и замечательно, господин Бюлов! Завтра в десять часов тридцать минут за вами придёт наша машина. Вам ни о чём не нужно беспокоиться. Ждём вас с нетерпением! Договорились?

– Да… – ошеломлённый и припёртый к стенке этим шёлково-бархатным напором, растерянно ответил я.

Я до сих пор могу только предполагать, кто придумал затащить меня в кабинет психиатра такими решительными действиями. Скорее всего, что сам Шифенхаллер со слов своего приятеля примерно оценил моё психическое состояние и сделал справедливый вывод, что без внешнего волевого воздействия оторвать меня от дивана будет невозможно. Зачем ему это было нужно? Чёрт его знает!

Может быть, добрый христианин Эберхорст пришёл к доброму христианину Шифенхаллеру и сказал: «Слушай, приятель, тут недалеко гибнет в пучине депрессии наш брат во Христе. Ты можешь его спасти!» Шифенхаллер проникся и кинулся на помощь.

Возможно также, что добрый христианин Эберхорст пришёл к доброму христианину Шифенхаллеру и сказал: «Слушай приятель, тут недалеко уже который месяц торчит один вполне обеспеченный чудак, который не сегодня-завтра наложит на себя руки. Ты должен успеть его выдоить, пока это не сделали другие. Может, и вылечишь заодно».

Как бы то ни было, но встреча с Шифенхаллером в то время отвела меня от края пропасти.

* * *

Наверное, Шифенхаллер действительно был неплохим специалистом, если опираться на то достаточно известное утверждение, что встреча с хорошим врачом уже сама по себе должна приносить больному облегчение. Меня после каждого разговора с ним, и вправду, на какое-то время отпускало даже без таблеток и капельниц.

В общем-то, он стал первым человеком, проломившим невидимую стенку, которой я сам себя отгородил от сколь-либо продолжительных и глубоких контактов с кем бы то ни было.

Я должен напомнить, что эта стенка стала расти ещё в то время, когда Диана была жива. Моя наполненность любимой женщиной, прямо-таки растворение в ней, отодвинуло далеко на задний план, сделало, как тогда казалось, лишним активное и продолжительное общение с другими людьми. Я растерял старых друзей и не заводил новых дружб. Нет, я ни с кем не ссорился, а просто утратил понятие о ценности такого рода контактов. Не считал нужным их беречь. Всё и всех мне заменила Диана.

И вот теперь, когда её не стало, я оказался один в какой-то чёрной дыре, без звёзд, без галактик, без миров, к которым можно было бы лететь, и, казалось, без возможности выбраться из этой западни. Депрессия всё дальше гнала меня от людей, а отсутствие нормального человеческого общения углубляло депрессию…

Шифенхаллер, довольно бесцеремонно вытаскивая меня на контакт, был совершенно прав. Конечно, он в известной мере навязал мне свои недешёвые услуги, но это обстоятельство нисколько не умаляет того факта, что именно ему я обязан тем, что вновь обрёл способность контактировать с окружающим миром, ставить себе цели и добиваться их исполнения.

Чёрт бы подрал этого Шифенхаллера!!!

* * *

Насколько я могу об этом судить, он лечил меня весьма добросовестно.

Помню, что доктор очень старательно подбирал химическую отмычку к двери той мрачной камеры, в которой заперся мой разум. Я понимал это и послушно пробовал всё новые и новые комбинации каких-то препаратов, которые он мне назначал. До сих пор не могу определённо ответить – помогли они мне или нет.

А ещё Шифенхаллер много говорил со мной.

Поначалу общение давалось с трудом. Но тут доктор нашёл нужный подход. Он обратился не к моим желаниям или эмоциям, а к интеллекту. Дескать, раз я дал согласие лечиться, то должен сообщить о себе, о своём состоянии, об испытываемых мною переживаниях минимально требуемый для диагностики объём информации. Через силу я начал рассказывать. Он вовремя подбрасывал мне вопросы, просил что-то детализировать… В общем, разговорил. До такой степени, что скоро я стал испытывать в этом потребность и уже без дополнительных понуканий вываливал перед Шифенхаллером всё, что ему было нужно, и ещё в большей степени то, что хотелось вывалить самому. В какой-то момент мне показалось, что моя разговорчивость стала даже чрезмерной и слишком отдаёт недостойным нытьём. Я высказал такое своё опасение доктору, но тот замахал на меня рукой:

– Что вы, что вы! Я же не случайный прохожий и даже не ваш приятель, которого вы поймали за пуговицу и грузите своими проблемами, отвлекая от собственных дел. Вы меня наняли. Отчасти и для такого рода разгрузки. И если это хоть в какой-то степени облегчает ваше состояние, я могу записать в свой актив терапевтический успех. Продолжайте! Не стесняйтесь!

* * *

– Кое-что мне не ясно в вашем случае, – сказал Шифенхаллер во время очередного приёма, – некое противоречие нужно разъяснить. Вы мне поможете?

Я кивнул.

– Видите ли, господин Бюлов, я не вполне понимаю природу охватившего вас чувства безнадёжности. Сама катастрофа – это понятно. Но вы же не просто так обратились к помощи крионического общества? Это ведь – остров надежды. Верно? Что вам мешает найти в нём опору? Давайте поищем способ повернуть весь ваш настрой именно в эту сторону. Попробуем переориентировать ваши мысли на ту перспективу, ради которой вами же затрачены столь значительные средства…

Мне пришлось разочаровать доктора. Я ему совершенно недвусмысленно объяснил, что считаю крионику антинаучной чушью и уже поэтому не могу питать никаких надежд по поводу «воскрешения» Дианы. И всё словоблудие сотрудников «Мицара», пытающихся отрицать очевидное, вся эта игра в эвфемизмы, которыми они старательно замещают неприятные слова, относящиеся к смерти, могли бы меня только развеселить, если бы я не потерял способность веселиться. А так меня всё это, скорее, злит.

Кажется, я его сильно удивил.

– Но, зачем тогда?!

Я ему объяснил, что криохранилище, в моей личной интерпретации, есть не более, чем аккуратное кладбище, которое предоставляет возможность сохранить тело Дианы нетленным неограниченно длительное (во всяком случае, в масштабе человеческой жизни) время. А почему это для меня настолько важно, что для воплощения сей экстравагантной идеи я готов идти на любые расходы, – того я и сам себе объяснить не могу. Это как раз вопрос к психиатру.

– Вы меня озадачили, – произнёс доктор из глубины кресла, в котором сидел, – я-то уже целую тактику наступления на вашу депрессию сочинил, а вы… бац! Ну, ладно, помозгуем в другом направлении… Кстати, как вам новая комбинация препаратов? Сон улучшился?..

* * *

Насколько же проще работать с верующими людьми! – откровенничал со мною Шифенхаллер в следующий раз. – Их открытость чуду облегчает посев надежды. А надежда – великое лекарство. Нет, нет! И не возражайте! Я и сам знаю, что надежда может быть беспочвенной. Однако пациенту этого знать вовсе не обязательно. Я врач-психиатр. Для меня не важна научная или философская истина сама по себе. Мне нужен терапевтический эффект. И если его даёт вера, – слава вере! Недаром ещё Новалис и старик Кингсли уподобляли действие веры – действию опиума. В смысле успокоения, понятное дело. Для снятия болевого синдрома… Вы же – скептики, непонятно зачем, сами лишаете себя надежды, а следовательно, и легкодоступного лекарства. Всё вам естественнонаучные основания подавай! Ничего, что я ворчу? Это я вас так от ненужных мыслей отвлекаю. Единственное психологическое преимущество в работе со скептиками – это то, что их легче удаётся переключить на решение каких-то рациональных задач. Кстати, о неоспоримых достижениях именно науки… Как вы относитесь к успехам в области клонирования живых организмов?

* * *

Да! Именно Шифенхаллер подбросил тогда мне эту идею. Тут его психотерапевтический приём дал стопроцентный, хотя и несколько неожиданный лечебный эффект.

Возвратившись к себе и поместившись в привычной позе всё на том же диване, я через какое-то время понял, что мои мысли, до того момента безнадёжно застрявшие на теме случившегося много месяцев назад несчастья, вдруг вышли из привычной колеи. Я поймал себя на том, что наконец перестал бесконечно и бесплодно перебирать звенья в цепи обстоятельств, приведших к гибели Дианы, а навязчивые, несбыточные химеры, начинавшиеся с посыла: «Если бы не…» – перестали терзать меня бесчисленно повторяющимся и от этого всё более мучительным возвращением в реальность…

Вместо всего этого я достаточно спокойно оценивал шансы – нет, не чудесного воскрешения! – а обеспеченного биотехнологией воссоздания любимой женщины, и сам удивлялся тому, что подобная идея раньше не приходила мне на ум.

При этом скептик во мне вовсе не умер. Я ни на секунду не забыл о пропасти, лежащей между тождественностью тела и тождественностью личности, об огромном риске получить в итоге подобной авантюры не любимую женщину, а ненавистный живой манекен.

Но соблазн! Какой соблазн вырос передо мною! Вновь увидеть Диану! Не ледяное изваяние, не застывшее в смотровом люке высокотехнологичного гроба мертвенно-безразличное лицо античной статуи, а тёплое, подвижное, играющее красками эмоций человеческое существо…

А личность? Ну, над личностью можно и поработать. В конце концов, многие предпосылки её формирования задаются генетическим кодом. А дальше – дело среды и воспитателей. Совсем то, конечно, не выйдет… Но, в каком-то допустимом приближении, в основных чертах… И, разумеется, не скоро. Однако тем быстрее, чем раньше начать действовать!

Ах да! Ещё на этом пути потребуется неоднократно преступить закон. А ну и чёрт с ним!

И я полез в чемодан за давно и без дела валявшимся там компьютером.

* * *

Кажется, я по-настоящему поразил хозяев пансиона тем, что впервые за много месяцев изъявил желание пообедать в общей столовой, в маленькой компании пожилых туристов, заехавших в Леондинг на несколько дней. Я даже принял участие в незатейливой застольной беседе, убедительно продемонстрировав, что умею не только односложно отвечать на элементарные бытовые вопросы, но способен достаточно пространно разговаривать, как и все прочие нормальные люди.

– Герр Бюлов! – не удержалась от комментариев хозяйка, когда зашла в мою комнату для уборки. – Вас не узнать! У вас в глазах появился свет! Мы с мужем так переживали, наблюдая за вами. Нас так беспокоило ваше самочувствие! А сейчас что-то стало налаживаться? Верно?

В некотором смысле она была права.

* * *

В установленный день я не пришёл в криохранилище на ежемесячное «свидание» с Дианой. Уже на следующее утро мне позвонил обеспокоенный управляющий, дабы убедиться в том, что со мною ничего не случилось.

– Всё в порядке, господин Эберхорст, – успокоил я его, – несколько дней я буду занят, а затем зайду к вам и оформлю, если это необходимо, заявление о том, что на какое-то время по собственной инициативе прекращаю ежемесячные инспекции состояния хранимого тела. Вас это устроит?

– Да, да, господин Бюлов! Всё, что будет удобно для вас! Я возьму на себя дерзость заметить, что в определённом смысле даже рад этому обстоятельству. Прошу понять меня правильно: рад именно за вас. Это очень хорошо, что у вас появились, как я надеюсь, какие-то более важные дела, чем посещение нашей обители. Прошу простить, если мои слова показались вам слишком бесцеремонными…

– Нет, всё в пределах, – успокоил я его.

Он тоже был прав. Я больше не хотел видеть мёртвую Диану.

Меня ждала Диана живая.

* * *

А ещё через неделю я выслушивал Шифенхаллера.

– Если вы резко прекратите приём препаратов, – внушал мне доктор, – то можете получить неприятный эффект: синдром отмены. Давайте-ка постепенно, мой любезный господин Бюлов! По схеме. Ведь вы не завтра покидаете Леондинг? Ну и прекрасно. На мой взгляд, чем дольше вы будете здесь оставаться, тем лучше. Впрочем, не совсем так. Какое-нибудь несложное путешествие вам не повредит. Отвлечься, переключиться, в общем-то, будет даже полезно. Но не более того. Пока, по крайней мере. И ещё, простите, у меня возникло опасение, что наши с вами достаточно теоретические разговоры о возможностях клонирования вы восприняли чрезмерно конкретно, что ли… Или я не прав? Вы умный, эрудированный и склонный к анализу человек. И, конечно же, сами уже догадались, что я нашёл эту тему для наших с вами психологических упражнений, только в качестве опорного тезиса, на котором возможно основать надежду. Как противовес завладевшей вами идее безысходности. И уж вовсе не в моих интересах, чтобы взамен одной навязчивой идеи у вас сформировалась другая. Вы меня понимаете? Полёт на Марс, например, абсолютно научно обоснован, в значительной степени подготовлен технически и экспериментально, но для реализации проекта придётся подождать ещё лет пятнадцать-двадцать. Это совершенно точно свершится! Но прямо сейчас полететь нельзя, даже если невыразимо хочется… Я к тому веду, что наше с вами обращение к теме клонирования на данном этапе не более, чем психологический приём в моём терапевтическом методе. Не нужно пытаться перевести эту, по сути, мысленную игру в немедленные практические действия. Слишком велика вероятность тяжёлой неудачи. А следствием может быть ваше возвращение в то же состояние, из которого мы с таким трудом недавно вышли. А то ещё чего похуже. Вы меня слушаете?

В проповеди (или отповеди?) Шифенхаллера также была несомненная правота.

Я слушал его монолог очень внимательно и пытался понять, действительно ли он осведомлён о некоторых шагах, которые я предпринял для перевода подброшенной мне идеи в русло реальных дел, или у него просто чертовская интуиция? Вероятнее всего, однако, кое-кто случайно или намеренно проболтался.

Пару дней назад я заключил с «Мицаром» очередное дополнительное соглашение, которое предусматривало «право сделать забор биологического материала от хранимого тела» по моему первому требованию и в соответствии с моими же указаниями. Я, естественно, не желал афишировать истинные мотивы своих действий и поэтому замаскировал внесение такого пункта в договор более или менее приемлемым объяснением. Дескать, хочу оставить за собою «возможность провести независимую экспертизу качества хранения».

Представителем «Мицара» при подписании документа, разумеется, был Эберхорст. Он-то, судя по всему, и слил информацию, хотя по должности обязан был хранить всё в секрете. С-скотина!

Ну, а Шифенхаллеру осталось только сопоставить факты и сделать выводы.

Честно говоря, сумасшедшее желание вновь увидеть Диану живой успело к тому моменту завладеть мною настолько, что мне было решительно наплевать на мнение доктора о степени авантюрности предприятия, в которое я хотел ввязаться. Я бы так и заявил ему, если бы не опасался какой-нибудь новой и совершенно ненужной для моего дела утечки информации. Врачебная тайна – дело, конечно, святое, но до известной степени. «Пока Шифенхаллер остаётся в уверенности, что его пациент не собирается совершить ничего противозаконного, – рассуждал я, – он будет молчать».

Но мне-то как раз предстояло закон обойти. Это, если говорить мягко.

Не мог же я ему со всей прямотой бухнуть, что собираюсь обратиться к помощи тех научных фанатиков, которые, несмотря на строгие запреты Хартии Европейского Союза и национальное уголовное законодательство, подпольно занимаются репродуктивным клонированием человека. Тут-то он с чистой совестью, как всякий порядочный европеец, и донёс бы куда следует. Во имя собственной репутации, прежде всего. Чтобы никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не мог сказать, будто он толкнул своего пациента на криминальный путь или (не дай Бог!) содействовал кому-либо в противозаконных устремлениях.

Со всей мерой лицедейства, которая была мне дана природой, я постарался убедить встревоженного Шифенхаллера, что всё прекрасно понимаю и, тем более, свято чту закон. А те мелкие шаги с моей стороны, которые могут быть похожи на попытку перейти от теории к практике, есть не более, чем невинная психологическая игра с самим собой.

– Это, – пояснил я, – как пустая трубка в зубах для бросающего курить.

Кроме того, я заверил доктора, что буду продолжать наблюдаться у него, так как в ближайшее время вовсе не собираюсь покидать Леондинг.

Это, последнее, было святой правдой. За десяток дней непрерывного сидения в сети я убедился, что найти даже дальние подходы к нужным мне людям будет нелёгкой задачей, способной забрать много месяцев.

Не знаю, насколько поверил мне Шифенхаллер, но, во всяком случае, после всего сказанного он мог и под присягой в суде утверждать, что ничего не знал об истинных намерениях своего пациента.

* * *

Интернет, как обычно, вывалил на меня устрашающую своими объёмами кучу информационного мусора. Статьи (научные и ненаучные), фантастические романы и повести, записки сумасшедших в сетевых форумах и тому подобное. Среди прочего обнаружилось в этом хламе и несколько сообщений о якобы запущенных в разных странах то одной, то другой биотехнологической компанией экспериментах по получению человеческих эмбрионов методом клонирования. Имелись и прямые утверждения, будто клонированные люди уже существуют. Как раз такие сообщения по стилю подачи и манере изложения более всего смахивали либо на тухлую газетную утку, либо на наживку для дураков от каких-нибудь не менее бессовестных, чем журналисты, жуликов.

Наибольшего внимания заслуживал достаточно большой массив сведений о том, что в целом ряде стран, по лицензии правительств, научными лабораториями ведутся опыты, строго ограниченные задачами терапевтического клонирования. Тут было, о чём поразмыслить. Во-первых, заявления о жёсткой регламентации пределов экспериментальной деятельности в этой области могли быть просто информационной завесой, в тени которой, по поручению «компетентных органов» тех же самых правительств, те же самые лаборатории, или их более засекреченные двойники вплотную занимались уже самым что ни на есть репродуктивным клонированием. Во-вторых, неистребимая жажда учёных к разрушению любых административно уставленных границ познания неизбежно должна была толкнуть хотя бы часть из них на инициативные исследования за рубежами запретов. Особенно, если беззаветное устремление таких индивидов в непознанное каким-нибудь образом совпало с интересами не слишком разборчивого мощного инвестора.

По всей видимости, только в этом, явно нелегальном направлении мне нужно было искать мой шанс, и только здесь я мог рассчитывать, если не на понимание, то на получение своего приза на вложенный денежный пай.

В то же время я хорошо понимал, что не в состоянии в обозримые сроки профильтровать, проанализировать и, главное, реально проверить даже те сведения, которые имелись в открытом доступе. Пока что у меня всё было в куче: и зёрна, и плевелы, и агнцы, и козлищи, и праведники, и жулики.

Тем более не обладал я навыками для получения в той или иной степени охраняемой информации. Для этого у меня не имелось никаких нужных связей ни в научных, ни в правительственных, ни в деловых, ни в криминальных кругах…

Ну, что же. На то существуют профессионалы.

* * *

Доктор Шифенхаллер весьма одобрил моё решение съездить на пару дней в Вену.

– Давно пора! – сказал он. – Как раз то, что нужно. Недалеко, комфортно, занимательно. Вообще, конец апреля, на мой вкус, лучшая пора для путешествий по Австрии…

Я успел всё, что полагается туристу в Вене: Хофбург, Пратер, собор святого Стефана, Венская опера… Но только после того, как закончил свои дела в детективном бюро Йохана Редля.

* * *

Как только клерк, проводивший со мною предварительную беседу, понял, что предстоящее дело, с одной стороны, весьма нестандартно, а с другой, – сулит значительные денежные поступления, он проводил меня в кабинет хозяина.

Обстановка помещения явно должна была сообщать посетителю уверенность в солидности бизнеса, уходящего корнями в славное прошлое, а также в несомненной квалификации хозяина, зиждившейся на необходимом образовании, большом личном опыте и, кроме того, подтверждённой свидетельствами несомненных побед и успехов: очень солидная, консервативная и, видимо, дорогая мебель, стены, увешанные дипломами, сертификатами, какими-то лицензиями, а также благодарственными письмами и адресами в рамках за стеклом; вперемежку с ними – фотографии самого Редля, на которых он был запечатлён и в офицерской форме, и в штатском, но всегда в компании людей, от одного вида который веяло большими деньгами и значительными государственными постами. Кажется, среди них светились даже физиономии предыдущего австрийского канцлера и президента одной небольшой соседней страны.

Речи венского Ниро Вульфа демонстрировали соответствующую обстановке мудрую взвешенность, пребывавшую в точной пропорции с демонстрацией желания помочь клиенту.

– Видите ли, господин Бюлов, я много лет занимаюсь частным сыском и привык не удивляться даже очень щекотливым и причудливым поручениям, которые на нас возлагают клиенты. Как говорится: любой каприз за ваши деньги. Но! Но только при том условии, если мы будем уверены, что в конечном итоге это не повредит нашей репутации. Мы не можем поставить под вопрос нашу легальность и лояльность в глазах официальных инстанций ни здесь, в Австрии, ни в любом другом случае, если придётся действовать в рамках иностранной юрисдикции.

– А что вас смущает в моём задании? – поинтересовался я. – Вы же осуществляете розыск преступников по просьбе заказчика?

– Не совсем так… – осторожно возразил Редль. – Вам, как юристу… Ведь я верно догадался? Вы тоже юрист? Так вот, вам должно быть понятно, что розыск преступников это несомненная прерогатива государственных органов. Мы же, по поручению наших клиентов и в меру предоставленных нам законом весьма скромных возможностей по добыванию доказательств, лишь оказываем посильное содействие в этом деле. При этом нам приходится соблюдать сложный баланс между обязанностью не навредить клиенту и долгом перед государством. Иными словами, всегда есть некий конфликт между конфиденциальностью добываемой для заказчика информации и недопустимостью утаивания улик от официального следствия.

– То есть вы хотите сказать, господин Редль, что не возьмётесь за моё дело?

– Да нет же… О, Господи! Как бы это половчее выразить, мой дорогой господин Бюлов… В общем, в предполагаемом договоре необходимо как-то так сформулировать само ваше поручение и его мотивы, чтобы никто не мог истолковать наше содействие вам как помощь в организации противозаконной деятельности. Поймите меня правильно, господин Бюлов, пока из нашего с вами разговора я понял только то, что вы хотите установить контакт с преступной, пардон, организацией. Это, если называть вещи своими именами.

Произнеся эту тираду, Редль вопросительно уставился на меня.

Да. Я отлично понимал его. С одной стороны, перед ним маячил более чем соблазнительный в финансовом отношении заказ, с другой, европейский рационализм и инстинктивный, можно сказать, пиетет по отношению к закону заставляли осторожничать, заранее обеспечивая пристойное прикрытие всем своим будущим действиям, а также пути возможного отступления.

Я, со своей стороны, предполагал, что именно так оно и будет, и поэтому соответствующим образом подготовился.

– Буду с вами предельно честен, господин Редль, – начал я, с удовлетворением обнаружив в глазах и во всём выражении лица моего визави полную поддержку именно такому стилю предстоявшего мне вранья.

Дальше я представил ему нечто вроде маленькой исповеди, единственным недостатком которой была её полная лживость. Зато в содержание моего рассказа входили все необходимые объяснения и мотивировки, позволявшие частному сыщику при самом небольшом напряжении совести считать себя сохранившим невинность по отношению к профессиональной этике и закону.

Вкратце это выглядело так.

Я – писатель. Начинающий. Каприз обеспеченного человека. Хочу создать книгу-расследование. Такой род литературы очень востребован и, в случае опубликования действительно жареных фактов, способен принести быстрый успех, известность, славу. Я очень честолюбив. Уж, извините! Опасно? Да, конечно. Но при моём сплине хорошая доза адреналина – как раз то, что нужно. Выбрал себе тему незаконных опытов по репродуктивному клонированию человека. Почему? Дошли кое-какие сведения. Просто интересно. Право автора, в конце концов. Хочется! Ну вот. Необходимо перешерстить и проанализировать значительный объём информации. Проверить и отмести завиральные и жульнические варианты. Выявить признаки реальных экспериментов. Пройти по их следу и, в идеале, вывести меня на контакт с людьми, которые контролируют или руководят соответствующей лабораторией. Дальше – дело моё. Внедрение и так далее. В конечном итоге: мне – слава, обществу – польза, правоохранительным органам – помощь в разоблачении преступников.

– Ну, как вам, господин Редль?

– Приемлемо, господин Бюлов. Кое-что из сказанного вами о мотивах и конечных целях вашего поручения необходимо сформулировать в тексте задания, которое будет являться неотъемлемым приложением к нашему договору. И, разумеется, в само соглашение мы внесём несколько пунктов, содержащих разного рода предупреждения и предостережения с нашей стороны о недопустимости нарушения закона при реализации добытой для вас информации. Ну, и конечно, что все риски, связанные с возможным причинением вреда вашему здоровью и жизни в результате использования переданных вам результатов расследования, вы берёте на себя. Идёт?

– Безусловно, господин Редль. Со своей стороны я хочу быть уверенным в том, что и вы понимаете: это не игра в розыск. Меня интересует не процесс, а результаты.

– Мне кажется, – ответил сыщик, серьёзно и сосредоточенно глядя прямо мне в глаза, – мы оба прекрасно сознаём, что каждый из нас имеет в виду относительно этого дела. Что же касается его перспектив, то главный вопрос состоит в том, не является предмет поиска химерой. Исходя из задания, я должен считать интересующую вас лабораторию или лаборатории существующими. Во всяком случае, в качестве рабочей гипотезы. Иначе нет смысла браться за дело. Это, если отбросить в сторону ту вероятность, что я могу просто вытягивать из вас деньги, имитируя бурную деятельность. Вы наводили обо мне справки? В том смысле: не жулик ли я?

– Наводил. У меня нет подозрений на этот счёт. Продолжайте.

– Благодарю вас. Так вот, если мы берём за данность, что интересующий вас объект реально существует, то прежде, чем получить от вас деньги, я должен предупредить ещё об одной причине возможной неудачи. А именно: система защиты информации об организации и о работающих там людях может оказаться настолько совершённой, что для её вскрытия попросту не хватит ни моей личной квалификации, ни квалификации моих постоянных помощников, ни умения дополнительно нанятых агентов. К такому исходу вы готовы?

– Я реалист и не исключаю возможности фиаско, – ответил я Редлю. – Но оставаться по этой причине в бездействии не намерен. Мотивы такой моей решимости вряд ли будут вам интересны, да я, если честно, и не желаю о них распространяться. Мало того, для стимуляции работы именно «на успех» я намерен установить весьма значительную премию, которую вы получите в случае положительного результата.

– Ага! – воскликнул Редль, слегка хлопнув ладонью об ладонь и тем самым как бы подводя черту под самыми принципиальными пунктами переговоров. – Значит, недостаток финансирования нам тоже не грозит? А то, знаете ли, дела сплошь и рядом рушатся из-за элементарной нехватки средств на покупку нужной информации у какого-нибудь прохвоста, или на срочную отправку агента в нужную точку планеты к нужному сроку, или… Ну, в общем, вы поняли: клиенты бывают, не вовремя скуповаты…

* * *

Камбоджа, да ещё в апреле, – не лучшее место для туриста. Но мне было всё равно. Я приехал не развлекаться.

Три дня назад в аэропорту Пномпеня меня встретил человек, назвавшийся Прумом Самнангом. Именно это имя произнёс Редль, когда представлял окончательный отчёт о выполнении моего поручения.

– У него там свой бизнес, – разъяснял мне детектив, – в чём-то похожий на наш. Ну, с местными особенностями, разумеется. Насколько я могу судить, он имеет весьма широкие связи в органах власти и необходимые контакты в иных, весьма полезных в нашем деле кругах. Я достаточно ясно выражаюсь? Из тех обстоятельств, которые привели меня к знакомству с господином Самнангом, я могу предположить, что он в прошлом имел отношения к спецслужбам и, возможно, не только к камбоджийским. В свою очередь те люди, которые рекомендовали мне данное лицо в качестве надёжного и умелого исполнителя, лично мне хорошо известны и вызывают у меня высокую степень доверия. Это я для того рассказываю, чтобы вам, как заказчику, было до конца ясно, почему мы решились заплатить нашему пномпеньскому другу столь значительную сумму из предоставленных вами средств. У вас пока нет вопросов?

– Нет, – ответил я, – продолжайте.

– Хорошо, господин Бюлов. Как вы, наверное, помните, камбоджийское направление в ходе нашего расследования всплыло около пяти месяцев назад и подвергалось такой же разработке, как и все остальные, возникшие и до, и после него. Вы также знаете из моих промежуточных отчётов, что практически все из рассмотренных и исследованных вариантов оказались либо бредом, либо блефом. Из двух, оставшихся и внушающих хоть какую-то степень доверия, камбоджийский представляется мне наиболее перспективным и, если хотите, безопасным.

– А другой… Это что? – спросил я. – Чем он хуже?

– Колумбийский, – немедленно отозвался Редль, – искомая лаборатория, насколько нам удалось установить, находится в глубине страны, на территории, весьма условно контролируемой центральным правительством и финансируется, судя по всему, одним известным наркобароном. Человек, который выполнял наше поручение, живёт в Картахене. Самое большое, что он способен сделать, так это вывести вас на контакт с одним из деятелей соответствующего наркокартеля. Это само по себе опасно. Я плохо себе представляю, как вы сможете объяснить свой интерес этой публике. На мой взгляд, в лучшем случае, вас хорошенько пуганут, в худшем – зароют, предварительно выжав деньги. Предположим, однако, что вам удалось как-то втереть им очки, и вас отправили в джунгли.

Так там идёт гражданская война. Правительственные войска и, как минимум, две террористические группировки. Все воюют друг с другом. С одной стороны, конечно, никому нет дела до того, что кто-то там занимается репродуктивным клонированием, с другой, – без колебаний пристрелят любого сколь-либо подозрительного чужака. А уж вы-то со своими крайне туманными мотивациями будете подозрительны для всех. Я уже не говорю о риске попасться в руки американцев за контакты с наркомафией…

Закончив эту тираду, Редль вопросительно уставился на меня, дескать, «требуется ли продолжение?».

– Да, да… – отозвался я после короткой паузы. – Это мы оставим на крайний случай. А что там с Камбоджей?

* * *

Как оказалось, с Камбоджей всё было действительно яснее и проще. Начать хотя бы с того, что из чисто военных опасностей с былых лихих времён там осталось только немереное количество противопехотных мин. Однако этого добра и кое-где в Европе больше, чем достаточно. Просто не нужно лезть за предупреждающие знаки.

Частную генетическую лабораторию, разрабатывавшую якобы чисто сельскохозяйственную тематику, финансировал некий китайский магнат, по некоторым данным, озабоченный проблемой собственного бессмертия. В общем-то, лаборатория действовала вполне легально, но явно не стремилась привлекать внимание к своим исследованиям. Все вопросы, по каким-либо причинам возникавшие к её работе у полиции, легко закрывались веками проверенными методами традиционной восточной коррупции. Мало того! В расположение компактного научного посёлка по инициативе его же администрации периодически приглашались представители местной власти, как кажется, с единственной целью продемонстрировать им, что никакого отношения ни к подготовке террористов, ни к изготовлению наркотиков, ни к чему-то другому, представляющему из себя реальную опасность, данное учреждение иметь не может.

Какое дело было этим маленьким туземным чиновникам, не слишком образованным и осведомлённым, озабоченным мелкими проблемами своей тихой провинции, а ещё больше своими собственными интересами, до того, что в одной точке индокитайской глуши собрался квалифицированный триумвират, как назло, состоящий исключительно из энтузиастов репродуктивного клонирования. А между тем и Ратнам Шукла (британец индийского происхождения), и потомок викингов Сван Ларсен, и представитель вездесущих славян Пиотр Христич были хорошо известны в узких научных кругах именно в таком качестве, а также своим абсолютным неприятием любого ограничения свободы научных изысканий и экспериментов.

* * *

Прум Самнанг привёз меня в лучший, по его словам, отель Кампонгтяма. Возможно, оно так и было. Чистота, вежливая обслуга, исправно работающий кондиционер – вот собственно, всё, что было для меня действительно важно. Остальное: шикарный вид на Меконг, якобы лучший ресторан местной кухни (в которой я всё равно ничего не понимал), близость к местным туристическим жемчужинам, – не вызывало во мне никаких эмоций.

Всё самое существенное между мной и Самнангом уже было сказано за те почти три часа, которые мы провели в его автомобиле по дороге из Пномпеня в Кампонгтям.

Мой камбоджийский следопыт оказался не по-восточному скуп на слова, деловит и сосредоточен на выполнении поставленной перед ним задачи. Английским он владел едва ли не лучше меня, так что о языковом барьере говорить не приходилось.

До того момента, как мой чемодан был помещён в багажник «Тойоты», Самнанг лишь весьма сдержанно представился мне при встрече в зоне прилета и довольно формально осведомился о состоянии моего здоровья. И никакой посторонней болтовни, никакой маски угодливости или показного радушия. Не знаю, как кому, но лично у меня такой стиль общения вызывал наибольшее доверие.

Едва мы тронулись, Самнанг сразу перешёл к делу, будто бы продолжая прерванный на полуслове разговор.

– Я виделся с Редлем две недели назад, – сообщил он, – вы в курсе?

– Да. Редль говорил мне, что лично летал сюда, чтобы оценить результаты поиска.

– Всё правильно, – подтвердил Самнанг, – это дорого стоит, но особенности нашего дела таковы, что передачу итоговой информации нельзя доверить техническим средствам.

– Я понимаю.

– Ну и отлично. – В ходе нашей встречи Редль старался быть настолько откровенным, насколько мог себе это позволить, чтобы не подвести ни вас, ни себя, ни меня. Короче говоря, он достаточно ясно намекнул мне, что ваша писательско-следственная версия интереса к лаборатории, скорее всего, не более, чем легенда для прикрытия истинного мотива.

Произнеся это, он на некоторое время замолчал, сосредоточившись на дороге. Мы как раз обгоняли целую вереницу тарахтящих «тук-туков», следовавших в попутном направлении, при довольно оживлённом встречном движении автомобилей. Аккуратно объехав последнего моторикшу, Самнанг, не глядя на меня, коротко спросил:

– Это правда?

Я не мог ответить ему сразу и молчал, прикидывая туда и сюда – насколько я должен быть откровенным с этим человеком, и зачем, собственно, ему нужна моя откровенность.

Затянувшуюся паузу прервал опять же Самнанг:

– Поясню свой непростой для вас вопрос, господин Бюлов. Я живу в этой стране, имею здесь свой бизнес, семью и дом. И я не хочу ни с кем ссориться. Тут вопрос в достаточно тонком балансе. С одной стороны, мой профессионализм требует максимально продвинуть выполнение вашего поручения. Специально замечу – хорошо оплаченного поручения! С другой, – мне не хотелось бы обрести реноме человека, который за деньги организовал откровенную подставу для ряда весьма уважаемых здесь лиц. Не спасая кого-то от смерти, не отводя реальную угрозу от себя или от близких… а так, подыгрывая чьему-то честолюбию. Это небезопасно. Понимаете?

Я внимательно слушал, но продолжал молчать, сознавая, что это ещё не всё, о чём хотел сказать Самнанг. И в самом деле, не дожидаясь моего ответа, он продолжил:

– Я не хотел бы разыгрывать перед вами рыцаря чести. В общем-то, мне в большой степени наплевать, что в конечном итоге может случиться с той лабораторией и даже с упомянутыми мною уважаемыми людьми. Главное, чтобы эти гипотетически роковые для них события не связали напрямую с моими действиями. Вы видите? Я играю в открытую. К чему призываю и вас. Иными словами, от того, как я пойму и оценю ваши истинные намерения, будет зависеть то, насколько близко я подведу вас к интересующему вас объекту и к работающим там людям. Расклад примерно такой: если речь действительно идёт о частном журналистском там… или писательском, как вам будет угодно, расследовании, то, во-первых, я подтверждаю, что лаборатория интересующего вас профиля, занимающаяся интересующей вас проблематикой и даже имеющая в своём активе интересующие вас результаты, на территории Камбоджи и в самом деле существует. Это точно установленный мною факт. Во-вторых, я готов вывести вас на реальный и достаточно безопасный контакт с человеком, который состоит в довольно короткой цепочке связей, ведущей к этой самой лаборатории. И, собственно, здесь будет поставлена точка. Наш контракт, в том виде, как он был сформулирован, можно считать исполненным. Дальше всё будет зависеть только от вас. От вашего умения влезть в доверие, соврать, обаять… и так далее. Какие у вас шансы добраться до цели и сколько это может занять времени, я, естественно, гадать не берусь. Могу лишь пожелать удачи. В случае чего, я в стороне. Или, по крайности, на самом малом подозрении. Как-нибудь переживу. Это, так сказать, вариант «А». Вариант «В» излагать? Или нет необходимости?

Он мне очень нравился, этот самый Самнанг. И отвечать уже было пора.

– Обязательно излагайте. Я думаю, мы договоримся.

* * *

И вот уже более двух суток я безвылазно сижу в отеле, то валяясь на диване, то пялясь из окна на тягучее течение Меконга, то таскаясь из угла в угол. Ни чем не могу себя занять. Не получается! От телевизора тошнит, на чтении не могу сосредоточиться, выйти из гостиницы для прогулки или ради осмотра какого-нибудь Нокора или Ханчея тоже нет ни малейшего желания. Не хочу видеть ни людей, ни храмов, ни французской колониальной архитектуры. Аппетита тоже нет. Впрочем, я спускался за это время пару раз в ресторан, где, сидя на веранде с видом всё на тот же Меконг (а на что здесь ещё смотреть?), ковырял в тарелке какой-то рис и, кажется, лапшу, приготовленные вполне в китайском стиле. В остальном я ограничивался чаем, кофе и минеральной водой, которые мне доставляли прямо в номер.

Я жду Самнанга. Я рассказал ему всё.

Видимо, он поверил в правдивость моей истории и только поэтому пообещал связать меня напрямую с руководителем лаборатории. Если, конечно, Самнангу в свою очередь удастся убедить этого человека в том, что я не любопытствующий идиот, не полицейский агент и не шпион от конкурентов…

На столе сначала зажужжал вибратором, а затем разразился громким звуковым сигналом смартфон:

– Господин Бюлов? Это Самнанг. Вы у себя в отеле? Отлично! Я буду через пятнадцать минут. У меня для вас хорошие новости!

* * *

– Вам совершенно незачем самому находиться в нашей лаборатории. Вы всё равно ничего не поймёте ни в нашем оборудовании, ни в наших методиках. Какие-то общие моменты, если, и вправду, любопытно, можно найти в Интернете, а посвящать вас в наши «ноу хау» никто не собирается. В конце концов, вас интересует результат, а не процесс. Ведь так?

– Безусловно – ответил я.

Ратнам Шукла сидел, откинувшись на спинку шезлонга, слегка повернув голову в мою сторону. Я тоже полулежал в пляжном кресле не более, чем в метре от смуглого, с тяжеловатой фигурой британца (или индийца?), и всё это происходило на площадке рядом с гостиничным бассейном, где, кроме нас, не было никого. Уж не знаю, кто придумал организовать нашу встречу именно таким образом, но с точки зрения конспирации подобный ход оказался весьма оригинальным и точным. Мой визави мог легко убедиться в отсутствии на моём теле каких-либо подозрительных проводов, пластырей и тому подобных признаков шпионской техники. Разве что я прятал бы их в трусах. Но и тут всё было предусмотрено. Перед началом разговора Шукла предложил мне искупаться. Такую процедуру вряд ли мог вынести тонкий электронный прибор. А телефон (уже безо всяких обиняков) меня попросили оставить в номере.

– Ну, если бы вы ответили по-другому, – отреагировал на моё «безусловно» индиец (или британец?), – то и разговор был бы закончен. А раз мы понимаем друг друга правильно, то пора перейти к деталям.

На такое предложение я не имел никаких возражений. Мы провели вместе уже больше часа. За это время, по просьбе Шуклы, я вновь изложил свою историю, которая в общих чертах, вне всякого сомнения, уже была ему известна от Самнанга. Иногда Шукла останавливал меня и задавал уточняющие вопросы, причём особенно много и подробно интересовался условиями, как он выражался, «консервации материала». Я внутренне содрогался от употребления такого термина по отношению к Диане, но, разумеется, не поправлял собеседника, полагая, что этот учёный сухарь вряд ли желает специально оскорбить мои чувства. Просто он так привык.

– И всё-таки, – продолжил Шукла, – перед тем как начать конкретно обговаривать: что, когда и почём, я хотел бы ещё раз предупредить вас, господин Бюлов, о том, что мечта ваша безумна, а последствия её реализации непредсказуемы. Это вы хорошо понимаете? Или объяснить дополнительно?

– В целом я понимаю, о чём вы хотите сказать, господин Шукла. Я перечитал всё, что можно было найти на эту тему. Если для вас это важно, то: да, я понимаю – это безумие. И всё равно хочу попробовать. Вы удовлетворены?

Шукла, аж вывернулся из своего шезлонга, напряжённо уставившись мне в лицо. Затем он повертел головой по сторонам, – не появилось посторонних слушателей? – и, убедившись в отсутствии таковых, снова принял спокойную позу. А потом стал говорить – спокойно, сухо, без эмоций:

– Значит, так. Осуществление вашей идеи-фикс возможно. К настоящему моменту мы имеем два удачных эксперимента. Двух клонированных людей. Искусственно сформированные плоды, выношены, разумеется, суррогатными матерями. Если отталкиваться от бытовых понятий о рождении, то одному из них сейчас полтора года, другому – восемь месяцев. Показывать их вам я не буду. Я не коммивояжёр. С виду – обыкновенные дети. В общем-то, вам можно было подсунуть для обозрения любых подходящих по возрасту младенцев. Вы всё равно бы ничего не поняли. Прежде всего, я хочу избавить вас от ненужных иллюзий и бесполезной суеты. С одной стороны, ничего проконтролировать в процессе нашей работы над вашей проблемой вы не сможете, поскольку являетесь профаном. С другой, – играть здесь с вами в напёрстки никто не собирается. Я предложу вам схему отношений, по которой каждый из нас сможет получить своё. При этом у вас будет способ оценить качество «продукта», с учётом, конечно, тех общих ограничений, которые подразумеваются технологией опыта и самой природой человека. Таков общий принцип взаимодействия. Если вы его принимаете, – продолжаем. Если нет, – расстаёмся.

– Продолжаем, господин Шукла, продолжаем… Принимается.

– Хорошо. Далее. Мы, на основе разработанных нами методик, можем вам гарантировать на финальном этапе опыта живого, жизнеспособного, анатомически нормального ребёнка женского пола, генотипически идентичного представленному вами исходному материалу. Что касается фенотипа, то, сами понимаете, онтогенез никто не отменял. Это одно из главных ограничений. Насколько точно созданный нами организм будет соответствовать облику исходного индивида к моменту достижения соответствующего возраста, будет зависеть от условий, в которые вы его поместите. Я не думаю, однако, что клон при более или менее нормальных условиях жизни и развития будет отличаться от оригинала больше, чем однояйцевый близнец от своей пары.

– А психика? – спросил я. – Что у них с психикой?

Шукла пожал плечами.

– Наши младенцы обладают стандартными для всех прочих детей такого же возраста психическими реакциями. Скажу вам прямо, во всех случаях, когда развитие плода в ходе эксперимента обнаруживает те или иные аномалии, опыт прекращается. У нас совершенно оригинальные и очень эффективные разработки в области мониторинга внутриутробного развития. Ну, а позже… Никаких гарантий. Сплошь и рядом самые серьёзные психические заболевания и у вполне обычных людей возникают или проявляются в подростковом возрасте, в пубертатный период или даже несколько позже… С другой стороны, если в генотипе этого не заложено, то – вряд ли… В общем, это ваш риск. Не больший и не меньший, чем при рождении любого ребёнка. Такие параметры качества конечного результата вас устраивают? Отказаться ещё не поздно.

Я яростно потряс головой.

– Решено бесповоротно. Давайте дальше.

– Ну, дальше, так дальше. Теперь о сроках, финансах и контроле качества…

* * *

Возвратившись из Камбоджи, я ещё около месяца прожил в Леондинге. Здесь я дождался Шуклу, который прибыл из своего научного монастыря для того, чтобы лично и по необходимой ему методике забрать из криохранилища требуемый биологический материал.

К тому моменту я уже перевёл на счёт лаборатории, которая юридически была оформлена как негосударственная некоммерческая организация, двести тысяч евро в качестве добровольного пожертвования. Вся сумма взноса, в обмен на внесение которого, учёная троица соглашалась удовлетворить мой безумный каприз, составляла миллион.

– Это, конечно же, значительно выше себестоимости работ, – честно сообщил мне Шукла ещё в Камбодже, – но можете расценивать такое условие как монопольную цену. Кроме нас, вам никто в мире не поможет. А нам нужны средства на продолжение экспериментов.

Программа рассчитана на многие годы. Можете себе представить, сколько потребуется денег на одно только сопровождение по жизни так сказать продукции наших опытов. Они, как ни крути, живые люди. Мы не можем бросить их на произвол судьбы, тем более что наблюдение за их физическим ростом, умственным развитием и социализацией в различных условиях – неотъемлемая часть исследования. Я уже не говорю о необходимости постоянно обновлять оборудование, закупать материалы, платить персоналу… В общем, – стандартные проблемы функционирования любого научного учреждения. Только нам нельзя использовать обычные в науке источники финансирования… Все они связаны с необходимостью отчитываться о направлении изысканий и с жёстким контролем. Нас моментально прикроют под улюлюканье академических импотентов и радостные визги попов всех мастей. Ну, а денег, поступающих от нашего основного спонсора, хватает едва-едва. Это тормозит работу. А так хочется работать в полную силу! Вы меня понимаете?

Я его не понимал. Я никогда не был фанатиком по отношению к работе и уже совершенно точно не смог бы ни ради какого рода деятельности добровольно и почти безвылазно годами сидеть в дикой глуши без малого на положении осаждённого партизана.

Не понимал – да. Но в приложении к конкретной ситуации, мне нравилось, что я имею дело как раз с фанатиками. С одной стороны, людей такого сорта трудно подозревать в примитивном желании обогатиться за чей-то счёт, а с другой, – именно их научный фанатизм делал возможным сам факт реализации моей собственной безумной мечты.

Финансовый риск, строго говоря, был для меня очень значительным. Особенно с учётом того, что нашу сделку, по понятным причинам, невозможно было оформить никаким легальным договором.

Правда, основную сумму, в восемьсот тысяч евро, я должен был перечислить лаборатории только после того, как мне дадут убедиться в том, что на свет действительно появилась новая Диана.

Та самая «схема отношений», предложенная мне Шуклой ещё в Камбодже и призванная дать обеим сторонам некоторые гарантии от нечестных ходов, состояла в следующем:

Во-первых, я вношу упомянутые двести тысяч евро, которые с лихвой покрывают всю стоимость работ, включая квалифицированный забор материала, весь лабораторный цикл клонирования, оплату суррогатной матери (одной или нескольких, судя по обстоятельствам), содержание и уход за младенцем до возраста полутора лет.

Тут, конечно, риск лежал полностью на мне, но с этим приходилось смириться. Насильно в эту авантюру меня никто не тянул.

Во-вторых, по прошествии одного года после окончания вынашивания плода суррогатной матерью, мне предоставляется возможность с помощью независимого медицинского консилиума убедиться в здоровье и нормальном развитии ребёнка в соответствии с его возрастом. Врачей для консилиума я волен собрать сам. Одновременно с этим в моём присутствии от ребёнка забираются образцы биологического материала (соскоб со слизистой внутренней поверхности щеки и проба крови). Этот материал немедленно передаётся мне с тем, чтобы я мог с помощью независимой экспертизы убедиться в генетической идентичности образцов исходному материалу, находящемуся в криохранилище под Линцем. При положительном результате всех экспертиз обязательство лаборатории считается выполненным.

В-третьих, мною перечисляются на соответствующий счёт в качестве добровольного пожертвования восемьсот тысяч евро.

В-четвёртых, по зачислении оговорённой суммы на счёт лаборатории мне передаётся ребёнок, полученный методом клонирования из предоставленного мною исходного материала. Легализация ребёнка является моей ответственностью.

* * *

Один год, два месяца и три дня прошло с того момента, как Ратнам Шукла убыл в Камбоджу, увозя с собою портативный криоконтейнер с биологическим материалом, полученным по моему требованию из-под опеки Эберхорста.

Перед тем как отправиться в аэропорт, он предупредил меня:

– Раньше года никаких ключевых известий от нас не ждите. Ничего более определённого, чем: «Опыт идёт», – мы вам ответить в любом случае не сможем. Тут классическими девятью месяцами не обойдёшься. Лабораторный период, включая тщательнейшее исследование исходного материала – это само собой. Затем достаточно длительное формирование плода «in vitro». Качественный материал далеко не всегда получается с первого раза. Никаких гарантий того, что развитие полученного плода пойдёт совершенно нормально и после помещения его в матку. Возможно прекращение опыта по причине обнаружения патологии на ранних стадиях вынашивания. Бывают случаи преждевременного прерывания беременности из-за индивидуальных особенностей организма суррогатной матери… В общем, наберитесь терпения.

Я уехал «терпеть» из Леондинга в Далмацию, в какой-то крохотный хорватский городок, название которого теперь уже забыл. Его, возможно, даже средневековые строения, покрытые древней черепицей, теснились, набегая друг на друга на узкой полке, у подошвы невысоких гор, поросших дружно наклонёнными к тёплому морю соснами. Всего несколько донельзя узких улиц, вымощенных отполированными, цвета слоновой кости, каменными плитами, своими прихотливыми извивами умудрились образовать очаровательный лабиринт. В мудрёных переплетениях можно было найти и площадь размером с кухню в небольшой квартире, и глухие тупики, упиравшиеся в настоящую скалу, и игрушечный католический храм, и море, сверкавшее солнечными блёстками в вертикальной амбразуре, образованной стенами уличного ущелья…

Окна дома, в котором я снял себе недорогие апартаменты, предоставляли включённый в стоимость найма вид на пронзительной синевы пролив, отделявший от материка живописный горб какого-то острова. На его тёмном боку можно было различить тонкую ниточку дороги, взбегавшую к миниатюрному перевалу и еле заметные светлые пятнышки домиков у прибрежной черты.

Здесь даже в высокий сезон было нешумно. Жемчужины античных и средневековых памятников Сплита и Дубровника находились в стороне, а излишне каменистые пляжи, представлявшие из себя, скорее, крупную каменную осыпь, не пользовались спросом у любителей с комфортом поваляться на солнце. Меня это всё вполне устраивало. Несмотря на то, что отчётливое нежелание общаться с людьми к тому времени уже ушло из моей души, но и былая коммуникабельность вернуться не спешила.

Я просто сидел и ждал. В том смысле, что постоянно находился в одном месте, никуда не выезжая. Временами читал что-то такое, ничем меня не поразившее и поэтому не запомнившееся. Ну, разумеется, прогуливался по окрестностям. Часами мог пялиться на живописный пролив, по которому туда-сюда ползали роскошные круизные суда, разгоняя по сторонам разную плавучую прогулочную и рыболовецкую мелочь. Сидел в кофейне на микроскопической набережной, снова созерцая всё ту же морскую воду и всё тот же горб недалёкого острова. Кстати, в один из дней, сидя в этой самой кофейне, я неожиданно вспомнил, что мне как раз стукнуло тридцать три года, и по этому случаю выпил лишнюю порцию ликёра.

Самым главным моим действием в каждое новое утро моей жизни была проверка ящика электронной почты.

И вот дождался.

«Господин Бюлов! – значилось в сообщении. – Опыт удался вполне. Можете приехать для предварительного ознакомления с результатом. Ратнам». Это означало, что девочка появилась на свет без проблем и осложнений.

* * *

Мне трудно передать свои ощущения в тот момент, когда я впервые увидел этого ребёнка.

Однако совершенно точно могу сказать, что восторга не было.

Помнится, всплыла из собственных детских воспоминаний, может быть, не вполне уместная аналогия.

Лет мне, наверное, десять… В витрине магазина игрушек я вижу эффектно подвешенную в воздухе на почти невидимых нитях изумительно детализированную модель бомбардировщика времён Второй мировой войны. «Ланкастер» или «Галифакс», кажется. Не помню… Да и не существенно. Важно другое – буквально непреодолимое вожделение (по-иному не скажешь!) немедленно стать обладателем этого образца неотразимо притягательной милитаристской красоты.

Правда, дед (а я был с дедом тогда) объясняет мне, что купить эту штуковину вот прямо в таком виде нельзя. Её нужно собрать из набора деталей, и вряд ли мне это по силам. Работа сложная, тонкая, требующая навыков. В общем, начинать нужно с чего-нибудь попроще. Но ребёнок с трудом верит чужому опыту. Рассуждения деда бесплотны, а предмет моего вожделения – вот он, протяни руку и возьми. Уж как я убедил деда – не помню. Трудность состояла вовсе не в его скупости. Чего не было – того не было. Просто он не считал верным с педагогической точки зрения удовлетворение всякого каприза внука. А тут вдруг дал себя уговорить…

Огромную коробку, на глянцевой поверхности которой распластался мой обожаемый «Ланкастер» (или «Галифакс»), я пёр домой с непередаваемым энтузиазмом под конвоем скептически усмехавшегося деда.

Пересчитав углами упаковки косяки всех попавшихся в квартире дверей, я втащил обретённое сокровище в свою комнату и, с нетерпением сорвав крышку, стал извлекать оттуда бесконечные лотки с разложенными в них непонятными пластиковыми отливками, листы с цветными наклейками, флаконы с клеящими составами и, наконец, огромную инструкцию по сборке модели… Весь этот хаос не имел ничего общего с гармонией военного летательного аппарата, явившейся мне в витрине магазина. Восторг обладания куда-то улетучился. Я бросил отчаянно-просительный взгляд на деда, стоявшего в проёме двери, сунув руки в карманы, скрестив ноги и воткнув плечо в косяк. Вся его поза выражала иронию.

– Сам. Всё сам, – изрёк он и убыл в свою комнату.

Я промучился с этой моделью пропасть времени. Я много раз начинал сборку, а потом бросал, снова возвращался к работе над ней и опять отрекался… В конце концов добил. Моё произведение издалека действительно напоминало «Ланкастер» (или «Галифакс»), но при ближайшем рассмотрении выглядело явным инвалидом: детали склеены неровно, часть из них сломана неумелыми руками при сборке, яркие опознавательные знаки переведены на плоскости и борта машины сикось-накось, и всё заляпано пальцами, перепачканными в клею…

Вот что-то такое вертелось у меня в голове, когда я увидел младенца, в котором просто невозможно было разглядеть потерянную мною Диану.

И вроде бы я всё понимал, и вроде бы ко всему был заранее готов… Но мои первые впечатления от новой встречи с ней скорее были похожи на разочарование и страх, чем на энтузиазм и восторг.

Впрочем, до реальной передачи мне ребёнка оставался ещё, как минимум, год, и я снова уехал ждать в осточертевший хорватский городок.

* * *

Всё шло точно по плану Шуклы. Ровно через двенадцать месяцев я снова был в лаборатории.

Меня проводили к маленькому, в одну комнату, домику, в котором под присмотром камбоджийской няни содержалась моя Диана.

Это был уже совершенно другой ребёнок. В том смысле, что страшненькая, издающая противные скрипучие звуки кукла, покрытая эфемерной кожицей, сквозь которую неприятно просвечивали кровеносные сосуды, превратилась в довольно забавного человечка, стоявшего на ещё не очень твёрдых ногах в детском манежике, прочно ухватив его край крохотными пальчиками. Вместо невыразительных мутно лиловых маслин, бессмысленно плававших в щёлках за выпуклыми веками, теперь на меня заинтересованно смотрели яркие сероголубые глаза, опушённые длинными, почти прозрачными ресницами. Кроме этих глаз, не имевших в своём разрезе никаких азиатских черт, о явно европейских корнях детёныша свидетельствовали и очень белая (особенно на контрасте с камбоджийской нянькой) кожа лица, и очень светлые, с еле заметным рыжеватым отливом, немного волнистые мягкие-премягкие волосы…

Я присел перед манежиком на корточки, жадно вглядываясь в это лицо: она ли? Мне всё больше казалось, будто я узнаю в этом забавном существе знакомые черты. Вместе с тем я боялся поверить в то, что очевидно безумная авантюра мне удалась. Терзало опасение: может быть, моё нетерпеливое воображение просто подгоняет действительность под образ мечты? Я впервые пожалел, что у меня нет младенческих фотографий Дианы. Можно было бы сравнить…

Девочке надоело смотреть на меня просто так. Она неожиданно заулыбалась, показав мелкие недавно вылезшие белые зубки, издала какой-то доброжелательный булькающий звук и, протянув поверх ограждения пухлую ручонку, стала заинтересованно ощупывать кончик моего носа.

* * *

Я не хотел рисковать. Я проделал всё, что Шукла предусмотрел в своей схеме.

Французский и английский педиатры в Пномпене подтвердили мне, что ребёнок восхитительно здоров и не имеет никаких отклонений в развитии. Специальная экспертиза, ради которой я смотался в Европу с образцами биоматериала, взятого в моём присутствии от ребёнка, однозначно подтвердила генетическую идентичность той, что ждала меня Камбодже, и той, что уже больше пяти лет лежала на ледяном кладбище в Австрии.

Без дальнейших раздумий я перевёл восемьсот тысяч евро благотворительного взноса на счёт лаборатории, после чего вплотную занялся легализацией клонированного человека.

* * *

– Знаете что, – рассуждал мой старый знакомый Прум Самнанг, – мне кажется, что заморачиваться с усыновлением, а точнее, с удочерением, не стоит. Вас же не устроит примитивный фальсификат? Найти умельца, который за небольшую плату сфабрикует любое свидетельство, – нет ничего проще. Но с такой ерундой можно попасться уже здесь, на самом элементарном пограничном контроле. Если же вдруг невероятно повезёт, подлог будет неминуемо разоблачён в Европе, после первого же направленного в нужное место запроса. О последствиях даже говорить не хочется. А чтобы организовать более или менее легальную основу для удочерения, нужно будет каким-то образом официально зафиксировать полное сиротство ребёнка. И хотя, строго говоря, оно так и есть, но не можем же мы заявить, как всё было на самом деле! Это совершенно исключено. Значит, придётся что-то придумывать. Самый простой вариант – подкидыш. Допустим. Если всё пойдёт как по маслу (что не гарантировано!), ребёнок на какое-то время окажется в приюте. А местные приюты это, я вам скажу, не сахар. Я уже не говорю о том сколько вопросов при таком развитии событий вызовет внешний вид девочки. Явно европейский ребёнок в камбоджийском приюте, мягко говоря, большая редкость. Наконец, понадобится пройти трудную и многоступенчатую процедуру международного усыновления. А она в нашей стране несколько лет назад была приостановлена из-за разного рода громких скандалов: торговля детьми и всё такое… Теперь всё рассматривается под микроскопом, а у нас с вами случай настолько особый, что любое внимание к нему может привести к ужасному (прежде всего для вас!) провалу… Короче, я вот что предлагаю. За дополнительную плату, которая вам будет, я думаю, по силам, нужно привлечь к этому делу ту самую суррогатную мать, что вынашивала ребёнка. Я навёл о ней справки. Она в этой сфере может считаться профессионалкой. Её ранее уже три раза нанимали в таком качестве европейские и американские пары. О том, что случай с вашей девочкой, так скажем, несколько отличается от стандарта, суррогатная мать, разумеется понятия не имеет. Наняли её как обычно: выносить чужого ребёнка, и всё тут. Вообще, эта дама обладает всеми необходимыми для нас качествами: с удовольствием берёт деньги, не задаёт лишних вопросов и умеет держать язык за зубами. Тысячи за две долларов – здесь это очень солидная сумма – мы попросим её разыграть небольшой спектакль. Для начала, она заявит о вашей девочке, как о своём ребёнке, что, заметьте, почти правда. То, что с рождения прошло несколько больше года, – не беда. Здесь, в глуши, такие случаи не редкость. Затем, через представителя, разумеется, будет подан иск об установлении отцовства. Ну, якобы во благовремение между вами и ею имела место соответствующую связь. Вы отцовство признаёте. Решение суда станет основой для внесения вас в свидетельство о рождении ребёнка в качестве отца. Заметьте! Это не фуфло будет какое-нибудь, на задворках состряпанное, а нормальный официальный документ. Там же, в решении суда, зафиксируете соглашение о воспитании ребёнка, в соответствии с которым девочка будет жить именно с вами и все ключевые решения, касающиеся её воспитания, образования, здоровья вы будете уполномочены решать самостоятельною. Ну как?

– Навскидку, всё прекрасно, – оценил я этот замечательный по своей деловитости и удивительный по цинизму монолог, – немного смущают два момента. Первый, в общем-то, ерунда. И всё-таки… Понимаете, по документам матерью девочки будет значиться камбоджийка, а ребёнок совершенно европейского вида. Не вызовет ли это подозрений? Не начнут ли тянуть за нитки? Второе опасение более существенно: не хочу в будущем стать объектом шантажа со стороны, так сказать, «матери».

– Ну, что касается первого вашего сомнения, – почти моментально отреагировал Самнанг, – то, на мой взгляд, это действительно ерунда. При наличии совершенно легального свидетельства о рождении, да ещё и решения суда, никакой наш пограничник не станет вглядываться в черты ребёнка. Уж поверьте! А в Европе… А в Европе ещё проще. Знаете, как зовут суррогатную мать? Мария Вибол! Кто там, в этой самой Европе, прочитав подобное имя в документах и не видя мать в лицо, сможет понять, что она чистой воды кхмерка, а не европейка, постоянно живущая в Камбодже? Откуда такое имя? Всё очень просто! Наша помощница круглая сирота, выросшая и крещённая в приюте христианской миссии. А что касается второго вопроса, – не мне вас учить. Вы же юрист и знаете – сделок без риска не бывает. Сама Мария до такого точно не додумается: мозгов не хватит. Это моё мнение. Если только, кто подскажет. Например, я… Ха, ха, ха… Но мне это не нужно. С одной стороны, замучишься вас искать по всему свету. С другой, – раскрытие моей роли в этом деле, тоже, знаете, чревато… В общем, себе дороже. Но, в конечном итоге, за вас решение никто не примет. Знали ведь, на что шли…

Не согласиться с Самнангом было невозможно.

* * *

Вся эта неприятно-тревожная волокита с оформлением моего липового отцовства заняла ещё почти шесть месяцев, но завершилась полным успехом. Я даже умудрился выправить в своём консульстве, на основе выданного камбоджийскими властями свидетельства о рождении Дианы, документ европейского образца. Она вновь носила мою фамилию. Как тогда…

* * *

А потом началась наша новая жизнь в Европе.

Все мои чрезвычайно дорогостоящие безумства больше чем на две трети сократили приличное состояние, доставшееся после отца.

Правда, нищета и даже сколь-либо заметная материальная скудость ни мне, ни Диане, как и раньше, непосредственно не грозили. Однако остаток имевшихся у меня средств уже казался недостаточным для того, чтобы позволить себе не заниматься никаким трудом и при этом жить в своё удовольствие.

Я нашёл себе работу.

Не мудрствуя лукаво, просто обратился в ту самую, по-прежнему процветавшую консалтинговую фирму, в числе директоров и пайщиков которой когда-то пребывал мой родитель, и где я сам в своё время имел возможность сделать отличную карьеру, если бы не был ослеплён великолепным любовным сумасшествием.

Не могу сказать, что меня там встретили с восторгом. Никто не пал ко мне на шею и не целовал меня, как положено поступать с блудным сыном. И откормленного телёнка не кололи для меня, и веселиться от того, что вновь обрели такое сокровище, тоже не начали.

Напротив, отнеслись ко мне довольно настороженно. Однако память отца сделала своё дело. Несколько человек, хорошо знавших и уважавших его, всё ещё входили в руководство фирмы и оказали нужное влияние, чтобы я был принят на работу.

Правда, второй круг вхождения в карьеру мне пришлось начать с гораздо более низкой позиции, чем та, на которой я находился почти восемь лет назад.

И поделом! За прошедшие годы профессиональной бездеятельности я успел основательно растерять юридический нюх и практические навыки, а также многое упустил в развитии законодательства. Строго говоря, пришлось учиться заново.

В тридцать пять – это уже не просто, но и не смертельно.

Я снял для себя и Дианы средних размеров и средней стоимости квартиру, находившуюся в том районе моего родного города, где жили люди со средним достатком.

Надо ли говорить, что и филиппинская няня заняла своё стандартное место этом стандартном наборе среднестатистического европейца.

Поначалу мне основательно не хватало того самого скромного жалования, что назначила мне фирма, имея в виду мою временную дисквалификацию, и я периодически, но довольно осторожно, залезал в свои закрома. Потом мои дела пошли в гору, я быстро восстанавливался, не поленился пройти несколько дополнительных курсов и тренингов и в конце концов почти возвратил себе когда-то утраченные позиции. Я легко справлялся с содержанием самого себя, растущей девочки и всего нашего умеренно-буржуазного хозяйства.

* * *

Первый раз она настойчиво поинтересовалась, куда делась её мама, лет в семь. До этого Диане как-то вполне доставало, что рядом постоянно находилась ласковая и заботливая женщина. То одна, то другая. Но, в конце концов, из элементарных наблюдений и опыта общения на детских площадках моя девочка начала понимать: няня и мама – это далеко не одно и то же.

Так возникла первая, правда, не самая большая проблема, связанная с тайной происхождения девочки, которую все считали моей дочерью.

Быть может, настоящими родителями ЭТОЙ Дианы правильнее всего было бы считать родителей ТОЙ, которая продолжала лежать в высокотехнологичном склепе «Мицара»? Я, кстати, так и не сподобился узнать, куда они делись из детства моей жены. Никогда это меня особенно не интересовало. И теперь, в моём нынешнем положении, не нужно мне было такое знание. Нет их, и слава Господу! Одной головной болью меньше.

Но Диане (ЭТОЙ, ещё очень маленькой копии ТОЙ) требовалось что-то объяснить. Непременно! Я хорошо понимал, что в ином случае ей трудно будет адаптироваться в детском социуме. Ведь, одно дело, если у тебя какой-нибудь игрушки нет, которая есть у других детей. И совсем другое – отсутствие мамы. При этом отсутствие необъяснимое или по крайней мере не объяснённое.

Но любой приемлемый вариант мог быть только враньём.

Наиболее идиотской представлялась возможность подключить к этому делу Марию Вибол, которая по-прежнему продолжала чисто юридически числиться матерью Дианы, хотя вряд ли об этом сама помнила.

Ну, допустим, за какое-то вознаграждение её можно было затащить в Европу и заставить некоторое время разыгрывать из себя родительницу моей девочки. Представляете? Натуральная кхмерка, маленькая, темнокожая, с угольно чёрными глазами и волосами, всей своей внешностью представляющая, полную противоположность моей сугубо европеоидной: белокожей, светло-русой с рыжинкой, голубоглазой Диане? Я думаю, что даже семилетний несмыслёныш заподозрил бы в этом обман. А уж какие ненужные и предельно опасные для меня вопросы неизбежно возникли бы у более взрослых и искушённых людей, я и не говорю!

Можно было бы нанять «маму» в какой-нибудь лавочке, занимающейся поставкой фальшивых родственников для разных экстренных случаев или как раз для создания иллюзии семейной жизни. Всякое бывает. Возможно, такое и годится для борьбы с чувством покинутости у старого или, как минимум, взрослого человека, но подсовывать подобный суррогат ребёнку, имея в виду неизбежное в будущем разоблачение… Это, знаете ли, вовсе безответственно.

Будь я и в самом деле отцом Дианы, то, возможно, самым логичным было бы жениться и, тем самым обеспечить дочь хотя бы мачехой. Но я же никаким боком отцом ей не был! Я воссоздавал из праха любимую женщину! ДЛЯ СЕБЯ!!!

Короче, всё вылилось в традиционную, грустную, но от этого не менее лживую историю о маме, умершей от болезни и пребывающей в настоящее время где-то там… с добрыми ангелами. На первое время это годилось. В общем-то годилось и на более длительную перспективу.

До того самого момента, когда придётся объяснять ВСЁ.

* * *

И вот теперь, спустя ещё одиннадцать лет, такой момент, похоже, настал.

Наверное, новое увлечение Дианы – Сташек, как раз и обозначил собою тот крайний пункт, в котором мне предстояло сделать окончательный выбор.

Один вариант – раз и навсегда забыть про цель моего дикого эксперимента и, уже совершенно непонятно зачем, продолжать изображать отца для любимой женщины.

Другой – рубить гордиев узел: раскрыть Диане тайну её происхождения и, надеясь только на чудо, попытаться стать для неё тем, чем был во время нашей (или всё-таки не нашей?) первой встречи четверть века назад.

Безумие.

Ну, вот уж это я всегда понимал. И делал. И буду ломиться по этой бредовой дороге до конца…

* * *

Диана сидела в кресле, обратившись лицом куда-то в угол комнаты. Впрочем, ей было всё равно. Она работала на компьютере.

Это в годы моей молодости домашний компьютер представлял из себя довольно громоздкий комплекс из монитора, системного блока, клавиатуры и принтера. Потом он всё уменьшался, ужимался: сначала до ноутбука, потом до планшетника, до минипланшетника… А теперь, на рубеже тридцатых и сороковых годов, стал мало отличим от обычных очков. Ещё несколько лет назад управление им требовало совершать в воздухе перед лицом определённые пассы руками, двигать пальцами, отчего работающий с компьютером или просто развлекающийся с помощью электронного устройства человек со стороны более всего напоминал немого слепца, произносящего с помощью жестов горячий монолог. Особенно забавно выглядели в таком качестве скопления погружённых в виртуальные образы людей. Например, пассажиры в вагоне метро, или колонии офисного планктона на своих рабочих местах. Потом и это ушло. Управляющие программы в сочетании с тонкими сенсорами научили электронику снимать нужные импульсы непосредственно с коры головного мозга… И вот – нате. Диана неподвижно сидит в кресле, уставившись, как кажется, в ничто через непрозрачные очки, а на самом деле, работает: пишет, чертит, рисует, – а может, и развлекается: смотрит фильм, слушает музыку, играет с приятелями в какую-нибудь ерунду…

Я подошёл сзади, положил ей на плечи ладони, наклонился и поцеловал в макушку. Она нетерпеливо мотнула головой, будто отгоняя муху, и вслепую сделала мне рукою жест, дескать: «Подожди, я сейчас занята!»

Делать нечего, пришлось сесть в другое кресло.

На меня опять накатило чувство нереальности происходящего. Как бывает во сне. Привидится что-то такое – в реальной жизни совершенно несбыточное, но при этом невыразимо желанное. И вот оно, – кажется, сбылось. Но уже через раскрашенную грёзой фантастику пробивается тревожное ощущение абсолютной хрупкости и ненадёжности происходящего. Будто гуляешь по подвешенному в воздухе листу оконного стекла. И оно непременно лопается, принося отрезвляющую досаду пробуждения…

Вот, в двух шагах от меня сидит любимая женщина. Совершенно та, казалось, безвозвратно потерянная… Совершенно она – во всех своих видимых и скрытых качествах – остервенело вожделенная в своей многолетней для меня недоступности.

Только протянуть руку! Только сделать пару шагов!

По стеклу.

А потом? А потом – треск рассыпающейся опоры, тяжёлая досада от отрезвления, и очередное уже тысячекратно повторённое в прошлом обжигающее чувство потери только что обретённого, но тут же, прямо в пальцах рассыпавшегося в песок драгоценного дара…

Господи! Если бы дело состояло только в том, чтобы вновь броситься на её завоевание! Плевал бы я на то, что для всех окружающих я был катастрофически старше Дианы. Чёрта с два все эти Сташеки, или Михели, или, как бы их ни звали и как бы они ни были молоды и хороши собой, смогли бы составить мне конкуренцию! Я ещё до нового появления Дианы на свет столько знал о ней как о женщине: о всех её пристрастиях и антипатиях, о всех движениях её мыслей и желаний, о всех тайных пружинах, управлявших её чувственностью, – что смог бы без труда отодвинуть со своей дороги любого непосвящённого соперника. А разница в возрасте более чем в тридцать с хвостиком лет? Да ерунда! Мало, что ли, примеров такой любви, выросшей из гораздо более простых обстоятельств, чем те, которые сопутствовали моим отношениям с Дианой?

Но я был по рукам и ногам спелёнутым в тесном и липком коконе моего фальшивого «отцовства». Переносить это мучительно противоестественное состояние, превращавшее в бессмыслицу всё, что я совершил в прошлом, и делавшее абсурдным всё моё дальнейшее существование, стало уже совершенно невозможным. Его следовало прекратить. Любой ценой.

* * *

Наконец она повернула лицо ко мне.

Парные мониторы компьютера сделались прозрачными, отчего он вообще стал неотличим от обычных очков.

Диана сдвинула устройство на кончик носа, поверх него взглянула на меня и немного капризно спросила:

– Ну, чё те, Вик?

* * *

«Вик» – это принятое между нами сокращение моего имени. Ещё с младенчества, с того самого момента, когда Диана только-только начала издавать звуки, похожие на речь, я намерено изъял из нашего с ней лексикона такие слова как «папа» или «отец». То, что девочка, которую все окружающие считали моей дочерью, звала своего «родителя» по имени, никого особенно не удивляло, а признавалось просто семейным чудачеством. Мне же это представлялось неким (весьма эфемерным, правда) мостиком к нашим настоящим с ней отношениям, которые я всё ещё уповал воссоздать, так же, как в своё время воссоздал её живое тело. Я, разумеется, понимал, что в данном случае имеет место не более, чем наивная подмена термина, которая ничего не решает в восприятии меня Дианой.

После того как она обрела своё второе существование, я мог вести себя по отношению к ней только как отец. Иначе бы всё открылось, и я бы немедленно потерял её. Как отца она меня и воспринимала. «Чё те, Вик?» – значило ровно то, что в другой семье: «Чё те, пап?»

И ничего больше.

* * *

– Чё те, чё те! – передразнил я её, – Ты скоро нормально говорить разучишься… Филолог хренов!

– Да, ладно тебе! – немедленно отпарировала Диана. – Сленг и просторечие – неотъемлемая часть существования и развития любого живого языка. Вот!

– Бог с тобой! Чем занята? Если не секрет, конечно.

– Доклад готовлю для семинара по творчеству Толстого…

– О Господи!

Это вырвалось у меня невольно. Я ещё не забыл, что именно интерес Дианы к этому, как утверждают, гениальному сочинителю когда-то давно сыграл роль спускового крючка для роковой цепочки событий, приведших сначала к катастрофе на ледяном плече Эльбруса и, в конце концов, к тому неестественному положению, в котором оказались… Нет! В которое буквально я затолкал и самого себя, и любимую женщину.

– Ты что, Вик, не любишь Толстого?

– Я его практически не читал, чтобы любить или не любить. Я его боюсь.

– Как это, Вик? Не понимаю…

Говоря это, Диана, отложила компьютерные очки на стоявший рядом низкий столик, встала со своего места, подошла ко мне сзади, наклонилась через спинку кресла, в котором я продолжал сидеть, и обняла меня за плечи, прижавшись своей щекой к моей. При этом, как бы требуя продолжения начатой темы, она вопросительно промурлыкала: «М-м?»

Это было почти непереносимо!

Такое случалось много раз в той, нашей прежней жизни… Я тогда закидывал руки назад, обнимал Диану за шею и, не переставая целовать в щёки, губы, глаза, волосы, затаскивал её к себе на колени… О, Боже! Ничего этого я не мог сделать сейчас!

…Я «отечески» похлопал ладонью по окрещённым у меня на груди рукам Дианы, отклонился головой в сторону и сказал:

– Если тебе действительно интересно, могу рассказать. Только пойди сядь в своё кресло.

– Слушай, Вик, а с тобой всё в порядке? – с беспокойством спросила Диана, отстраняясь. – У тебя сердце колотится, как сумасшедшее…

– Так, знаешь ли, трудные воспоминания… Ну, слушай. Лет двадцать пять назад это случилось. Даже чуть больше. Был в то время у меня такой приятель – Аксель. Так вот он затащил меня на вечеринку…

* * *

Через час Диана знала о своей прошлой жизни со мной всё… кроме того только, что это была именно её жизнь.

Историю с криохранилищем я тоже пока попридержал.

– Грустная история, Вик, – сказала она, – ты мне никогда ничего подобного о себе не рассказывал. Зато теперь я понимаю, откуда взялось моё имя… А мама знала про всё это? Мне снова пришло в голову, что я совсем ничего о ней не знаю. Ты никогда про неё не рассказываешь. Только, что она умерла, когда я была совсем маленькая, – и всё. Тоже тяжёлые воспоминания? У вас были плохие отношения? Расскажи! Мне интересно. Я не ребёнок, как мне кажется. Ведь так? Я всё пойму. Надо же мне наконец что-то знать о собственной семье. А то, если честно, я уже давно чувствую какую-то недоговорённость. Тут что? Семейные тайны? Может быть, мне пора о них знать? Наверно, я даже имею на это право. Что ты молчишь?

«Ну что? – забилось молотком у меня в голове. – Момент истины? Прямо сейчас?»

Но я медлил.

Я слишком хорошо понимал: то, что я могу и, собственно, уже давно хочу (если не сказать страстно желаю!) открыть Диане, неизбежно будет выстрелом прямо ей в сердце, в душу, в мозг… Нужно было решиться нажать на спусковой крючок и, возможно, тем самым убить её. Кто способен равнодушно и без серьёзных последствий вынести такое знание о себе? Стрелять или не стрелять? Сейчас или подождать? Подождать? Чего? Пока всё само-собой рассосётся? Глупость! Идиотизм! Тогда уж лучше было оставить её в той ипостаси, которая обеспечена холодильниками «Мицара». И просто ждать чуда воскрешения. С той же вероятностью желаемого результата…

Стрелять!!!

* * *

– Хорошо. Выражение: «Кто умножает знание, умножает скорбь» – тебе известно?

– Обижаешь, Вик! Я у тебя всё-таки филолог! Хотя и недоучившийся. Пока… Кроме того, есть и такое выражение: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным». Из тех же, между прочим, анналов! Съел?!

Я поймал себя на мысли, что не вполне честно провоцирую её задор. Не вполне честно, потому что подсознательно хочу от неё же получить толчок к совершению того шага, который боюсь сделать сам. Хочу, чтобы она помогла мне выстрелить в неё.

– Видишь ли, моя дорогая, есть такое знание, которое может и убить.

Диана вскочила из кресла и заговорила, взвинченно жестикулируя:

– Ну, Вик!!! Ну чего ты инересничаешь, как маленький, ей Богу? Ну чего я такого страшного могу о нас узнать? Ты что, скрывающийся от правосудия маньяк-убийца? Может, мама не умерла, а это ты её убил? Или я правнучка Гитлера?! Говори!!!

– У Гитлера не было детей…

– Сама знаю! Не увиливай! Раз начал – договаривай.

– И никого я не убивал. В том числе и твою маму. Я её вообще никогда не видел.

Диана, видимо, хотела что-то быстро ответить, но запнулась, будто налетев на невидимую преграду. Она явно пыталась постичь смысл произнесённых мною слов, уложив их в рамки формальной логики.

А я молчал, оставляя следующее слово за ней. И вновь уличал себя в том, что тем самым довольно подло хочу переложить на плечи моей девочки хотя бы часть ответственности за жестокую инициативу в раскрытии опаснейшей и довольно дикой, с точки зрения человеческой морали, тайны её собственного происхождения.

Она медленно и молча вернулась в своё кресло. Немного посидела на его краю, сцепив пальцы рук в замок, упёршись локтями в колени и глядя в пол.

Потом подняла глаза на меня:

– Ты, хочешь мне сказать, что ты не мой отец?

– Да.

– То есть, ты меня удочерил? И это – вся тайна?

– Нет.

– Что нет?

– Это не вся тайна, и я тебя не удочерял.

– Как это может быть? У меня же есть свидетельство о рождении. Я на этом основании паспорт получала!

– Строго говоря, свидетельство фальшивое, хотя и безупречное с юридической точки зрения.

– Ты меня похитил, что ли, во младенчестве?

– Да нет же! Не гадай. Всё так, как ты и представить себе не можешь…

– А что же тогда?! Да говори же ты, наконец!! Что ты кота за хвост тянешь!!!

Она снова вскочила с кресла и, кажется, была готова разрыдаться.

– Сейчас! Сейчас! – уговаривал я её. – Сядь, пожалуйста! Сейчас я тебе всё расскажу. Никаких кровавых ужасов. И никакого криминала… Ну… почти. Села? Возьми компьютер. Я тебе покажу несколько фотографий.

Она подчинилась. Снова надела «очки», немедленно ставшие непрозрачными. Значит, включила мониторы.

Я достал из футляра свой собственный компьютер и тоже нацепил его на нос. Сел в другое кресло, установил соединение с компьютером Дианы и вызвал файловую папку с фотоизображениями.

– Посмотри, – предложил я и открыл первый файл.

Это был снимок Дианы (той, прежней), сделанный, теперь уже можно сказать, старинным цифровым фотоаппаратом, в забытой «плоской» технике. Никакого привычного нынешней молодёжи 3D.

Кажется, это было снято на Плитвицких озёрах. Диана стояла на деревянных мостках над стеклянно-прозрачной, бирюзового оттенка водой, под поверхностью которой кишели серо-чёрные спины крупных рыбин. Она смотрела в объектив, едва заметно улыбаясь. Боковой ветер слегка трепал её волосы, отбрасывая их вправо, отчего почти половина лица Дианы оказалась эффектно прикрыта их красивыми прядями. Такая полускрытость придавала портрету ноту очаровательного лукавства и манкости. Я очень любил этот снимок.

– Ну, это же я, – едва взглянув на снимок, нетерпеливо и недовольно отозвалась Диана.

Она явно была настроена увидеть нечто априори сенсационное и не смогла сразу понять, что удивительнее показанного ей зрелища трудно было что-нибудь придумать. Но уже через несколько секунд до её сознания начали доходить первые странности и несоответствия.

– Что-то не пойму, а где это я? А почему изображение плоское? Что это на мне надето? Это я???

Я открыл следующий файл. Здесь Диана была в купальнике на алмазном песке пляжа тихоокеанского атолла.

– Ну, это снова я… Где это… – в её голосе слышалась ошеломлённая растерянность. – Не пойму… Это что? Фотошоп?

Я подал следующий снимок.

– Это я? – снова раздался вопрос, заданный уже испуганным голосом, а потом, после следующего кадра, скорее, с ужасом:

– Это кто?!

В ту же секунду я услышал стук брошенного на стол компьютера и быстрые шаги.

Диана подлетела ко мне, содрала с моего носа мои собственные компьютерные очки и, тряся меня за плечо, глядя прямо мне в глаза, неистово требовала прямого ответа:

– Что всё это значит? Кто это? Немедленно говори! Хватит дурацких загадок!

Я с трудом вновь усадил Диану в кресло и, прижимая её руки к подлокотникам, ответил:

– Эта та самая Диана, о которой я тебе только полчаса назад рассказал. Та самая женщина, которую я безумно любил тогда и не могу разлюбить до сих пор.

– Так она и есть моя мама? – в голосе Дианы мелькнул отблеск надежды на простое и вполне человеческое разрешение всей этой чертовщины. – Поэтому мы с ней так похожи?

– Нет.

– Нет? – повторила она снова упавшим голосом.

– Нет. Ты уже забыла? Она упала в трещину ледника четверть века назад. А тебе только-только восемнадцать.

– Тогда, кто же она?

– Ты.

– Ви-и-ик!!! – буквально взвизгнула Диана и заколотила ногами в пол, пытаясь вскочить из кресла. – Прекрати!!! Прекрати меня морочить!!! Говори немедленно всё до конца!!! – кричала она.

Я с трудом удержал её на месте. Она перестала вырываться и замолчала, но смотрела на меня, если не с ненавистью, то с яростью.

– Ты не обыкновенный человек, моя девочка.

Она тяжело дышала:

– Говори, всё. Прямо сейчас.

– Ты не представляешь, Диана, как мне это трудно…

– Говори!!! – рявкнула она сорванным голосом.

– Ты – клон.

* * *

Нет, она не брякнулась в обморок и даже не заплакала.

Посидела несколько минут молча, потом сказала, что не верит мне и потребовала подробного изложения, как она выразилась, моей «версии».

В следующие сорок минут я выложил Диане всё, что касалось её второго рождения и безумных мотивов, толкнувших меня на отчаянный и, очевидно, аморальный эксперимент. Никаких тайн между нами больше не существовало.

– Всё? – спросила она, когда я закончил.

– Всё, – столь же лапидарно ответил я.

– Завтра мы поедем в Линц. Иначе не поверю.

Сказав это, Диана ушла к себе в комнату.

Я же обессиленно распластался в кресле. У меня не было сил. Никаких. Правда, и ощущения от сброшенной тяжести, много лет угнетавшей мою совесть, тоже было. Кроме того, я возомнил, что результат объяснения с Дианой оказался менее драматическим, чем можно было предположить. Мою, казалось, несбыточную мечту теперь подогревал огонёк реальной надежды.

* * *

Эту ночь я не спал. Судя по всему, Диана – тоже. Часов в пять утра она вышла из своей спальни в общую комнату, которая использовалась нами в качестве кабинета, и, найдя меня всё в том же кресле, сказала:

– Поехали.

На её плече висел только маленький рюкзачок.

– Да, – ответил я и, в чём был, прихватив только компьютер, направился к выходной двери.

«То, что понадобится в дороге, куплю», – решил я сам для себя. Собирать чемодан у меня не было ни сил, ни желания. И вообще, в данной ситуации подобное суетное действие показалось мне неуместным.

На улице нас застало типичное майское утро. Сквозь молодую листву деревьев пробивалось только что показавшееся в просветах городской застройки светлое раннее солнце. Тротуарная плитка, недавно промытая уборочными машинами, едва парила уходящей влагой. На улице было пусто, тихо и одновременно как бы празднично, что составляло дикий контраст моему душевному состоянию, представлявшему из себя конгломерат тяжёлого смятения, проблесков надежды и отчаянной тревоги.

Что творилось в это время на душе у Дианы, мне вообще трудно себе представить. Скажу только, что я никогда раньше её такой не видел. Ни в той жизни, ни в этой. Остановившийся, видимо, обращённый не вовне, а внутрь себя взгляд, никогда ранее не виденные мною разлитые тёмные пятна под нижними веками, распущенные, потерявшие тонус черты лица… И все движения её утратили обычную очень живую и как-то по-подростковому задорную пластику. Теперь в них чувствовалась неестественная дёрганность марионетки, управление которой существует отдельно от равнодушного к нему тела. Она даже не пыталась со мной заговорить, а я не осмеливался предпринять такую попытку, боясь возможного нервного взрыва, истерики…

Всё так же молча я достал из кармана ключ-пульт и нажал на кнопку вызова. С недалёкой, но невидимой от подъезда стоянки, тихим, однако хорошо слышимым в утренней тишине сигналом отозвалась машина. Через полминуты она плавно, едва различимо гудя двигателем, подкатила к нам. Сдвинулись двери, открывая доступ в салон.

– Я сяду сзади, – сухо произнесла Диана.

Вот как. Она даже не хотела, как обычно, сесть рядом со мною.

* * *

От Кракова до Линца (через Чехию) по шоссе километров шестьсот. Вряд ли я смог бы благополучно проехать это расстояние после бессонной ночи, если бы вёл машину сам. Но обычный и, более того, обязательный теперь в автомобилях автопилот снимал подобные проблемы начисто. При желании, я мог даже напиться, как свинья, без риска не добраться до нужного места. Лишь бы хватило остатков сознания, чтобы задать бортовому компьютеру нужный адрес.

Пока мы с Дианой, запертые в удобной кондиционированной капсуле, то неслись, то плелись в потоках автороботов по дорогам Восточной и Центральной Европы, между нами не было сказано ни слова.

Временами мною пытался овладеть сон, но встрёпанное сознание упорно сопротивлялось спасительному отключению, бессмысленно изнуряя само себя. Эта борьба противно мутила зрение, путала ощущение времени, оставляя в череде восприятий какие-то неопределённые серые лакуны.

Диана, по всей видимости, чувствовала себя не лучше. Она сидела, прислонив висок к облитой мягким пластиком кузовной стойке, и безотрывно глядела в пространство за стеклом. Видела она там что-нибудь или нет, я не знаю.

Время от времени я поворачивал голову назад и пытался поймать её взгляд в надежде установить хотя бы мимолётный контакт, начать какой-то разговор, какое-то движение к поиску нового взаимопонимания, установлению каких-то иных, более соответствующих нашему новому статусу отношений… Безрезультатно. Она то ли намерено не замечала моих робких попыток завязать общение, то ли действительно ничего не видела вокруг.

Это было трудно переносить, но ставить такое поведение Диане в упрёк я не имел никакого права. Кого я мог винить, кроме самого себя?

Одновременно, каким-то вторым фоном, я испытывал некое ощущение, разительно контрастировавшее с атмосферой душераздирающего стресса, которая просто осязалась в небольшом объёме салона автомашины. Несложный самоанализ дал мне ответ, что на поверхность из-под мрачного эмоционального слоя пытается пробиться чувство освобождения из трясины крайне двусмысленного, безвыходно-лживого положения, в котором я пребывал последние восемнадцать лет. Теперь там, сзади, на расстоянии вытянутой руки от меня, наконец-то находилось не бессовестно обманутое человеческое существо, пребывавшее в ложном убеждении, что является моей дочерью, а сидела та самая моя Диана, с трудом и болью обретавшая сейчас свою настоящую суть.

Наверное, всё, совершённое мною после ужасной истории на Кавказе, носило какой-то болезненно религиозный характер. В том смысле, что я сам придумал для себя веру, сформулировал её символ, сам стал единственным её жрецом и адептом, слепо следовавшим установленным мною же догматам и ритуалам в надежде на получение справедливого воздаяния за собственную истовость. Главной наградой и аналогом рая в этой персональной религии могли быть только воскресение моей Дианы во всех присущих ей качествах и второе пришествие всепоглощающей любви.

Как и положено искренне верующему человеку, теперь, после тяжёлого объяснения, я совершенно иррационально ждал близкого и неминуемого преображения Дианы из ребёнка с внезапно разломанной душой в счастливую любящую женщину.

Признаки желанного чуда я хотел видеть во всём.

Ах, сколько надежд мне подарил разговор Дианы со Сташеком!

Юнец позвонил ей где-то к обеду, обеспокоившись, скорее всего, тем, что она не появилась в университете. Диана говорила с ним холодно, отчуждённо и даже с резкостью, вряд ли им заслуженной. А я видел в этом воодушевлявшие меня знаки… Псих!

Так мы и доехали до Линца, остановившись в пути один лишь только раз, чтобы зарядить ходовые батареи машины и в полном молчании выпить по чашке чаю.

* * *

Добрый старый Эберхорст в «Мицаре» уже давно не служил. Насколько я смог понять, благополучно обретался на пенсии. Впрочем, я особо не интересовался.

Вместо него нас встретил новый управляющий – господин Бегуонек, с которым я лично знаком не был.

Свято соблюдая внутренние правила «Мицара», он неукоснительно провёл процедуру идентификации моей персоны и получил от меня формальное заявление с просьбой о допуске в хранилище «третьего лица».

После этого австрийский Харон провёл нас с Дианой в «Зал инспекций».

Если несколько десятков метров от автомобильной стоянки до входа в здание Диана прошла более или менее твёрдо и собранно, то по стерильным коридорам криохранилища передвигалась уже на явно подкашивавшихся ногах. Видя это, я на ходу крепко взял её чуть повыше локтя, и она не вырвала руку, не отстранилась от предложенной опоры.

Когда датчик движения распахнул перед нами двери ослепительно белого зала, Диана и вовсе запнулась на пороге, так что мне пришлось едва заметно подтолкнуть её вперёд. От недавней её решительности не осталось и следа. Она повернула ко мне лицо с самым жалобным выражением смятения и испуга. А в глазах читалась немая и отчаянная просьба: «Ну скажи, скажи же, наконец, что всё это злая выдумка, или, может, просто разбуди меня!»

– Вам необходимо моё присутствие, господа? – осведомился сопровождавший нас до зала Бегуонек, поглядывая на Диану. Видимо, он заметил, что она не совсем в порядке.

– Нет, спасибо, – ответил я, – мы справимся сами. Я хорошо знаком с процедурой. Если нам понадобится помощь, я знаю, как вызвать дежурного служителя…

Управляющий кивком головы дал знать, что ему всё понятно, и немедленно удалился, а я отвёл Диану к стене, вдоль которой стояло несколько кресел, столь же холодно белых, как всё помещение, и усадил её в одно из них, а сам остался стоять рядом.

Она сидела на краешке, глядя в пол, напряжённо ссутулившись, составив ступни ног «утюгом».

Минуты через две другие двери в другой стене зала так же неслышно разъехались в стороны, и служитель, наряжённый в стандартный антисептический костюм, легко выкатил из них криоконтейнер, установленный на тележке с мягко жужжавшим электроприводом.

«Опять, что-то новенькое», – отметил я для себя.

За прошедшие два с половиною десятилетия холодильный гроб с моего, правда, согласия меняли уже два раза на «более совершённый и надёжный». Во всяком случае, мне преподносилось это так, и каждый раз я выкладывал дирекции ледяного кладбища солидную сумму за то, чтобы тело Дианы сохранялось «в соответствии с требованиями постоянно улучшаемой технологии».

Но, в целом, ничем радикальным новый гроб от прежних не отличался. Всё тот же длинный белый пенал с панелью управления в торце.

Как всегда в таких случаях, служитель дал мне расписаться в специальном «листке посещения», где фиксировалось время начала «личной инспекции», а по её окончании, также за моей подписью, делалась отметка о наличии или отсутствии каких-либо замечаний или претензий. Из каких-то непонятных мне соображений руководство «Мицара» до сих пор сохраняло эту процедуру во всей архаике, и её не коснулись никакие веяния электронного делопроизводства, давно уже сделавшего бумагу без малого музейным экспонатом.

Выполнив свою функцию в манере бесстрастного робота-андроида, служитель бесшумно удалился.

Я обернулся к Диане. Разумеется, к той, которая сидела в кресле, и молча качнул головой в сторону белого пенала, давая ей знак подойти. Слова у меня из горла не шли. Нервный спазм.

Она вроде бы попыталась встать, но так и осталась сидеть в кресле, затравленно глядя на меня.

Всё это было ужасно тягостно. Для нас обоих. Я понимал, что необходимо как-то побыстрее заканчивать итоговый и, возможно, самый трудный момент нашего откровения. У меня у самого уже начинало мутиться в голове. О том, что происходило в душе и в мозгу у Дианы в этот момент, страшно было даже подумать.

Я заставил себя сойти с места и, пытаясь изобразить решительность, деревянными шагами подошёл ней. Зашёл сбоку, наклонился, стиснул руками её плечи и со словами: «Пойдём, надо», – буквально вырвал Диану из кресла…

* * *

Она смотрела на мраморно спокойное лицо за теплоизолирующим идеально прозрачным стеклом криоконтейнера, как глядят в своё отражение в зеркале. Только веки у той, в Зазеркалье, были равнодушно прикрыты. А в глазах живой Дианы читалось не любование и не любопытство, но с трудом преодолеваемый ужас. Наверное, так Персей глядел на отражение лика Горгоны в полированной меди своего щита.

Это продолжалось совсем недолго: может, минуту или две. Судя по всему, Диане (этой, живой и тёплой) оказалось достаточно и такого короткого времени, чтобы окончательно убедиться, – ей сказали правду. Она – клон.

Вот теперь с этой правдой ей нужно было что-то делать и как-то с нею жить.

Я напряжённо следил за моей девочкой. Я ожидал всего, что угодно: что она забьётся в истерическом припадке, бросится на меня с кулаками, упадёт в обморок, наконец..

Я был готов ко всему.

Однако Диана повела себя так, что у меня возникла надежда на относительно лёгкий выход из кризиса. Я подумал… я хотел верить, что её в общем-то очень устойчивая психика и от природы лёгкий практичный характер помогут принять всё это как некую непреодолимую, но не катастрофическую данность, к которой следует приспособиться и с которой можно ужиться.

…Она оторвала взгляд от тела под стеклом, посмотрела на меня и медленно-медленно покачала головой из стороны в сторону. Это не был жест отрицания. Тут явно читалась тяжёлая укоризна, смешанная с непониманием. Непониманием того, как смог и посмел я всё это натворить.

Потом она повернулась и, не сказав ни слова, медленно пошла к выходу.

– Подожди меня на улице! – попросил я вослед ей, одновременно вжимая в панель на стене кнопку вызова служителя.

Диана не ответила и не обернулась. Сквозь сомкнувшиеся стеклянные створки автоматических дверей я видел, как она, постепенно ускоряя шаги, уходила по сверкающему идеальной чистотой коридору.

Я занервничал. Мне показалось, что служитель слишком мешкает с ответом на мой вызов, хотя, скорее всего, это было не так. Едва он вынырнул в зал из глубин служебных помещений, я бросился к нему навстречу, буквально вырвал из его рук пластиковый планшет с закреплённым на нём листом бумаги и, не читая, стремительно расписался в стандартном протоколе о результатах «инспекции». Лихорадочно сунув планшет обратно едва успевшему подхватить его служителю, не слушая и не слыша каких-то его слов, произнесённых мне в спину, я почти бегом бросился догонять Диану, которая, несомненно, должна уже была выйти из помещения на воздух.

Недалеко от выхода дорогу мне заступил господин Бегуонек. Скорее всего, он хотел произнести несколько дежурных фраз, которые считает обязанным изречь любой старший менеджер любого приличного заведения, когда провожает после окончания очередного визита любого из постоянных и уважаемых клиентов.

Он даже протянул ко мне руки и, кажется, что-то начал говорить, но я, едва поймав его прощальное рукопожатие и краем зрения уловив недоуменный и озадаченный взгляд, бросился к выходу на улицу.

Площадка перед подъездом криохранилища была пуста. В том смысле, что на ней не было Дианы. Не было её и в нашей автомашине, ожидавшей здесь же, на отведённой стоянке.

Сквозь решётку въездных ворот открывался обзор на небольшой участок шоссейного полотна с проложенным вдоль него тротуаром. А дальше вправо и влево вид перекрывался довольно высокой и совершенно непрозрачной оградой.

Я вылетел за ворота и остановился на тротуаре, вертя головой. Дианы нигде видно не было. «Может быть, она остановила какую-нибудь машину и уехала?» – мелькнуло у меня в мозгу. Я снова вбежал в двор.

Здесь, у ступеней подъезда маялся скукой обряженный в униформу «Мицара» секьюрити.

– Порошу прощения, – обратился я к нему, – вы видели выходившую отсюда девушку? Буквально две-три минуты назад?

Как всякому скучающему охраннику, ему хотелось казаться значительным и обстоятельным. Кроме того, он, видимо, желал продемонстрировать свою полную добросовестность и компетентность, в связи с чем начал задавать многочисленные и совершенно лишние при данных обстоятельствах уточняющие вопросы.

– Совсем молодая?

– Да.

– Лет двадцати, не более?

– Да.

– Волосы светлые до плеч?

– Ну, да!

– Одета в светлые голубые джинсы и серебристую ветровку?

– Да, да, да!!! Куда она пошла? Она села в машину?

– Уважаемый господин, не волнуйтесь так, пожалуйста. Поймите меня правильно: я только выполняю свой долг и желаю дать вам исчерпывающую и совершенно верную информацию, за которую готов отвечать…

«Чтоб тебя чёрт подрал вместе с твоей добросовестностью!»

Это я, разумеется, не произнёс вслух, понимая, что пока данный экземпляр не насладится демонстрацией своей профессиональной памяти, он не сдвинется в нужном мне направлении ни на пядь. Я с трудом заставил себя сдержаться и поймать подходящую паузу в его словоизвержении.

– Прошу извинить! Я нисколько не сомневаюсь в вашей исключительной ответственности и профессионализме, но, умоляю, – побыстрее! Дело очень важное!

– Тем более! – покровительственно и с некоторым оттенком назидательности изрёк упрямый цербер, но, поняв, видимо, что я действительно не в себе, сжалился и перешёл к выдаче конкретных сведений. – Значит так. Молодая женщина, подходящая под данное вами описание, действительно около трёх-четырех минут назад проследовала из этого подъезда через двор и вышла за ворота. В доступном для меня секторе обзора в автомашину не садилась, а пошла вправо по тротуару, после чего выпала из поля моего зрения…

Даже не пытаясь слушать дальше, я сорвался с места, кинув через плечо: «Благодарю вас…» – хотя мне хотелось заорать: «Урод!!!»

* * *

Я бежал вдоль ограды криохранилища. Когда она закончилась, за ней безо всякого разрыва потянулась другая. Напротив тоже шли сплошные аккуратные ограждения образцово-чистой промзоны. Шоссе пролегло между ними, как в туннеле, и, в общем-то, Диана никуда не могла деться. Я неизбежно должен был её догнать.

Метров через триста мне попалось ответвление от шоссе, уходившее вправо, в открывшийся между огороженными территориями проход. Поскольку впереди, на продолжавшемся вдоль дороги тротуаре по-прежнему никого видно не было, я решил, что Диана могла свернуть только в этот боковой проезд, хотя и не мог себе представить, что ей могло там понадобиться. Насколько я знал, в той стороне, позади промзоны, были лишь огороженные железнодорожные пути, то есть, по существу, тупик.

И действительно, стоило мне свернуть в новое, неожиданно открывшееся, межзаборное ущелье, как я увидел всего, может быть, в сотне метров впереди себя спину Дианы.

Вдоль высокой, не менее двух метров, сплошной стены имелся узенький, чисто служебного назначения проход, аккуратно вымощенный бетонной плиткой и даже отделённый от проезжей части тощей полоской травяного газона, бережно огороженного бордюрным камнем.

Диана шла, похоже, в состоянии прострации, не зная зачем и, главное, не видя – куда.

Зато я сразу увидел и понял.

Совсем недалеко, наверное, не более чем в трёх десятках шагов впереди неё асфальтированный проезд пересекали рельсы промышленной железнодорожной ветки. Они выходили из одних ворот и тут же ныряли в такие же – напротив. Оба проезда были открыты. Перед каждым из них, во все стороны горели яркие световые табло: «Стой! Идёт поезд!». Ещё выше, попеременно мигали красные лупоглазые огни для автотранспорта и, в дополнение ко всему этому световому шоу, откуда-то резко крякал грубый звонковый сигнал.

Но Дианы всё это как-будто не касалось. Она продолжала, не меняя темпа, но какой-то щупающей походкой слепца, двигаться вперёд, к рельсам, вероятно, не видя и не слыша ничего.

– Диа-а-а-на-а-а!!! – дико заорал я. Наверное, последний раз я орал так же только тогда, на том самом проклятом леднике, больше двадцати пяти лет назад.

Но она ничего не слышала. Или не хотела слышать. Или не могла.

Я рванул с места так, что затрещали все мои немолодые уже сухожилия.

Поразительно, но при этом мне удавалось видеть и слышать всё вокруг. Точнее, всё, что нужно было видеть и слышать. И, главное из этого, – предупреждающий свисток и почти полностью закрытую стеной тушу локомотива, ход которого выдавали как-бы скользящие над срезом ограды какие-то конструкционные выступы на крыше его корпуса. Так движение подводного хищника выдаёт разрезающий поверхность воды плавник. Мне кажется, я успел заметить даже дрожание перегретого воздуха над тем местом, где помещался двигатель. И я уже со всей ясностью понимал… чувствовал… знал, что пути стального монстра и продолжавшей слепо идти вперёд Дианы неминуемо пересекутся в одной точке…

Снова пережить её смерть???

НУ НЕТ!!!

Разрывая сердце напряжением всех мышц, я летел вперёд, теперь уже видя перед собою только спину Дианы и широко распахнутую пасть ворот.

Дальше – как в замедленном кино.

Диана всё так же, не глядя по сторонам, ступает на заглублённый в бетонные плиты рельсовый путь, и в тот же момент из ворот выплывает ревущая морда локомотива…

СПАСТИ! СПАСТИ ЕЁ!!!

Я собираю в последнем рывке всё…

Нечто вроде эпилога

Местные СМИ пару дней забавляли охочего до кошмаров обывателя разными подробностями трагического происшествия, случившегося на подъездном железнодорожном пути в промзоне между Линцем и Леондингом.

Тут было на любой вкус: от довольно кровавых подробностей в описании разбитого локомотивом тела Виктора Бюлова до сентиментально-трогательной подачи истории о подвиге отца, ценою жизни спасшего от неминуемой смерти свою дочь. Нашлось место и для критики муниципальных властей, якобы не обеспечивших достаточного уровня безопасности в глухом технологическом проезде. Какие-то гражданские активисты (возможно, вдохновлённые производителями соответствующего оборудования) потребовали немедленной установки в этом и других подобных местах автоматических турникетов, которые исключили бы возможность попадания даже случайного пешехода на рельсы при прохождении по ним поезда.

Впрочем, поговорили и забыли после первого же сообщения о следующей крови, пролившейся при другом несчастном случае, в другой катастрофе, террористическом акте, военной стычке и тому подобное (нужное подчеркнуть).

Оно и правильно. Человек неминуемо сойдёт с ума, если будет одинаково близко и надолго принимать к сердцу и свою, и чужую боль, количество которой в этом мире неисчерпаемо.

Журналисты, по своему обыкновению, в расчёте на какую-либо скандальную информацию пытались раскопать что-нибудь остренькое в истории с посещением Виктором Бюловым и его дочерью – Дианой Бюлов, криохранилища. Об этом стало известно из материалов полицейского расследования несчастного случая. Но «Мицар» абсолютно добросовестно хранил личные тайны клиентов. Никакой более щекотливой версии, кроме той, что там находится тело жены погибшего и, соответственно, – матери спасённой, выдвинуто так и не было. Ну, и отстали.

Диана Бюлов, получившая в результате спасительного для неё толчка в спину, говоря медицинским языком, закрытую черепно-мозговую травму, а проще – довольно сильное сотрясение мозга, провела в одной из клиник Линца около трёх недель.

Всё это время тело её погибшего отца находилось в холодильной камере морга, в ожидании, пока дочь, являвшаяся его единственным близким родственником (во всяком случае, по документам), примет решение о форме и процедуре похорон.

Никого особенно не удивило, что молодая девушка из всех возможных способов погребения выбрала помещение тела отца в криохранилище всё того же «Мицара». В наше время такое решение выглядит ничуть не более экзотично, чем, скажем, выращивание из праха близкого человека комнатного растения или запуск капсулы с пеплом покойника на земную орбиту.

Что касается самого «Мицара», то его администрация даже пошла навстречу своей новой клиентке, являющейся одновременно дочерью ушедшего из жизни другого уважаемого клиента, предоставив ей значительную отсрочку в оплате дорогостоящей процедуры до окончания оформления наследства.

Оставив тело Виктора Бюлова там же, где последний раз видела его живым, Диана Бюлов вернулась в Краков, к своим университетским занятиям.

Как считали её однокурсники, она резко изменилась после своей неожиданной поездки с отцом в Австрию и произошедшего там несчастного случая. Куда-то делись и лёгкость характера, и молодая беззаботность, и коммуникабельность полностью открытого человека… С той поры она стала редко улыбаться, трудно заводила новые знакомства, особенно с мужчинами, и совершенно не выносила, если кто-то начинал расспрашивать её о семье.

Такая внезапно обнаружившаяся в ней замкнутость отчасти поспособствовала сосредоточенности на учении, и через четыре года она вышла из стен альма-матер в числе лучших выпускников. Ей предложили должность ассистента на кафедре сравнительного литературоведения. Она согласилась, упорно и много работала и снова училась. В итоге, в двадцать шесть лет, после успешной защиты диссертации ей была присвоена степень доктора философии, и Диана получила возможность преподавать в любой стране мира.

А вот семья у неё не складывалась. Что-то мешало. Связи с мужчинами случались, но никогда не становились сколь-либо глубокими. Если же говорить о детях, то коллеги и знакомые замечали, что она их как-бы побаивается, а находиться рядом с младенцами вообще избегает.

Ещё через год Диана Бюлов, опять же совершенно неожиданно, оставила преподавательскую должность в Ягеллонском университете и уехала не только из страны, но даже из Европы. Куда? Точных сведений ни у кого не было. Кто-то из неких косвенных источников вроде бы имел сведения, что её понесло в Юго-Восточную Азию. Кто-то другой подтвердил, что, и вправду, случайно встретил Диану во время поездки в Сингапур…

Скоро в Кракове про неё и вовсе забыли. Всё нормально: с глаз долой – из сердца вон.

Но через пять лет, как раз в год первой международной экспедиции на Марс, она вернулась. К удивлению тех, кто её ещё помнил, вернулась не одна, а с двумя детьми: трехлетним мальчиком и двухлетней девочкой.

Ей снова и с охотой дали должность в университете. Оказалось, что за пять лет отсутствия она не только успела произвести на свет двоих детей, но и умудрилась опубликовать четыре серьёзные научные работы по специальности, которые, кстати, были неплохо известны специалистам на кафедре. Правда, до сих пор никто не мог связать их с именем Дианы Бюлов, поскольку она, по какой-то непонятной прихоти, публиковалась под псевдонимом.

На нескромные вопросы любопытствующих о муже, она либо отмалчивалась, либо без обиняков отказывалась обсуждать данную тему.

Через некоторое время и к этой её особенности привыкли.

Большинство из тех, кого это вообще интересовало, удовлетворились кем-то предложенной малооригинальной гипотезой о неудачном браке и разводе с полным разрывом отношений.

Но некоторые фантазёры выдвигали версию о том, что Диана Бюлов, вообще не вступала ни в какую форму брака, а дети у неё – приёмные.

Сама Диана всей этой конспирологии вокруг себя не замечала или не желала замечать. Она сосредоточенно занималась преподаванием и наукой, одновременно (правда, при помощи нянь) пестуя своих погодков.

Мальчика звали Виктором, а девочку Дианой, и оба они носили фамилию матери.

Забавно, но иногда, говоря с кем-нибудь о своих детях в третьем лице, она называла их – «мои Адам и Ева». Что она под этим подразумевала, никто сказать не мог.

А нелепая догадка выдумщиков о том, что дети у Дианы якобы приёмные, с течением времени начала рушиться сама собой.

Когда оба они вошли в подростковую пору, уже нельзя было не заметить: взрослеющая Диана становилась прямо-таки фантастически похожей на свою мать, какой она была в юности, а Виктор Бюлов-младший опять же неправдоподобно точно (во всяком случае, если судить по фотографиям) повторял черты Виктора Бюлова-старшего в дни его молодости…

Content

Эдвард Даль
Игра с отражениями (оборванная исповедь)