Пётр Букейханов

Как Пётр Первый усмирил Европу и Украину, или Швед под Полтавой

© Букейханов П. Е., 2015

© ООО «Издательство Алгоритм», 2015

* * *

…я вспоминаю притчу о льве: лев не может одолеть опытных охотников, бросается наутек, и, чтобы не узнали они, в какую сторону он убежал, хвостом заметает свои следы. Кто не увидит того же в поведении шведского льва?

Из панегирика Феофана Прокоповича в честь победы под Полтавой

Введение

Великая Северная война России против Швеции представляет один из важнейших этапов противостояния русских и германцев в ходе их взаимной экспансии на границе Западной и Восточной Европы. Главным следствием военного конфликта Швеции и России явилось крушение одной из типичных западноевропейских геополитических систем – шведской – и возвышение противоположной по существу русской системы, стремившейся при этом копировать важнейшие принципы государственной организации и военного устройства своего противника. В результате все работы, посвященные войнам XVIII столетия и развитию русских и западноевропейских вооруженных сил в этот период, а также российской армии и флота, в том числе отдельных родов войск, так или иначе связаны с историей Северной войны и Полтавской битвы. Количество такого рода исследований очень велико. Невозможно обойти историю Полтавской битвы и в биографических исследованиях жизни и деятельности главных действующих лиц Северной войны – русского царя Петра I и шведского короля Карла XII. По справедливому мнению Б. Григорьева, одно только перечисление статей и монографий о Карле XII составило бы целый фолиант[1], что, несомненно, относится и к Петру I.

Соответственно, поскольку предпосылки, ход и результаты Северной войны давно и подробно изучены в сотнях научных и военно-исторических работ, то данная тема, на первый взгляд, уже не требует дальнейшего исследования. Как верно заметил польский историк И. Граля, хотя говорил он по поводу Грюнвальдской битвы, что невозможно, да и нет необходимости устанавливать всех тех авторов, которые отличились в литературных стычках вокруг данного события, поскольку «имя им легион»[2]. Тем не менее, наряду с множеством «проходных» работ и массой «плагиата» существует ряд известных ключевых исследований, которые в свое время детерминировали как направление научных дискуссий, так и общественное восприятие исторического феномена Полтавской битвы. Хотя большинство из них тенденциозны по характеру подачи материала и предлагаемым выводам, но для исследователя главным критерием их ценности является, прежде всего, наличие новой достоверной информации либо новых и обоснованных идей по интерпретации уже имеющихся сведений.

Так, в русской военной историографии имперского периода, построенной в отношении Северной войны усилиями В. И. Баскакова, Д. П. Бутурлина, Н. Ф. Зезюлинского, А. А. Керсновского, Г. А. Леера, Д. Ф. Масловского, А. З. Мышлаевского, И. Ф. Павловского, Н. П. Поликарпова, Н. Г. Устрялова, Н. Л. Юнакова, главной базой служили архивные документы и материалы исследуемого периода, в том числе за авторством непосредственно Петра I и лиц из числа его ближайшего окружения, либо подготовленные несколько позднее на основе обобщения данных из различных источников, включая свидетельства очевидцев и устную традицию. Это прежде всего «Книга Марсова или Воинских дел от войск царского величества российских по взятии преславных фортификацей, и на разных местах храбрых баталий учиненных над войски его королевского величества свейского», «Юрнал или Поденная записка государя императора Петра Великого с 1698 до заключения Ништадского мира», «Обстоятельная реляции о счастливой главной баталии меж войск его царского величества и королевского величества свейского, учинившейся неподалеку от Полтавы сего иуня в 27 день 1709-го лета», обобщившая эти источники «Гистория Свейской войны», а также многотомный труд курского купца И. И. Голикова о царствовании Петра I и материалы по русской истории современника Петра и очевидца многих событий новгородского дворянина П. Н. Крекшина. В итоге при внимательном рассмотрении оказывается, что все работы указанного периода в основном дублируют друг друга в части описания и трактовки наиболее значимых исторических событий, а также характеризуются односторонностью подхода к представлению фактографического материала, в особенности при отражении собственно военного аспекта противоборства русских со шведами. По справедливому мнению некоторых современных российских историков, основные материалы о Северной войне, принадлежащие русскому военно-политическому руководству, имеют ярко выраженный идеологический и пропагандистский характер, поэтому должны обязательно подвергаться сравнительному анализу с использованием материалов шведской стороны[3]. Однако русская имперская историография такого анализа не проводила. Наряду с этим из идеологических соображений игнорировались материалы, авторство которых принадлежало офицерам-иностранцам на русской службе, в частности, ценнейшие воспоминания генерала Людвига Алларта, показывающие, насколько велика была роль германских и голландских офицеров в достижении победы русской армии в Северной войне (эту же традицию охотно переняли и советские историки, настойчиво тиражировавшие в своих работах утверждения следующего типа: «Лучшие представители русской дореволюционной историографии всесторонне обосновали национальный характер петровских преобразований, решительно отвергли версию о том, будто военное искусство в России развивалось путем заимствования иноземных образцов»[4]).

По мнению директора Российского государственного архива древних актов М. Р. Рыженкова, отраженному в докладе на заседании Научного совета РГАДА 1 октября 2009 года, сочинения XVIII – первой половины XIX вв., начиная со «Слова похвального о баталии Полтавской» Феофана Прокоповича, отличает панегирический характер[5]. Авторы стремились в большей степени прославить гений царя-реформатора, чем описать реальные исторические события. Отсюда происходило порой произвольное отношение к источникам, что особенно ярко проявилось в трудах собирателя старинных рукописей П. Н. Крекшина. В первой половине XIX в. русские историки так называемого «официального направления» (Д. П. Бутурлин, А. П. Карцов), отмечая значение Полтавской битвы, ограничивались, по сути, сравнением стратегии и тактики полководцев, Карла XII и Петра I, безусловно в пользу последнего. Тем не менее, главным достоинством трудов военных историков «русской военно-исторической школы» было выявление и введение в научный оборот значительного количества первоисточников (профессором Николаевской академии Генерального штаба Д. Ф. Масловским, а также профессорами Николаевской академии А. З. Мышлаевским и А. К. Баиовым).

В советский период наиболее полная (объемная) историческая работа о Северной войне была подготовлена академиком Евгением Тарле (издана в 1958 году, уже после смерти автора), который обобщил в ней результаты самых значимых предшествовавших исследований, а также использовал главные документированные свидетельства участников событий как с русской, так и со шведской стороны. Тем не менее, при всем богатстве фактографического материала, в работе Е. В. Тарле «Северная война и шведское нашествие на Россию» практически отсутствует анализ целесообразности и оптимальности оперативных планов и тактических решений шведской стороны. В связи с идеологической тенденциозностью исследования, оперативные замыслы шведского командования искажаются и представляются изначально ущербными, боевой потенциал шведских войск сравнительно с русскими умышленно недооценивается, тогда как особенности тактики действий шведской армии на поле боя и эволюция тактики в ходе войны вообще остались за рамками исследования. Напротив, личность русского царя Петра I всячески превозносится, а его способности как военачальника явно преувеличены в ущерб полководческому искусству шведского короля Карла XII. Кроме этого, соотношение сил и потерь русской и шведской армий во всех рассматриваемых боевых столкновениях дается по данным русской стороны, выгодным для доказательства тезиса по поводу превосходства русских войск по уровню боевого мастерства. Никакие альтернативные варианты действий и решений, которые позволили бы шведам одержать победу над русскими в ключевой для оценки уровня обоих противников битве под Полтавой, Тарле даже не рассматриваются в связи с навязыванием читателю принципа объективности исторического процесса, жестко детерминируемого по своим результатам совокупностью сложившихся социальных и экономических условий бытия народов и государств. Отсюда же следует и оценка оперативно-стратегических последствий Полтавской битвы, а также ее место в Северной войне. Непропорционально большое внимание уделяется рассмотрению незначительных эпизодов, служащих для доказательства тезиса о «народной войне» русских, украинцев и белорусов против шведских «оккупантов».

Вследствие авторитета автора, награжденного тремя Орденами Ленина и трижды лауреата Сталинской премии, в дальнейшем почти все советские и некоторые российские авторы в целом придерживались схожего подхода к проблеме и все той же традиционной системы взглядов и суждений, за исключением того, что в их работах еще и почти все командиры шведских частей и соединений оставались безликими и безымянными фигурантами. Эта тенденция к обезличиванию противника, вообще превалирующая в советской военной истории, существенно снижает адекватность реконструкции и анализа происходивших военных событий.

С другой стороны, касаясь царской армии, значительный вклад в исследование ее организации, вооружения, тактики и оперативного искусства в период Северной войны внесли Л. Г. Бескровный, Е. Е. Колосов, В. В. Мавродин, Н. И. Павленко, Е. И. Порфирьев, М. Д. Рабинович, Б. С. Тельпуховский, В. Е. Шутой. Кроме этого, на заключительном этапе развития советской историографии появилась определенная тенденция и к более детальному и объективному изучению шведских вооруженных сил и оценке их боевой работы, что нашло отражение в трудах А. А. Васильева, В. А. Артамонова, П. А. Кротова. Тем не менее при обращении к изучению и анализу непосредственно боевых действий русских против шведов, указанные авторы также не свободны от типичного для советской историографии субъективизма, что наглядно показывают работы В. Артамонова, посвященные 300-летию событий под Лесной и под Полтавой. Более объективен П. А. Кротов, также подготовивший фундаментальный труд к 300-летней годовщине Полтавской битвы.

В шведских исследованиях, по-видимому, имеют место аналогичные тенденции, хотя судить об этом затруднительно, поскольку подавляющее большинство работ и сегодня остается неизвестным российскому читателю. Тем не менее, такой признанный специалист по военной истории стран Восточной Европы и военно-политическим отношениям России со Швецией, Польшей и Турцией в XVII – первой половине XIX вв., как В. Артамонов, констатирует, что у шведских исследователей также наблюдается редкое единодушие в небеспристрастной оценке событий Северной войны[6]. Наиболее фундаментальное специальное военное исследование, на которое опираются современные шведские авторы – «Карл XII на полях битв», было подготовлено в 1918–1919 гг. силами шведского Генерального штаба (Generalstaben: Karl XII på slägfaltet), но оно также плохо известно в России, как и последующие работы, где данное исследование подвергалось переоценке и корректировке со стороны Г. Артеуса (G. Arteus), Ф. Вернштедта (F. Wernstedt), Г. Петри (G. Petri), Э. Тенгберга (E. Tengberg).

При этом, с точки зрения М. Рыженкова, шведские историки предпочитали умалчивать о самой битве и ее значении и говорили о других обстоятельствах – о том, что это была катастрофа для шведских пленных, а поражение для шведского народа в смысле физических и материальных потерь, как поражение повлияло на внутреннюю политику, и, не в последнюю очередь, как повлияло на Карла XII то, что он перестал быть победителем и оказался наголову разбитым военачальником.

Таким образом, взгляды российской стороны на причины и объективные обстоятельства поражения шведов под Полтавой довольно существенно отличаются от мнения и подхода к проблеме шведских исследователей.

Вместе с тем в последнее время было издано несколько трудов шведских и российских историков, которые восполняют для российского исследователя и читателя пробелы в объективном изучении Северной войны с оперативно-стратегической и оперативно-тактической стороны военных действий в период, непосредственно предшествовавший Полтавской битве (дополтавский период), а также в ходе самой битвы, в частности, работы П. Энглунда (P. Englund) и А. В. Беспалова (характерно, что в библиографии к одному из исследований А. Беспалова перечислено более пятидесяти иностранных работ, никогда не публиковавшихся в России, тогда как П. Энглунд в своей работе «Полтава. Рассказ о гибели одной армии», ограничился использованием всего четырех российских источников – работы Н. И. Костомарова, И. Ф. Павловского, Е. И. Порфирьева, Е. В. Тарле). В сравнении с этими исследованиями, отдельные интересные биографические произведения, посвященные личности царя Петра или короля Карла (например, исследования Б. Н. Григорьева и С. Э. Цветкова), являются или вторичными, или поверхностными по отношению к собственно военным вопросам.

По оценке М. Рыженкова, единственным шведским исследованием, целиком посвященным Полтавской битве во всем многообразии исторического явления от предпосылок до последствий, является работа Петера Энглунда, опубликованная в Стокгольме в 1988 году, переведенная на русский язык и изданная в 1995 году.

Кроме этого, особого внимания заслуживает вышедший к 300-летней годовщине битвы под Полтавой труд В. А. Молтусова «Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009», подготовленный по результатам диссертационного исследования этого же автора на тему: «Полтавская битва. Новые факты и интерпретация». Данное исследование выгодно отличается новизной предлагаемых идей и выводов, что, однако, относится лишь к узкоспециальным вопросам, таким как точное месторасположение русских редутов на поле боя или исчерпывающая характеристика ситуации с дефицитом отдельных предметов снабжения в шведской армии. По основным вопросам военного характера на оперативном и стратегическом уровне автор остается в рамках российской и советской исторической традиции, хотя в некоторых случая опровергает данную позицию собственными сведениями и фактическими материалами. Так, например, не вписываются в устоявшуюся историческую концепцию сведения и выводы по поводу оценки значимости возведения системы редутов в предполье лагеря русской армии и боевых действий вокруг этих редутов на начальном этапе битвы; о характере действий русской кавалерии в районе редутов и степени организованности ее отступления оттуда; об участии в битве на ее заключительном этапе второй линии боевого порядка русской армии; о значении субъективного фактора – ранения короля Карла XII, для оценки решений и действий русского командования, а также его влиянии на ход и исход Полтавской битвы.

С другой стороны, своей главной целью мы выбрали не дополнение и уточнение предшествующих исследований, а синтез имеющейся информации в новое, более качественное целое, поскольку мудрые учат, что лучше увеличивать свою линию, чем укорачивать чужие. Как указывал автору один из его начальников при обсуждении каких-либо инновационных идей и рационализаторских предложений: «Главная цель офицера – это не оптимизировать свою деятельность, а решать поставленные задачи, для чего, если понадобится, копать от забора и до обеда». Тем не менее, большинство социальных задач все-таки имеет несколько решений, отличающихся по оптимальности. Поскольку война – это разновидность социальной деятельности, то боевые задачи также решаются разными способами, и критерием оптимальности здесь тоже является соотношение между достигнутыми результатами и понесенными при этом затратами, только затратами в данном случае выступают не столько материальные средства, сколько людские потери сторон (то есть человеческие жизни).

Исходя из этого, основной целью исследования являлось хотя бы приблизительно оценить оптимальность оперативных и тактических решений русского и шведского военного командования, учитывая ставившиеся ими задачи и понесенные потери. При этом в качестве главных объектов изучения были выбраны главнокомандующие противоборствующими армиями – король Карл XII и царь Петр I, а также ответственные военачальники с обеих сторон, а предмет исследования – их оперативные и тактические решения в различных боевых ситуациях. Соответственно, оперативные и тактические решения прослеживаются не только за сравнительно короткое время, охватывающее подготовку к Полтавской битве, саму битву и последующую капитуляцию шведской армии под Переволочной, но и за другие периоды Северной войны, когда военные действия позволяют характеризовать «почерк» того или иного военачальника. В данной работе, по аналогии с «почерком» преступника, «почерк» полководца определяется как система взаимосвязанных, детерминированных условиями внешней среды и психофизическими свойствами личности, повторяющихся решений и действий по организации боевых действий, осуществляемых в определенном порядке и направленных на достижение победы в бою или операции. Как следствие, автор придерживается феноменологического подхода к изучению исторического процесса, при котором большое внимание уделяется анализу так называемых субъективных, личностно-психологических факторов – тех или иных индивидуальных свойств и качеств людей – участников исследуемых событий, оказавших влияние на принятие и реализацию значимых решений.

Наряду с этим в работе рассматриваются и альтернативные варианты решений. Благодаря историкам теперь хорошо известно, что история не имеет сослагательного наклонения, поскольку в советской и российской историографии всегда преобладали объективистские тенденции, когда историческое событие требовали оценивать исключительно по его конечным материальным результатам или идеологической роли, без обсуждения содержания события, интерпретации его элементов и деталей, анализа альтернативных вариантов реализации. Все это означало фактически принудительный отказ от выявления закономерностей исторического процесса на событийном уровне. Поэтому, хотя объективный исторический анализ на все позволяет дать точный ответ, проходят десятилетия, прежде чем этот ответ будет полностью сформулирован и станет исчерпывающим.

Вместе с тем, если событие может быть реализовано только в единственном варианте, его изучение не имеет никакой практической пользы, поскольку из этого нельзя извлечь никаких уроков или сделать прогностические выводы. По-видимому, точка зрения, что история не терпит сослагательного наклонения, выгодна тем, кто стремится закрыть саму возможность извлечения практических уроков из исторического процесса, запретив его действительно глубокое изучение под видом борьбы с так называемой «фальсификацией истории». Напротив, главная ценность истории заключается в сослагательном наклонении, поскольку только сравнительный анализ альтернативных вариантов позволяет предложить оптимальные способы действий в той или иной ситуации и предположить ошибочные (неоптимальные) действия и решения исполнителей и ответственных руководителей, приведшие к данному результату. Вот этот анализ и представляет опасность для политической элиты в странах с тоталитарной имперской идеологией, так как развенчивает мифы вокруг искусственно героизированных личностей и событий, ореол которых эксплуатирует в своих интересах элитарная власть. Однако без вариационного анализа, учитывающего цикличность исторического процесса и повторяемость в нем однотипных положений и схожих ситуаций, история становится всего лишь более или менее подробным описанием хронологической последовательности фактов и событий, пригодным только для тренировки памяти и совершенно бесполезным для организации текущего управления социальными процессами.

Соответственно, основной смысл проведенного исследования Полтавской битвы заключается в ответе на следующие вопросы: 1) почему при возможности выбора альтернативных вариантов действий противоборствующими сторонами был избран только тот, который и привел к известным последствиям; 2) кто непосредственно отвечает за верный или ошибочный выбор, сделанный в той или иной оперативной или оперативно-тактической ситуации.

Вместе с тем, по нашему мнению, никто, кроме полевых командиров, не имеет морального права высказывать критические замечания в адрес рядовых солдат, а также офицерского состава частей и соединений, поскольку эти люди вместе участвуют в боях, постоянно рискуют своей жизнью, а также выполняют огромный труд (марши, оборудование позиций, охранение, разведка, обслуживание боевой техники и т. д.), перенося при этом все тяготы и лишения воинской службы (голод, холод, грязь, болезни). Однако высшие военачальники вполне подлежат критике, поскольку, во-первых, они добровольно взяли на себя ответственность за армию перед обществом и принимают решения, от которых прямо зависит судьба подчиненных солдат и офицеров – членов этого общества. Во-вторых, даже тогда, когда военачальники лично вели в бой свои войска, они оставались под прикрытием солдат, поэтому и опасность для их жизни всегда была меньше, чем для жизни солдата. Так, например, в битве под Полтавой погибли более 8 тысяч шведских солдат (~35 % общего состава армии), но при этом не был убит ни один из шведских генералов. Так что война для крупных военачальников оказывается довольно безопасным видом деятельности, причем хорошо вознаграждаемым, недаром русская пословица говорит: «Кому война, а кому мать родна».

Причем, в отличие от огромного большинства забытых историей рядовых солдат и офицеров, которые незаметно вели свои маленькие сражения, складывающиеся в общие победы или поражения, широко известными остаются только военачальники. Разные стороны образа этих людей отражаются в материализованной информации – анналах, летописях, мемуарах, документах, портретах, личных вещах и т. д. Это предопределяет наличие некоторого объема централизованных данных, позволяющих сделать выводы по поводу особенностей их личности, образа мышления и действий. Поэтому, с точки зрения субъективной стороны развития военного искусства, военные руководители являются уникальным объектом для изучения, касающегося установления внутренней и внешней обусловленности их решений; определения степени влияния этих решений на реальное развитие событий; анализа спектра альтернативных решений и ближайших последствий их реализации. Кроме того, единолично консолидируя славу и известность, полководцы соответственно принимают на себя и коллективную ответственность за качество ведения и результаты войны. Следовательно, критика военачальника этически допустима, в отличие от критики в адрес солдата, жертвовавшего по приказу свыше своей жизнью, здоровьем и элементарным бытовым комфортом.

Тем не менее, критика военачальников, по-видимому, должна несколько отличаться от суждений кадета, который всегда знает, как надо было выиграть проигранное сражение. Интерес представляет проанализировать степень вероятности альтернативных вариантов решений и действий полководца. Причем не углубляясь в развитие далекой от действительности так называемой «альтернативной истории», поскольку уже доказано, что в связи с многофакторной обусловленностью развития исторического процесса, гипотетическое возмущение по одному из факторов все равно нивелируется остальными, что возвращает процесс к его наблюдаемому виду в более или менее обозримое время (в зависимости от силы возмущения, хотя стабилизация может длиться на протяжении жизни нескольких поколений людей, для которых, напротив, все изменяется кардинальным образом, по крайней мере, в начальный период). В данной работе анализ различных вариантов развития событий служит целям лучшего объяснения существующей реальности.

Соответственно, автор не пытался ввести в научный оборот и представить читателю ранее неизвестные ему факты, тем более что относительно Полтавской битвы это уже вряд ли является возможным (хотя, например, П. Кротову после длительной работы в архивах удалось обнаружить документ «Табаля войску русскому» – ведомость списочного состава русской армии на момент непосредственно после Полтавской битвы, сохранившийся среди материалов того периода из русского посольства в Копенгагене[7]). Предлагаемое вниманию читателя аналитическое исследование уже известных фактов было предпринято для ответа на вопрос о причинах событий, степени их обусловленности и закономерности в связи с окружающими условиями. Для решения указанной задачи требуется исследование самых существенных признаков происходившей вооруженной борьбы, когда имевшие место боевые действия соотносятся с оперативными и тактическими формами боевого применения войск в данный период времени, их вооружением, наиболее распространенными тактическими приемами и способами ведения боя. Только тогда хроника отдельных боев и личные свидетельства их участников позволяют определить, насколько организация военного дела, то есть усилия военно-политического руководства страны, соответствовали реальным требованиям стратегической и оперативной обстановки на театре войны. Наиболее характерно и отчетливо все это проявляется в ходе крупных битв и сражений с решительными целями, при которых стороны противоборства задействуют все имеющиеся ресурсы для достижения успеха, а личные истории участников и прошедшие бои запечатлеваются в многочисленных мемуарных свидетельствах. Именно поэтому в качестве центральной темы данного исследования была выбрана Полтавская битва.

Учитывая изложенное, основной целью исследования стало установить закономерности в решениях и действиях военного командования шведских и русских войск, найти обусловленность этих закономерностей объективными и субъективными причинами, а также изучить динамику причинных связей в установленных исследованием временных рамках исторического процесса. Для достижения этой цели использовались методы познания, базирующиеся на синкретическом подходе к анализу исторической информации. Отсюда автор сосредоточил внимание на аналитической интерпретации имеющегося фактографического материала, стремясь использовать для этого максимально широкий круг источников информации, чтобы решить следующие задачи:

1) указать главные стратегические причины и факторы, повлиявшие на ход и исход вооруженного противоборства русских и шведов под Полтавой летом 1709 года;

2) установить закономерности развития оперативной ситуации в период, непосредственно предшествовавший Полтавской битве, для определения вероятности и целесообразности различных вариантов оперативных решений обоих противников;

3) установить закономерности развития тактической ситуации на каждом из этапов Полтавской битвы для определения вероятности и целесообразности различных вариантов тактических решений обоих противников;

4) рассмотреть ход событий, исходя из личностного аспекта, показав как главнокомандующих обеими армиями, так и других участников боевых действий с обеих сторон, чтобы акцентировать внимание на роли личности в решении тех или иных оперативных и тактических задач;

5) оценить стратегические и оперативные итоги Полтавской битвы для каждой из сторон и ее влияние на ход и исход Северной войны в целом.

Исследование включает анализ развития стратегической и оперативной ситуации в рассматриваемый период Северной войны; воспроизведение тактического хода боевых действий при столкновениях основных группировок противников с указанием соотношения их сил и средств, а также понесенных потерь; данные главных участников боев из числа командного состава противоборствовавших сторон; характеристику основных этапов подготовки и развития Полтавской битвы; сравнительный анализ тактики сторон в ходе битвы с учетом имевшегося у противников опыта войны; оценку оперативных и стратегических результатов битвы с учетом дальнейшего хода Северной войны.

Вместе с тем в предмет исследования не входило изучение вопросов развития боевых средств, поэтому они отражаются по мере необходимости, в связи с анализом тех или иных боевых действий.

Структура исследования построена по хронологическому принципу. Все календарные даты соответствуют старому русскому стилю.

Новизна данной работы состоит в том, что в ней на основе сопоставления сведений из различных источников впервые предпринята попытка:

1) на основе феноменологического подхода провести сравнительный анализ полководческого «почерка» царя Петра I и короля Карла XII, включающий выявление тех психологических особенностей личности каждого из них, которые определили выработку стратегии ведения войны, оперативное мышление, своеобразие постановки и решения оперативных и тактических боевых задач с использованием имеющихся сил и средств, личное поведение непосредственно на поле боя;

2) исследовать альтернативные варианты оперирования войсками противоборствовавших сторон в районе Полтавы;

3) детально воспроизвести ход битвы под Полтавой с учетом тактики ведения боя русскими и шведскими войсками и оценить целесообразность принятых ими тактических решений, исходя из боевого опыта, накопленного каждой стороной в ходе Северной войны;

4) изучить всю совокупность причин, повлиявших на ход и исход Полтавской битвы;

5) с помощью методов численного и корреляционного математического анализа количественно оценить эффективность боевой работы русских и шведских войск в ходе важнейших боевых столкновений Северной войны, а также определить наиболее значимые факторы, повлиявшие на исход этих боевых столкновений, сопоставив полученные результаты с традиционными для исторической науки и общественного сознания качественными оценочными характеристиками Полтавской битвы.

Поскольку Северная война и уникальное личное противостояние в ней главнокомандующих сражавшимися войсками Петра I и Карла XII существенно повлияли на эволюцию военного искусства, в особенности применительно к русской армии, решение поставленных в исследовании задач позволяет сделать выводы по поводу минувшего опыта, которые отчасти облегчают понимание условий ведения вооруженной борьбы в будущем.

Как частное замечание, согласно русской народной мудрости, генеральский чин – это не должность и не звание, это счастье. В Московском царстве (впрочем, аналогично Российской империи, Союзу Советских Социалистических Республик, всем их правопреемникам и многим другим государствам) присвоение генеральского звания означало вхождение в узкую элитарную касту со своими особыми кастовыми нормами и правилами поведения, включающими и особую систему отношений между людьми «генеральской породы». Поэтому в данной работе различия в званиях от генерал-майора до генерала того или иного рода войск специально не прослеживаются как несущественная информация, мало значимая для понимания существа событий. Главное отметить, что данное лицо входило в генеральскую касту, то есть было причислено к военачальникам высшего ранга.

Конечно же, в некоторых случаях, например, при несоответствии в звании и должности взаимно подчиненных друг другу генералов (когда прямой или непосредственный начальник был ниже своего подчиненного по званию), это придавало их взаимодействию и отношениям определенные психологические нюансы. Кроме того, существовали еще и проблемы межличностного общения ответственных военачальников, каждый из которых в определенные периоды времени являлся командующим самостоятельной группировкой войск на том или ином театре военных действий. Например, П. Энглунд отмечает[8], что в шведской армии такие проблемы существовали в отношениях между генерал-фельдмаршалом Карлом Реншельдом и генералом от инфантерии Адамом Левенгауптом. Однако подобные психологические тонкости человеческих взаимоотношений практически невозможно объективно оценить, а тем более определить степень их влияния на принятие решений, что не позволяет формировать вполне обоснованные выводы и предположения.

Помимо генеральских званий, в работе в некоторых случаях не указываются дворянские титулы, а также приставки к фамилиям русских (иностранного происхождения или подданства), шведских, немецких и других аристократов, отмечающие их дворянское происхождение или «рыцарское» звание: «де», «фон», «риттер», «цу», «цур» («d’», «von», «ritter», «zu», «zur»). В начале XVIII века подавляющая часть офицерского состава, как в шведской, так и в русской армиях, в особенности среди высших командиров, комплектовалась исключительно представителями дворянства и аристократии.

Иностранные имена и фамилии даются как в русскоязычном, так и в латинском или шведском написании.

В работе использованы общедоступные портретные изображения участников Полтавской битвы и вообще описываемых событий, сделанные в разные годы до, во время и после Северной войны, поэтому видимые знаки различия и награды могут не соответствовать званию и наградам летом 1709 года.

В заключение целесообразно предупредить читателя, что предлагаемая его вниманию работа достаточно плотно нагружена фактами и цифрами, потребовавшимися для комплексного анализа изучаемых исторических событий. Линия изложения часто прерывается отступлениями, необходимыми для более полного и целостного отражения и восприятия происходившего. В целях наиболее адекватного отражения уровня боевого и тактического мастерства сражающихся сторон, их действия детализированы настолько, насколько это позволяло наличие источников и требовалось для решения основных задач исследования.

Также следует пояснить, что Северная война в принципе отнесена автором к военному противостоянию русских и германцев, поскольку, во-первых, в составе шведской армии было около четверти немцев из германских государств (шесть рейтарских кавалерийских полков – немецкие вербованные полки командиров Альбедиля, Дюккера, Ельма, Мейерфельдта, Таубе, Гюлленшерны общей численностью более 8 тыс. солдат и офицеров, не считая отдельных подразделений и военнослужащих, например, из Саксонии и Силезии, которыми в 1707 году были доукомплектованы шведские части, поэтому Б. Григорьев считает, что немцы составляли до половины королевской армии[9]); во-вторых, Карл XII по мужской линии принадлежал к германской династии князей Виттельсбахов, получивших свой титул еще в XII веке; в-третьих, в составе Швеции в это время находились и германские земли – пфальцграфство Цвайбрюккенское (в земле Рейнланд-Пфальц в Баварии), Верхняя Померания с городом Штральзунд, часть Нижней Померании с городом Штеттин, области Бремен и Верден, а также некоторые мелкие княжества – Юлихское, Бергское, Клевское и город Висмар; в-четвертых, германские племена, заселившие земли по течению Верхнего Рейна, пришли из Скандинавии, так что немцы и шведы являются этнически родственными нациями.

Вместе с тем мы не предполагаем, что аналитическое исследование одной только Полтавской битвы позволяет исчерпывающе судить о характерных особенностях военного противостояния русских и германцев. Поэтому автор рассчитывает продолжить изучение данной проблемы в широкой исторической ретроспективе, используя открытые в настоящее время обширные источники информации для решения всех указанных выше задач.

Глава 1. От Дрездена до Полтавы

§ 1.1. Стратегическое положение и планы сторон. Развитие кампании шведской армии в России

«Русский» поход 25-летнего короля Шведов, Готов и Вендов Карла XII был начат в августе 1707 года для победы над последним врагом Швеции в Северной войне – русским царем Петром I (после заключения в сентябре 1706 года в местечке Альтранштадт (Альтранштедт, Altranstädt) мирного договора с курфюрстом Саксонии Августом II). Шведская армия выступила из Дрездена (Dresden) в Саксонии и, задерживаясь лишь для пополнения численного состава и материальных запасов, в начале сентября перешла через реку Одер в районе города Штейнау (Steinau), миновав польско-саксонскую границу, а затем двинулась в глубь Польши. В октябре шведы сделали длительную стоянку в Познани (Posen), стягивая туда подкрепления и подготавливая запасы предметов снабжения, а в январе 1708 года королевская армия вошла в Белоруссию, на территорию Великого княжества Литовского. К этому времени под королевскими знаменами были собраны около 43–45 тысяч профессиональных, вымуштрованных и приобретших большой боевой опыт солдат и офицеров (в том числе от 16 200 до 18 000 солдат пехоты, 12 250 драгун и 8450 рейтар, около 3000 унтер-офицеров пехоты и кавалерии, приблизительно 2000 гусар и от 500 до 1000 артиллеристов, инженеров и саперов из корпуса инженеров и солдат, выделенных в обоз в качестве ездовых и охраны[10]), набранных в самой Швеции в соответствии с системой так называемой «индельты» («поселенные войска», швед. «indelningsverket»)[11], а также по прямому найму (швед. «varvarde»). Ядро армии составляли шведы, финны и прибалты, а также немцы (в составе кавалерии числилось 6 немецких вербованных драгунских полков[12]). Мононациональные шведские, финские, немецкие и прибалтийские части в пехоте и кавалерии сохраняли выраженную территориальную природу в зависимости от места формирования, что придавало им дополнительную спаянность и обеспечивало понимание и взаимодействие в бою между солдатами и офицерами.

Легкая конница была собрана из валахов и поляков (12 гусарских хоругвей[13]).

Кроме этой главной армии, не считая гарнизонов, в Курляндии (Kurland, историческая область современной Латвии, располагается в западной части страны к юго-востоку от реки Даугавы) находился корпус численностью от 11 до 16 тыс. солдат и офицеров под командованием генерала Адама Левенгаупта; в Карелии и Финляндии в районах Выборга и Кексгольма – 13–15 тыс. под командованием генерала Георга Любекера; в шведской провинции Померания – 8 тыс. под командованием генерала Эрнста Крассау; в Польше остались союзные шведам польско-литовские отряды общей численностью около 16 тыс. человек под командованием польского короля Станислава I Лещинского и гетмана Яна Сапеги. Всего шведские вооруженные силы насчитывали около 100 тыс. солдат и офицеров в регулярных частях сухопутных войск (из них 75–80 тыс. полевых войск) и до 15 тыс. на флоте[14].

Шведам противостояла русская армия, серьезно реорганизованная царем Петром I по западноевропейскому образцу в результате одиннадцатилетних военных реформ, последовавших за бунтом стрелецких полков в 1698 году. В Белоруссии были сосредоточены по разным данным от 58 до 67–70 тыс. солдат и офицеров под командованием фельдмаршала Бориса Шереметева (26 пехотных полков – 38 тыс., и 30 драгунских полков – 33 тыс., общей численностью 71 тыс. человек); в Ингерманландии (Ингрия – регион по берегам реки Невы на территории Ленинградской области Российской Федерации) – свыше 50 тыс. под командованием генерал-адмирала Федора Апраксина (25 резервных и гарнизонных пехотных полков – 47,5 тыс., и 5 драгунских полков – 4 тыс., общей численностью 51,5 тыс. человек); в Лифляндии и Ливонии, в районе между Ригой и Дерптом (нем. Derpt, Dorpat, современный город Тарту) – свыше 7 тыс. под командованием генерала Рудольфа Бауэра (6 драгунских полков, а также иррегулярная конница); гарнизонные войска в Украине в городах Киев, Нежин, Чернигов и других под общим управлением генерала Дмитрия Голицына – свыше 35 тыс. солдат и офицеров; приблизительно 20–25 тыс. казацкого войска в Украине под управлением гетмана Ивана Мазепы и городовых полковников[15]. Всего русские сухопутные вооруженные силы насчитывали до 130 тыс. регулярных, 35 тыс. гарнизонных и свыше 25 тыс. иррегулярных полевых войск (по оценке русского историка П. Н. Милюкова, наличная численность русской армии в 1709 году составляла около 100 тыс. военнослужащих, без учета гарнизонных и иррегулярных войск[16]).

Для сравнения, в ходе войны за так называемое «Испанское наследство» Франция к 1701 году имела регулярную армию численностью около 220 тыс. солдат и офицеров в сухопутных войсках, Австрия к 1705 году – около 100 тыс., Англия к 1710 году – 75 тыс., а Голландия в период всей войны с 1701 до 1713 гг. поддерживала численность своей армии на уровне 120 тыс. военнослужащих[17]. Турция для ведения войны против России в 1711 году собрала полевую армию численностью более 118 тыс. солдат и офицеров, а союзное ей Крымское ханство одновременно выставило около 80 тыс. воинов[18].

По мнению В. Молтусова, первоначально стратегический план шведского Главного командования основывался на результатах предыдущих военных кампаний в Саксонии и Польше, когда занятием столицы Саксонии города Дрездена удалось вынудить короля Польши и курфюрста Саксонии Августа II заключить мирный договор, а фактически капитулировать перед шведами[19]. Такого успеха не позволили добиться предшествовавшие походу в Саксонию шесть лет войны в Польше и ряд крупных побед, одержанных там над саксонско-польско-русскими войсками. Поэтому король Карл XII рассчитывал получить аналогичный результат в ходе кампании в России благодаря взятию Москвы. Соответственно, основным условием было успешное продвижение на восток через Смоленск по кратчайшему направлению к Москве, а сражение с главными силами русской армии являлось при этом желательным, но не обязательным условием проведения кампании. План также предусматривал задержку шведских войск в Саксонии как для сбора денежной и материальной контрибуции, увеличения численности армии за счет вербовки западноевропейских наемников-профессионалов и закупки лошадей (только за один месяц пребывания в Саксонии в шведскую армию были дополнительно рекрутированы 9–10 тыс. человек), так и с целью выманить русскую армию в Польшу, чтобы там внезапным маневром настигнуть ее и разгромить (русское командование разгадало этот замысел, и царь Петр направил в Польшу исключительно кавалерийский корпус в составе 23 драгунских полков, который выдвинулся к Висле и мог легко уклониться от боя с противником при невыгодных условиях).

Как видно, король Карл не учитывал имевшийся исторический опыт столетней давности, периода так называемого «Смутного времени», когда владение Москвой так и не позволило польскому королю Сигизмунду III, происходившему из шведской династии Ваза (Sigismund III Wasa, польск. Žigmund III Waza), установить свой контроль над русскими землями. Кроме этого, данный план противоречил теоретически обоснованному позднее Карлом Клаузевицем принципу, что главной стратегической целью войны должно быть уничтожение войск противника, а не занятие и удержание каких-либо территорий или объектов. Однако маловероятно, чтобы король Карл и без теоретических изысканий не понимал, что успех шведов в Саксонии был подготовлен и обеспечен всем предшествовавшим ходом Северной войны, когда именно поражения саксонских войск оставили курфюрста Августа II практически без армии. Только тогда захват Дрездена стал решающим ударом, который вывел Саксонию из войны.

Другим недостатком указанного плана по достижению успеха в кампании путем захвата Москвы являлось выбранное королем Карлом операционное направление через Смоленск. Хотя оно и являлось кратчайшим, но, как уже тогда заметили военные специалисты, на данном направлении было крайне мало хороших дорог и крупных населенных пунктов, зато много рек и болотистых лесов, что затрудняло и снабжение, и продвижение, и маневрирование войск.

Тем не менее, в начале похода в Россию шведы вполне рационально и успешно выполняли стратегический план наступления на Москву. Несмотря на численное превосходство неприятеля на главном операционном направлении, в период с декабря 1707 и до конца 1708 гг. шведская полевая армия умелым маневрированием без боя вытеснила противника из Польши (когда русские осенью и зимой 1707 года опустошили польские земли к Востоку от Вислы и подготовили там узлы обороны, Карл XII повел шведскую армию в обход этого района через Мазурию – покрытый густыми лесами и болотистый регион на границе Польши и Восточной Пруссии – А. Констам (Angus Konstam) отмечает, что этот маневр был подобен операции германских войск в Арденнах в 1940 году, позволившей глубоко обойти вражеские укрепленные рубежи по местности, считавшейся до этого непроходимой для больших масс войск[20]); прошла разоренные русскими земли в Литве и Белоруссии (территорию Великого княжества Литовского) и одержала тактическую победу под Головчином; неоднократно вступала в боевые столкновения с отдельными русскими отрядами; затем, в связи с трудностями с продовольствием и фуражом, двинулась сначала в Северскую землю, а потом дальше, в глубь Украины, где союзником шведов стал гетман украинского казачества Иван Степанович Мазепа-Колединский.

Заняв зимние квартиры в районе населенных пунктов Ромны, Прилуки, Лохвица, Гадяч, Зеньков, Глинск, которые служили хорошей базой снабжения, шведские войска с середины февраля 1709 года, переждав период наиболее сильного половодья, начали сдвигаться к югу, в междуречье Псела и Ворсклы. Данное решение обусловливалось тем, что в весеннее время указанный район находился в зоне подтопления талыми водами и паводками, становившимися причиной длительной распутицы, которая изолировала друг от друга отдельные группировки шведов, располагавшиеся на значительном удалении друг от друга в связи с необходимостью самостоятельного обеспечения продовольствием и фуражом (крупные населенные пункты Полтавской Украины находятся в среднем на удалении 19–20 км друг от друга в связи с зависимостью от источников воды, причем, чем южнее их месторасположение, тем крупнее населенный пункт, от 60 и свыше дворов на севере до 200–300 дворов на юге Полтавщины[21]). Стремясь избежать разобщенности войск, в апреле шведское командование полностью сосредоточило армию в сравнительно ограниченном районе к северу и югу от города Полтава, а 1 мая осадило город, занятый русским гарнизоном. Полтава располагалась на так называемом Муравском шляхе, по которому войска Крымского ханства неоднократно совершали набеги в глубь России, и являлась важным опорным пунктом, контролировавшим дороги и переправы по линии реки Ворсклы на пути между Запорожьем и Гетманщиной.

При этом, пройдя путь из Восточной Германии до Левобережной Украины, к середине весны 1709 года шведская армия во главе с Карлом XII сама оказалась в стратегическом окружении. На северо-восточном и восточном направлении от Полтавы находились отряды генерала князя Александра Меншикова (пропуск мягкого знака в фамилии возник в связи с ее написанием самим Александром Даниловичем Меньшиковым, которое было обусловлено малограмотностью, хотя его жена, например, подписывалась: «Дарья Меньшикова»[22]); на севере и северо-западе, почти в тылу у шведов – войска фельдмаршала Бориса Шереметева и новоизбранного Верховной Радой украинского гетмана Ивана Скоропадского (Скуропацкий, ранее генеральный есаул и Стародубский полковник, назначен гетманом в ноябре 1708 года); в Киеве и на территории Правобережной Украины – корпус киевского воеводы генерала Дмитрия Голицына (князь Дмитрий Михайлович Голицын) и фельдмаршала Генриха Гольца (Heinrich Goltz, немецкий офицер, уроженец Бранденбурга, служил в голландской и прусской армиях, был комендантом города Данциг (нем. Danzig, польск. Gdańsk), на русской службе с 1707 года).

Тяжелое стратегическое положение шведов несколько улучшило только то, что 11 марта 1709 года на казацкой Раде в Переволочне запорожские казаки приняли решение встать на сторону шведского короля. Еще в 1703 году гетман Мазепа писал царю Петру: «… чуть не вся Украина запорожским духом дышит»[23]. Теперь этот дух проявился в союзе наиболее боеспособной части казаков с врагами «москалей» («москвитян»).

В середине марта отряды запорожских кошевых атаманов Ивана Шугайло (Шувайло, до 1500 конных казаков) и Федора Нестулея (до 500 конных казаков) напали на русских у Кобеляк и Царичанки, по нижнему течению рек Ворсклы и Орель (Орел)[24]. В конце марта – 27 числа – в Будищах кошевой атаман Войска Запорожского Константин Гордиенко (Костя Гордеенко) и 8 тыс. казаков вместе с казачьей старшиной и войсковыми судьями принесли присягу на верность Карлу XII и Мазепе. Свыше половины из этих казаков действительно встали на сторону шведов – они частью остались при шведской армии, частью вернулись в Запорожскую Сечь или начали самостоятельные военные действия против русских, доходя до Чугуева (юго-восточнее Харькова), однако до 3 тыс. запорожцев решили принять выжидательную позицию и ушли в места к рекам Буг, Ингул, Ингулец[25]. Отдельные отряды запорожцев заняли укрепленные населенные пункты, располагавшиеся на Полтавщине и по нижнему течению Днепра, вплоть до Сечи[26].

По мнению В. Молтусова, щедрые материально-финансовые посулы и денежные выдачи, производившиеся со стороны царя Петра в адрес запорожской казачьей старшины, вызвали неустойчивость и раскол в рядах казаков, что не позволяет рассматривать их в качестве надежных союзников шведов в ходе войны в Украине[27]. Вместе с тем в целом, контролируя южное и юго-западное направления от района Полтавы, союзные казаки обеспечили шведам связь с Правобережной Украиной и Польшей, Крымским ханством и Османской империей, откуда могла поступить помощь в борьбе против русской армии, на что и надеялись Карл XII и Мазепа.

Понеся большие потери в столкновениях с русскими с осени 1707 года (более 10 тыс. солдат и офицеров с начала похода, причем первый бой шведского авангарда с разведкой противника произошел уже в сентябре 1707 года в Польше, в районе Калиша (Kalisch)[28]), шведский король рассчитывал компенсировать их привлечением вспомогательных сил и союзников – оставленного им в Польше корпуса генерала Эрнста Крассау (Ernst Detlof Krassow), отрядов польского короля Станислава I Лещинского (Stanislaw I Leszczynski, ранее воевода в Познани), крымского войска хана Девлет-Гирея II. В связи с этим движение шведов на юг и осада важнейшего в этом районе стратегического пункта – укрепленного и хорошо снабженного полкового города Полтавы, являлись естественным стремлением обеспечить операционную базу по линии реки Ворсклы. Занимая эту линию, шведы поддерживали связь с запорожцами и сохраняли возможность соединиться с подкреплениями и союзниками из Польши и Крыма.

Однако сам царь Петр, опасаясь, что действия запорожцев приведут к выступлению крымского хана, а также активизации колеблющихся польских сторонников короля Станислава I Лещинского и Карла XII, прилагал серьезные дипломатические усилия и активно руководил своими военачальниками, стремясь оставить шведов в изоляции. В течение марта-апреля он вел непрерывную переписку с Меншиковым и Шереметевым, требуя «… а наипаче тщитца каналию запорожскую и сообщникоф их искоренять», и угрожая, что «А ежели допустите и по сему не учините, тогда собою принуждены будите платить»[29].

Следуя указаниям Меншикова, отряд из трех пехотных полков под командованием полковника Петра Яковлева (Петр Иванович Яковлев начинал службу в частях Лейб-гвардии, являлся доверенным лицом царя Петра, в феврале 1706 года в звании поручика гвардии сумел доставить указания царя командованию русской армии, блокированной шведами в Гродно, в 1708 году уже командовал драгунским полком из рекрутов, сформированным и использовавшимся для подавления восстания донских казаков во главе с «сообщниками гетмана Мазепы» атаманами Кондратием Булавиным и Игнатом Некрасовым[30], после чего полк был расформирован и поротно обращен на комплектование других драгунских частей[31], а Яковлев участвовал в Полтавской битве в качестве командира Московского драгунского полка) и драгуны дивизии генерала Григория Волконского (князь Григорий Семенович Волконский), возглавляемые бывшим компанейским полковником Игнатием (Гнатом) Галаганом (Калаганом), двинулись в апреле из Киева вниз по Днепру, атаковали укрепленные пункты запорожцев (Келеберда, Решетиловка, Переволочна, Новый и Старый Кодак (Кудак)) и по очереди разгромили их, включая Запорожскую Сечь, которая пала 14 мая[32] (полковник Галаган вначале присоединился к шведам вместе с гетманом Мазепой, но затем, оценив положение шведской армии и ее перспективы, в декабре 1708 года перешел на царскую сторону и привел с собой отряд из 500 казаков, которые служили личной охраной Мазепы; за измену запорожские воины-волхвы («характерники») прокляли род Галаганов до седьмого колена и записали проклятие своей кровью (имеется соответствующий документ), и хотя царь Петр вознаградил Игнатия Ивановича Галагана, сделав Прилуцким и Чигиринским полковником, но его седьмой потомок – Павел Галаган, умер в 16-летнем возрасте от тифа, не оставив наследников).

Петр, по его словам в письме Меншикову от 23 мая 1709 года: «Сего дня получили мы от вас писмо, в котором объявляете о разорении проклятого места, которое корень злу и надежда неприятелю была, что мы, с превеликою радостию услышав, господу, отмстителю злым, благодарили с стрелбою» (в другом письме, написанном в тот же день к царевичу Алексею Петровичу: «… изменничье гнездо, Запорожскую Сечь, штурмом взял и оных проклятых воров всех посек и тако весь корень отца их, Мазепы, искоренен»)[33]. Наряду с истреблением запорожцев, русские солдаты беспощадно выжигали украинские поселки и местечки, убивая их жителей так же, как и при взятии гетманской столицы – города Батурин в ноябре 1708 года[34]. Оставшиеся в живых казаки частью укрылись в днепровских лиманах, где их продолжал преследовать Галаган; частью разбежались, начав партизанскую войну с царским ставленником, новым гетманом Иваном Скоропадским и русскими; частью вновь примкнули к шведской армии.

Польский король Станислав I Лещинский попытался выступить на помощь шведам со своей армией (по некоторым данным, ее общая численность составляла около 20 тыс. человек[35]), однако он допустил ошибку, отказавшись от взаимодействия с корпусом генерала Эрнста Крассау, и в феврале 1709 года был разбит у Подкамня сводным русским корпусом под командованием Генриха Гольца и Михаила Голицына (пять пехотных и шесть драгунских полков – всего около 8–8,5 тыс. солдат и офицеров, не считая иррегулярных войск[36]; позднее, в мае, фельдмаршал Гольц трижды разгромил отряд сторонников Лещинского первоначальной численностью около 6 тыс. человек, которым командовал Бобруйский староста и великий литовский гетман Ян Казимир Сапега, хотя, позднее, в октябре того же года, киевский воевода и великий коронный гетман Иосиф (Юзеф, Юрий) Потоцкий с отрядом элитной польской кавалерии, насчитывавшим 3–4 тыс. солдат и офицеров, нанес поражение под Одолянувом корпусу Гольца в составе 8 драгунских полков и Лейб-регимента князя Меншикова)[37]. В результате Заднепровский корпус царского генерал-фельдмаршал-лейтенанта Генриха Гольца, отряды польско-литовской шляхты – противников Лещинского, под командованием польского великого коронного гетмана Адама Николая Сенявского (Синявского) и литовского польного гетмана Григория Огинского (Огиньского), усиленные двумя городовыми полками украинских казаков и двумя полками драгун, а также русские части, дислоцированные в Киеве, блокировали шведский корпус генерала Эрнста Крассау и лишили его реальной возможность пробиться из Западной Польши в Левобережную Украину, на помощь королю Карлу[38] (корпус включал один пехотный полк, пять рейтарских и драгунских полков и наемный французский конный полк, то есть должен был насчитывать 6–7 тыс. солдат и офицеров, но к февралю 1709 года, согласно донесению фельдмаршала Гольца, в этих частях оставалось всего около 4 тыс. военнослужащих[39]). Под угрозой начала военных действий со стороны государств – будущих участников заключенного в июле 1709 года Потсдамского договора (Дания, Саксония и Пруссия)[40], Лещинский и Крассау отвели свои войска от Львова за реку Сан к Ярославу в южной Польше, от которого до Полтавы было около 1000 километров (после Полтавской битвы Крассау вновь отступил через всю Польшу в Померанию, где в 1710 году командующим корпусом вместо него был назначен новый генерал-губернатор Висмара, Бремена и Вердена генерал Мориц Веллингк (Мауриц Веллинг, Mauritz Vellingk, родной брат участника Нарвской битвы генерала Отто Веллингка)). Соответственно, Б. Григорьев отмечает, что дислокация шести шведских полков в Польше, вместо их присоединения к главной армии, оказалась ошибкой Карла XII, так как этого было явно недостаточно, чтобы действительно контролировать ситуацию на более или менее значительной территории, а для создания видимости шведского присутствия и охраны Станислава Лещинского хватило бы и меньших сил[41] (например, одного вербованного французского конного полка, сформированного в Познани. – П. Б.).

22 июня в шведский лагерь прибыли представители крымского хана, которые сопровождали командира легкоконного валашского полка полковника Сандула Кольца (Кольза, Sandul Kolza, Sandul Kolka) и письмоводителя королевской канцелярии Отто Клинковстрема (Otto Wilhelm Klinckowström, уже после Полтавской битвы осенью 1709 года был схвачен в Польше сторонниками саксонского курфюрста Августа II, передан русским, но сумел бежать из плена). В марте, после перехода запорожцев на сторону Карла XII, Клинковстрем был послан в Польшу для вызова Крассау и Лещинского[42], а Кольца – в Бендеры, для переговоров с местным сераскиром о выступлении крымских татар на стороне шведов. Однако Бендерский сераскир Юсуф-паша Силистрийский прислал ответ, что Османская империя и ее вассал – крымский хан – в войну с Россией вступать не будут до заключения специального договора со шведским королем, на что требовалось определенное время.

Как видно, теперь оказались оправданы усилия царя Петра, который в апреле-мае находился в Троицком городке под Азовом, где вроде бы организовывал сбор флота, угрожавшего турецким сухопутным и морским силам в бассейне Азовского моря, а на деле подкупал турецких чиновников[43]. Кроме взяток, для удовлетворения претензий турок, от лица которых в Азове выступал неофициальный представитель султана в Крыму Кападжи-паша, царь разобрал 12 кораблей (в основном, галер – два новых корабля из Воронежа и десять старых, давно уже несших службу в Азове), а также отпустил большую группу мусульманских пленников, в разное время захваченных казаками. Русским послом в Турции Петром Толстым был подкуплен великий визирь Чорлулу (Черлулу) Али-паша. Всего в Стамбул было отправлено 5,5 тыс. золотых монет и собольи шкурки стоимостью 10 тыс. золотых монет. В результате султан запретил крымскому хану немедленно выступить на стороне Карла XII, а также принять в подданство запорожцев, о чем они уже просили. После этого хан обратился за помощью к сераскиру Юсуф-паше в Бендеры, но тот получил из Стамбула указания о предварительном заключении со шведским королем специального договора, требовавшего от Карла военным путем добиваться прекращения экспансии русских не только на запад, но и на юг, к границам Турции и Крыма (дипломатический курьер, отвозивший текст данного договора, появился в шведском лагере уже после Полтавской битвы).

Вместе с тем сам крымский хан сообщил, что он полностью находится на стороне шведов и готов выступить при наличии благоприятных условий[44] (по утверждению суперинтенданта евангелической церкви Словакии Даниела Крмана (Daniel Krman), находившегося при шведской армии с лета 1708 года, в лагере шведской армии под Полтавой целыми днями распространялся слух о приходе татар, туда привозили крымские вина, изюм, миндаль, винные ягоды и другие предметы, и туда же прибыл мурза крымского хана, который обещал выступление татар на стороне шведов и под командованием короля, если Карл XII гарантирует договором, что не будет единолично заключать мира с русскими, а также даст татарам разрешение на захват людей и угон скота из тех областей России, куда вторгнется крымское войско[45]). В субъективном плане власти Крымского ханства симпатизировали Карлу, поскольку еще в 1704 году шведский король штурмом взял польский город-крепость Лемберг (нем. Lemberg, укр. Львов) и отпустил на свободу содержавшихся там пленных татар и турок, дав им денег на дорогу[46] (как видно, царь Петр в этом вопросе лишь следовал примеру короля Карла). Однако, что важнее, объективно Девлет-Гирей II, так же как и Карл XII, осознавал опасность усиления России. Весной 1708 года царские послы подкупили местных племенных князей в Кабарде, которые начали нападать на Крымское ханство, развязали полномасштабный военный конфликт, и в июне 1708 года кабардинцы разбили крымского хана Каплан-Гирея в битве на горе Канжал, после чего ханская власть вновь перешла к Девлет-Гирею. Это предотвратило возможность выступления крымских татар на стороне шведов еще в 1708 году, но показало ханам, насколько актуальна угроза со стороны русских. Поэтому Девлет-Гирей был готов без предварительных условий помочь шведам, выставив против русских свое конное войско численностью 40 тыс. воинов, чтобы по договоренности с Карлом XII присоединить его к шведской армии либо самостоятельно вторгнуться в глубь России[47] (кроме татар в ханское войско входили запорожские и донские казаки, уцелевшие после разгрома Запорожской Сечи и подавления восстания донского атамана Кондратия Булавина). Даже после Полтавской битвы хан планировал предоставить шведскому королю военные силы с целью продвижения в Померанию и соединения с корпусом генерала Крассау, который должен был усилиться за счет присоединения шведских гарнизонов из немецких городов.

Как видно, в сложившейся обстановке на союзников и подкрепления шведский король в ближайшем будущем рассчитывать не мог, но состояние армии требовало от него незамедлительных решений и действий.

Поскольку небольшая шведская армия не имела регулярного подвоза, а «кормила себя сама», то есть добывала предметы снабжения путем реквизиций на территории, которую занимала, важнейшее значение для ее боеспособности представляли экономическое состояние местности и собственная маневренность, чтобы перемещаться из одних, более или менее обеспеченных районов, в другие, не задерживаясь долго в уже разоренной местности. Схема получения предметов снабжения включала как организацию свободной торговли с местным населением за конвертируемые золотые и серебряные деньги с помощью следовавших вместе с армией купцов и маркитантов, так и принудительное изъятие, в том числе обеспечивавшееся взятием заложников и наложением контрибуций на населенные пункты под угрозой их уничтожения. Полученных по этой схеме предметов снабжения и денег хватало на выдачу денежного, продуктового и вещевого довольствия военнослужащим, причем армия была освобождена от необходимости создания и охраны дорогостоящих магазинов снабжения, больших транспортов и обозов, что предоставляло значительные преимущества в части экономии средств и в отношении повышения подвижности войск. В русской армии, напротив, помимо огромного армейского обоза (не менее 6–7 тыс. повозок, без учета артиллерийских фур), до 40 % которого отводилось под провиант, солдатам выдавали продовольственный хлебный паек зерном – рожью, который надо было самостоятельно переносить с собой, так что некоторые вскладчину нанимали дополнительные телеги, еще более увеличивая обоз, хотя это было запрещено, а другие от изнеможения выбрасывали паек на марше[48].

С другой стороны, как отмечает А. Констам, при отсутствии организованной системы снабжения шведской армии приходилось двигаться не в том направлении, которого требовала оперативная целесообразность, а туда, где имелись еще не разграбленные запасы продовольствия и фуража[49]. Этим и воспользовался противник, который существенно ограничил возможность шведов получать предметы снабжения, прибегнув к достаточно примитивной стратегии «непрямых» действий.

§ 1.2. Оборонительная стратегия русского командования

По мнению В. Молтусова, эффективность защитных действий русского командования заключалась в проведении комплекса мер, которые условно можно свести к пяти группам:

1) строительство сплошной оборонительной линии на западном рубеже государства от Пскова до Севска (февраль-май 1706 года);

2) укрепление самых опасных участков, проходов, речных переправ, дорог, пересекавших либо лежавших вдоль границы (с начала февраля 1708 года);

3) укрытие хлеба и фуража в 200-верстной пограничной зоне между Псковом, Смоленском и Северскими городами (фактически с лета 1708 года);

4) инженерные меры и опустошение территории на дальних подступах и непосредственно перед наступающим противником (с июля 1707 года);

5) боевой контакт и столкновение с врагом без ввязывания в генеральное сражение (с зимы 1707–1708 годов)[50].

По нашему мнению, все эти меры сводятся к трем группам мероприятий – инженерная подготовка защитных сооружений в виде непрерывного рубежа и отдельных позиций, опустошение местности перед наступающим противником и ослабление вражеских войск активными действиями подвижных отрядов в тылу и на коммуникациях. Однако, как показала практика войны, наибольшую эффективность показали наименее затратные мероприятия, такие как опустошение местности и операции подвижных отрядов.

В соответствии с планом, принятым еще в декабре 1706 года в польском городе Жолкиеве (Жолкеве), к северо-западу от Львова (Лемберга), на генеральном военном совете русской армии («воинской думе»), проходившем под председательством царя Петра, было решено всячески уклоняться от боев со шведами в Польше; одновременно следовало разорять («оголаживать») те районы Польши, куда по условиям обстановки могла двинуться шведская армия[51]. В совете, помимо царя, участвовали Александр Меншиков, Борис Шереметев, Гавриил Головкин, Петр Шафиров, Григорий и Василий Долгоруковы, Борис Куракин[52]. Однако кому именно из участников совета принадлежит идея таких действий, воспроизводящих методы ведения войны скифскими племенами в период Античности («скифским подобием»), точно не установлено. Впрочем, аналогичные соображения, высказанные ведущими политиками Нидерландов («…с шведами в генералную баталию отнюдь не входить и, какими хитростями будет возможно, уклоняться от того, малыми партиями… неприятеля обеспокоивать, чем больше он в своих проходах обветшает в силе войск») были доведены до царя и в 1708 году через русского посла в Гааге Андрея Матвеева (сын боярина Артамона Матвеева, отец любовницы Петра – Марии Румянцевой (Матвеевой), матери фельдмаршала Петра Румянцева)[53]. В результате стратегия «выжженной земли» с успехом стала применяться русскими на фронте протяженностью до 300–400 верст, причем не только в Польше и Литве, но и в Белоруссии, а также на Смоленщине и в Украине[54].

По воспоминаниям камергера Карла XII и его историографа Густава Адлерфельта (Адлерфельд, Gustaf Adlerfelt, погиб в ходе Полтавской битвы, его сын отредактировал и в 1740 году опубликовал материалы отца), фельдмаршал Шереметев, чтобы затруднить путь на Смоленск, сжег все города и села на пространстве 10–12 миль; взятый в плен под Полтавой Первый министр шведского кабинета министров граф Карл Пипер (Carl Piper), отвечая на вопросы царя Петра, заявил, что русские под Смоленском сжигали все на 7–8 миль позади себя; из писем шведских солдат, которые пересылались через Польшу, следовало, что выжжена и разорена вся русская территория до местности в двух милях от Смоленска[55]. Руководил опустошением местности, то есть порчей дорог и мостов, выжиганием деревень, забоем скота и выселением жителей в голое поле или в лес, – генерал и князь Меншиков, который использовал для этого не только отряды регулярной кавалерии, но и специальные группы из татар, казаков и калмыков. Они не только выжигали местность и уничтожали продовольственные запасы населения и корм для скотины в полосе шириной около 20 миль (1 немецкая миля по длине соответствовала приблизительно 7 верстам, что составляло 7,47 км, а шведская миля – около 10 км), но осенью 1708 года начали сжигать жилые дома, чтобы шведам негде было укрыться от холодов, оставляя при этом без крова женщин, стариков и детей (в награду за это распоряжением царя Петра население пострадавших населенных пунктов освобождалось от уплаты недоимок, то есть невзысканных в казну налоговых платежей за прошлые годы[56]).

С точки зрения А. Констама, отражающего в целом обобщенное мнение западноевропейских военных историков, царь Петр как военачальник придерживался скорее интуитивного, чем рационального подхода к оперативной стороне ведения войны[57]. В редких случаях непосредственного участия в боевых действиях он выполнял функции «кочующего» полевого командира, периодически бравшего на себя руководство частями на отдельных участках, и только в решающих, по его мнению, ситуациях, принимавшего главнокомандование войсками. Вообще же он предпочитал разрабатывать тактические указания войскам из кабинета, а не вдохновлять их личным примером на поле боя. Вместе с тем в области стратегического планирования он явно превосходил своего противника Карла XII, поскольку более рационально использовал имеющиеся силы на удаленных друг от друга театрах войны и операционных направлениях, а также учитывал стратегическую роль пространства и географических условий. Стратегия уступки пространства и «выжженной земли», примененная царем Петром, успешно использовалась русским и советским командованием в кампаниях 1812 и 1941 гг.

В действительности русское и советское военно-политическое руководство продолжало успешно использовать стратегическое отступление и активно применяло стратегию «выжженной земли» практически во всех крупномасштабных войнах против западноевропейских войск. Однако западноевропейские военачальники и полководцы, сражаясь на территории своих государств, даже в критические моменты не решались на подобные мероприятия. Так, прусскому королю Фридриху II в ходе Семилетней войны не пришла мысль затруднить продвижение русских и австрийских войск «оголаживанием» Померании, Восточной Пруссии, Силезии и временно оккупированной пруссаками Саксонии, а также отдельных районов Польши и Богемии, где проходили боевые действия. Император Наполеон I тоже не разорял Польшу, Германию и Францию в связи с поражениями французов в кампаниях 1813–1814 гг. Не прибегали к этому оказывавшиеся в катастрофических ситуациях император Наполеон III, маршал Жозеф Жоффр (Jozef Joffre), фельдмаршалы Пауль Гинденбург (Paul Gindenburg) и Эрих Людендорф (Erich Ludendorff). Интересно, что даже во время Первой мировой войны, по воспоминаниям Людендорфа, русское командование применяло те же приемы разорения собственной местности, что и за двести лет до этого – русские систематически уничтожали или сжигали все продовольственные запасы и помещения, скот они угоняли с собой и затем оставляли подыхать по большим дорогам, а увлекаемое отступающими войсками население сгонялось с дорог в болота и леса[58].

Поэтому, когда царь Петр рассказал о своем плане «оголаживания» супруге польского коронного гетмана князя Адама-Николы Сенявского (Синявский, польск. Adam Mikuláš Sieniawski) – Елизавете, урожденной княжне Любомирской (польск. Elena Alžbeta Lubomirsk), та ответила анекдотом про мужа, который, чтобы проучить жену, стал евнухом[59] (Елизавету относят к числу любовниц Петра, при этом ее собственный брак был бездетным, так что Адам Сенявский не оставил наследников). Такая реакция жены польского коронного гетмана вполне понятна, поскольку русские разоряли не только собственную территорию, но и чужие земли Польско-Литовского королевства – Польшу, Литву и Белоруссию, что в дальнейшем по нормам международного права стало относиться к военным преступлениям.

Так, например, аналогичный план, подобный замыслу царя Петра и его полководцев, был реализован более чем через 230 лет не только советским, но и германским командованием в ходе войны Германии против СССР. В связи с этим широко известен тот факт, что командующий немецкой группой армий «Юг» фельдмаршал Эрих Манштейн (Erich Manstein) издал приказ, согласно которому при отступлении осенью 1943 года на территории Левобережной Украины сжигались населенные пункты, разрушались транспортные магистрали и мосты, угонялись скот и население. По воспоминаниям Маршала Советского Союза Василия Чуйкова[60]: «Мы продвигались к Днепру буквально по выжженной земле. Все села были сожжены, мосты и железнодорожные рельсы взорваны. Население угонялось за Днепр… Степь перед нами лежала черной обуглившейся равниной. Даже листва на садовых деревьях вся сгорела. Ни одного дома не осталось, ни одного деревянного строения. Тысячи голов скота, убитого немцами, лежали на полях и дорогах, издавая зловоние». Похожую картину на своем пути встречала и шведская армия, начиная с осени 1707 года и в особенности летом-осенью 1708 года.

Тем не менее в 1943 году именно такими мероприятиями на левом берегу Днепра была создана 20–30-километровая полоса «выжженной земли», а группа армий «Юг» благодаря этому вышла из-под ударов советских войск и, в основном, смогла переправиться за Днепр, где немцы восстановили сплошную линию обороны[61]. Вот только отдача приказов, инициировавших подобные действия, впоследствии инкриминировалась Манштейну в числе других деяний, за совершение которых британский военный трибунал в 1950 году осудил его как военного преступника. Немецкие солдаты и офицеры, исполнявшие эти приказы, «оголаживая» Левобережную Украину в тех самых местах, где на двести лет раньше воевали шведы Карла XII, также признавались военными преступниками, выявлялись, разыскивались, выдавались советской стороне и осуждались советскими военными трибуналами.

С другой стороны, исходя из оперативно-стратегической целесообразности, король Карл XII должен был поступить так же, как и германское командование, и противопоставить методам войны русских аналогичную стратегию «выжженной земли» в их собственном тылу. Для этого ему требовалось накануне или в начале похода в Россию заручиться помощью крымских татар и согласовать свои операции с вторжением крымской конницы в глубокий тыл царской армии с опустошением «ближней и дальней местности» (как это обещал сделать шведскому королю гетман Мазепа, но так и не осуществил из-за отсутствия сил и нерешительности[62]). Впоследствии, в январе 1711 года, накануне войны России с Турцией, крымский хан Девлет-Гирей II организовал вторжение в Левобережную Украину и в феврале сумел продвинуться в район Харькова, захватив и опустошив Бахмут, Змиев, Водолагу (Водолаги) и Мерефу[63] (татары отступили только после неудачного боевого столкновения с кавалерийским соединением генерала Иоганна Вейсбаха под Богодуховым[64]). Подобный рейд весной-летом 1709 года оказал бы огромную помощь шведам и существенно изменил оперативное положение на Украинском театре военных действий. Однако шведское военно-политическое руководство не использовало дипломатические возможности для создания коалиции против России, а шведское командование применяло опустошение территории исключительно в тактических целях, делая это в сравнительно узкой полосе, чтобы таким способом затруднить противнику подход к местам расположения своих войск, как это было зимой 1709 года при остановке шведов на «зимние квартиры» в Украине. В дальнейшем шведы использовали аналогичную ограниченную тактику опустошения местности и на своей земле, уничтожая более или менее крупные населенные пункты на отдельных участках побережья Финляндии, с целью воспрепятствовать действиям русского галерного флота, нуждавшегося в постоянном пополнении запасов дров и продовольствия[65].

Разорение местности последовательно применялось русскими вплоть до Полтавской битвы, за исключением попытки усилить оборону в Белоруссии, решенной 23 июня 1708 года на военном совете («генеральном конзилиюме») в Могилеве, что почти сразу же окончилось для царской армии поражением под Головчином (3 июля)[66]. Вместе с тем, помимо опустошения местности и уничтожения материальных запасов, русская армия сковывала маневр врага за счет создания системы укрепленных позиций и препятствий на местности, а также использования иррегулярной кавалерии – казаков, татар, киргизов, каракалпаков и калмыков.

В своем исследовании В. Молтусов приводит обширные данные, касающиеся оборонительной системы инженерных сооружений, подготовленных по решению русского командования к маю 1706 года на рубеже от Пскова до Севска[67]. Рубеж включал сплошную засечную линию шириной до 150 шагов из поваленных крест-накрест деревьев в лесистой местности, прикрытие позиционными укреплениями открытых участков и стратегически важных объектов – дорог, речных переправ и труднопроходимых проходов («пасов») на местности, а также кордонную систему опорных пунктов и узлов сопротивления. Так, оборонительный рубеж на линии Западной Двины опирался на узлы сопротивления в Полоцке и Витебске, по Днепру рубеж строился на базе опорных пунктов в Быхове, Могилеве, Орше и в районе Копыси, а далее к югу укреплялся Киев. В 1707–1708 гг. уже построенный рубеж дополнительно усиливался новыми инженерно-строительными мероприятиями.

Все эти мероприятия отнюдь не являлись новаторством в области оборонительной стратегии, но были всего лишь более широкомасштабным повторением работы по созданию так называемой «Белгородской засечной черты», строившейся в XVI–XVII вв. на границе Украины и России с целью противодействия набегам крымских татар в глубь России. В дальнейшем, в ходе Второй мировой войны на советско-германском фронте нечто подобное попытался воспроизвести Главнокомандующий германскими войсками Адольф Гитлер (Adolf Hitler), отдавший приказ о строительстве оборонительного рубежа стратегического значения от Балтийского до Азовского моря по линии: река Нарва, Чудское озеро, район восточнее Витебска, реки Сож, Днепр и Молочная (приказ фюрера № 10 от 11 августа 1943 года о немедленном сооружении Восточного вала[68]). Характерно, что во всех перечисленных случаях показанная оборонная эффективность такой инженерной подготовки местности совершенно не соответствовала затратам на эту подготовку. Однако, поскольку в сметах расходов и доходов царской казны в период за 1706–1708 гг. данные о расходах на указанные укрепления отсутствуют (эти сметы, в числе прочих, приводятся в исследовании П. Милюкова «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого»[69]), то можно заключить, что все работы финансировались за счет местных средств и осуществлялись силами местного населения (В. Молтусов указывает на неоднократное привлечение к работам жителей в районе Орши и Могилева, а также в Смоленском и Брянском уездах, отмечая при этом, что все повинности по постройке засек, возведению укреплений, перевозке материалов и запасов выполнялись белорусскими и русскими крестьянами как обязательная личная повинность без всякого вознаграждения, точно так же, как и несение натуральной повинности по продовольственному и кормовому обеспечению царских войск[70]).

Как видно, в данном случае царь Петр в очередной раз явился основоположником практики принудительного использования населения в военных целях, к чему впоследствии неоднократно прибегало как царское, так и советское военно-политическое руководство. В связи с этим необходимо вновь отметить то пренебрежение к собственному народу со стороны Петра I, который не только решил опустошать свою и чужую территорию, но еще и возложил на местные власти расходы по подготовке огромной оборонительной системы, но при этом совершенно не рассчитал эффективность требуемых мероприятий (вероятно, даже не подумал об этом, именно потому, что расходы обременяли не государственный «царевый» бюджет, а население). Вся та гигантская подготовка, осуществленная русскими податными сословиями на западной границе России, о которой говорит в своем исследовании В. Молтусов, оказалась на деле совершенно напрасной тратой сил и средств.

Как отмечает сам В. Молтусов, вследствие размаха инженерных работ, которые нельзя было скрыть или замаскировать, шведское командование не могло о них не знать[71]. Согласно воспоминаниям генерал-квартирмейстера шведской армии полковника Акселя Гилленкрока (Юлленкрук, Axel Gyllenkrok, Gullenkrook, был взят в плен русскими уже после битвы под Полтавой, в сентябре 1709 года под городом Черновцы, в ходе неудачного разведывательного поиска небольшого отряда шведов, который, возможно, имел целью спровоцировать войну между Турцией и Россией), он предупреждал короля Карла о подготовке противником укрепленной линии с целью удержания оборонительных сооружений в труднопроходимых местах на главных дорогах из Белоруссии к Смоленску и Москве[72]. Даже преодолев эту линию, шведская армия могла быть легко отрезана русскими, которые вновь блокируют дороги за спиной шведов, а впереди будет лежать выжженная неприятелем местность, что неминуемо приведет к нехватке продовольствия и фуража. Поэтому Гилленкрок посоветовал Карлу обойти основную часть вражеского рубежа, начав наступление из Белоруссии в Прибалтику, в общем направлении на Псков (для этого Гилленкроком заблаговременно был составлен подробный оперативно-стратегический план ведения военных действий на северо-западном театре, включавшем важнейшие направления от Риги до Выборга). Однако король отверг этот вариант, практически не объяснив мотивы своего решения.

Тем не менее шведская армия так и не предприняла попыток преодолеть построенный русскими оборонительный рубеж, повернув от Смоленска на юг, в Северскую землю Украины. Однако объяснялось данное решение шведского командования вовсе не опасениями перед оборонительными сооружениями противника, но острой нехваткой продовольствия, обусловленной вражескими мероприятиями по опустошению и выжиганию местности. При этом, в случае возобновления наступления на Москву, шведы обходили весь оборонительный рубеж неприятеля с юга. Другой вопрос, что принятое шведами решение, принципиально верное в иной ситуации, оказалось в итоге стратегическим просчетом, поскольку не учитывало ряда факторов, среди которых, прежде всего, отсутствие реальной возможности пополнения армии личным составом, а также непреодолимые трудности с получением предметов снабжения и ограничение возможности скрытно маневрировать в связи с активными действиями вражеской иррегулярной кавалерии и слабостью собственной легкой конницы.

Относительно использования русскими иррегулярной кавалерии – ее точное количество ни в одном из источников не приводится, однако в конце Северной войны численность русской иррегулярной конницы составляла 30–35 тыс. человек; по другим данным численность всей русской кавалерии за время Северной войны доходила до 84 тыс., причем количество драгун в 30 фузилерных и 3 гренадерских драгунских полках, составлявших всю регулярную кавалерию действующей армии, в 1720 году равнялась 36,6 тыс., а в 1724 году – 38 тыс. солдат и офицеров, то есть на долю иррегулярной конницы приходится более 40 тыс. человек; тем не менее, по сведениям, которые приводит Е. Тарле, когда 6 июля 1709 года производился смотр русской армии, численность иррегулярных сил составляла 91 тыс. человек[73]. Отсюда неудивительно, что воспоминания и свидетельства участников похода шведской армии (Густава Адлерфельта, Фредрика Вейе, Акселя Гилленкрока, Джеймса Джеффриса, Давида Зильтмана, Даниела Крмана, Адама Левенгаупта, Йорана Нордберга, Йохана Норсберга, Роберта Петре, Станислава Понятовского и др.) полны упоминаниями о постоянных набегах вражеской иррегулярной конницы, которая затрудняла разведку, фуражировки и работу интендантских партий.

Касаясь возможностей самих шведов дифференцированно использовать свою кавалерию, необходимо заметить, что задачи по ведению разведки и осуществлению рейдов в тыл противника и на его коммуникации не могли быть решены силами армейских рейтарских и драгунских полков, поскольку они имели крупных и тяжелых лошадей, специально закупленных в Германии и Дании[74]. Этого требовала тактика боя шведской кавалерии, заключавшаяся в ударном натиске на противника плотно сомкнутым строем эскадрона в поэскадронном линейном боевом порядке. Крупные лошади предоставляли преимущество в таком бою, но быстро утомлялись и требовали тщательного ухода и питания, то есть не годились для длительных маршей по сильно пересеченной местности в условиях содержания на подножном корму. В этом заключалось важное отличие лошадей шведской регулярной кавалерии от конского состава русской армии, где неприхотливые малорослые лошади позволяли использовать драгунские полки при осуществлении глубоких кавалерийских рейдов. Напротив, в шведской армии вся нагрузка по решению задач разведки и рейдирования возлагалась на собственно легкую кавалерию, представленную иррегулярной конницей.

В начале «Русской» кампании, когда боевые действия велись на территории Польши и Белоруссии, легкая иррегулярная кавалерия шведской армии – валашский гусарский полк в составе 12 хоругвей численностью до 2 тыс. всадников, по всей видимости, обеспечивал свое командование достаточно точными разведывательными данными (полк валахов или волохов, швед. «vallacks», называвших себя «товарищами», начал формироваться по предложению генерала Магнуса Стенбока в 1702 году, после битвы под Клишовом, в связи с необходимостью в маневренных конных отрядах при ведении войны в Польше[75]). Об этом свидетельствует то, что шведам зимой 1708 года с помощью простых обходных маневров удалось вытеснить царские войска с Вислинской линии. Королевская армия за месяц без задержек прошла по лесисто-болотистой местности Мазурских лесов почти 300 верст, обойдя русских, стоявших под командованием Меншикова на переправах через Нарев, а затем кавалерийский отряд во главе с самим Карлом XII с хода овладел ключевым Гродненским мостом через Неман.

В начале лета 1708 года шведская армия была расположена между Гродно и Радошковичами, насчитывая после изнурительного марша через Мазурию и весенних боевых действий теперь уже около 35 тыс. солдат и офицеров, тогда как русские главные силы составляли около 50–55 тыс. военнослужащих[76]. Вместе с тем русские войска были распределены вдоль линии от Полоцка на Двине до Могилева на Днепре, прикрывая как направление на Москву, за которое отвечал фельдмаршал Борис Шереметев, так и Псков, где командование предполагал осуществлять сам царь Петр. Король Карл, отвергнув мирные предложения русского царя, а также советы первого министра Карла Пипера принять план генерал-квартирмейстера полковника Акселя Гилленкрока и начать наступление на псковском направлении, решил двигаться на Москву через так называемые «Речные ворота», по проходу между реками Двина и Днепр, который был защищен Смоленском.

Реализуя это решение, в июне 1708 года шведы форсировали Березину у Сапежинской Березы (Березино), в то время как русская армия ожидала их продвижения на Борисов, Чашников или Уллу (по этому случаю Петр писал к Меншикову: «Письмо ваше получил и видел, что неприятель вас обманул, перебравшись реку Березу в ином месте»). 6 июня шведская армия выступила из Радошковичей и двинулась к Березине. Проходя через Минск, король Карл выделил отряд под командованием генерала Акселя Спарре (Axel Sparre) для дальнейшего марша прямо на восток к переправе через Березину в Борисове, чтобы ввести в заблуждение фельдмаршала Гольца, стоявшего там же с кавалерийским корпусом из трех бригад в составе около 6,5 тыс. солдат и офицеров и 1,5 тыс. казаков. Для обороны переправы в Борисове русские сосредоточили 8 орудий, в том числе 6 средних полевых пушек, размещенных на заранее подготовленных позициях под прикрытием Каргопольского пехотного полка[77]. В то же время главные силы шведской армии повернули к югу, 15 июня вышли к Березине южнее Борисова и под прикрытием артиллерии переправились через реку в трех местах.

Точно так же река Друть была форсирована 10 верстами севернее Белыничей, занятых русскими[78]. Таким способом шведы дважды пытались отрезать от основных сил русских отдельный кавалерийский корпус под командованием фельдмаршала Гольца, но плохие дороги в болотистой местности замедляли продвижение, поэтому противнику в обоих случаях удалось заблаговременно отступить.

Перед битвой при Головчине, которая позволила Карлу XII овладеть узловым пунктом дорожной сети и открыть путь к Могилеву и Днепровским переправам, шведы установили наличие разрыва между группировками русской армии, благодаря чему смогли в сложных условиях, форсируя речку Бабич (Вабич, 30 км к западу от Днепра), нанести концентрированный удар и овладеть изолированной позицией дивизии Аникиты (Никиты) Репнина. После этого русским пришлось срочно выводить войска из укреплений, созданных ниже по течению Днепра, а также в Орше и Шклове, то есть оставить оборонительный рубеж, который готовился с 1707 года[79], а шведы заняли Могилев, где пополнили запасы продовольствия, поскольку русские войска не успели разорить и выжечь окрестности города (еще часть предметов снабжения удалось захватить в обозе дивизии Репнина).

Однако с момента задержки шведской армии под Могилевом положение начало изменяться. Прежде всего, русские получили помощь в виде отряда из нескольких тысяч литовской и татарской конницы от литовского польного гетмана Григория Огинского. Этот отряд, разделенный на мелкие группы, дежурившие на переправах, также активно участвовал вместе с русскими драгунами, казаками и калмыками в опустошении белорусских земель, противодействии разведке противника, перехватывании шведских продовольственных партий и фуражиров. Кроме этого, иррегулярная конница успешно блокировала попытки доставлять шведской армии предметы снабжения со стороны, на коммерческой основе. Например, когда несколько сотен купцов-евреев попытались вместе доставить шведам продовольствие и товары в сентябре 1708 года (торговым обеспечением шведской армии занималось около четырех тысяч евреев), их обоз перехватили калмыки, разграбили, а евреям отрезали уши и носы, после чего немецкие и еврейские купцы, двигавшиеся с той же целью из Кенигсберга, испугались и остановились в Литве[80].

Напротив, после вступления в Северскую землю Украины, шведские валахи, а также конные части из гетманских (с начала ноября 1708 года) и запорожских (с начала апреля 1709 года) казаков фактически вообще не смогли решить задачу по ведению разведки и действиям на коммуникациях русской армии, которая широко и беспрепятственно пользовалась подвозом предметов снабжения из тыла (так, уже находясь под Полтавой, 24 июня 1709 года царь требовал от воронежского коменданта Степана Колычева присылки через Белгород к своему лагерю трех тысяч лопат и тысячи кирок для производства земляных работ при строительстве полевых укреплений[81]). Царская армия стала опережать неприятеля при занятии ключевых позиций, что указывает на отсутствие у шведского командования точных и оперативно поступающих данных как об оптимальных маршрутах для движения своих войск, так и о перемещениях противника. Причем, судя по изменению в характере боевых действий, решающий количественный и качественный перевес русской иррегулярной конницы оказался достигнут именно после перенесения военных действий на территорию Украины (при этом, по данным А. Констама, ко времени вступления в Северскую землю Украины шведская армия насчитывала уже всего лишь 25 тыс. солдат и офицеров[82]).

По некоторым данным[83], всего к началу XVIII в. украинское казачье войско насчитывало 25–30 тыс. городовых (10 полков) и 4–7 тыс. компанейских (7 полков) казаков. Осенью 1708 года в Украине оставались 10 казацких полков (3 городовых и 7 компанейских) общей численностью приблизительно 10 тыс. казаков. Из Батурина в октябре 1708 года Мазепа привел к шведам около 3 тыс. казаков, а 2 тыс. человек из его отряда разбежались. При штурме Батурина русскими войсками под командованием генералов Меншикова и Голицына были убиты 6 тыс. человек – весь гарнизон и часть жителей города. Следовательно, из всего гетманского казацкого войска в Украине 3 тыс. казаков вначале примкнули к шведам, большая часть остальных либо разбежалась, либо погибла, а 9 городовых, 3 компанейских и 1 сердюцкий полки (около 15–20 тыс. чел.) остались на стороне царских войск или перешли к ним из-под командования Мазепы до начала 1709 года.

Максимальное число запорожских казаков в шведской армии после разгрома Сечи в апреле-мае 1709 года доходило до 6–7 тыс., а вместе с казаками Мазепы – около 8 тыс. человек. Учитывая пропорцию между конницей и пехотой в казацких полках (½ или ¾), русские имели 10–15 тыс. конных украинских казаков, а шведы до прихода запорожцев – от 1,5 до 2,5 тыс. человек, а вместе с запорожцами – приблизительно 6–8 тысяч. Следовательно, общее количество иррегулярной конницы у шведов с учетом валашского полка равнялось до мая 1709 года 3–4 тыс., а с мая – 8–10 тыс. всадников.

Согласно другим оценкам, после того как к шведам присоединился гетман Мазепа, их иррегулярная конница увеличилась с 1–1,5 тыс. валахов до 3 тыс. всадников. Согласно имеющимся сведениям, на декабрь 1708 года численность казаков в шести полках, остававшихся под командованием Мазепы, не превышала 1,5 тыс. человек, включая пеших казаков, но к июню их число уменьшилось до 1 тыс. казаков в четырех полках, тогда как число валахов накануне Полтавской битвы составляло не более 500 человек, сократившись в основном из-за дезертирства[84]. Другими союзниками шведов, выставлявшими иррегулярное конное войско, являлись запорожские казаки. Часть запорожцев сразу же примкнула к шведской армии в марте 1709 года, после присяги королю Карлу, а часть некоторое время действовала против русских самостоятельно или занимала выжидательную позицию. Однако, после разгрома Запорожской Сечи и укрепленных пунктов запорожцев по нижнему течению Днепра, эти казаки в основном также были вынуждены присоединиться к шведам. В феврале 1709 года общая численность запорожцев оценивалась русскими в количестве до 5 тыс. конных и 1 тыс. пеших казаков, но к июню их число снизилось до 3–4 тыс. человек в связи с потерями при осаде Полтавы[85]. Поэтому во второй половине мая 1709 года численность всей иррегулярной кавалерии у шведов достигла наибольшего значения, составляя до 7–7,5 тыс. человек, а затем постепенно сокращалась вплоть до Полтавской битвы.

С другой стороны, в распоряжении русского командования к указанному времени имелось свыше 15 000 украинских казаков, от 1000 до 5000 донских, терских и яицких казаков, а также до 15 000 уральских и заволжских уроженцев: татар, киргизов, каракалпаков, калмыков[86].

Показательны также следующие сведения[87], касающиеся применения русскими иррегулярной казацкой кавалерии. В 1701 году при войске Шереметева, выступившем из Пскова, состояло около 5 тыс. человек иррегулярной пехоты и кавалерии, из которых более 4,5 тыс. составляли украинские казаки (черкасы), а остальные – татары. В феврале 1706 года гетман Мазепа обещал царю привести в Минск 5 тыс. гетманской пехоты и несколько тысяч конницы, причем царь в письмах жаловался Меншикову, что конницы в Белоруссии очень мало. Осенью 1706 года в армии Меншикова, действовавшей на Волыни, было 20 тыс. конных казаков. К лету 1708 года при царской армии в Белоруссии находилось четыре украинских казацких городовых полка. В сражении при Головчине главные силы русских включали 4 тыс. всадников иррегулярной конницы, а при «летучем корволанте» под Лесной их было от 900 до 2500 человек. Под Полтавой у гетмана Скоропадского было 16 тыс. конных и пеших казаков. Учитывая то, что украинские казацкие полки имели смешанный конно-пехотный состав, причем, конница составляла от ½ до ¾ всего состава, средняя численность иррегулярной конницы украинских казаков при главных силах русской армии в 1701–1709 гг. в среднем достигала 5–6 тыс. человек.

По данным Г. Брикса (Heinrich Otto Brix)[88], к 1725 году основой русской иррегулярной конницы являлась многочисленная казачья конница: донские и волжские казаки – около 20 000 человек; терские и гребенские – около 500 постоянно находившихся на службе человек; яицкие (по названию реки Яик, впоследствии река Урал и уральские казаки) – 3196 человек; малороссийские – 10 городовых и 3 компанейских полка; 5 полков слободских казаков, бахмутские, хоперские, семейные и сибирские казаки; чугуевцы, калмыки, башкиры и иррегулярные отряды армян и грузин, состоявшие при корпусе, расположенном на персидской границе, то есть всего иррегулярных всадников было не менее 125 000.

Численный перевес давал русской иррегулярной коннице возможность заранее предупредить любые поисковые мероприятия противника, окружив шведов густой цепью постов и пикетов[89]. Поэтому английский посол в России с весны 1705 года Чарльз Витворт (Уитворт, Charles Whitworth, 1-st Baron Whitworth, 1-й Барон Витворт) считал, что действия русской иррегулярной конницы явились для шведов величайшим бедствием, которое Карлу XII следовало заранее предусмотреть и обезопасить свою армию, увеличив число легкой конницы за счет набора среди польской шляхты. Вместо этого Карл XII взял в поход только маленький польский отряд под командованием генерала артиллерии польской службы и мазовецкого воеводы Станислава Понятовского (Stanisław Poniatowski, его сын Станислав Август Понятовский впоследствии стал последним королем независимой Польши). Возможно, так произошло потому, что в польском войске того времени практически отсутствовала дисциплина[90]. Хотя, дисциплиной не отличались и волохи – например, 21 апреля 1709 года из их отряда дезертировали 3 офицера и 38 рядовых[91]. Пастор корпуса Лейб-драбантов Михаэль Шенеман (Енеман, Michael Scheneman) объясняет отказ от привлечения польско-литовской легкой конницы жадностью шведского командования, желавшего воевать без союзников, чтобы ни с кем не делиться славой и добычей[92].

Вместе с тем при исследовании данного вопроса необходимо учитывать и субъективный фактор, поскольку именно ко времени задержки шведской армии под Могилевом относится такой внешне незначительный эпизод войны, как пленение генерал-адьютанта короля Карла подполковника Габриэля Отто Канефера (Канифер, Gabriel Otto Kanefer, Kanefehr), который руководил всеми действиями иррегулярной шведской конницы. Канефер был взят в плен 1 августа 1708 года в результате внезапного нападения специальной группы («партии») под командованием полковника Иоганна Вейсбаха (Johann Bernhard Weißbach, уроженец Богемии, служил в Австрии, в 1707 году перешел на русскую службу в звании полковника и был назначен командиром Сибирского драгунского полка) из корпуса генерала Ренне на лагерь под Смолянами (Смолевичи, Смольяны), где располагался конный отряд Канефера численностью около 200–300 человек, в том числе 50 шведских солдат-драгун и 2 офицера[93] (история этого эпизода Северной войны в действительности заслуживает отдельного исследования, поскольку в плен был взят фактически руководитель армейской разведки шведов, располагавший ценнейшей информацией о планах шведского Главного командования). Подполковник Канефер, пользовавшийся большим расположением короля Карла – генерал-адъютант с 1706 года, характеризовался как смелый кавалерийский командир, умело организовывавший диверсионные и разведывательные конные рейды. В частности, русские источники отмечают его удачные действия при организации переправы шведской армии через Березу[94]. Поэтому, вероятно, именно его пленение привело к снижению эффективности действий шведской иррегулярной конницы. Обмен Канефера на русских военнопленных организован не был, так что он оставался в плену до окончания Северной войны (вначале Канефер был любезно принят в Москве комендантом князем Матвеем Петровичем Гагариным, но затем вместе с бывшим комендантом Нарвы генералом Хеннингом Горном обвинен в шпионаже и помещен под стражу (царь Петр обвинил его в сокрытии «под божбою» планов короля Карла о повороте шведской армии в Украину, хотя ко времени пленения Канефера таких планов еще не существовало[95]), потом выслан в Тобольск, поскольку русское командование опасалось попыток побега с его стороны, а после обвинения Сибирского губернатора князя Матвея Гагарина в попытке организовать переворот с помощью военнопленных-шведов – заключен в крепость в Санкт-Петербурге (освобожден оттуда в декабре 1723 года по ходатайству герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского (герцог Голштинский, Karl Friedrich, Herzog zu Holstein-Gottorp), находившегося в России в связи с намерением сочетаться браком с дочерью Петра I, цесаревной Анной Петровной[96])).

Наряду с этим здесь также следует указать и на другой субъективный фактор – психологию восприятия местным православным населением протестантов-шведов. Помимо увеличения количества легкой конницы и пленения Канефера, местные условия в православных Белоруссии и Украине, в отличие от католической Польши, благоприятствовали ведению агентурной работы в интересах русских (как писал Меншикову сам царь: «… с помощью шпигов (лучше, чем попы, не придумать)…»[97]), поэтому царское командование было хорошо осведомлено о движениях шведской армии (некий православный поп Елисей из Мстиславля был послан русским командованием на разведку в Могилев и успешно выполнил порученную ему шпионскую миссию). Это позволяло заранее занимать укрепленные пункты на пути шведов; навязывать противнику бои местного значения и устраивать засады; блокировать переправы через реки и уничтожать переправочные средства; уничтожать продовольственные и иные запасы в районах по направлению продвижения шведской армии. В результате шведы тратили время и силы на штурмы и обходные маневры, теряли в стычках людей и расходовали боеприпасы, лишались возможности организовать снабжение.

Русские отряды внезапно атаковали части шведской армии при Черной Натопе (Добром), Пирятине, Красном и Колядине, Раевке, Опошне, Рашевке, Краснокутске и Городне, в Старых Сенжарах, под Петровкой; блокировали переправы через Десну и Ворсклу; упредили шведов в занятии Мглина, Стародуба, Батурина; уничтожили переправочные средства по Днепру. При этом гибель или тяжелое ранение каждого хорошо обученного солдата-профессионала для шведов были невосполнимыми, а русские, невзирая на любые потери, получали все возрастающий численный перевес. Так, за период с 1701 по 1708 гг. штатная численность русской армии возросла с 40 до 113 тыс. военнослужащих (реальная укомплектованность частей в целом соответствовала штатным нормам несмотря на непрерывное дезертирство, объяснявшееся принудительным характером набора в армию – по оценке английского посла Витворта, в 1707 году, несмотря на отсутствие активных боевых действий, из 30 тыс. военнослужащих драгунских полков осталось только 16 тыс., а из 11 пехотных полков в Москве за два месяца дезертировали в среднем по 200 человек из каждого полка[98]; по данным, которые приводит В. Молтусов, за период с 1705 по 1709 гг. было произведено пять рекрутских наборов приблизительно по 30 тыс. человек каждый, из которых до трети людей выбывало из строя в результате бегства и болезней, так что за пять лет русская армия понесла небоевые потери в количестве около 50 тыс. человек[99]; соответственно, в русской армии имели место, например, и такие потери как смерть рекрутов от голода и болезней до прибытия к месту службы, куда их доставляли в кандалах, а в пути содержали по тюрьмам и острогам[100]; с 1712 года рекрутов стали насильственно метить – на руке выкалывали крест, то есть русская регулярная армия по существу являлась армией рабов – оторванный от земли крепостной крестьянин переходил из-под власти помещика в рабство к воинскому начальнику[101]).

При этом ничего нового стратегия русского командования не представляла. Аналогичной манеры ведения боевых действий придерживался еще византийский стратег Велизарий в войне с готами в Италии. С помощью легкой конницы он лишил подвоза большое войско готов, осаждавшее Рим, после чего, вследствие голода и вынужденного питания недоброкачественными, испорченными продуктами, среди готов началась эпидемия[102]. Однако, в отличие от царя Петра и его генералов, Велизарий постоянно и последовательно уклонялся от крупных боевых столкновений, требовавших привлечения основных сил его армии.

Таким образом, в ситуации стратегического отступления противника, дополненного последовательным разорением местности и активными действиями многочисленной русской иррегулярной конницы, шведская армия оказалась в сложной оперативно-стратегической обстановке. Положение шведов характеризовалось, во-первых, постоянным сокращением численности личного состава; во-вторых, затруднениями с получением основных предметов снабжения, фуражировкой и сбором запасов продовольствия; в-третьих, отсутствием полных и достоверных сведений о противнике при невозможности скрыть собственные передвижения, что позволяло русским блокировать шведские маневры. В это время, в момент отказа от дальнейшего продвижения на Москву через Смоленск и поворота в Северскую землю Украины, шведское командование должно было адекватно оценить ситуацию и принять решение об изменении стратегического плана кампании. Однако продолжение упорного поиска дороги к Москве при четком осознании малочисленности людских и материальных ресурсов показывает, по мнению В. Молтусова, что дальнейшие военные операции шведов приобрели авантюристический характер[103]. Таким образом, целенаправленно примененная русскими стратегия «истощения» и окружения противника завесой иррегулярной конницы привела к тому, что шведы не добились поставленной цели, но шведское командование, то есть прежде всего король Карл XII, приняло стратегически ошибочное решение о продолжении ведения кампании по той же схеме, вследствие чего в ходе военных действий наступил перелом в пользу русской стороны.

Этот перелом в войне явно обозначился в сентябре 1708 года, после того как русским удалось добиться крупного успеха в битве под Лесной против отдельного шведского корпуса под командованием генерала Адама Левенгаупта.

§ 1.3. Битва под Лесной

Лифляндский и Курляндский губернатор генерал Адам Людвиг Левенгаупт, командовавший войсками в Лифляндии (нем. Livland, одно из наименований Ливонии, обозначавшее северную часть Латвии и южные районы Эстонии) и Курляндии (западная Латвия), хорошо зарекомендовал себя в ходе боевых действий на прибалтийском театре Северной войны, где шведы после битвы под Нарвой терпели одну неудачу за другой. Так, в 1703 году он одержал победу у деревни Салаты (Saladen, лит. Салочай в 65 км к югу от Митавы, Mitau, лат. Елгава) над вчетверо превосходящим его силы русским отрядом в составе стрелецких частей, смоленского конного ополчения и литовской конницы, а в 1704 году разбил примерно такой же по составу и вдвое превосходящий по численности отряд при городе Якобштадт (латв. Екабпилс на реке Даугаве). Это были победы, одержанные регулярными шведскими войсками над иррегулярными военными формированиями противника, но 15 июля 1705 года Левенгаупт разбил под Гемауэртгофом (Gemäuerthof, Мур-Мыза, на реке Свете в 30 км к югу от Елгавы) крупный русский корпус фельдмаршала Шереметева (всего 8 драгунских полков и 3 пехотных полка – около 9 тыс. солдат и офицеров при 13 орудиях[104]), пытавшийся отрезать шведские силы в Прибалтике от находившейся в Польше армии Карла XII.

Как следует из весьма неполных описаний этой битвы[105], Левенгаупт, в распоряжении которого находились около 7 тыс. солдат и офицеров пехоты и кавалерии при 12 орудиях, в ходе боя преднамеренно или случайно произвел такой же маневр, как прусский король Фридрих II в сражении при Хотузице (Chotusitz) 17 мая 1742 года. Традиционно построившись в две линии с пехотой в центре и конницей на флангах, шведы завязали бой с русской кавалерией, составлявшей большую часть сил Шереметева, а затем отступили, открыв свой обоз, который и бросились грабить русские драгуны, попавшие при этом под огонь развернувшейся в обратную сторону второй линии шведской пехоты. Последовавшая затем удачная контратака шведской кавалерии позволила отбросить русскую конницу на собственную пехоту, которая, оставшись без поддержки, также была вынуждена отступить. В результате русские потеряли до 1600 солдат и офицеров убитыми (по другим данным 1904 человека) и 1200 ранеными, а также 13 пушек[106].

Учитывая эти успехи, 8 июня 1708 года Адам Левенгаупт получил приказ короля Карла XII собрать запасы предметов снабжения, сформировать воинский корпус и выступить на соединение с главной шведской армией в Белоруссии в районе Березины Пацовой на реке Березина (приказ был подписан в Радошковичах 25 мая). В соответствии с данным приказом, корпус из 13 тыс. солдат и офицеров (17 батальонов пехоты, из которых 12 батальонов в составе 6 пехотных полков – 8 тыс. военнослужащих, по 3 рейтарских и драгунских полка и 3 отдельных драгунских эскадрона – 2 тыс. рейтар и 2,9 тыс. драгун, 50 разведчиков-поляков в отдельной конной роте, 50–100 артиллеристов и саперов и 16 артиллерийских орудий, из которых 10–11 трехфунтовых и 5–6 шестифунтовых пушек[107]) двинулся в поход из Риги 15 июля в сопровождении обоза, насчитывавшего около 7–8 тыс. повозок (при этом от 3 до 3,5 тыс. солдат и офицеров оставалось в гарнизонах в Курляндии и Лифляндии[108]: три пехотных полка и кавалерийский эскадрон под общим командованием генерала Рудольфа Функена (Функ, Rudolf Funck)). Предварительно Левенгаупт написал королю письмо с «отговоркой», что выполнить прямой приказ и выступить в начале июня невозможно из-за трудностей со сбором войск и предметов снабжения для них, а также указал, что после ухода его корпуса Курляндия и Лифляндия остаются открытыми для нападений русских.

8 июля король Карл занял Могилев и здесь дожидался приближения корпуса Левенгаупта, поскольку по расчетам на путь длиной около 700 км от Митавы до Могилева корпус должен был потратить около полутора месяцев, проходя в среднем по 15 км в сутки, то есть прибыть 25–30 августа[109]. Однако генерал потратил месяц на путь в 230 километров, делая не по 15, а по 8–9 километров в день (в 1812 году в тех же местах 50-тысячный французский корпус маршала Луи-Николя Даву (Louis-Nicolas Davout) с большим обозом преодолел 200 км за 6 дней; нормальная скорость марша пехоты в период Северной войны считалась равной 20–25 км в сутки, а форсированная – 45–50 км)[110]. Две недели, начиная с 16 августа, Левенгаупт провел в Долгинове (около 90 км к северу от Минска, причем в это же время колонна его корпуса под командованием генерала Стакельберга достигла Березины Пацовой, первоначально назначенной королем Карлом для соединения корпуса со шведской армией) якобы из-за починки тележных колес, которые по его же упущению не позаботились заблаговременно укрепить («оковать») железными шинами, а когда к нему здесь присоединился шедший из Ревеля Лифляндский вербованный драгунский полк Шлиппенбаха, дал ему еще неделю на отдых (шефом полка был генерал Вольмар Антон Шлиппенбах, находившийся в это время при главной шведской армии, поэтому частью командовал подполковник Арвид Юхан Каульбарс (Arvid Johan Kaulbars). – П. Б.). Впоследствии генерал объяснял задержку продвижения какими-то беспорядками среди солдат[111].

В действительности, во-первых, первоначальная численность телег и повозок в обозе корпуса не должна была превышать 4,5 тыс. единиц, поскольку допускалось иметь 1300 повозок с полуторамесячным запасом для главных сил шведской армии и не более 150–200 повозок с трехмесячным запасом предметов снабжения для каждого из полков[112] (каждая из восьми рот любого пехотного полка должна была иметь всего 10 провиантских фургонов с 40 упряжными лошадьми и неприкосновенным запасом провианта на три месяца). Однако на деле общее количество повозок оказалось в 1,5–2 раза большим как из-за того, что солдаты и офицеры взяли с собой личный транспорт (например, прапорщик Роберт Петре указывает, что Хельсингский пехотный полк имел по 15 повозок на роту, а также от одной-двух до четырех повозок на каждого офицера полка, всего 135 повозок и 594 лошади; для сравнения – личный багаж короля Карла XII занимал всего две повозки[113]), так и потому что в пути к корпусу присоединились многочисленные торговцы и маркитанты, продававшие солдатам и офицерам алкоголь и табак, а также проститутки («нанятые на стороне распутницы»). Кроме этого, вместе с частями корпуса двигались стада скота и табуны лошадей (тот же прапорщик Петре указывает, что для обеспечения Хельсингского полка в походе им было реквизировано у крестьян и доставлено к месту расквартирования полка 1230 голов рогатого скота, 75 лошадей и стадо телят).

Соответственно, во-вторых, корпус на марше оказался рассредоточен в полосе до 100 километров по протяженности и ширине, двигаясь двумя растянутыми колоннами (одной из колонн командовал сам Левенгаупт, а другой – генерал Стакельберг), чтобы обеспечить наиболее выгодные условия для проведения реквизиций («контрибуций») продовольствия и фуража у местного населения (как свидетельствует Роберт Петре, поисковые партии Хельсингского полка рассылались для сбора «контрибуции» в стороны на 12–15 миль от основной колонны, благодаря чему он с отрядом солдат однажды нашел в лесу и отнял у местных крестьян 248 голов крупного рогатого скота, 270 овец и 62 лошади; по информации лейтенанта Уппландского полка Фредерика (Фридриха) Вейе (Fredrik Kristian Weihe), с одного только литовского городка Вильда офицерами Уппландского полка было получено 1300 рейхсталеров деньгами, 200 локтей сукна, 280 штук воловьих шкур, 600 пар чулок и 130 пар окованных колес). Иными словами, все солдаты и офицеры корпуса выступили в поход, рассчитывая грабить по пути, поэтому и захватили дополнительные повозки (к середине августа прапорщик Петре, выступивший в поход в июле с четырьмя лошадьми, имел их уже двенадцать голов), но командующий корпусом этому не препятствовал, как не препятствовал и присоединению к корпусу «нестроевого элемента».

Однако, как следствие из сложившейся ситуации, Левенгаупт стал терять контроль над командованием и личным составом корпуса. Левенгаупт отмечает, что каждый полковник или командующий офицер начал постепенно желать быть сам себе командиром, коль скоро он отходил в сторону, отдыхал и потом вновь самовольно двигался; каждый самовольно брал все, что находил; не избежали и грабежей, так что крестьяне убегали со всем имуществом в леса. Каждый полк старался быть первым и большей частью оставлял после себя все разграбленным и разрушенным, так что те, кто приходил после них, ничего не находили для людей или лошадей. Генерал-майор Стакельберг сам был одним из тех, кто всегда шел на пять, шесть и более миль впереди всех остальных полков и везде захватывал самое лучшее с помощью конной роты из своих солдат, устроенной для этой цели.

Учитывая сложившуюся ситуацию, генерал Левенгаупт периодически нуждался во времени для сбора частей и укрепления дисциплины в своем корпусе, который к тому же на 2/3 состоял из военнослужащих финского и прибалтийского происхождения[114]. Как показали последующие события, это ему мало удалось. По мнению А. Констама, летаргическая медлительность Левенгаупта, проявленная при движении его корпуса с обозом на соединение с главными силами шведской армии, несправедливо считается причиной всех последующих бедствий шведов, поскольку такая оценка не учитывает все те проблемы в области снабжения корпуса, с которыми пришлось столкнуться Левенгаупту, остававшемуся хотя и надежным командиром, но лишенным харизматической привлекательности для своих солдат и офицеров[115].

С другой стороны, в дальнейшем фельдмаршал Реншельд и другие старшие офицеры шведской армии обвиняли Левенгаупта, что он потерял время и подставил свой корпус под удар противника из-за утраты контроля над личным составом в связи с чрезмерным увлечением «контрибуциями», то есть грабежом населения. Характерно, что, по свидетельству Даниела Крмана, сам Левенгаупт в ходе бегства после битвы под Лесной потерял в обозе денег и ценностей на сумму около 60 тыс. рейнских флоринов, чем был очень удручен (Левенгаупт также указывает, что он был вынужден бросить экипаж и раздать своих обозных лошадей солдатам пехоты, чтобы никто не посмел обвинить его в пренебрежении интересами солдат ради личной выгоды). Второй по званию и должности в корпусе офицер – генерал Берндт Стакельберг (Штакельберг, Berndt Otto Stackelberg, эстляндский дворянин, в 1688–1690 гг. служил в составе шведских войск в Нидерландах, участвовал в нескольких военных кампаниях во Франции, в ходе Северной войны был в битвах и сражениях под Нарвой, Двиной, Якобштадтом, Биржами, Гемауэртгофом, Лесной и Полтавой), письменно жаловался королю Карлу XII на то, что продвижение корпуса задерживается из-за реквизиций, которым потворствует Левенгаупт. Особых последствий это не имело, кроме того, что Левенгаупт и Стакельберг вступили в затяжной конфликт между собой, вследствие чего Стакельберг под различными предлогами не выполнял или отменял распоряжения Левенгаупта, в том числе и в ходе битвы под Лесной. По мнению самого Левенгаупта, Стакельберг распространял о нем всякие слухи (например, что он специально пытался задержать марш, и только из-за боязни потерять свой пост был все-таки вынужден идти к королевской армии) и одновременно настроил против него некоторых командиров полков и многих других, так что люди стали терять уважение и повиновение.

С другой стороны, Роберт Петре рассказывает об интересном разговоре, который произошел между генералом Левенгауптом и фактическим командиром Хельсингского пехотного полка подполковником Кристианом (Хансом) Брюкнером (Christian Brückner) во время стоянки корпуса в Долгинове (командиру Хельсингского полка полковнику Георгу (Йоргу) Кноррингу (Georg Knorring) в начале августа удалось отпроситься домой, и он уехал обратно в Ригу). Согласно информации Петре, он был очевидцем того, как Брюкнер обвинил Левенгаупта в мздоимстве – Хельсингский полк во многих местах не мог реквизировать для себя предметы снабжения из-за того, что Левенгаупт выдавал местным зажиточным землевладельцам свидетельства об уплате «контрибуции» в пользу Уппландского пехотного полка, шефом которого являлся сам Левенгаупт, после чего от дальнейших поборов они освобождались. В ответ Левенгаупт попытался оправдаться тем, что свидетельства выдавались для защиты от дезертиров и мародеров, на что Брюкнер смело возразил, что в округе нет других мародеров, кроме тех, кого послал Его Королевское Величество Карл XII. При этом Брюкнер заметил, что он снял копии с выданных Левенгауптом свидетельств и направит их королю для проверки.

В то же время сам король Карл, не дождавшись подкреплений, 15 августа двинулся из Могилева на восток к реке Сож, а затем прямо на Смоленск, отвлекая своим движением внимание противника от разбойничающего в Белоруссии корпуса Левенгаупта (10 сентября русский отряд из 300 драгун и 500 казаков сжег Могилев, где сгорело более 1700 домов, причем заодно русские заживо сожгли в католическом монастыре 40 больных шведских солдат, оставленных в городе для лечения[116]). Корпус в конце августа находился все еще в районе Долгиново, на расстоянии примерно 250 км от Могилева, и выступил оттуда только 31 августа – 1 сентября. К 11 сентября шведская армия достигла села Стариши и продвинулась еще восточнее, остановившись под Татарском, приблизительно в 70 км юго-западнее Смоленска. 29 августа и 5 сентября король посылал гонцов к Левенгаупту с требованиями поторопиться, однако, получив первый приказ, генерал простоял в Черее три дня, вновь собирая отставшие части и подразделения и обоз (по свидетельству Роберта Петре, здесь же шведские войска производили очередные реквизиции скота и фуража, поскольку окрестные земли принадлежали противникам короля Лещинского – роду литовских князей Огинских), а получив второй – неделю[117] (с 8 по 15 сентября, хотя какой-то польский священник доставил Левенгаупту в Черею записку от генерала Юхана Мейерфельдта с просьбой поторопиться).

При этом, хотя по свидетельству прусского атташе при шведской армии подполковника Давида Зильтмана шведское командование уже 3 сентября получило от русских дезертиров информацию о приготовлениях противника к нападению на корпус Левенгаупта, в шведской армии под Старишами почти окончились запасы продовольствия и фуража – хлеба солдатам не выдавали три недели[118]. После совещания с высшим руководящим составом – Реншельдом, Пипером, Мейерфельдтом и Гилленкроком, 14 сентября король направил известие Левенгаупту о перемене операционного направления, приказав идти вслед через Пропойск или другим маршрутом прямо к Стародубу, а 15 сентября шведская армия выступила в Северскую землю (первым до рассвета 15 сентября двинулся авангард в составе 2 тыс. солдат и офицеров пехоты и 1 тыс. драгун при 6 орудиях под общим командованием генерала Андерса Лагеркруны, который в итоге заблудился и не решил поставленной перед ним задачи по овладению районом Мглин, Почеп, Стародуб, что позволило бы шведам контролировать Северскую землю Украины). Поскольку к 15 сентября курляндский корпус находился на расстоянии всего около 90–95 км от района Стариши, Татарск, и 30–35 км западнее Днепра, то А. Констам отмечает, что, долго ожидая войска Левенгаупта, Карл XII в итоге так и не нашел времени их дождаться[119].

По мнению В. Артамонова, роковой шаг к пропасти, обусловивший конечное поражение шведской армии во всей кампании, был сделан Карлом XII ночью 14 сентября, причем существует версия, что на это решение повлияло ложное сообщение, будто бы корпус Левенгаупта уже переправился через Днепр[120]. Послания от короля прибыли только 16 и 17 сентября, хотя курьеры утверждали, что в пути они были сутки. Это дало основания Левенгаупту впоследствии утверждать, что фельдмаршал Реншельд специально задержал отправку почты, а задержка привела его к неверному решению продолжать путь корпуса с обозом по прежнему маршруту[121]. С другой стороны, по информации Гилленкрока, курьер, посланный к Левенгаупту с картой, где был проложен новый маршрут для корпуса, ни с чем вернулся 19 сентября в Кричев (куда пришли 18 сентября главные силы шведской армии), поскольку вражеские войска перекрыли все промежуточные дороги[122].

Получив информацию («от одного еврея»), что Могилев сожжен русскими, а район между Череей и Могилевом опустошен, Левенгаупт двинулся в направлении Шклова, чтобы там переправиться через Днепр выше по течению. Ответ Левенгаупта королю с уверениями, что он выполнит полученный приказ, хотя, вероятнее всего, будет при этом атакован большими и лучшими силами противника, один из присланных курьеров доставил обратно Карлу XII тогда, когда шведская армия уже переправилась через реку Сож.

В то же время царь Петр еще 10 сентября узнал от шпионов («шпиков») о приближении крупного шведского отряда с обозом и решил его уничтожить (хотя замысел напасть на корпус Левенгаупта появился еще на военном совете в Мстиславле 1 сентября 1708 года[123]). На военном совете русского командования, состоявшемся 13–14 сентября 1708 года в деревне Соболево в 35 км к югу от Смоленска, было запланировано провести для этого специальную операцию. Поскольку информация о численности шведов оказалась неточной – по показаниям перебежчиков царю передали, что противник насчитывает около 8 тыс. человек[124], то для данной операции был сформирован сравнительно небольшой корпус, или так называемый «летучий корволант» (фр. «corpus volant», «летучий корпус», названный так из-за своей повышенной подвижности, поскольку солдаты пехотных частей, включенных в корпус, а также артиллеристы передвигались верхом на лошадях, как и драгуны; в армии Петра I первый опыт создания основы для такого объединения имел место летом-осенью 1707 года, когда подполковник Преображенского полка Марк Кирхен получил приказ царя отправить некоторые подразделения в Польшу конным порядком[125] (Mark Kirchen, по свидетельству Мартина Нейгебауэра, за какую-то провинность царь Петр однажды лично избил его и плюнул в лицо. – П. Б.)).

В состав корпуса вошли 10 батальонов пехоты (по 3 батальона Лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков (1556 и 1664 чел.), 3 батальона Ингерманландского и один батальон Астраханского полков (1610 и 319 чел.) – 5149 солдат и офицеров, а также гренадерские роты Преображенского, Ингерманландского, Нижегородского и Ростовского полков и Лейб-регимента – около 500–600 военнослужащих) – 5700 солдат и офицеров, 9 драгунских полков (Владимирский, Вятский, Невский, Нижегородский, Ростовский, Сибирский, Смоленский, Тверской, Троицкий полки) и 3 отдельных эскадрона Лейб-регимента князя Меншикова – 7792 солдата и офицера, а также 900–1300 казаков, всего около 14,5 тыс. человек, при 19 трехфунтовых и 11 двухфунтовых полковых орудиях[126].

По поводу численности «корволанта» генерал Левенгаупт отмечает, что в десяти батальонах четырех указанных выше элитных русских полков насчитывалось не менее 9 тыс. солдат и офицеров, что вместе с драгунами и казаками позволяет оценить общую численность «корволанта» в размере не менее 17–18 тыс. человек. В связи с этим интересна информация В. Артамонова, что, согласно показаниям русских пленных, взятых шведами под Лесной, в ходе непрерывной погони за корпусом Левенгаупта очень много лошадей пало или вышло из строя, в частности, в Преображенском полку таких было 278 голов[127]. Поэтому, даже учитывая наличие запасных лошадей, численность «корволанта» должна была уменьшиться из-за оставшихся пешими и отставших солдат и офицеров. Вместе с тем русское командование изначально предполагало усилить «корволант» кавалерийским отрядом генерала Бауэра из 8 драгунских полков (около 5000 солдат и офицеров и 1200 казаков), располагавшимся в районе Кричева, а также пехотной дивизией генерала Николаса Вердена из 8 пехотных полков (около 7300 солдат и офицеров Каргопольского, Киевского, Копорского, Нарвского, Новгородского, Пермского, Устюжского и Ямбургского полков), сосредоточенных под Моготово, к югу от Смоленска[128]. Учитывая соединение «корволанта» с отрядом генерала Бауэра, большинство современных событиям периодических изданий в Европе определяли численность шведов под Лесной в количестве 14 тыс. солдат и офицеров, а русских – 24 тыс.[129], что является, вероятно, наиболее достоверной оценкой.

Установление местонахождения шведского корпуса производилось генералом Бауэром, который с 11 сентября активно высылал для этого крупные поисковые отряды из драгун и казаков. При этом Бауэр полагал, что король Карл двинется навстречу Левенгаупту, поэтому предлагал царю немедленно придать его кавалерийскому корпусу несколько пехотных полков, с которыми он всеми силами нападет на корпус Левенгаупта, уничтожит его обоз и угонит стада скота, лишив тем самым главную армию шведов возможности продолжать продвижение к Смоленску[130]. Однако царь оставил главные силы пехоты под командованием фельдмаршала Шереметева, приказав ему 15 сентября двигаться вслед за шведской армией в направлении Кричева.

Левенгаупт, выполняя приказ короля двигаться на Пропойск (Славгород), 21–22 сентября переправился по понтонному мосту на восточный берег Днепра у Шклова, причем предварительно якобы подослал прямо в русский «корволант» в качестве проводника своего агента, который дезинформировал противника о времени и месте шведской переправы[131]. Поэтому «корволант» двинулся к Орше (до этого уже сожженной русскими) и начал переправляться через Днепр, оказавшись на 30 км севернее шведов. Только показания местных жителей – мелкого дворянина (шляхтича) по фамилии Петрокович, который видел переправу шведов и стал новым проводником для «корволанта», позволили русскому командованию определить приблизительное местонахождение и направление движения шведского корпуса и организовать преследование. Вся эта ситуация известна только по русским источникам – из так называемой «Гистории Свейской войны», крайне тенденциозного официального труда, готовившегося уже после окончания войны под редакцией самого царя с целью прославления воинского искусства Петра I и силы русского оружия[132]. Соответственно, совершенно невозможно ответить на вопросы, каким образом генералу Левенгаупту и его офицерам в условиях спешного продвижения по совершенно незнакомой местности удалось найти человека, который согласился выполнить самоубийственное задание, поскольку его обман все равно должен был раскрыться, а наказанием за это была смерть – шведского «агента» повесили по приказу царя. Согласно В. Артамонову, в некоторых случаях агентам приходилось вести разведывательную деятельность из страха за судьбу родных и близких, взятых в заложники, но в большинстве случаев шпионами с обеих сторон выступали местные коммерсанты из еврейских общин и местечек, которые имели обширные связи и хорошо знали местность, причем они передавали как достоверные данные, так и неверные и прямо дезинформирующие сведения[133]. Например, Левенгаупт говорит в своих воспоминаниях, что 20 сентября к нему прибыл еврей, который добровольно сознался, что ведет разведку по заданию самого царя Петра и Меншикова, причем сообщил, что русские концентрируют свои силы в Чаусах, Горках и Романове, в непосредственной близости от Шклова.

Поэтому нам представляется более вероятным, что за агента шведов был принят ни в чем не виновный местный еврей-коммерсант, взятый просто для того, чтобы показывать дорогу, а ложная информация о движении шведского корпуса поступила от перебежчиков или пленных (как указывает В. Артамонов, в ходе преследования шведского корпуса под Шкловом, Копысью и Белицами русскими были взяты в плен 32 человека из его состава[134]). Та же «Гистория Свейской войны» говорит о «языках» из корпуса Левенгаупта, которые допрашивались царем в селе Григорково[135]. Перебежчики и пленные добросовестно рассказывали то, что им было известно или представлялось известным, но в большинстве случаев они были плохо информированы о планах своего командования, которые часто менялись вместе с изменениями оперативной ситуации. Хотя именно в расчете на такой случай Левенгаупт мог еще и сознательно распространять среди солдат ложные слухи о направлении движения корпуса. Выявив недостоверность полученных сведений (благодаря сообщению Петроковича), крайне подозрительный и склонный к шпиономании царь Петр немедленно решил, что в его корволанте находится подосланный шведами агент, тем более что он сам широко использовал при ведении войны агентурный метод. Следуя требованиям царя найти агента, в качестве такового, видимо, решили представить еврея-проводника, что было обычной практикой как для русских, так и для шведов, поскольку это позволяло получать с евреев деньги в качестве возмещения вреда, принесенного «шпионской» деятельностью. Например, евреи из города Вильно во время пребывания там царя Петра с 28 января по 3 февраля 1708 года «обещались … посылать от себя шпигов и в том … дали письмо» осведомлять русское командование о передвижениях шведов, но после солгали, в связи с чем на «виленских жидов» был наложен крупный денежный штраф. Шведский лейтенант Вейе указывает, что в литовском городе Оникшки были арестованы три еврея, которые шпионили против шведов и которые за такое «баловство» были оштрафованы на тысячу рейхсталеров.

Впоследствии данная ситуация получила свое развитие, утвердив царя Петра в мысли подослать реального, а не мнимого агента под видом перебежчика в шведский лагерь под Полтавой для того, чтобы спровоцировать Карла XII атаковать русскую армию.

По русским источникам следует («Книга Марсова или Воинских дел…»), что в первых стычках с арьергардами шведов были взяты пленные, которые показали реальную численность корпуса Левенгаупта, хотя до этого разведка царя определила его состав в размере 8–10 тыс. человек[136]. Поэтому Петр немедленно распорядился выдвинуть на направление преследования резервы: кавалерийский корпус генерала Бауэра получил приказ идти на Пропойск для соединения с главными силами «корволанта», оставив отряд бригадира Фастмана для блокирования переправ через реку Сож, а пехотная дивизия генерала Вердена – в направлении на Чаусы.

С другой стороны, перейдя через Днепр, корпус Левенгаупта стал по-прежнему медленно продвигаться в направлении к Пропойску, причем, 23 сентября Левенгаупт опять задержал войска на месте, чтобы собрать отставшие части и обоз. По информации В. Артамонова, проводник, взятый шведами в Шклове, обманул их и дважды заставил переходить через реку Реста, хотя настоящая дорога на Пропойск шла вдоль правого берега, нигде не пересекая Ресту[137]. Все эти задержки крайне облегчали русскому командованию ведение разведки и преследование шведов.

С 23 сентября мелкие русские кавалерийские партии начали тревожить шведов, а 25 сентября царское командование окончательно убедилось, что перед ними действительно корпус Левенгаупта. Соответственно 27 сентября русский авангард – 20 эскадронов драгун и казаки, всего около 4 тыс. человек, серьезно атаковал арьергард шведов у деревни Долгий Мох (Долгие Мхи) при второй переправе через реку Реста. Подойдя к реке в районе указанной деревни около 8–9 часов утра, Левенгаупт приказал Стакельбергу обеспечить переправу корпуса силами арьергардного отряда с двумя пушками, затем отойти за Ресту и разрушить за собой мост (мельничную дамбу) через реку и прилегающую болотистую пойму, после чего препятствовать наведению мостов и переправе противника[138]. Царскому авангарду пришлось выдвигать свою артиллерию – пять полковых двухфунтовых пушек[139] – и под ее прикрытием с 12 до 16 часов дня предпринимать попытки пересечь реку по топкому и мелководному месту ниже дамбы по течению, что сделать русским так и не удалось. Только когда шведы отступили, русские частично восстановили мост, перевели по нему авангард, и преследование продолжилось. Шведский арьергард в составе двух батальонов Хельсингского пехотного полка и Аболандского пехотного батальона вновь вынужден был остановиться и ружейным огнем до ночи отбивать нападения противника. В то же время главные силы шведского корпуса подошли к деревне Лесная, в 12 км к северу от Пропойска, а русский «корволант» перешел Ресту по двум наведенным мостам и полностью сосредоточился в районе деревни Долгий Мох.

В. Артамонов справедливо замечает, что Левенгаупт имел возможность выиграть время, пожертвовав частью арьергарда, для чего оставить на позициях под деревней Долгий Мох два драгунских полка с артиллерией, которые могли бы надолго задержать переправу русских, а потом бросить пушки и попытаться уйти налегке вдогонку за главными силами[140]. Именно так действовало бы русское командование, привыкшее не считаться с потерями, но генерал Левенгаупт стремился спасти всех своих людей, и тем более он не рассчитывал решить поставленную Главным командованием задачу за счет жизни своих подчиненных. Напротив, в сложившейся ситуации генерал выбрал не самый выгодный, но безукоризненный с точки зрения офицерской чести вариант лично дать бой противнику.

В связи со все возрастающей угрозой мощной вражеской атаки на марше, Левенгаупт, прислушавшись к совету генерал-квартирмейстера лейтенанта Юхана (Иоганна) Браска (Johan Brask), решил остановить войска и дать преследователям бой на позициях под Лесной, предварительно отправив к Пропойску две трети обоза (около 5 тыс. телег) в сопровождении 5–5,5 тыс. солдат и офицеров. В качестве опорного пункта, усиливавшего оборону позиции, шведами был сооружен вагенбург из повозок и фургонов, опоясавший деревню Лесная и примыкавший флангами к протекавшей в тылу позиции речке Леснянке.

Как отмечает В. Артамонов, из-за усталости людей и лошадей Левенгаупт вынужден был отвергнуть предложение подполковника Уппландского пехотного полка Юхана Ментцера (Johan Mentzer) не задерживаться у Лесной, но продолжить движение к Пропойску в ночь с 27 на 28 сентября, чтобы оторваться от преследования противника[141]. В результате, отказавшись ранее давать бой в хороших или хотя бы сносных условиях, Левенгаупту пришлось вести битву в невыгодной обстановке на стесненной местности у Лесной. При этом он пренебрег возможностью усилить свою позицию полевыми укреплениями и инженерными сооружениями, ограничившись вагенбургом из обозных повозок, который шведы, по существу, так и не использовали в бою, за исключением укрытия там раненых и нестроевого состава.

С рассветом 28 сентября первым к Пропойску был отправлен отряд из 200 человек под командованием майора Хельсингского полка Арендта Герттена (Arendt Johan Gertten, погиб в Полтавской битве в звании подполковника в группе генерала Рооса), чтобы расчистить завалы и засеки, сделанные русским отрядом генерала Инфланта еще в июле и августе месяце, а за ним около 4 часов утра двинулся обоз. Причем каждому из офицеров было приказано вдвое сократить свой транспорт, а лишние повозки и фургоны уничтожить. Вначале с обозом были отправлены всего 300 пехотинцев и 400 драгун – Нюландский пехотный батальон подполковника Ханса Лейона (Hans Georg Leijon) и Эзельский драгунский эскадрон под командованием майора Маттиаса Гигинга (Matthias Giging), но командир этого отряда подполковник Карл Мейерфельт (Carl Fredrik Meijerfelt, в походе командовал отдельным Эстерботтенским пехотным батальоном, погиб под Полтавой в группе генерала Рооса) ошибочно сообщил о наличии крупных сил противника под Пропойском (Мейерфельт столкнулся с одним из рассеянных по округе отрядов казаков и калмыков), поэтому Левенгаупт до 8 часов утра успел дополнительно отправить к обозу Бьернеборгский пехотный полк и два кавалерийских полка – Аболандский рейтарский и Лифляндский драгунский полк Шрейтерфельта, а также Лифляндский и Карельский драгунские эскадроны (по информации Роберта Петре, с ними была отправлена и часть артиллерии). В связи с данным решением Левенгаупта, который объяснил его своими опасениями по поводу удара с тыла, для защиты обоза оказалось сосредоточено явно избыточное количество сил – 1,3 тыс. солдат и офицеров пехоты, свыше 2 тыс. кавалерии и около 1,5–2 тыс. военнослужащих, производивших разбор завалов, а также изначально выделенных различными частями для службы в охране обоза и возничими (с самого начала похода каждый полк должен был удерживать в обозе около 200 своих военнослужащих). В итоге, к 8–9 часам 28 сентября 1708 года у деревни Лесная оставалось немногим более половины сил шведского корпуса: 4 кавалерийских полка, 5 пехотных полков (10 батальонов) и 4 отдельных батальона – всего около 7,5–8 тыс. солдат и офицеров, учитывая около 1 тыс. военнослужащих в обозе. Как показали дальнейшие события, произведенное Левенгауптом разделение сил шведского корпуса оказало решающее влияние на развитие оперативно-тактической ситуации. С объективной стороны, командующий шведским корпусом действительно не знал местности, не имел легкой кавалерии для производства разведки (при корпусе было всего 50 валашских всадников под началом ротмистра Кристофера Буды (Krzysztof Buda)), не был осведомлен ни о планах, ни о местонахождении главных сил противника, поэтому имел все основания опасаться концентрических ударов с разных сторон. Однако тогда неясно, зачем Левенгаупт все-таки отправил часть обоза к Пропойску, причем усилив его охрану, если он все-таки решил встретить русских в районе Лесной.

По оценке В. Артамонова, скорость движения «корволанта» не превышала 5–6 км в час[142], следовательно, не только не превосходила, но уступала скорости движения корпуса Левенгаупта, так что шведы, отступив из-под Лесной и разрушив мост через Леснянку, на берегу которой следовало оставить небольшой арьергард, чтобы задержать русских, имели реальную возможность достичь Пропойска. В Пропойске им, вероятнее всего, в любом случае пришлось бы вступить в сражение с «корволантом», но уже в гораздо более выгодных тактических условиях, имея возможность сосредоточить и развернуть все силы и артиллерию. Таким образом, оперативное решение Левенгаупта остановить корпус для боя под Лесной обоснованно считать неудачным, хотя оно вполне объяснимо, исходя из того объема информации, которым он располагал, оказавшись в крайне сложной ситуации. Другой вопрос, что Левенгаупт даже это свое решение реализовывал нерешительно и половинчато, разделив силы и не произведя практически никакой подготовки к предстоящей битве.

Узнав от конных разъездов, что главные силы шведского корпуса остановились вблизи Лесной, царь двинул туда «корволант» через деревню Лопатичи. Русские выступили из деревни Долгий Мох около 7 часов утра и, пройдя Лопатичи, приближались двумя конными колоннами по разным маршрутам, чтобы ускорить продвижение. В правой колонне, которой командовал сам царь, было 7 пехотных батальонов (сюда вошли оба полка Лейб-гвардии и батальон Астраханского полка) и 3 драгунских полка; левая колонна, во главе с князем Меншиковым, состояла из 3 пехотных батальонов (Ингерманландский полк и батальон Астраханского полка), 3 эскадронов Лейб-регимента и 6 драгунских полков[143]. Как видно, по обыкновению Петр I оставил под своим командованием большую часть пехоты, передав основные силы кавалерии Меншикову. При этом, учитывая примерно равную скорость движения обеих колонн «корволанта», правой колонне русских требовалось пройти до Лесной большее расстояние, чем левой, то есть, конница Меншикова не только должна была раньше встретиться с противником, но и какое-то время вести бой почти без поддержки пехоты. Таким образом, царь повторил ошибку противника, только сделал это «невынужденно», по собственной оплошности, стремясь не упустить шведский корпус, чем предоставил шведам важное тактическое преимущество в начале битвы.

По версии советской и российской историографии, шведский военачальник задумал компенсировать вероятное превосходство русских в силах и средствах за счет умелого использования условий местности и выдвинул 6 пехотных батальонов и 6 орудий на опушку узкого перелеска, через который проходила дорога из Лопатичей к Лесной и далее на Пропойск. Пространство за перелеском – там, где расположились шведы, – было ограничено болотистыми лесами и речкой Леснянкой, поэтому русские не могли развернуть здесь крупные силы. Кроме того, пересеченный рельеф и болотистая почва затрудняли использование кавалерии.

Вместе с тем, поскольку шведы остановились у Лесной вечером 27 сентября на ночевку, то, по свидетельству лейтенанта Фредрика Вейе и прапорщика Роберта Петре, все расположение шведских частей в действительности было хаотичным и непродуманным (полки стояли там и сям, как позволяли возможности), вследствие чего они встретили русских совершенно неподготовленными к битве, а первыми в бой вступили те подразделения, которые оказались ближе всего к противнику. Как указывает прапорщик Петре, это была финская пехота из арьергарда – два батальона Хельсингского полка (швед. Hölsinglands Regemente) и Аболандский батальон (швед. Abolands lantmilisbataljonen), которые прибыли к Лесной около полуночи 27 сентября и заночевали в лесу под открытым небом, даже не расставив палатки. Таким образом, эти три батальона в количестве около 1,5–1,6 тыс. солдат и офицеров встали лагерем в том самом небольшом перелеске, что отделял поляну за перелеском от поля перед деревней Лесной. Остальные силы пехоты и кавалерии шведов вместе с артиллерией были рассредоточены вблизи деревни и на поле перед ней. Фактически шведские войска находились в том порядке, в котором расположились на ночевку вдоль дороги, подходившей к Лесной.

Тем не менее, расчет Левенгаупта, если он имел место, частично оправдался, поскольку, когда левая колонна русских около 9.30–10.00 начала выходить из леса на поле к перелеску и попыталась развернуться в боевой порядок, сделать это русским не удалось. В авангарде колонны Меншикова двигался Невский драгунский полк полковника Колина Кэмпбелла (Kolin Kampbell), который спешил драгун и построил их в линейный боевой порядок, чтобы прикрыть выход из леса («дебуширование», фр. «déboucher», выступление войск из какой-либо теснины – моста, леса, деревни и т. п., на более широкое место) и развертывание остальных сил колонны. В первую линию драгун была выдвинута полковая артиллерия.

В свою очередь шведский арьергард, командовать которым был назначен старший офицер Уппландского пехотного полка подполковник Юхан Ментцер (накануне он командовал авангардом, поэтому 28 сентября была его очередь командовать арьергардом), быстро построился в боевой порядок, после чего шведская пехота около 11 часов решительно атаковала и потеснила спешенных драгун Невского и три батальона Ингерманландского полков (всего 1610 солдат и офицеров пехоты и 604 драгуна[144]), охватив левый фланг царских войск и захватив 2 или 4 полковых орудия. Эта атака парализовала развертывание колонны Меншикова в боевую линию, однако из-за скученности русских частей и плотности их порядков немногочисленная шведская пехота не смогла одним ударом опрокинуть русских (тем не менее, Невский драгунский и Ингерманландский пехотный полки потеряли в битве от 45 до 55 % боевого состава убитыми и ранеными: ингерманландцы – 745 солдат и офицеров из 1610, а невцы – 338 из 604 военнослужащих[145]). Левенгаупт попытался быстро развить достигнутый успех и направил на помощь арьергарду Уппландский третьеочередной пехотный полк (швед. Upplands tremännings Regemente) и Эзельский отдельный батальон (швед. Oselska lantmilisbataljonen) подполковника Юхана Остен-Сакена (Johan Gustaf von der Osten genannt Sacken), поставив во главе этой тактической группы из трех батальонов общей численностью около 1,5 тыс. солдат и офицеров подполковника Кристиана Брюкнера (первого по старшинству среди подполковников, при этом Уппландский полк в бою возглавлял и был убит майор Якоб Вульфен (Jacob Johan Wulffen)) с приказом решительно атаковать противника. Присоединившись к группе Ментцера, Брюкнер удлинил боевой порядок шведских войск, что позволило им попытаться охватить противника с обоих флангов («И, понеже неприятель гораздо силнее был и с левого своего крыла стал фланк занимать…»[146]).

Одновременно генерал Стакельберг, осуществлявший общее командование пехотой, получил приказ собрать и построить оставшиеся части и подразделения, чтобы широким фронтом двинуть их на противника через перелесок – три пехотных полка: Лифляндский (швед. Livländska Regemente, вербованный полк, командир – полковник Аксель Делагарди (Axel De la Gardie), в битве под Лесной полком командовал и погиб подполковник Клаас (Класс) Фрейбург (Klaas (Claes) Jürgen Freiburg)), Смоландский (швед. Smålands tremännings Regemente, третьеочередной полк, командиром которого был полковник Пер Банер (Pehr Banér), оставшийся в Риге, где он умер осенью 1708 года), Финский (Аболандско-Бьернеборгский, швед. Åbooch Björneborgs tremännings Regemente, третьеочередной полк, командиром которого был полковник Георг Юхан Врангель (Georg Johan Wrangel, погиб в битве под Полтавой)), а также два отдельных батальона – Нерке-Вермландский (под командованием подполковника Маттиаса Сталя (Маттиас Густав Сталь-Гольштейн, Matthias Gustaf Staël von Holstein), который был взят в плен и умер в Москве в 1720 году) и Эстерботтенский (его командиром был отправленный с авангардом подполковник Мейерфельт). Сам Левенгаупт направился к Лесной, где приказал охране обоза – около 1 тыс. солдат и офицеров – присоединиться к частям пехоты под командованием Стакельберга.

В этот же момент к месту боя начала подходить правая колонна русского «корволанта», и царь Петр, оценив ситуацию, приказал трем батальонам Лейб-гвардии Семеновского полка поддержать колонну Меншикова. Батальоны Семеновского полка спешивались и с хода вступали в бой по мере развертывания, вероятно, так и не образовав общего боевого порядка, поэтому шведы отбили их контратаку, но силы на поле боя за перелеском уравновесились, и продвижение противника на левом фланге у русских приостановилось. Драгуны и казаки из правой колонны русских начали поиски путей через перелесок для атаки шведов с фланга и тыла.

Теперь все зависело от скорости наращивания сил каждым из противников, но шведам так и не удалось развить успех своей первой удачно начатой атаки, оперативно выдвинув подкрепления от Лесной. Пока бой вели первоначально задействованные Левенгауптом шесть батальонов, русские, лишенные возможности маневрировать из-за своей скученности на поле боя, стали отводить дезорганизованные части не в тыл, а в сторону – в лес, позволяя вступать в бой свежим силам. Затем, видя эффективность таких действий, царь Петр использовал прием, оказавшийся совершенно неожиданным для методически следовавших линейной тактике шведов. Он приказал трем батальонам Лейб-гвардии Преображенского полка ударить по левому флангу шведской пехоты, стоявшей на опушке перелеска, а также занять сам перелесок, чтобы не допустить выхода на поле боя вражеских подкреплений: «… Семеновской полк против оных пришел и в бой вступил, но неприятель так люден был, что и у оного фланку захватывать стал. Того ради послали по Преображенской полк (которого тогда толко 3 баталиона было, а четвертой был, как выше помянуто, на Дону), да баталион Астраханской, которые уже гораздо вправо было отошли для атаки на левое неприятельское крыло, тотчас поворотились и со фланку на неприятеля нападение учинили»[147].

Следовательно, если судить по русским источникам («Гистория Свейской войны»), когда пехота Ингерманландского и драгуны Невского полков едва успели спешиться и еще только строились к бою, шведы внезапно атаковали их и вынудили принять бой в невыгодном положении[148]. Тогда Преображенский и Семеновский полки, а также батальон Астраханского полка, готовившиеся к атаке на левое крыло неприятельской линии (всего около 3,5 тыс. солдат и офицеров), развернулись и не только атаковали шведскую линию с фланга, но также напали с фронта на подходившую к полю боя шведскую пехоту, завязав бой в перелеске и заставив шведов отступить оттуда. Таким образом, русские не позволили шведам образовать сплошную линию фронта по всей длине перелеска, за счет чего шведы могли бы охватить русских с обоих флангов и не дать им развернуться в боевой порядок (см. на схеме).

По всей вероятности, вынужденная действовать в лесу шведская пехота лишилась таких своих преимуществ, как высокий темп ведения залпового ружейного огня и сильный удар сомкнутым строем в ближнем бою. Это подтверждается тем, что в дальнейшем шведам так и не удалось выбить русских из перелеска. По свидетельству лейтенанта Вейе, дав двукратный залп, шведская пехота, пытавшаяся пройти через перелесок, отступила. Однако Левенгаупт объясняет изменение ситуации на поле битвы ошибочным приказом генерала Стакельберга.

По утверждению Левенгаупта, с болью в сердце он обнаружил на поле сражения, что большая часть шведской пехоты сама, без давления противника отходит назад на равнину, где она стояла раньше; некоторые подразделения вообще не давали залпового огня, в особенности полк Банера (полком командовал подполковник Отто Эренберг (Otto Ehrenberg), который впоследствии погиб под Полтавой. – П. Б.), был так растерян, что люди не знали, что им делать, бежали словно стадо баранов, в то время как батальоны, которые пошли в атаку в начале битвы, продолжали стоять под непрекращающимся огнем и, таким образом, оказались полностью брошенными на волю судьбы, потеряв преимущество и отдав инициативу противнику. Позднее выяснилось, что приказ на отступление, вероятнее всего, был отдан генералом Стакельбергом, который пояснил, что шведская пехота при ведении боя в перелеске несла слишком большие потери. Тогда Левенгаупт повторно приказал пехоте войти в лес, чтобы он служил ей таким же хорошим укрытием, как и для московитов. В противном случае противник укрепился бы на том равнинном пространстве, которое имелось за перелеском, прогнав оттуда шведские войска, первыми вступившие в бой. Левенгаупт приказал артиллерии открыть огонь с тем, чтобы задержать противника до момента, когда пехота снова построится в боевые порядки и сможет захватить лес, а командир Финского пехотного полка полковник Георг Врангель получил приказ напасть на противника в лесу всеми силами пехоты и попытаться его оттуда выбить. Однако шведы уже потеряли свое преимущество перед противником, который расположился в двух или трех сильных линиях в глубине леса, и выбить его оттуда оказалось невозможным. В ходе повторных атак шведы потеряли вместе с отбитыми у противника четырьмя пушками еще несколько своих (согласно русским источникам, на данном этапе битвы у шведов было отобрано 8 орудий[149]), причем, хотя отдельные батальоны противника выходили из леса на открытую местность, они большого урона не понесли, ибо всегда снова отводились в лес (русские драгуны, казаки и калмыки, глубоко обойдя оба фланга противника через лес, захватили четыре орудия, выдвинутые на позицию перед вагенбургом и брошенные ездовыми и прислугой при виде приближающейся русской конницы; при этом русским командирам так и не удалось повернуть свою конницу для удара в тыл шведской пехоте, на что впоследствии обратил особое внимание царь Петр[150]). После отступления шведская пехота уже ничего не могла предложить, потому что крайне важно не утратить первый порыв и горячность солдата, a всегда надо пытаться воспользоваться ими. При этом генерал-майор Стакельберг так окончательно и не признался, что отдал приказ на это отступление, о чем нерешительно говорили некоторые офицеры, а его ответ, почему он отступил, прозвучал весьма неубедительно. В то же время шведская кавалерия хорошо сражалась против превосходящих кавалерийских сил противника, которые с самого начала боя справа и слева устремились к обозу и почти начали заходить в тыл пехоте с обоих флангов. Однако шведская кавалерия со шпагами в руках мужественно и удачно отбивала эти налеты и часто загоняла русских всадников глубоко в лес до тех пор, пока их пехота, которой становилось все больше и больше и которая выступала в боевых порядках, не выбивала всадников, в связи с чем они также вынуждены были ретироваться из леса.

В действительности, как отмечает Роберт Петре, генерал Стакельберг точно приказал пехоте отступить из перелеска, но только тогда, когда один из батальонов Хельсингского полка был там окружен и полностью разбит, подполковник Брюкнер убит и потеряны все знамена (также погиб и командир Аболандского батальона подполковник Магнус Ваденфельдт (Magnus Johan Wädenfeldt), а подполковник Маттиас Сталь был взят в плен. – П. Б.). В ходе битвы наибольшие потери понесли именно те шведские части и подразделения, которые активно участвовали в бою за перелесок: Финский, Хельсингский и Уппландский пехотные полки, Аболандский и Эзельский батальоны.

Поскольку придерживаться правильного строя при проходе через перелесок было невозможно обоим противникам, то, по-видимому, преображенцы атаковали шведов беспорядочной толпой, открыв беглый ружейный огонь. С точки зрения В. Артамонова, в залесенной местности русское командование стихийно воспользовалось преимуществами строя, похожего на рассыпной, тогда как шведские командиры, оказавшись в нестандартной тактической ситуации, не сумели организовать бой в лесу, поскольку в шведских уставах ничего не было прописано о наступлении расчлененными порядками[151]. Хотя наступление рассыпным строем и снизило эффективность удара русских, что позволило королевским солдатам отойти в относительном порядке, но удачно начатый бой за перелесок был шведами проигран, и Левенгаупт отвел все свои силы на поле («равнину») перед деревней Лесной. Шведский очевидец лейтенант Вейе отметил: «Быть может, мы и выиграли бы это сражение, если бы местность была удобна для битвы и если бы в самом ее начале все силы были сосредоточены в одном месте»[152]. Царь Петр также высказал схожее мнение: «Как я сам видел, и бой на сей баталии, ежелиб не леса, тоб оные выиграли…»[153].

Как видно, осторожность и методизм шведских военачальников не позволили им решиться на ведение боя в необычных условиях – самим завершить обход левого фланга русских через лес. Хотя, поскольку на первом этапе битвы Левенгаупт только эпизодически появился в боевых порядках пехоты на участке за перелеском, а затем вернулся к Лесной организовывать боевой порядок остальных сил своего корпуса, то шведы остались без командующего офицера, который должен был взять на себя ответственность за нестандартные тактические решения. Поэтому на втором этапе битвы, когда завязался бой за перелесок, Левенгаупт обнаружил, что батальоны, которые пошли в атаку в начале битвы, продолжали стоять под непрекращающимся огнем и, таким образом, оказались полностью брошенными на волю судьбы. Остававшиеся с ними офицеры из штаба генерала Левенгаупта – генерал-адъютанты Отто Лоде (Otto Johann Lode) и Франц Кнорринг (Frans Gustav Knorring, умер через десять лет в плену в городе Костроме), были взяты в плен, то есть они не руководили боевыми действиями, а находились вместе с солдатами на линии огня.

По мнению В. Артамонова, будь на поле битвы под Лесной король Карл XII, он заставил бы своих солдат и офицеров вести бой в лесу, как сделал это в битве под Головчином, когда шведы через лес атаковали позиции дивизии генерала Репнина; однако Левенгаупт и его командиры не смогли отказаться от своих стереотипов – в неудобной для линейного боя местности они традиционно пытались сбить противника наступательными выпадами, но не решались продолжать атаки сквозь лес[154].

С другой стороны, остается неясным и то, кому именно из командного состава русского «летучего корволанта» под Лесной пришла идея завязать бой в перелеске, однако ответственность за исполнение, вероятно, в тот момент мог взять на себя только командовавший правым флангом царь Петр (на втором и третьем этапе битвы общее командование частями русской пехоты в центре боевого порядка осуществлял генерал Михаил Голицын, действиями артиллерии и русскими силами во второй линии руководил генерал Яков Брюс, управление кавалерией на правом фланге осуществляли генералы Фридрих Гессен-Дармштадтский, Отто Шаумбург и Антон Штольц (Anton Adam Stoltz), а на левом фланге – генералы Гебхард Пфлуг и Бем.

Почти через 49 лет, 19 августа 1757 года, данная ситуация повторилась в битве под Гросс-Егерсдорфом (Gross-Jägersdorf), где русская армия под командованием фельдмаршала Степана Апраксина была атакована отдельным прусским корпусом во главе с фельдмаршалом Иоганном (Гансом) Левальдом (Johann Loewald). Прусская пехота атаковала выдвигавшиеся по узкой лесной дороге русские войска, однако не смогла быстро опрокинуть пехотные полки головной дивизии, после чего сражение затянулось. В результате длительного огневого боя, когда русская пехота, охваченная противником с правого фланга, начала отступать, во фланг и тыл пруссакам через лес ударили четыре резервных пехотных полка во главе с генералом Петром Румянцевым (Воронежский, Новгородский, Троицкий мушкетерские и Сводный гренадерский полки)[155].

Прусские солдаты, совершенно не ожидавшие таких действий противника, были опрокинуты на свою вторую линию, и в итоге все сражение оказалось прусским корпусом проиграно. Возможно, идею провести пехоту через лес и атаковать, невзирая на отсутствие регламентированного строя, Румянцев почерпнул при изучении боевого опыта царя Петра, полученного в битве под Лесной.

Здесь следует отметить, что в отличие от русских командующих офицеров военачальники Фридриха II стояли во главе такой армии, которая по причине вербовки в свои ряды различных, даже неблагонадежных криминальных и сокриминальных элементов, требовала постоянного надзора за солдатами со стороны полкового, батальонного и ротного офицерского звена и унтер-офицеров. Прусских солдат можно было вести в сражение только в сомкнутых линиях, удерживая палками унтер-офицеров и угрожая пулями офицеров[156]. Поэтому Фридрих и его командиры старались воевать на открытом месте, используя свои высоко подготовленные в профессиональном отношении части как механическую стрелковую машину и всегда опасаясь того, что при попытке действовать вне правильного строя и на закрытой местности – в лесу – их войска просто разбегутся.

По-видимому, этим же – отсутствием уверенности в надежности и стойкости своих солдат – объясняется осторожный и достаточно пассивный характер действий Левенгаупта в битве под Лесной, учитывая, что в целом шведская армия времен Карла XII руководствовалась доктриной наступательного боя[157]. События, последовавшие сразу же после битвы, когда Левенгаупт попытался отвести свои войска, подтвердили правильность таких предположений. Со стороны русской армии, напротив, сначала гвардия в битве под Лесной, а через полвека и обычные пехотные полки в сражении под Гросс-Егерсдорфом показали высокую надежность. Русские солдаты не разбегались даже при утрате боевого порядка в ходе передвижений по лесу, а в битве при Лесной совершали неоднократные маневры по отходу и вновь перегруппировывались в условиях закрытой местности. Это качество – надежность – и тогда, и впоследствии широко эксплуатировалось русским командованием, полагавшимся на него больше, чем на сложные тактические приемы, которые приходилось разрабатывать и реализовывать на практике германским военачальникам.

На третьем этапе битвы, после отхода шведов от перелеска на поле к своему вагенбургу у Лесной, битва превратилась в обычное для того времени фронтальное столкновение противоборствующих армий в линейном построении на пространстве 2000 метров по фронту и около 1000 – в глубину. Сойдясь на дистанции 150–200 метров, пехотные батальоны первых линий в продолжение двух часов вели настолько интенсивный огонь, что, по выражению командовавшего гвардейской пехотой Михаила Голицына, «четыре раза от стрельбы ружья разгорались, четыре раза сумы и карманы патронами наполняли»[158]. Генерал Аникита Репнин, отставленный от командования пехотной дивизией после поражения под Головчином и теперь возглавлявший один из драгунских полков, предложил царю Петру, чтобы кавалерия второй линии и казаки убивали тех солдат своей пехоты, которые начнут отступать с поля боя[159] (после битвы Репнину вернули командную должность: «… показав дело свое мужественно, старый ранг свой достал»[160]; западноевропейские периодические издания («Theatri Europaei») сообщали, что казаки и калмыки по приказу царя убили около 50 русских солдат, пытавшихся бежать с поля боя под Лесной).

По свидетельствам лейтенанта Вейе и прапорщика Петре, русские войска вели бой с использованием азиатской тактики турок или крымских татар – при атаках русские строились на опушке леса в форме полумесяца, чтобы охватить фланги шведов, но когда шведская пехота атаковала противника, которого можно было различить, его ни разу не удавалось обратить в бегство, потому что он после 3–4 залпов всегда отходил обратно в лес и не допускал ближнего боя шпагами, штыками и пиками. При этом шведы были вынуждены уклоняться в сторону от этого леса, так как неприятель, удачно расположив там свои пушки, причинял ими большой вред, если шведская пехота или кавалерия приближались, преследуя русских. Данные В. Артамонова подтверждают, что русские уклонялись от ближнего боя со шведами – среди зафиксированных в Семеновском пехотном полку ранений личного состава на 20 огнестрельных ран пришлось всего 3 раны, причиненные холодным оружием (в целом полк потерял 805 солдат и офицеров убитыми и ранеными)[161].

Соответственно, Левенгаупт отмечает, что русские продолжали использовать перелесок в качестве плацдарма для сосредоточения сил и укрытия своих пехотных батальонов от атак холодным оружием, которые неоднократно пыталась предпринимать шведская пехота. Кроме этого, Левенгаупт справедливо подчеркивает, что противник несколько часов имел более чем двукратное численное преимущество над шведами, пока к Лесной не вернулись части, первоначально посланные вдогонку за обозом вследствие ложного донесения подполковника Мейерфельта (по мнению Роберта Петре, те силы шведов, которые непосредственно участвовали в бою с русским за перелесок и на поле перед Лесной с 8 до 15 часов дня 28 сентября, до начала возвращения частей, посланных с обозом к Пропойску, насчитывали не более 4,3 тыс. солдат и офицеров. – П. Б.). По свидетельству генерала, бои продолжались беспрерывно с полудня до наступления темноты, поскольку противник все время заменял новыми силами те, которые уже раз были использованы, и добивался преимущества, действуя в лесу, благодаря стойкости своей пехоты и обилию артиллерии. Используя всю ширину лесной полосы, противник трижды атаковал шведские войска, стоявшие на открытой местности, двигаясь в 3–4 линиях, a в последний раз на некоторых участках он наступал даже в 5–6 линиях, так как пространство было ограничено и русские не могли развернуть фронт наступления, но постоянно наращивали силы. Каждый раз обнаруживались все новые полки, солдаты которых были одеты в ранее не встречавшиеся мундиры. Шведы же наоборот, как в начале, так и при дальнейших действиях имели меньше 6 тыс. бойцов, поэтому могли действовать только одной линией как на главном направлении, так и на флангах, линией, которая не могла перекрыть всю длину фронта первой линии противника. К тому же шведы не располагали свежими войсками, чтобы заменить уставших, но вынуждены были с самого начала до конца выдерживать сильный огонь противника как во время основных атак, так и тогда, когда некоторые группы противника делали вылазки из леса. Когда шведы атаковали их, они вновь отходили в лес с потерями, как и кавалерия противника, выходившая на помощь своим войскам, которую шведская кавалерия со шпагами в руках загоняла обратно в лес (Левенгаупт лично возглавлял атаки шведской кавалерии, в ходе которых был контужен в ногу и руку – вражеские пули на излете не пробили одежду и амуницию, но ушибли и повредили мягкие ткани конечностей. – П. Б.). Однако после этого появлялись новые войска в иных мундирах, и такая замена продолжалась с самого начала сражения вплоть до его конца. Необходимо признать превосходство противника в силах, в связи с чем войска, ушедшие вперед после упомянутого выше ложного донесения, сразу же после первой генеральной атаки русских получили приказ возвращаться обратно. Однако они смогли появиться не раньше, чем к вечеру, – только к третьей, наиболее ожесточенной атаке противника.

Таким образом, на протяжении не менее чем 5 часов, с 11 утра до 16 дня, русские войска имели как минимум двукратное превосходство над противником, но им так и не удалось переломить ход битвы и ситуация на поле боя под Лесной оставалась неопределенной. Хотя шведские части отошли вплотную к вагенбургу и здесь продолжали отбивать русские атаки, причем ими было потеряно еще 2 орудия, так что у шведов оставалось не более 10 пушек против 30 стволов у противника (командир шведской артиллерии майор Густав Гюлленгранат (Юлленгренат, Gustaf Güllengranat) уцелел и участвовал в Полтавской битве, где был ранен). По свидетельству Левенгаупта, до 16 часов бой с русскими вели около 5,5–6 тыс. шведских солдат и офицеров. В это время к шведам подошло подкрепление – возвратилась часть отряда, сопровождавшего обоз до Пропойска – Нюландский пехотный батальон под командованием подполковника Ханса Лейона, Аболандский рейтарский полк полковника Густава Энешельда (Эреншельд, Энескольд, Gustaf Eneskjöld, ранее был взят русскими в плен, но в конце 1707 года обменен на полковника Александра Гордона), драгунский эскадрон подполковника Георга Скуга (Шуг, Georg Rheinhold Schöög), всего около 300 солдат и офицеров пехоты и немногим более 1000 кавалерии, поэтому царь приказал временно прекратить бой. Битва возобновилась около 17 часов, когда русские вновь получили значительное численное превосходство после подхода семи драгунских полков генерала Бауэра из Кричева (две кавалерийские бригады под командованием генерала Николауса Инфланта и бригадира Александра Волконского: Каргопольский, Киевский, Копорский, Нарвский, Новгородский, Пермский, Устюжский и Ямбурский драгунские полки общей численностью 4076 солдат и офицеров[162], а также несколько сотен казаков и калмыков, всего около 4 тыс. человек за вычетом Ямбургского полка бригадира Фастмана, заранее направленного к Пропойску для блокирования переправы через реку Сож).

К этому времени русское командование выявило слабое место в позиции шведов – Левенгаупт не укрепил подходы к мосту через Леснянку, открывавшему путь на Пропойск. Соответственно для новых атак царь перевел на правый фланг Лейб-гвардейские части пехоты и усилил их двумя полками драгун из отряда Бауэра, что позволило временно захватить мост и отрезать шведов от переправы. В яростной схватке за мост погибли командиры вернувшихся авангардных подразделений – подполковники Лейон и Скуг, а также командиры Карельского и Лифляндского рейтарских полков полковники Герман Бургхаузен и Отто Розен (Герман Иоганн Бургхаузен (Hermann Johann Burghausen), Отто Иоганн (Юхан) Розен (Otto Johann Rosen), оба полковника были смертельно ранены и взяты в плен, где у них отобрали даже мундиры, командование вместо них приняли подполковники Лоренц Герцфельд (Lorenz Löschern Herzfeld) и Герхард Платер (Gerhard Johann Plater)).

С русской стороны был тяжело ранен в лицо генерал Бауэр, возглавивший кавалерийскую атаку на левом фланге боевого порядка царских войск, на правом фланге смертельно ранен ландграф Фридрих Гессен-Дармштадтский (умер в Чаусах), рядом с царем Петром убит сын генерала Алларта. Затем мост был отбит последними шведскими резервами, подошедшими от Пропойска – это были Бьернеборгский пехотный полк (Bjoerneborg tremännings Regemente, третьеочередной пехотный полк, шефом которого являлся генерал Стакельберг, а командование осуществлял подполковник Кристер Горн (Христерн Хурн, Krister Horn)), драгунский полк Шрейтерфельта под командованием подполковника Карла Фреймана (Carl Otto Freymann, шеф полка полковник Густав Карл Шрейтерфельт (Gustaf Carl Schreiterfelt) оставался в Риге) и Карельский драгунский эскадрон подполковника Берндта Цеге (Berndt Fabian Zöge), всего 800–850 солдат и офицеров пехоты и около 600 кавалерии. До сумерек королевские войска выдержали десять русских атак, отвечая контратаками и артиллерийским огнем. В некоторых местах пехота и конница неоднократно бились холодным оружием. В результате русские оттеснили шведов вплотную к вагенбургу, но победу одержать не смогли. Командование левым флангом и оборону переправы взял на себя генерал Стакельберг, которому удалось организовать атаку драгунского полка Шрейтерфельта в обход русского правого фланга, что спасло положение шведов, становившееся уже критическим, поскольку противник рассеял Бьернеборгский полк, ворвался в вагенбург и дошел до домов деревни Лесная. Около 19 часов темнота и сильный снегопад прервали битву. Взаимный артиллерийский обстрел закончился около 22 часов. По информации прапорщика Петре, бой продолжался 8 с половиной часов, а точнее с 10 утра до 7 вечера, и в течение 8 с половиной часов ни на мгновение не прекращалась стрельба.

Со слов Левенгаупта, поскольку противник выступил с такими превосходящими силами, ему удалось почти окружить шведов и отрезать им последний путь отступления на Пропойск. Однако этот путь снова удалось открыть с помощью возвратившегося авангарда, a именно силами Бьернеборгского пехотного полка, драгунского полка Шрейтерфельта и Карельского драгунского эскадрона (аболандские кавалеристы, драгуны Скуга и нюландская пехота подполковника Лейона прибыли за пару часов до этого или даже раньше). Перед вернувшимся авангардом была поставлена задача напасть с тыла на противника, отогнать его и создать пространство для шведских войск, которые оказались частично дезорганизованными как на правом, так и на левом флангах, находясь меньше чем в 50 шагах от противника, неподвижно стоя в одной линии, измотанные его атаками. В то же время артиллерия перешла на огонь картечью, добившись такого результата, что при каждом залпе в рядах противника образовывались настоящие проходы, словно улицы. После последней атаки русских пала темнота, сопровождаемая снегом, дождем и слякотью, и тут противник стал снова отходить в лес, сначала на левом фланге, a затем на правом, одновременно обстреливая шведские ряды из пушек. Сражение длилось весь день и продолжалось даже ночью, когда с наступлением полной темноты изредка раздавались пушечные выстрелы. В целом противник не мог похвастаться, что захватил какую-либо новую территорию за исключением той, которую шведская пехота оставила в начале сражения при слишком раннем отступлении.

К наступлению темноты шведы потеряли около 2,5–3 тыс. солдат и офицеров убитыми, ранеными и пленными (в плен к русским в общем итоге попали всего от 745 до 877 шведских военнослужащих); русские потери составили 1111 убитыми и 2856 ранеными, не учитывая неустановленное небольшое число пленных[163]. По данным В. Артамонова, русские драгунские полки в битве под Лесной понесли общие потери в количестве от 9 до 19 % боевого состава, а пехотные полки – от 20 до 48 %[164]. Как видно, соотношение потерь непосредственно в битве оказалось в пользу шведов, несмотря на численное превосходство русских и то, что царское командование противопоставило свою Лейб-гвардию третьеочередным королевским частям, набранным из рекрутов и гарнизонов в Финляндии и Прибалтике. Однако ни это, ни численное и материальное преимущество не позволили царю Петру одержать победу. Благодаря отчасти осторожности Левенгаупта, отчасти собственной стойкости и упорству, а также лучшей выучке и боевому мастерству, шведы удержали свои позиции.

Согласно самому Левенгаупту, в результате тяжелой и кровопролитной баталии, в которой со стороны шведов все время участвовали не более 6 тыс. солдат и офицеров, учитывая их убыль убитыми и ранеными, противник понес потери примерно вдвое большие, чем шведы, так что численный состав шведских войск и на следующий день позволял им отразить новые атаки. Поскольку шведы стояли в хорошо построенном боевом порядке, последняя рукопашная атака русских была отражена, и противник вынужден был покинуть открытую местность и спрятаться в лесу. Шведы же спустя несколько часов после окончания баталии оставались на месте, окруженные павшей на землю темнотой, после чего отошли в полном порядке, причем противник их не преследовал, не атаковал отходящие войска, так что ни один шведский солдат во время этого маневра не пострадал.

В действительности положение шведского корпуса после окончания битвы стало крайне тяжелым. Сам Левенгаупт признается, что в результате затяжного и длящегося весь день столкновения с противником большая часть шведских полковых и ротных офицеров была убита или ранена помимо унтер-офицеров и рядовых, пострадавших пропорционально. В частности, в ходе битвы погибли командиры пехотных полков и батальонов Брюкнер, Ваденфельдт, Лейон, а также командиры кавалерийских полков и отдельных эскадронов – Бургхаузен, Розен, Скуг. Позиция, на которой оставались шведы, была очень неудобна как в силу узости обороняемого пространства, ограниченного с тыла непроходимым болотом и рекой Леснянкой, так и в связи с необходимостью постоянно сосредотачивать усилия на левом фланге для удержания переправы через Леснянку. Кроме этого, дальнейшие решения Левенгаупта показывают верное понимание того, что противник будет усиливаться, в то время как собственные резервы отсутствуют (по свидетельству Петре, шведский военачальник уже знал о приближении дивизии Вердена, так как об этом рассказал взятый в плен в бою русский офицер; дивизия подошла к Лесной 29–30 сентября, и недовольный такой медлительностью царь отстранил Вердена от командования, назначив на его место Аникиту Репнина, восстановленного таким образом в должности и звании, хотя и Верден не утратил доверие царя, осуществлял организационные функции по управлению войсками под Полтавой и после битвы был повышен в звании до генерал-лейтенанта от инфантерии). Спасение оставшихся солдат и артиллерии заключалось в быстром отходе, что означало гибель третьей части обоза под Лесной, поскольку оторваться от преследования вместе с большим количеством повозок было невозможно.

Ограничившись оборонительными действиями на заключительном этапе битвы, хотя на короткий период времени после 16 часов шведы имели и подкрепления, и оперативную паузу, чтобы организовать контрманевр против русских, Левенгаупт, по-видимому, уже согласился с потерей материальных запасов и намеревался только сохранить живую силу, пушки и боеприпасы. Однако и в этом случае его расчет оказался неверен.

Немедленно после битвы Левенгаупт собрал военный совет старших офицеров, на котором было решено покинуть поле битвы и отступить к Пропойску, где при необходимости дать новое сражение. Ближе к полуночи данное решение было доведено до войск, и в ночь с 28 на 29 сентября шведы попытались отойти из-под Лесной, бросив своих тяжелораненых и оставив гореть лагерные костры. Вначале двигалась основные силы пехоты и кавалерии, затем Левенгаупт планировал перевезти через Леснянку артиллерию вместе с повозками с боеприпасами и самыми необходимыми предметами снабжения, а затем провести арьергард. Однако на узком мосту через Леснянку возник затор, в темноте повозки двигались слишком близко друг к другу, поэтому многие сцепились осями, так что вся переправа оказалась безнадежно забитой и запруженной транспортом. В связи с этим те 10 чугунных пушек, которые еще оставались у шведов после битвы, пришлось бросить со всем обозом под Лесной – лишь небольшая часть боеприпасов была утоплена в речке Леснянке. В то же время главные силы шведов, двигавшиеся по лесу к Пропойску, наткнулись на многочисленные засеки и завалы, сделанные на лесных дорогах противником, где уже застряла часть повозок из обоза, направленного к Пропойску перед битвой (по разным данным, непосредственно под Лесной шведами было брошено до 700 повозок и фургонов, а еще около 3000 оставлено в Пропойске[165], так что до половины обоза, то есть 3,5–4 тыс. единиц транспорта остались в лесу между Лесной и Пропойском). Кроме того, распространились слухи о засаде со стороны русских драгун, казаков и калмыков общей численностью 16 тыс. человек. Все это парализовало организованное отступление корпуса, вынудив шведских солдат и офицеров разделиться на группы, чтобы искать обходные пути движения. Генерал Левенгаупт отдал приказ уничтожать обоз и двигаться к Пропойску налегке.

В этот момент дисциплина в рядах шведов рухнула, управление частями оказалось потеряно, сотни солдат дезертировали. По оценке Левенгаупта, около тысячи пехотинцев и кавалеристов вернулись к Лесной, где они разграбили брошенные повозки, нашли в обозе алкоголь и перепились так, что на следующий день были без труда взяты в плен русскими (лейтенант Вейе указывает, что солдаты двое суток находились в состоянии боевой готовности, поэтому при отступлении уже не могли удержаться от разграбления повозок с провизией и алкоголем). По мнению генерала, именно эти военнослужащие, вместе с захваченными в шведском лагере тяжелоранеными, проходят в русских реляциях в качестве солдат и офицеров, взятых в плен в ходе битвы. Сам Левенгаупт, следовавший вместе с арьергардом, заблудился в лесу, где ему пришлось бросить свой экипаж и отдать тягловых лошадей солдатам пехоты, вместе с которыми он к утру 29 сентября добрался до сожженного русскими Пропойска. Как отмечал лейтенант Фредрик Вейе: «Та ночь была настолько темной, что нельзя было разглядеть даже протянутой руки. Кроме того, никто из нас не знал местности, и мы должны были блуждать по этим страшным и непролазным лесам по грязи, при этом или вязли в болотах, или натыкались лбами на деревья и падали на землю. В пути наши пушки завязли в болоте, и не было силы их вытащить, так как колесами сотен телег настолько разбили дорогу, что вряд ли можно было передвигаться по ней даже верхом…»[166]. Остававшуюся часть обоза было приказано сжечь или утопить в реке Сож под Пропойском, поскольку переправа через реку в районе города была заблаговременно блокирована Ямбургским драгунским полком под командованием бригадира Фердинанда Фастмана (Ferdinand Johann Fastman, уроженец Пруссии, принят на русскую службу в январе 1698 года в звании поручика; согласно «Книге Марсовой или Воинских дел…», отряд численностью в тысячу драгун и казаков под командованием Фастмана был выделен из корпуса генерала Бауэра согласно приказу царя Петра от 26 сентября, чтобы не позволить корпусу Левенгаупта переправиться через Сож[167], после чего он обстрелял шведов под Пропойском и атаковал их на переправе через Сож под деревней Глинки – в результате потери шведов составили 50–60 человек утонувшими в реке и до 20–30 человек убитыми[168]; согласно другим источникам, отряд Фастмана численностью 700 драгун был выделен из состава «корволанта» и 27 или 28 сентября направлен за Сож, чтобы разрушить мост на пути отступления противника[169]; в декабре 1708 года бригадир Фастман был арестован генералом Аллартом в связи с допущенными беспорядками и утратой дисциплины среди драгун его отряда, возникшими при взятии, разграблении и поджоге занятого шведами города Ромны в Украине, и затем, по-видимому, Фастман был уволен со службы).

Ввиду отряда Фастмана, занявшего позиции на противоположном берегу реки Сож и обстреливавшего оттуда шведов, Левенгаупт собрал остатки корпуса и повел их вниз по течению реки до деревни Глинки (Глинка, в 45–36 км южнее Пропойска). Там, по сообщению «одного еврея», находился брод через Сож. Обнаружив брод (в ночь с 29 на 30 сентября в шведском лагере под Глинками распространилась паника из-за ложного известия о появлении русских, поэтому до 500 солдат верхом вошли в воду и смогли без труда переправиться через реку, подтвердив наличие брода), шведы перешли через Сож утром 30 сентября и практически оторвались от преследования противника, которое было организовано с большим опозданием, поскольку царское командование обнаружило отступление неприятеля только утром 29 сентября, когда об этом известила разведка казаков и калмыков. Около 8–9 часов утра 29 сентября в погоню был отправлен отряд генерала Пфлуга в составе 3 тыс. солдат и офицеров (в том числе около 1 тыс. посаженных на лошадей гренадер из гренадерских рот пехотных полков, а также 2 тыс. драгун из пяти драгунских полков), который достиг Пропойска только около 16 часов дня[170]. К этому времени в районе между Лесной и Пропойском оставалось около тысячи отставших от своих частей шведских солдат, не менее 2 тыс. человек дезертировали и направлялись разными путями в Ригу или другие безопасные места, а примерно 6,5–6,7 тыс. под командованием генерала Левенгаупта подходили к деревне Глинки. Согласно русским источникам, в ходе преследования разбитого вражеского корпуса, 29 сентября арьергард шведов был настигнут и разгромлен кавалерией генерала Гебгарда Пфлуга под Пропойском – шведы потеряли убитыми и пленными более 1,1 тыс. человек, а некоторые отставшие подразделения Карельского кавалерийского полка уничтожены бригадой генерала Инфланта вблизи Стародуба уже 9 октября – погибли более 130 шведов[171].

С другой стороны, по мнению Левенгаупта, подтверждаемому Вейе и Петре, нападения Фастмана, Пфлуга и Инфланта ограничивались мелкими стычками с шведским арьергардом, где потери с обеих сторон составляли не более чем от 10–15 до 20–30 человек убитыми, иначе, если суммировать все приведенные выше русские данные о потерях шведов, то получится, что потери превышают исходную численность шведского корпуса (вполне вероятно, что русское командование включило в общие потери шведов также убитых, раненых и захваченных в плен «нонкомбатантов», следовавших вместе с обозом корпуса, то есть торговцев, маркитантов и проституток. – П. Б.). В дальнейшем отсутствие глубокой разведки со стороны русского командования позволило остаткам шведского корпуса беспрепятственно пройти более 120 км и достичь района дислокации своих главных сил.

Тем временем части королевской армии прошли через Кричев на Костеничи, миновав район Мглина, и двигались к Стародубу, который, как и Мглин, был уже занят русскими войсками. 28 сентября в город вошли части из отряда генерала Инфланта, насчитывавшего, по оценке шведов, около 10 тыс. солдат и офицеров вместе с иррегулярной казачьей конницей[172], поэтому шведы не решились взять Стародуб штурмом, как 24 сентября взяли Мглин, и также им не удалось овладеть стратегически важными опорными пунктами и ключевыми узлами коммуникаций Северской земли – городами Новгород-Северский, Почеп и Погар. 11–12 октября 1708 года к шведскому отряду генерала Лагеркруны в районе деревни Проконовка под Стародубом присоединились 6,5–6,7 тыс. солдат и офицеров из корпуса генерала Левенгаупта без артиллерии и обоза (по некоторым данным, 1303 рейтара, 1749 драгун, 3451 пехотинец)[173]. Безвозвратные потери корпуса составили приблизительно столько же – около 6,3–6,5 тыс. человек убитыми, пленными и дезертировавшими (по данным Роберта Петре, шведы потеряли 6397 солдат и офицеров, из которых 697 рейтар, 1151 драгун, 4549 пехоты), а также 16 орудий, более 1 тыс. голов скота и лошадей, около 8 тыс. повозок с разнообразными предметами вооружения и снабжения, часть которых в целости и сохранности досталась русским, в том числе 20 тысяч ружей, 500 тонн мушкетных пуль, 6 тыс. бочонков пороха, 600 тысяч рейхсталеров[174].

Сам Левенгаупт оценивал так называемые «кровавые» потери в битве в пределах около одной тысячи убитых и раненых солдат и офицеров, тогда как общие потери – в количестве немногим менее 1,7 тыс. человек убитых, раненых и пленных, то есть остальные 4,6–4,8 тысяч погибли, попали в плен, отстали или разбежались при ночном отступлении из-под Лесной, причем, примерно две тысячи из них собрались в отдельный отряд и направились обратно к Риге, куда и добрались около 1,3–1,5 тыс. дезертиров под командованием подполковника Бьернеборгского полка Кристена Горна, многих из которых впоследствии арестовали и судили[175]. Кроме этого, Левенгаупт говорит о каких-то 1,5 тыс. человек, приведенных им в качестве пополнения в армию кроля Карла, помимо тех 6,5–6,7 тысяч, которые вышли к Стародубу в составе частей и подразделений под его командованием (возможно, это частью солдаты из охраны обоза и возничие, а частью следовавшие вместе с обозом гражданские лица). Таким образом, безвозвратные потери личного состава шведского корпуса под Лесной можно оценить в пределах около 5 тыс. солдат и офицеров, из которых примерно 3–3,5 тыс. убитыми, тяжелоранеными и пленными в ходе самой битвы, и еще примерно 1,5–2 тыс. человек были потеряны убитыми и пленными на этапе преследования остатков корпуса русскими, а также дезертировали из шведских вооруженных сил.

По русским данным в «Книге Марсовой или Воинских дел…», общие потери шведов в битве составили 8 тыс. человек, а в ходе преследования остатков корпуса Левенгаупта еще более 1,5 тыс. были убиты или взяты в плен под Пропойском, на переправе через реку Сож и в районе расположения главных сил шведской армии вблизи Стародуба[176]. Учитывая изложенное выше, оценка потерь шведов преувеличена примерно в два раза. Отсюда представляет интерес мнение генерала Левенгаупта, который утверждает, что, по сведениям иностранных офицеров, участвовавших в битве под Лесной на русской стороне, общие потери царских войск достигают около 9 тыс. солдат и офицеров. При этом по опыту Первой и Второй мировых войн хорошо известно правило оценки потерь, распространенное в русских и советских командно-штабных инстанциях, согласно которому противнику обычно приписывают собственный урон.

В. Артамонов в своей работе, посвященной битве под Лесной, определяет эффективность боевых действий русских войск как отношение общих потерь шведов к общей численности русского «корволанта», выраженное в процентах, то есть число убитых и раненых шведов, приходящееся на каждые сто русских солдат и офицеров, участвовавших в битве (использовать такой способ оценки предложил шведский военный историк полковник И. Б. Р. Веннерхольм (J. Bertil R. Wennerholm)[177]. Следуя данной логике, неэффективность действий русских равна отношению их общих потерь к численности «корволанта», что также можно выразить в процентах. Однако, если соотнести между собой полученные таким образом показатели эффективности и неэффективности, то получится традиционное для сравнительной оценки итогов боевых действий соотношение потерь русских и шведских войск, что показывает отсутствие практического смысла в расчете так называемой «эффективности» по способу, предлагаемому В. Артамоновым (И. Б. Р. Веннерхольмом).

Причем, рассчитывая указанные показатели, В. Артамонов придерживается тенденциозного подхода к фактам, вполне характерного для советской и, отчасти, российской историографии, пренебрегая таким базовым принципом оценки потерь, как их деление на боевые и небоевые. Например, безвозвратные боевые потери шведов В. Артамонов определяет в размере около 6,5 тыс. солдат и офицеров, из которых непосредственно в битве – 3873 человека, включая в эту оценку и дезертиров, и части, отделившиеся от корпуса генерала Левенгаупта и ушедшие обратно в Ригу, и потери в боевых столкновениях, последовавших уже после событий под Лесной[178]. Напротив, оценивая потери русской стороны, В. Артамонов относит к ним только общие боевые потери непосредственно под Лесной – 1111 убитых и 2856 раненых военнослужащих, хотя далее сам же указывает, что в Смоленске, куда были перевезены русские раненые из-под Лесной, из 420 раненых преображенцев к 16 октября 1708 года умерли 34 человека и 24 были отпущены из армии в связи с инвалидностью[179]. Следовательно, санитарные потери составили не менее 13–14 %, так что безвозвратные потери русской стороны в итоге достигают не менее 1,5 тыс. солдат и офицеров (вероятно, даже больше, поскольку в ноябре еще 166 человек были отпущены из армии по инвалидности). Число дезертиров из русского «корволанта» В. Артамонов вообще не указывает, хотя, по его же сведениям, факты дезертирства имели место (находясь в Смоленске, Петр рассматривал и окончательно утверждал приговоры военного суда, вынесенные в заседании 8 сентября 1708 года по делам бежавших из полков солдат[180]).

В ретроспективе историческим аналогом битвы под Лесной является битва под Люценом (Lützen) 16 ноября 1632 года, где шведская армия короля Густава Адольфа II Ваза (швед. Gustav Adolf II Wasa) атаковала занявшие оборонительные позиции союзные войска Священной Римской Империи под командованием генералиссимуса Альбрехта Валленштейна (нем. Albrecht Wenzel Eusebius von Wallenstein (Waldstein)). Несмотря на то что в ходе битвы имперские войска оставили часть своих позиций и были окружены с левого фланга, где неприятель захватил их артиллерию, им удалось удержать оборону и нанести элитным соединениям противника – четырем бригадам шведской пехоты – крупные потери, превышающие собственный урон. Во многих частях имперской армии даже появилась уверенность, что достигнута общая победа над шведами, и некоторые военные историки разделяют это убеждение, оценивая результаты битвы как тактический успех армии Валленштейна. Однако сам раненный в битве Валленштейн оказался деморализован решительностью вражеских атак и психологически не нашел в себе сил продолжать боевые действия на следующий день. Историки объясняют это тем, что уже тогда Валленштейн сомневался в необходимости лично для себя идти на риск катастрофического поражения ради выгоды Священной Римской Империи. В ночь с 16 на 17 ноября имперская армия отступила к Лейпцигу (Leipzig), а затем и дальше на юг в Богемию, бросив почти всю артиллерию и часть обоза, после чего достигнутый ею в битве сомнительный тактический успех обратился в несомненное стратегическое поражение.

Как видно, генерал Левенгаупт, также пострадавший в битве, аналогично Валленштейну не нашел в себе уверенности продолжать бой, хотя теоретически имел возможность упредить прибытие подкреплений к неприятелю, если бы в течение ночи с 28 на 29 сентября или на рассвете первым атаковал русских. В битве под Люценом немецкими кирасирами был убит шведский король Густав Адольф. В битве под Лесной шведам удалось убить ландграфа Фридриха Гессен-Дармштадтского и тяжело ранить генерала Бауэра. В случае продолжения битвы существовала вероятность, что удастся убить или ранить царя Петра, что стало бы триумфом шведского оружия и, вероятно, позволило Швеции победоносно окончить Северную войну либо кардинально изменило оперативно-стратегическую ситуацию в пользу шведской армии. Однако в силу своих внутренних качеств – пониженных спонтанности и агрессивности, сопровождающихся высокой тревожностью (объективно обусловленных, по-видимому, тем, что в детстве он рано остался без родителей[181]), Левенгаупт выказал депрессивность и нерешительность и оказался не способен не только воодушевить солдат на продолжение борьбы, но даже поддерживать в войсках боевой дух и дисциплину, поскольку солдаты интуитивно чувствовали слабость полководца. Он сам лично был сильно деморализован после битвы под Лесной, и, прибыв в лагерь шведской армии, неоднократно в беседах с офицерами уверял их, что русская армия сильнее шведской и представляет: «войско непреодолимое, ибо он чрез целый день непрерывный имел огонь, а из линии фронта не мог выбить, хотя ружье в огне сколько крат от многой пальбы разгоралось, так что невозможно было держать в руках…»[182]. Кроме того, как показывает заглавие мемуаров Левенгаупта, под влиянием военных неудач генерал стал задумывался о несовершенстве политического устройства Швеции, имея крайне либеральные и революционные для своего времени взгляды по поводу вреда самодержавия. Такие мысли, несомненно, только мешали ему твердо управлять королевскими войсками в бою и операции.

В итоге присоединение остатков курляндского корпуса к главным силам шведской армии не только не решило проблемы шведов с дефицитом предметов снабжения, но скорее обострило недостаток продовольствия и фуража. В связи с этим, В. Молтусов приводит сведения, что русское командование получало от пленных и из перехваченных документов данные о планах шведов отступить из Северской земли в направлении на Чернигов и дальше через Днепр в район Львова, где остановиться на зимние квартиры[183]. Отказаться от этого разумного решения короля Карла побудили только ложные уверения со стороны гетмана Мазепы, который обещал шведам широкую поддержку казацкого войска и надежное обеспечение шведской армии всеми основными предметами снабжения, включая боеприпасы, продовольствие и фураж. Однако развитие событий показало, что, вторгнувшись в Украину, шведы существенно не улучшили свое стратегическое положение, но при этом оказались отрезаны от Литвы, Белоруссии и Польши. Со своей стороны русское военно-политическое руководство умело нейтрализовало административное влияние гетмана Мазепы, отменив ряд ранее наложенных им на казаков налогов и пошлин.

В то же время ситуация со снабжением шведской армии улучшилась только временно, после дислокации войск в Полтавской Украине, поскольку шведам удалось захватить запасы предметов снабжения в Гадяче и Ромнах, а также обеспечить закупки продовольствия у населения. Удерживая под своим контролем обширный район между Днепром, Пселом и Ворсклой, шведское командование фактически создало тыл армии, откуда можно было организованно получать продовольствие и фураж, так что на короткое время шведская армия даже наладила подобие регулярного тылового обеспечения, за счет чего были созданы магазины в Новых и Старых Сенжарах[184]. Однако уже со второй половины апреля, по истечении христианского Великого поста, местное население стало оставлять себе мясо и молоко, что привело к сокращению поставок данных продуктов, а также алкоголя. Соответственно возросли цены на хлеб, который стал чрезмерно дорогим для наименее обеспеченной части шведской армии – рядовых солдат (по показаниям некоторых перебежчиков, жалованья в армии не платили со времени остановки в районе Могилева летом 1708 года[185]). Одновременно появление травы в апреле обеспечило подножный корм для лошадей, чем воспользовался противник для осуществления глубоких рейдов своей кавалерии и иррегулярной конницы, направленных на ограничение возможностей шведов по добыванию продовольствия и фуража и сужению их продовольственной базы.

§ 1.4. Оперативные планы и мероприятия русского командования под Полтавой

Учитывая истощение королевской армии, о котором говорили показания местных жителей, перебежчиков и пленных, в апреле-мае-июне 1709 года царские военачальники попытались превратить стратегическую блокаду шведов в оперативное окружение. Этим планам благоприятствовало то, что шведскую армию существенно ослабила, во-первых, убыль личного состава – осенью и зимой 1708–1709 гг. в шведской армии было около 8 тыс. больных (из которых до 2–3 тыс. умерли от обморожений или оказались искалечены, причем, для сравнения, из 3 тыс. солдат и офицеров в русском отряде генерала Алларта, занявшего в декабре 1708 года оставленный шведами город Ромны, умерли или пострадали от обморожения всего лишь около 200 человек[186]), так что армия уменьшилась от 32 до 25 тыс. военнослужащих[187]. Во-вторых, боевую мощь шведов ослабил дефицит боеприпасов, продовольствия и фуража, выражавшийся, по мнению В. Молтусова, прежде всего в недостаточном для ведения длительных боевых действий количестве ружейного пороха, а также острой нехватке хорошей питьевой воды, хлеба и соли, запасы которых не могли быть восполнены в том оперативном положении, которое сложилось для шведов в Полтавской Украине – в середине мая поставки хлеба составляли менее 3 тонн в день вместо 24 тонн, требуемых установленными нормами питания для одних только солдат, без учета союзников и гражданских лиц[188].

В то время, когда главные силы пехоты царской армии были сосредоточены под Харьковом, в районе Богодухов, Сенное, Ольшаны, откуда они постепенно перемещались в район восточнее Ворсклы, отдельные отряды русской кавалерии стали занимать позиции непосредственно на левом берегу Ворсклы и переходить на левый берег Псела, чтобы атаковать шведские обсервационные силы, вынуждая их стягиваться к главной армии в район Полтавы.

Так, 11 апреля 1709 года отряд царского генерала Карла Ренне (Ронне, Karl Evald Rönne, потомок немецких рыцарей, курляндский барон, служил в шведской армии, поступил на русскую службу в 1702 году, один из ведущих командиров и командующих кавалерийскими частями, соединениями и объединениями в армии Петра I), в котором было не менее трех драгунских полков, а всего около 7000 регулярной и иррегулярной конницы, напал на левом берегу Ворсклы в районе села Соколки на сводный отряд шведов (по разным данным, от 2730 до 4000 драгун, до 3000 запорожских и около 500 гетманских казаков под общим командованием генерала Карла Крузе (Karl Gustaf Kruse af Kajbala))[189]. По утверждениям одних авторов, русские были разбиты и потеряли до 1400 человек, по другим – 500, а согласно Е. Тарле – всего 60 человек, причем уже русские заставили шведов и казаков, потерявших до 850 человек и 4 пушки, отступить за Ворсклу[190]. Согласно свидетельству капитана английской армии Джеймса Джеффриса, потери группы Крузе составили около 200 солдат и офицеров, в том числе были убиты 8 капитанов[191] (Джеффрейс, James Jeffreys, Jeffereys, служил в Англии в пехотном полку гвардии королевы Анны, в 1707 году по контракту поступил добровольцем в шведскую армию с целью информирования о ходе военных действий против России главнокомандующего английскими войсками в Западной Европе Джона Черчилля, герцога Мальборо; брат Джеймса – Густав, погиб в битве с русскими под Нарвой).

Версия Е. Тарле кажется более вероятной, поскольку, когда 11 июня по указанию царя генерал Иоганн Гейнске (Хейнске, Генскин, Johann Cristian Heinsken, ранее состоял на военной службе в Саксонии, в русской армии с 1706 года) во главе отряда из 2500 драгун (шесть полков) и Астраханского пехотного полка, также следовавшего конным порядком, перешел на правый берег Ворсклы и 14 июня атаковал Старые Сенжары (Санжары), там находилось около 3500 шведов и казаков под командованием все того же генерала Крузе[192]. Шведы были выбиты из Старых Сенжар, однако русские, освободив от 900 до 1200 содержавшихся там пленных солдат и офицеров, взятых шведами после захвата крепости Веприк, снова ушли за реку, а шведы не только вновь заняли это село, но и расположили в Новых Сенжарах кавалерийский полк (~1000 немецких драгун[193]) генерала Юхана Мейерфельдта (Йохан Мейерфельт, Johan August Meijerfeldt). По этому поводу Даниел Крман упоминает, что генерал Крузе неоднократно получал донесения о готовящемся на него нападении московитов, но не принял никаких мер предосторожности и не позаботился усилить охрану пленных и обоза, вследствие чего потерял воинскую кассу – 20 тыс. талеров[194] (по другим данным, в Старых Сенжарах шведы оставили противнику 1270 русских пленных, две пушки, восемь знамен и 200 тыс. талеров полковой казны[195]). Согласно русским источникам, нападение на Старые Сенжары было организовано русским командованием по информации, поступившей от содержавшихся там русских военнопленных из гарнизона крепости Веприк – подполковника Семена Акимовича Юрлова[196]… После этих событий король Карл XII никаких ответственных поручений и командования более или менее крупными войсковыми группировками генералу Крузе не доверял.

С 28 апреля 1709 года основными районами дислокации шведской армии являлись Будищи (корпус лейб-драбантов, пехотный полк лейб-гвардии и кавалерия Лейб-регимента под командованием Карла XII), Опошня (2 пехотных и 2 кавалерийских полка генерала Карла Рооса (Руус, Carl Gustaf Roos), Жуки (6 пехотных и 4 кавалерийских полка генерала Гуго Гамильтона (Hugo Johan Hamilton), казаки гетмана Ивана Мазепы), Новые и Старые Сенжары (3 пехотных полка), а также лагерь под Полтавой (10 кавалерийских полков генерала Карла Крейца (Кройц, Carl Gustaf Creutz), запорожские казаки)[197]. К северу и югу от Полтавы шведы прикрыли места переправ через Ворсклу, заняв расположенные вблизи них местечки, а также выстроив на правом берегу ряд укреплений (ретраншементов, «транжементов»), обороняемых незначительными отрядами солдат и казаков.

После очередного военного совета командования царской армии, 7–8 мая 1709 года генерал Меншиков произвел поиск в районе Опошни, небольшого городка, расположенного на правом берегу Ворсклы, в 30–35 километрах севернее Полтавы[198]. По решению Меншикова, в ночь с 7 на 8 мая корпус из 12 тыс. пехоты и кавалерии по трем понтонным мостам и вплавь (конница) перешел реку и выбил шведов (4 эскадрона конницы и около 300 пехотинцев) из их береговых укреплений[199]. Шведы отступили к Опошне, где располагалась оперативно-тактическая группа войск генерала Карла Рооса – 2 пехотных и 2 кавалерийских полка общей численностью до 3,5–4 тыс. солдат и офицеров, а также вся армейская артиллерия[200]. Роос попытался отбросить русских, однако потерпел неудачу – шведы отошли в город и заняли оборону. Кто-то из противников поджег предместье, что затруднило действия и шведов, и русских. В это время из Будищ, расположенных ниже по Ворскле, на помощь к Роосу подошел Карл XII с 4 кавалерийскими полками и 2 батальонами Лейб-гвардии пешего полка[201]. Русские попытались отойти за реку, причем шведы настигли их арьергард и почти полностью его уничтожили. Потери убитыми, ранеными и пленными с обеих сторон доходили до 600 человек[202] (по некоторым данным, шведы потеряли еще две пушки[203]). После этого нападения шведы оставили сначала Опошню (Карл XII распорядился сжечь городок[204]), а затем и Будищи, передислоцировавшись к Жукам и Петровке.

Характерно, что в бою под Опошней с некоторыми отличиями повторилась та же ситуация, в которой оказались шведы под командованием все того же Рооса в августе 1708 года. Тогда 27 августа отдельная группа Рооса в составе четырех пехотных и одного кавалерийского полков общей численностью около 4,5–5 тыс. солдат и офицеров расположилась лагерем на краю болота, образовавшегося вдоль южного берега речки Черная Натопа (Черная Напа), впадавшей в реку Сож. При этом группа Рооса оказалась посередине между главными силами шведской армии, вставшими лагерем на удалении 3–4 км к юго-западу в районе деревни Малятичи (Молятичи), и русскими войсками, находившимися примерно на таком же расстоянии к северо-востоку в районе села Доброе, занимая рубеж вдоль восточного берега речки Белая Натопа (Белая Напа). Русское командование быстро обнаружило разрыв между группировками шведов, поэтому запланировало внезапно напасть на группу Рооса, хотя первое нападение, предпринятое 28 августа, не удалось из-за того, что шведам обо всем сообщил перебежчик[205]. Несмотря на развитие событий, генерал Роос не принял никаких дополнительных мер по защите лагеря или изменению его расположения. Установив, что попытка нападения не имела никаких последствий в части реагирования противника, русские решили ее повторить. По приказу царя Петра, в ночь с 29 на 30 августа восемь батальонов из лучших пехотных полков (Астраханский, Гренадерский, Ингерманландский, Нарвский, Преображенский, Семеновский, Шлиссельбургский полки) общей численностью около 4,5 тыс. солдат и офицеров при шести полковых трехфунтовых орудиях выступили для атаки шведов. Батальоны этого сводного отряда под командованием генерала Михаила Голицына (князь Михаил Михайлович Голицын) скрытно перешли на западный берег Белой Натопы по мосту у Доброго, защищенному предмостным укреплением, повернули на юг и преодолели болото в междуречье Черной и Белой Натоп, после чего около 6 часов утра внезапно захватили мост через Черную Натопу, а частью сил вброд переправились на ее южный берег и атаковали лагерь Рооса. Шведы в лагере оказались зажаты между рекой, лесом и болотом и вынуждены были в крайне невыгодных условиях принять бой, который продолжался около двух часов. В начале боя главный натиск русских выдержали Скараборгский и Енчепингский пехотные полки шведов, а затем к ним на помощь подошли Нерке-Вермландский и Вестерботтенский полки. По утверждениям русской стороны, шведы потеряли 270 солдат и офицеров убитыми и 750 ранеными, 6 знамен и 3 пушки из имевшихся 8 орудий, то есть почти четверть группы Рооса, тогда как потери сводного отряда под командованием Голицына составили всего 89 убитыми и 267 ранеными[206]; шведская сторона говорит о потерях противника в количестве 700 убитых и около 2000 раненых[207]; по оценке Е. Тарле, русские потеряли 375 военнослужащих убитыми и около 1000 ранеными[208] (один только Преображенский полк потерял убитыми, ранеными и пропавшими без вести 431 военнослужащего, а Семеновский полк – 256 человек[209]). Король Карл лично пришел на помощь к Роосу во главе нескольких кавалерийских полков, что спасло части генерала от полного уничтожения, потому что к месту боя уже двигались три драгунских полка кавалерийской бригады под командованием генерала Гебгарда Пфлуга (Флюк, Флук, Флюгель, Gebhard Carl Pflug), но их задержала болотистая местность. Под натиском шведской кавалерии русская пехота, построившись в каре, под прикрытием артиллерийского огня отошла за Черную Натопу, а затем беспрепятственно отступила к своим главным силам через то же болото.

Поскольку шведы упорно продолжали осаждать Полтаву, то после военного совета русского командования в Харькове, 25–26 апреля к Ворскле от Богодухова двинулись главные силы пехоты русской армии под общим командованием Меншикова – около 19 тыс. солдат и офицеров (21 пехотный полк в составе 42 батальонов), которые 2 мая были под Котельвой, а 12–13 мая сосредоточились на левом берегу реки почти напротив Полтавы, в районе, который шведские войска оставили без своего контроля из-за речного разлива (Ворскла разливалась здесь двумя рукавами и затоками на ширину до полукилометра болотистой речной местности)[210]. 19 мая к ним присоединилась дивизия князя Меншикова из шести пехотных и двух драгунских полков (более 5 тыс. солдат и офицеров) под командованием бригадира Генриха Фрэзера (Фризен, Heinrich Friedrich Fraser). Русские быстро построили и заняли укрепления, опиравшиеся на деревни Крутой Берег, Рябиновка и Пискаревка[211], откуда стали производить вылазки, стремясь через реку установить связь с гарнизоном Полтавы (местность была настолько низменной и болотистой, что для передвижения внутри укреплений приходилось прокладывать гати и деревянные настилы).

К югу от этого русского лагеря, за речкой Коломак, вниз по течению Ворсклы вплоть до Старых Сенжар расположились кавалерийские части корпуса генерала Ренне, а вверх по Ворскле, до Опошни, соединения кавалерии под командованием генералов Отто Шаумбурга и Александра Волконского (князь Александр Григорьевич Волконский, произведен из бригадиров в генерал-майоры в январе-феврале 1709 года). 27 мая к основным силам подошли еще пять пехотных и восемь драгунских полков (около 7 тыс. солдат и офицеров), вместе с которыми прибыл фельдмаршал Шереметев, а 4 июня к русской армии присоединились гвардейские части, вместе с которыми приехал царь Петр. Царь немедленно известил коменданта Полтавы о намерении русского командования оказать помощь осажденным (связь поддерживалась путем пересылки сообщений в холостых артиллерийских боеприпасах и с помощью почтовых голубей).

В свою очередь комендант города Полтава полковник Алексей Келен (Келин, потомственный русский военный, участник военных кампаний царской армии в Прибалтике, с 1702 года командовал Тверским драгунским полком, с 1708 года – Тверским пехотным полком, участник битвы под Лесной, направлен в Полтаву комендантом по приказу царя Петра в ноябре 1708 года с пятью пехотными батальонами[212]) пытался расширить сектор обороны к Ворскле, строя отдельные шанцы и редуты с целью обеспечить ими проход к реке и установить связь с царской армией, однако заболоченная местность и активное противодействие шведов, которые к югу, северу и северо-востоку от Полтавы также возводили вдоль берега земляные укрепления, помешали установить надежное сообщение с осажденными.

Тем не менее, активные действия русских, которые в период с конца апреля и до начала июня 1709 года постепенно наращивали свои силы под Полтавой, не позволили шведам взять под контроль линию Ворсклы. Царская армия прочно заняла левый берег реки, обеспечив свои коммуникации. При этом уже 8 июня царь решил присоединить к главным силам отряды Григория Долгорукова (его основные силы составляли части под командованием генерала Григория Волконского) и казаков гетмана Ивана Скоропадского, которые до этого времени занимали позиции на правом берегу реки Псел в ее нижнем течении и в районе устья Псела на Днепре. Долгорукову и Скоропадскому было приказано строить через Псел мосты и укреплять их ретраншементами в целях обеспечения быстрого выдвижения в район Полтавы[213].

Начиная с 27 мая, после прибытия фельдмаршала Шереметева, русское командование обсуждало планы дальнейших действий. В итоге обсуждения к приезду царя Петра было выработано почти единодушное решение, согласно которому следовало выделить крупный корпус, преимущественно кавалерийского состава, силами которого закрепиться в полевом лагере на правом берегу Ворсклы выше Полтавы, чтобы оттуда постоянно тревожить шведскую армию внезапными нападениями кавалерии, а также препятствовать противнику в его мероприятиях по сбору фуража и продовольствия[214]. Царь вначале колебался, опасался приближаться к шведской армии и до 11 июня продолжал советоваться с наиболее опытными высшими офицерами – Аллартом, Беллингом, Верденом, Ренне, Ренцелем, но затем, в связи с бесперспективностью попыток установить связь с Полтавой через Ворсклу, решил последовать мнению армейского командования и закрепиться севернее Полтавы, одновременно произведя отвлекающую переправу через Ворсклу южнее города (подготовка плацдарма севернее Полтавы планировалась в связи с тем, что южнее города, в районе села Нижние Млыны, сильно пересеченный характер местности и ее заболоченность препятствовали сосредоточению больших масс войск и строительству укреплений). Дополнительными аргументами послужили рекомендации фельдмаршала Шереметева строго придерживаться наступательно-оборонительного способа действий, чтобы постепенно приближаться к противнику, опираясь на широкое применение средств фортификации и артиллерии.

В ночь с 15 на 16 июня 12 драгунских и 3 пехотных полка с полковой артиллерией под командованием генерала Ренне, усиленные крупным отрядом иррегулярной кавалерии, переправились на правый берег Ворсклы возле деревни Петровки (10–11 км севернее Полтавы), где в течение 16 и 17 июня построили предмостное укрепление (франц. «tete d’pont», три редута, сведенные в замкнутое укрепление), прикрытое семью редутами и шестью реданами, образовавшими позицию протяженностью до 800 метров (для обороны редутов были выделены солдаты и офицеры Тобольского пехотного полка под командованием полковника Ивана Воейкова)[215]. 18 июня эти укрепления заняла дивизия генерала Людвига Алларта (Халларт, Галларт, Ludvig Nikolaus Hallart) с приданной ей средней полевой артиллерией – три 8-фн пушки со всем снаряжением, и позиция была усилена возведением еще пяти редутов, а 19–21 июня вся русская армия перешла Ворсклу через мост-плотину у Петровки, понтонный мост и три брода (Локошин, Тищенков и Семенов, расположенные на участке до 2,5 км выше по Ворскле от деревни Семеновка), после чего выстроила полевой укрепленный лагерь в том же районе, возле Семеновки, всего в 8 километрах к северу от Полтавы (лагерь имел неправильную прямоугольную форму размером приблизительно 750 на 1200 метров и был защищен ретраншементом реданно-бастионного типа)[216]. Одним из главных этапов операции стал перевод через Ворсклу всей армейской тяжелой артиллерии, что было осуществлено по мосту в районе села Гавронцы, в шести километрах выше Петровки по течению реки (армейский артиллерийский полк находился под командованием обер-комиссара Ефима Зыбина, который управлял не только четырьмя канонирскими и одной бомбардирской ротами (по штату – 726 солдат и офицеров), но имел под своим началом еще транспортный парк и мастерские, где служили 34 фурмейстера и 1032 фурлейта, а также 106 мастеровых)[217]. С целью отвлечь шведов от переправы главной армии, генерал Александр Волконский с отрядом из 6 тыс. драгун регулярной кавалерии, не считая казаков, произвел поиск, который был отбит шведской кавалерией[218].

Результатом всех этих действий стало уменьшение контролируемой шведами территории и потеря ими маневренности, так что длительное сосредоточение шведской армии вокруг Полтавы привело к сокращению возможностей добывания провианта и фуража. Голод, который шведские солдаты испытывали почти во все время русского похода, усилился (согласно регламенту, ежедневный рацион питания солдата королевской армии должен был включать 1,5 фунта сухарей или 2 фунта мягкого хлеба (1 фунт равен 409,5 грамм), 0,5 фунта мяса или масла, 1 фунт сушеного мяса, 1,5 фунта крупы, 0,5 фунта соли, 2,5 литра пива; для сравнения – дневной рацион русского солдата в 1707–1711 годах включал 2 фунта мягкого хлеба, 1 фунт мяса или масла, 0,5 литра вина и 3 литра пива, 1 фунт соли на неделю, 16 литров крупы и столько же гороха на месяц[219]). Это способствовало деморализации, снижению боеспособности и дезертирству, пока еще в основном среди вспомогательных и наемных отрядов – саксонцев, валахов, поляков, гетманских казаков и запорожцев.

Отсутствие обеспеченного тыла также привело и к тому, что в королевской армии уже не хватало боеприпасов, особенно для ручного огнестрельного оружия (король даже издал приказ, запрещающий солдатам и офицерам разговоры о недостатке пороха, хотя, по мнению В. Молтусова, отчасти это было дезинформацией, призванной убедить русское командование в слабости шведской армии и тем спровоцировать русских на вступление в битву своими основными силами[220]). Солдаты вынуждены были сами изготавливать порох низкого качества и лить пули[221]. Как отмечает Даниел Крман, можно было не сомневаться в неизбежности солдатского мятежа, когда из-за этого недостатка (всех предметов снабжения. – П. Б.) солдаты, обученные различным ремеслам, вынуждены были строить мельницы, оковывать повозки железом, ремонтировать колеса, одни – с напряжением обеспечивать доставку кормов, другие – нести тяжелую караульную службу, так что вряд ли у них за целый день оставался час свободного времени, необходимый для очистки конюшен, ухода за лошадьми и наполнения своего желудка[222].

Таким образом, к началу лета 1709 года положение шведской армии требовало немедленных действий командования по изменению ситуации в благоприятную сторону.

§ 1.5. Оперативные возможности шведского и русского командования под Полтавой

Анализ альтернативных вариантов дальнейших действий для шведской стороны показывает, что при условии неизменности стратегического способа ведения войны со стороны русских, в сложившейся обстановке оставались только три реальных оперативных решения (не рассматривая гипотетическую возможность наступления в глубь России).

Первое решение – продолжать осаду Полтавы до взятия города. Это означало новые жертвы среди солдат с целью овладения городом, в котором уже не было ни провианта, ни боеприпасов (когда 27 июня русская армия после победы деблокировала город, у гарнизона оставалось полторы бочки пороха, причем уже 7 мая имелось менее 1 тонны пушечного и мушкетного пороха, тогда как одна трехфунтовая пушка расходовала на выстрел 0,68 кг[223]).

За время с начала осады и до Полтавской битвы шведы потеряли на штурмах около 5–6 тыс. человек убитыми и ранеными[224]. Это число следует из донесений коменданта Полтавы полковника Келена[225], однако численность шведской пехоты согласно строевой записке от 3–4 марта 1709 года составляла 11 032 солдата (из них 8109 здоровых и 2923 больных), а 27 июня того же года в ходе Полтавской битвы в строю были 9270 пехотинцев[226]. Отсюда остается только предположить, что в штурмах Полтавы принимали участие в основном шведская кавалерия и казаки, либо в своих донесениях полковник Келен преувеличил вражеские потери в два-три раза. С другой стороны, потери среди личного состава в гарнизоне Полтавы по информации Е. Тарле составили 1634 убитыми и умершими от болезней и 1195 ранеными и больными[227], хотя тот же автор указывает, что к 16 мая потери русских в Полтаве убитыми и ранеными составили до 2000 человек, а во время штурма города 21 и 22 июня – 1319 человек[228] (по другим данным, за время осады Полтавы потери русских достигли 1186 убитыми и 1720 ранеными[229]).

Комендант Полтавы полковник Алексей Келен заблаговременно получил от царя приказ сжечь город в случае невозможности его дальнейшего удержания. К тому же русские, продолжая стягивать силы, были способны взять шведов уже в тактическое окружение, в свою очередь осадив королевскую армию в захваченной шведами Полтаве и ее ближайших окрестностях. Борясь за город, шведы рисковали попасть в положение 6-й полевой армии Вермахта в Сталинграде в 1942–1943 гг. В целом продолжение осады и взятие Полтавы вели для шведов лишь к ухудшению оперативной ситуации, притом, что возможность улучшить свое стратегическое положение была ими уже утрачена. После разгрома запорожцев, при невозможности получить помощь со стороны Польши и Крыма, занятие и удержание операционной линии вдоль Ворсклы стало бесперспективным.

Вторая возможность заключалась в том, чтобы, отступив к Днепру, попытаться переправиться на западный берег и через Правобережную Украину двигаться в Польшу. Поскольку переправочные средства вблизи от месторасположения шведской армии были уничтожены русскими во время их действий против опорных пунктов запорожских казаков, эта операция стала трудновыполнимой. При движении к подходящей переправе в районе Переяславля, подготовке переправочных средств и во время перевозки через Днепр шведы были бы, вероятнее всего, атакованы крупными русскими силами (так, получив сведения о возможном отходе шведов за Днепр, царь указывал Шереметеву: «… на переправе над задними неприятельскими войсками знатной промысел учинить»[230]). На время переправы людей, лошадей, артиллерии и обоза требовалось создать и упорно оборонять предмостный плацдарм, что представляло проблему, учитывая дефицит боеприпасов. Переправившись, шведам предстояло отступать в условиях преследования со стороны русской регулярной кавалерии, постоянных налетов легкой конницы, а также противодействия войск, располагавшихся в Украине и в Польше. Там находились корпус фельдмаршала Гольца (5800 пехотинцев и 3600 драгун[231]) и войско гетмана Синявского (~15 000 человек[232]), соединившиеся в начале мая 1709 года на Волыни, а также отряды, расквартированные в районе Киева (около 35 тыс. солдат и офицеров в гарнизонах Киева, Нежина, Чернигова, Белой Церкви, Переяславля и др. городов[233]). Эти силы вполне могли преградить шведам путь к отступлению, заняв сильные позиции за естественными рубежами.

Третья возможность заключалась в отходе к Днепру и отступлении на юг вдоль его течения, прикрываясь рекой с правого фланга. Трудность движения в этом направлении заключалась в необходимости преодолевать многочисленные реки, впадающие в Днепр, опять-таки в условиях преследования со стороны противника. Этот путь лежал во владения крымского хана, поэтому дальнейшую судьбу шведской армии стало бы решать правительство Османской империи (в первую очередь путем регулирования ее снабжения).

В любом случае отступление должно было привести к упадку и без того низкого морального духа солдат, а характер местности, по которой предстояло двигаться в Правобережной Украине или вдоль восточного берега Днепра в Крым (маловодная степь со скудной растительностью[234]), дальность перехода (около 400 км от Полтавы до Перекопа и примерно столько же до Очакова), а также необходимость быстроты движения – все это угрожало бескормицей и падежом конского состава. Как следствие, отход на юг с большой вероятностью должен был привести к утрате обоза и артиллерии (примером может служить ситуация с Великой Армией императора Наполеона (франц. «la Grande Armee») при отступлении из Москвы в Польшу осенью 1812 года).

Существовала еще возможность сразу бросить тяжелые фуры и пушки, пехоту пересадить на освободившихся лошадей, а часть военнослужащих и весь гражданский персонал вместе с семьями военных разместить на легких повозках. Нечто подобное сделали русские в ходе преследования ими корпуса генерала Левенгаупта в сентябре 1708 года[235], а затем и шведской армии, разбитой под Полтавой. Так же сделал и сам Левенгаупт после неудачной для шведов битвы при Лесной. Это повышало подвижность войск, однако делало армию ограниченно боеспособной, да и то в течение непродолжительного времени до расходования запасов, розданных солдатам и взятых из обоза во вьюках. Поскольку даже при увеличении подвижности дневной переход шведов по опыту мог составить не более 30–40 км, то марш должен был продлиться 10–13 суток, что требовало довольно больших запасов пищи и воды. К тому же русские имели ряд возможностей помешать переходу, например, опередив шведов путем параллельного преследования силами иррегулярной казачьей конницы, которая могла легко поджечь степь на пути продвижения отступающей шведской армии. Так, в 1687 году фаворит царевны Софьи Романовой – князь Василий Голицын – возглавил поход русский армии против Крымского ханства. Крымский хан Хаджи (Эльхадж) Селим Гирей поджег степь на пути противника к Перекопу, южнее реки Конские Воды, что, фактически, и остановило русских и сорвало поход Голицына. По мнению генерала царской армии Патрика Гордона (Patrick Gordon), это было сделано союзниками русских – украинскими казаками – по приказу гетмана Правобережной Украины Ивана Самойловича, которого после похода русские сместили с должности и отправили в ссылку, а его место занял Иван Мазепа (избран в гетманы в июле 1687 года). В общем, при решении отступить от Полтавы альтернатива для Карла XII заключалась лишь в том, удастся ли ему вывести из России сколько-то боеспособных солдат, либо армия полностью развалится и перестанет существовать как боеспособное оперативное объединение.

С точки зрения В. Молтусова, Карл XII располагал возможностью вывести из Украины в Польшу костяк шведской армии, но такое решение обесценивало все потери, понесенные в ходе кампании против России, а также влекло значительный политический ущерб, прежде всего, утрату реальных и потенциальных союзников[236]. Кроме того, король Карл осознавал, что шведам не удастся отступить без существенных потерь, поэтому в ответ на предложения о мире, сделанные русской стороной в апреле 1709 года, предлагал трехмесячное перемирие, что гарантировало его войскам безопасный отход в Польшу.

Таким образом, при решении шведов отступить в Польшу или Крым, русская армия гарантированно захватывала инициативу, увеличивала свое численное и материальное преимущество, получала возможность перенести боевые действия в Польшу либо блокировать шведов на юге, отрезав их от основных театров военных действий в Польше и Прибалтике. Кроме того, у русских появлялась вполне реальная возможность, сведя риск поражения и собственный урон к минимуму, полностью разгромить противника за счет его затруднений при переправах через реки и движении по маловодной степной местности.

При решении осаждать Полтаву до взятия города, армию Карла XII ожидали голод, окружение, еще больший голод и либо капитуляция, либо попытка вырваться из окружения, а затем, в случае успеха, все те же варианты отступления за Днепр или на Юг, только в еще худших условиях.

Теперь уже и шведскому Главному командованию должно было стать очевидным, что, углубившись на территорию Московского царства, король мог одержать здесь много побед над русскими, но лишенный ресурсов и подкреплений, столкнувшись с намного превосходящими резервами противника, обречен был неминуемо и довольно быстро потерять свою армию, которая таяла в походе, как ледяная глыба под лучами солнца.

В отличие от шведской стороны, все это хорошо видело и понимало русское Главное командование. Уже в феврале 1709 года царь был полностью уверен в конечной гибели шведской армии и писал саксонскому курфюрсту Августу II, советуя тому перейти к активным действиям в Польше[237]. В связи с этим неясно, почему Петр решил рискнуть и оставить стратегию истощения, чтобы вступить в бой со все еще сильным противником, хотя сам был уверен в том, что следует придерживаться прежнего образа действий по всемерному изматыванию шведов и только позже разгромить уже серьезно ослабленную королевскую армию. Тем более, царь всегда выступал против «генеральной баталии», высказывая это в письмах к своим военачальникам и даже на военном совете, состоявшемся по его прибытии к русской армии под Полтавой[238] (и до этого Петр дважды, в феврале и во второй половине марта 1709 года, при встречах с Меншиковым подтверждал свои прежние указания всячески избегать сражения, категорически требуя не искать и не давать «главной баталии» до его прибытия к армии[239]).

По вполне обоснованному мнению В. Молтусова, отличительными признаками оперативно-стратегических планов и всей военной системы Петра I являлись осторожность, предпочтение оборонительного образа действий и нерасположение к генеральным сражениям, что отличало русскую военную политику еще со времени князей Суздальских[240]. Соответственно, даже прибыв под Полтаву, царь вначале замышлял не сражение со шведами, а ряд скоординированных ударов превосходящими силами по отдельным группировкам шведских войск в районах Решетиловки, Жуков, Новых и Старых Сенжар, Тахтаулово, Голтвы с использованием выгодного расположения русских соединений, практически окруживших противника с разных сторон, чтобы в итоге установить сообщение с Полтавой.

В связи с этим и В. Молтусов, и некоторые другие историки придерживаются того мнения, что царь желал спасти от захвата Полтаву[241].

Город был расположен на возвышенностях на правом берегу Ворсклы, на расстоянии около одного километра от русла, при впадении в нее со стороны левого берега речки Коломак. Устье Коломака представляло болотистую дельту, затруднявшую сообщение между правым и левым берегами Ворсклы. Большую часть городского посада (территория размером около 1000 на 600 метров[242]) защищала деревоземляная крепость, окруженная оврагами, один из которых почти разделял ее на две части (см. на схеме).

Крепостные укрепления состояли изо рва и вала, который был выполнен в виде куртины с бастионами и обнесен деревянным бревенчатым палисадом (в некоторых местах защитники усилили его вынесенным вперед дощатым забором), причем шведские пушки не имели достаточной мощности для разрушения крепостной ограды[243]. На это обстоятельство указывал королю генерал-квартирмейстер полковник Аксель Гилленкрок, которому Карл XII поручил вести осаду города (для поднятия духа в условиях отсутствия осадной артиллерии король назвал Гилленкрока «Маленьким Вобаном»)[244].

Гарнизон крепости состоял из 4182 солдат и офицеров пехоты и драгун, 88 канониров, 2600 казаков и ополченцев, а на вооружении у русских было 28 орудий, в том числе три 3-фн и шесть 2-фн пушек (ненамного меньше, чем у всей шведской армии, хотя 13 орудий имели калибр менее двухфунтового, а 6 являлись безкалиберными, то есть представляли собой легкие пушки типа пищалей)[245]. К тому же в ночь с 14 на 15 мая 1709 года через Ворсклу и примыкавшие к городу болота в Полтаву прорвался переодетый в шведские мундиры отряд бригадира Алексея Головина (муж сестры Александра Меншикова) численностью 1200 пехотинцев в трех батальонах (батальоны из полка Фихтенгейма, Невского (Апраксина) и Пермского полков, при этом потери составили около 200 солдат и офицеров, а в ночь с 16 на 17 мая Головин командовал неудачной вылазкой из Полтавы, в ходе которой шведами были уничтожены 500–600 человек полтавского гарнизона и сам Головин взят в плен, но освобожден после Полтавской битвы; целью вылазки было соединиться с подразделениями Нарвского и Киевского полков, двигавшихся к Полтаве с помощью апрошей)[246].

Таким образом, через месяц после начала артиллерийского обстрела и «крепкой» осады города, общая численность его гарнизона (около 8 тыс. чел.) была практически доведена до числа пехоты в шведской армии (на 3–4 марта 1709 года – 8109 здоровых и 2923 больных военнослужащих[247]). Данное соотношение сил, учитывая еще и число пушек в городе, раскрывает секрет «поразительной защиты Полтавы» (Е. Тарле якобы поразило, что шведам так и не удалось взять город[248]), поскольку при таком инженерном обеспечении, артиллерийском вооружении и численности гарнизона для взятия Полтавы приступом шведы должны были использовать половину своей армии, неминуемо понеся при этом значительные потери (поэтому, в отличие от Е. Тарле, генерал Алларт по поводу возможности для шведов взять Полтаву приступом писал 5 июня князю Меншикову: «Невозможно удобно верить, чтоб он сие место самою силою брал, понеже он во всех воинских принадлежностях оскудение имеет…»[249]). Так как замысел шведского командования совершенно не предусматривал вновь понести урон ради овладения очередным опорным пунктом противника, то шведам оставалось только ждать, когда у гарнизона закончатся боеприпасы и продовольствие или ему на помощь подойдет царская армия.

С другой стороны, царю Петру было выгодно изматывать королевскую армию в боях за город, поэтому 19 июня он дал Келену указание продержаться еще две недели, а затем, при невозможности отстоять Полтаву, сжечь ее, уничтожить все запасы, пушки и уходить с гарнизоном и жителями через Ворсклу к главной армии; позднее, 26 июня, он потребовал от коменданта продержаться уже до половины июля[250]. Эти указания не оставляют сомнений, что Петр не торопился деблокировать осажденных, выжидая наступления благоприятных условий для нападения на королевскую армию, либо ее дальнейшего ослабления в результате потерь в живой силе и траты боеприпасов при штурмах (по мнению генерала Алларта, следовало: «… последовательно короля шведского и его войска к совершенному разорению привести»[251]).

Как видно, обе стороны вели своеобразную оперативную игру вокруг Полтавы, стремясь добиться каждая своих целей. Планируемое Петром передвижение отрядов Скоропадского и Долгорукова через Псел, а русской армии через Ворсклу к Петровке, а затем к Яковцам, свидетельствует, что царь, видимо, задумал постепенно окружить шведскую армию и заставить ее капитулировать от голода, одновременно нанося по шведам согласованные концентрические удары с разных сторон (пользуясь рассредоточенностью шведских частей в связи с необходимостью добывания фуража и продовольствия). Еще в начале июня он выдвигал план концентрического удара по шведам, о чем сообщал в письмах к Долгорукову и Скоропадскому[252], но затем оказался от него. Однако особо благоприятные условия – бездействие шведов, позволившее создать вблизи поля предстоящей битвы систему фортификационных сооружений, на которые русские по мысли Петра могли опереться в сражении, а также ожидаемое прибытие отряда иррегулярной конницы, – побудили царя фактически принять решение о «генеральной баталии», поскольку приближение к противнику сделало решающее столкновение неизбежным (около 3,3 тыс. калмыков хана Аюки, двигавшихся от Волги через притоки Дона на Харьков и Изюм, к которым царь 21 июня выслал трех казаков-проводников с письменным требованием поторопиться к Полтаве, существенно задержались в пути, поскольку Казанский губернатор Петр Апраксин использовал их для уничтожения остатков восставших донских казаков из отрядов атамана Булавина, о чем и доносил царю уже 28 июня[253]).

Существует версия[254], что командование королевской армии, для видимости придерживавшееся рыцарских обычаев, все еще применявшихся в ходе западноевропейских войн, выслало к русским парламентеров, предложивших командующим с обеих сторон встретиться и договориться, где и когда состоится битва (следует заметить, что если шведы и решили прибегнуть к рыцарским правилам ведения войны, то только тогда, когда это стало им выгодно, хотя за все предшествовавшие восемь лет военных действий никакого рыцарства по отношению к русским они не проявляли да и договоренности о дне битвы тоже не стали придерживаться). В итоге фельдмаршалы Карл Реншельд и Борис Шереметев встретились и договорились, что битва состоится 29 июня 1709 года[255]. По-видимому, русское командование выбрало эту дату, рассчитывая дополнительно использовать иррегулярную конницу калмыков, которые действительно прибыли 4 июля, то есть все-таки опоздали участвовать в битве.

С другой стороны, по мнению В. Молтусова, царь Петр отслеживал передвижение калмыков во главе с Чакдур-Чжабом (Чапдержап), сыном хана Аюки, который выступил в поход только в конце мая 1709 года и лишь к 8 июня завершил переправу своего отряда через Волгу. Поэтому царь точно знал, что 29 июня калмыки не успеют прибыть под Полтаву, а все сообщения о договоренности по поводу дня битвы, фигурирующие в русских источниках, являются позднейшей дезинформацией русского военно-политического руководства, имеющей пропагандистскую цель показать коварство и вероломство шведов, нарушивших рыцарское соглашение[256] (этим царь Петр стремился доказать, что не только он вероломно нарушил договор о мире со Швецией, напав на Нарву, но и шведский король также нарушает достигнутые соглашения. – П. Б.). Кроме того, поскольку 24 июня 1709 года царь требовал от воронежского коменданта Степана Колычева присылки трех тысяч лопат и тысячи кирок для производства земляных работ при строительстве полевых укреплений, что невозможно было выполнить к 29 июня, то русское командование в действительности не планировало вступать в битву 29 июня, и вообще не имело намерения первым атаковать противника, но выжидало его наступления. Письмо царя Петра к коменданту Полтавы полковнику Келену, направленное 26 июня, где царь требует от коменданта продержаться до половины июля, показывает, что русское командование намеревалось, по крайней мере, еще две недели не предпринимать никаких активных действий, уступив инициативу противнику, чтобы использовать какую-нибудь особо благоприятную возможность в связи с ошибками шведов.

Вместе с тем, по воспоминаниям Даниела Крмана, еще 22 июня король Карл, вызванный царским величеством, вышел со всем своим войском в поле[257], хотя по другим свидетельствам шведам стало известно о готовящемся нападении от перебежчиков. Согласно русским источникам (так называемый «Дневник военных действий Полтавской битвы», автор которого не установлен, но, вероятно, им является исследователь, обрабатывавший архив князя Меншикова, относящийся к Полтавской битве, либо офицер из окружения Меншикова, являвшийся участником событий под Полтавой), царь Петр выбрал 29 июня днем битвы по предложению представителей шведского командования, которое было передано 22 июня, то есть именно в день несостоявшегося нападения русских на шведов[258]. В «Дневнике» за дату 22 июня указано: «Фельдмаршал Шереметев по указу его царского величества с фельдмаршалом Реиншильдом 29-го числа июня, т. е. на день верховных апостол Петра и Павла, согласно назначили быть Генеральной баталии, и утвердили за паролем военным, чтоб до оного сроку никаких поисков через партию и объезды и незапными набегами от обоих армий не быть»[259].

По утверждению М. Рыженкова, сегодня у историков нет сомнения в том, что автором «Дневника» был петербургский писатель, собиратель старинных летописей и рукописей Петр Никифорович Крекшин, и такие выдумки были нужны автору для пущего обвинения «о вероломстве и о несодержании пароля короля шведского».

Вместе с тем, учитывая свидетельство Крмана, по-видимому, какая-то процедура вызова на битву и встреча по этому поводу представителей обоих противников все-таки имела место, хотя ни дату, ни состав и статус участников этих переговоров определить не представляется возможным. Остается только предположить, что, если встреча Реншельда и Шереметева действительно состоялась, то она имела место в период с 22 июня – наиболее вероятная дата до перевода главных сил русской армии в район Яковцов, то есть, до 25 июня включительно. Причем для обеих сторон соглашение преследовало цели дезориентировать противника и либо побудить его к активным действиям (русское командование, вероятно, рассчитывало, что шведы отступят от Полтавы или попытаются напасть до назначенной даты, и тогда гарантированно удастся с наибольшей выгодой использовать оборонительную тактику с применением полевых укреплений и артиллерии), либо склонить к выжидательной позиции (это было важно для шведов, чтобы использовать фактор внезапности и с самого начала завладеть инициативой).

Вместе с тем, независимо от наличия или отсутствия соглашения относительно даты сражения, боевое столкновение главными силами даже в самых лучших условиях содержит элементы риска и возможность проиграть битву, что повлечет значительные неблагоприятные последствия (таких примеров много, один из достаточно известных в российской истории – битва при Аустерлице в 1805 году, а среди малоизвестных, о которых российские историки стараются не упоминать – это полное уничтожение двух русских армий более чем тридцатитысячного состава, капитулировавших перед польскими войсками под Смоленском в 1634 году и Чудновом в 1660 году – в обоих случаях русское командование вполне обоснованно планировало операции по овладению Смоленском и Львовом, причем с большой вероятностью успеха, а на деле понесло невосполнимые потери, что кардинально изменило стратегическую обстановку на театре военных действий; характерно, что под Смоленском польско-литовской армией управлял король Владислав IV из шведской династии Ваза, швед по происхождению и современник другого великого военачальника из этой династии, шведского короля Густава II Адольфа, предка Карла XII).

Сам царь Петр неоднократно подчеркивал, что он является противником «генералной баталии», но, приближаясь к шведской армии, он фактически отступил от прежнего плана изматывания неприятеля и поставил русскую армию перед необходимостью принять бой со шведами в любом случае, если вражеское командование этого пожелает (вероятность против своей воли быть втянутыми в «главную баталию»[260]).

Как верно замечает В. Артамонов, даже беспрепятственное соединение со шведской армией корпуса генерала Левенгаупта и его дополнительные 13 тысяч солдат и офицеров с 16 пушками не развалили бы масштабную оборонительную стратегию Петра I[261]. Поэтому, учитывая рассмотренные выше альтернативы Карла XII, отвергнув прежнюю стратегию обороны, царь фактически предоставил королю шанс на спасение войска и успешное продолжение войны. По мнению В. Молтусова, в сложившейся под Полтавой оперативно-стратегической ситуации наступление являлось единственно оправданным решением для шведского командования[262]. Шведам крайне необходимо было разгромить русскую армию в полевом сражении. Это влекло следующие ближайшие последствия: 1) выступление крымского хана самостоятельно либо после заключения шведами договора с Османской империей (предложение такого договора было послано к шведам Бендерским сераскиром Юсуф-пашой, но король Карл получил его уже после Полтавской битвы[263]); 2) сдачу Полтавы, где заканчивались боеприпасы и продовольствие; 3) овладение шведами линией Ворсклы в качестве операционного базиса, обеспечивающего взаимодействие с крымскими татарами; 4) улучшение общего положения шведской армии за счет изменения настроений в среде колеблющегося украинского казачества; 5) получение свободы оперативного маневра на территории Левобережной Украины, а также возможности беспрепятственного отступления за Днепр или получения подкреплений из-за Днепра. В целом победа обеспечивала Карлу XII стратегическую и оперативную инициативу и предоставляла определенные перспективы продолжения войны на территории Украины. Поэтому многие историки и военные специалисты всю осаду Полтавы связывают со стремлением короля Карла вовлечь русскую армию в сражение с решительными целями и разгромить ее, так как иного выхода из тяжелого оперативно-стратегического положения, сложившегося для шведов к весне 1709 года, уже не оставалось.

Так, прусский генерал-фельдмаршал Джеймс Кейт (James Francis Edward Keith), который в период с 1727 по 1747 гг. находился на русской службе и осматривал Полтаву, пришел к заключению, что вся осада была «мнимой», начатой шведами с целью выиграть время для прибытия подкреплений из Польши и привлечения к войне крымских татар, в расчете сковать инициативу противника и вынудить его сосредоточить в районе города свои главные силы. Полковник Гилленкрок свидетельствует, что он просил Карла XII обдумать, сколь малую пользу принесет взятие Полтавы и какой великий вред может произойти в случае неудачи, на что король отвечал: «Я атакую и возьму город», но сам мешал осаде, отказываясь начинать штурм города, требуя строительства новых траншей, ограничив количество пушечных выстрелов по городу пятью бомбами в день, а также поставив на земляные работы запорожских казаков, которые их вести не умели[264].

По мнению В. Молтусова, осаждая Полтаву, шведское командование преследовало двоякую цель: с одной стороны, вовлечь русскую армию в генеральную битву, а с другой, – добиться более или менее крупного успеха в ходе войны в Украине, чтобы привлечь к себе казачество и обеспечить в оперативном и информационно-пропагандистском плане возможность отступить для продолжения кампании в Правобережную Украину, переправившись через Днепр у Переяславля[265]. В связи с замедленным реагированием на события вокруг города со стороны русского командования, осада намеренно затягивалась королем с помощью методичного ведения инженерных работ, хотя не меньшее значение при откладывании решительного штурма имели опасения понести большие потери, связанные с упорным характером обороны города (к тому же защищаемого многочисленным гарнизоном с хорошей артиллерией. – П. Б.). Вместе с тем при настойчивом и активном ведении осады такие посредственные крепости, как Полтава, по опыту не могли продержаться более 20 дней.

Если это действительно верная точка зрения, то решение царя Петра перейти от стратегии «истощения» (нем. «Ermattungstrategie») к стратегии «сокрушения» (нем. «Niederwerfungstrategie»), вплотную приблизив свои главные силы к армии противника под Полтавой, является серьезной стратегической ошибкой, продиктованной замыслом шведского командования. Критическое истощение военных средств и отступление шведских войск от Полтавы оставались только вопросом времени даже в случае взятия крепости, так что предоставленная шведам возможность навязать русским сражение означала риск поражения и уничтожения армии, что противоречило всей уже оправдавшей себя до этого стратегии ведения войны.

Здесь вполне уместна аналогия с Отечественной войной 1812 года на этапе битвы под Бородино, которая состоялась по воле императора Александра I Павловича из личных и политических соображений, вопреки общему стратегическому плану, разработанному Михаилом Барклаем-де-Толли (Михаэль Андреас Барклай-де-Толли, нем. Michael Andreas Barclay de Tolly). Полный разгром русской армии под Бородино мог бы кардинально изменить оперативно-стратегическую ситуацию на театре военных действий в пользу французских войск, тогда как поражение французской армии под Бородино точно так же привело бы французов к отступлению из России, как и последующее развитие кампании с взятием Москвы и боевыми столкновениями под Тарутиным и Малоярославцем. Собственно потери французов в Бородинской битве, которыми оправдывают ее необходимость и целесообразность русские, советские и российские историки, в действительности почти ни на что не влияли, так как отступление из России было продиктовано французскому командованию не ослаблением армии, но отсутствием предметов снабжения. Соответственно, Великая Армия, не понесшая потери под Бородино, быстрее израсходовала бы ограниченные запасы продовольствия и фуража и, следовательно, должна была бы еще раньше уйти из Москвы.

Однако и в том и в другом случае объективные военные расчеты отступили перед субъективными желаниями царствующих особ. Нам представляется, что рискованное стремление всегда осторожного царя Петра к решительному столкновению с королем Карлом на поле битвы было обусловлено индивидуально-психологическими свойствами личности Петра Алексеевича Романова.

Глава 2. Психология и особенности военного мышления противников

§ 2.1. Психология царя Петра I

Описания внешности царя, даваемые его современниками (высокий рост – 2,045 метра, сутулость, длинные конечности[266]), а также восковая статуя («восковая персона») и бюсты на основе посмертной маски работы Б. Растрелли (Bartholomeo Karl Rastrelli), отражающие реальные пропорции его тела и внешности, позволяют использовать для характеристики психологического профиля Петра I результаты исследований известного немецкого ученого-психиатра и психолога Э. Кречмера (Ernst Kretschmer).

Э. Кречмер, рассматривая психиатрические проблемы с конституциональной (генотипической) точки зрения, высказал мнение, что телесный и психический типы обусловлены эндокринной каузальностью, поэтому в большинстве случаев можно распознать соответствующие психофизические взаимоотношения: «Для психиатра не существует более безразличных вещей в строении тела пациентов»[267]. Однако отдельные морфологические детали важны лишь в рамках больших типичных общих картин строения тела.

Кроме того, по результатам исследований психиатрических больных обнаружилось, что черты лица концентрированно демонстрируют значительную часть выявляющихся в общем строении тела анатомических структурных принципов. «Лицо – это визитная карточка общей индивидуальной конституции»[268]. В чертах и мимике лица отражены особенности психомоторики и эндокринный генезис человека.

Соответственно, по мнению Э. Кречмера, анатомическое строение тела и конфигурацию черт лица целесообразно использовать в качестве психофизической конституциональной формулы.

Разделив людей на две группы, по их склонности при определенных условиях жизни и развития к тем или иным типам эндогенных психических заболеваний: 1) циклотимические (или циркулярные) – колеблющиеся между здоровьем и болезнью личности, принадлежащие к тому конституциональному кругу, представители которого обнаруживают в легкой степени основные симптомы маниакально-депрессивных психозов (в переходной форме между здоровьем и болезнью – циклоиды); 2) шизотимические – принадлежащие к группе, склонной к шизофрении (в переходном состоянии – шизоиды), Э. Кречмер установил основные и смешанные типы внешности, отвечающие каждой из этих групп.

В частности, рассматривая диспластические специальные типы, объединяющие варианты внешности, сильно уклоняющиеся от главных, наиболее часто встречающихся типов (названных астеническим, атлетическим и пикническим типами), Э. Кречмер описал подгруппу из мужчин-шизофреников с высоким ростом и черепом в форме башни, которые имеют много общего с чертами царя Петра[269]: «Ниже узкоидущей надстройки башенного черепа сидит очень высокое костлявое лицо с выступающим, в корне резко втянутым, тупым носом. Нижняя челюсть часто высока и груба. Неподвижные усы торчат как щетки, брови также чрезмерно разрослись. Кроме того, во многих случаях волосы на голове очень густы. Это, уже само по себе страшное, лицо со своеобразным черепом и щетинистой бородой сидит на длинной, вытянутой, непропорционально сложенной фигуре. Большинство представителей нашей группы выше среднего роста (максимум – 184, минимум – 168 см) и обнаруживают габитус, представляющий нечто среднее между астеническим и атлетическим. Осанка часто дряблая, несколько согнутая, на длинных тонких руках висят большие кисти, встречаются фигуры неуклюжие, мускулистые, с широко выступающим плечевым поясом или диспропорциональные – с узкими плечами и длинной, узкой грудной клеткой». И далее: «В одном из случаев наблюдались в комбинации: чрезмерная длина конечностей, гипоплазия яичка и половых органов и гомосексуальность с детства».

Описываемые современниками поведенческие особенности царя Петра (ригидность мышц и стереотипность поз, гримасничанье, неопрятность, несогласованные движения, импульсивные насильственные действия[270]) также хорошо согласуются с типичными симптомами шизофренических расстройств психики[271].

Э. Кречмер приводит описание характерологических признаков шизотимических личностей, замечая, что: «Цветы шизофренической внутренней жизни нельзя изучать на крестьянах, здесь нужны короли и поэты»[272]. В наиболее общем плане шизоиды отличаются богатством скрытой от постороннего внутренней жизни (аутизм – жизнь в самом себе), которая маскируется язвительно-грубым или ворчливо-тупым, или желчно-ироническим, или моллюскоподобно-робким внешним поведением. Наиболее часто встречающейся и характерной шизоидной чертой при этом являются колебания психической возбудимости между полюсами чрезмерной раздражительности и чрезмерной холодности, степень которых зависит от различных комбинаций индивидуальной предрасположенности. Несоответствие между нечувствительностью к внешним эмоциональным раздражителям при сверхчувствительной внутренней психоэмоциональной сфере приводит к раздроблению личности, конфликту между «Я» и внешним миром, безграничной переоценке самого себя. Эмоциональная установка отдельного шизоида в отношении ближнего заключается в различных соотношениях безразличия, застенчивости, иронии, угрюмости и жестокости. Формализм и педантизм прикрывают отсутствие у шизоида эмоциональной сердечности и искренней заинтересованности в отношении других людей. Шизоиды стремятся ограничить общение с другими, выделив замкнутый круг приемлемых индивидов с подходящими качествами. Как следствие, для шизоидов характерны резкий эгоизм, чрезмерное самомнение, стремление к доктринерским принципам и улучшению мира.

Широко распространенным отличием шизоидов является резкая аффективная холодность по отношению к судьбе другого человека, которая в период полового созревания и в постпсихотической стадии зачастую трансформируется в угрюмую жестокость или робкую боязливость. Это сочетается со склонностью к схематической, принципиальной последовательности и строгой справедливости. В совокупности с характерной для шизоидов недостаточной устойчивостью сексуального инстинкта, эмоциональная холодность зачастую приводит к садизму.

Поэтому среди шизоидов, называемых Э. Кречмером аффективно-тупыми, выделяется группа гневно-тупых или тупо-жестоких (под термином «тупость» Кречмер понимает не интеллектуальную неразвитость человека, но дефективность эмоционально-психологической составляющей его поведения). Формы их шизофренического гнева по своему психологическому механизму скрытого аффективного застоя и бессмысленного раздражения, когда угрюмая внутренняя раздражительность выливается во вспышку ярости, имеют некоторое родство с известными синдромами травмы мозга и эпилепсии (по некоторым сведениям, царь Петр периодически испытывал припадки, по характеру сходные с эпилептическими, причину которых его современники видели в перенесенном в юности, в ноябре 1693 – январе 1694 гг., воспалительном заболевании, что могло вызвать необратимые локальные изменения в тканях головного мозга[273]). Гневно-тупые шизоиды могут сделаться жесточайшими и опаснейшими тиранами, которые безжалостно относятся к окружающим и распоряжаются ими согласно своим педантичным прихотям. Когда аффективная холодность сочетается с гневливостью, то психическому темпу присуща своеобразная комбинация педантизма и фанатичности, с одной стороны, и странные, порывистые причуды – с другой.

Многие признаки поведения, обнаруживаемые у Петра I, характерны именно для описываемых Э. Кречмером гневно-тупых шизоидов. В частности, помимо государственной и политической тирании, стремления исправить мир в соответствии со своими принципами, многими странностями и причудами, поведение Петра отличалось и феноменальной жестокостью. Одним из внутренних мотивов этой жестокости выступала примитивная мстительность. В полном соответствии с психологическими особенностями психотических личностей данного круга, испытав унижение, Петр никогда не прощал этого и стремился физически уничтожить обидчика.

Так, в 1696 году, при взятии русскими турецкой крепости Азов, в числе условий сдачи крепости царь специально оговорил выдачу своего бывшего приближенного «Якушки», голландца Якова Янсена (Jacob Jansen), который перебежал к туркам во время предыдущей осады Азова в 1695 году, стал янычаром и принял ислам. Переданный русским Янсен осенью был привезен в Москву и казнен колесованием и четвертованием – последовательным переламыванием и отрубанием конечностей[274].

В 1697 году, после раскрытия заговора полковника Ивана Циклера (Циклер был также колесован и четвертован), Петр приказал вырыть захороненный в 1685 году труп Ивана Милославского – главы боярской партии, поддерживавшей царицу Софью, и в открытом гробу, запряженном 12 свиньями, подвезти его под эшафот, на котором четвертовали заговорщиков, так, чтобы их кровь лилась на сгнившего покойника[275]. В период с сентября 1698 по февраль 1699 гг. были казнены около тысячи взбунтовавшихся против условий службы стрельцов, причем царь лично отрубил некоторым головы, а трупы казненных оставались на виселицах, плахах и колах пять месяцев (195 из них висели непосредственно на стенах Новодевичьего монастыря – так, чтобы их могла видеть содержавшаяся там царевна Софья; всего по делу о стрелецком бунте и заговоре с целью воцарения Софьи проходили 1714 стрельцов, а также несколько десятков членов их семей и доверенные люди Софьи, которых пытали дыбой и каленым железом в четырнадцати застенках в селе Преображенское, причем, по свидетельству очевидцев, сам царь Петр с видимым удовольствием присутствовал при допросах)[276].

В 1704 году, после взятия крепости Нарва, упорно оборонявшейся комендантом генералом Хеннингом Рудольфом Горном (шведск. Хурн, Henning Rudolf Horn), царь плакал, увидев во рвах множество трупов солдат своих гвардейских полков, и в отместку приказал бросить в реку труп убитой русскими солдатами жены Горна – графини Елены Шперлинг (Сперлинг, Helen Sperling, дочь фельдмаршала Горана Шперлинга (Göran Sperling), который умер в Нарве в 1691 году. – П. Б.)[277], а самого генерала содержать в тюремных условиях (при штурме Нарвы 9 августа 1704 года русские потеряли 1340 человек ранеными и 359 – убитыми[278], то есть больше, чем, например, шведская армия потеряла в битве под Клишовом; поэтому, утешая Петра, фельдмаршал Борис Шереметев сказал тогда, что плакать не стоит, поскольку бабы новых нарожают; родственники графини Шперлинг графы Каспар и Якоб Шперлинги участвовали в походе короля Карла XII в Россию, и оба погибли при штурме крепости Веприк в феврале 1709 года, будучи командирами Скараборгского и Эстгетского пехотных полков). Население Нарвы и прилегающих районов по приказу Петра было насильственно депортировано в Казань, Астрахань, Вологду и Москву, причем обратно после окончания активных военных действий вернулась только шестая часть местных жителей[279].

После Полтавской битвы в руки царя попал силезский немец – бригадир Максимилиан Мюленфельс (Миленфельс, Мюленфельд, Миленфельзен, Maximilian Heinrich Mühlenfels, поступил на русскую из австрийской службы в 1704 году в звании подполковника на должность командира Казанского драгунского полка), в свое время подкупивший стражу и 4 февраля 1708 года бежавший из-под расстрела по приговору русского военного суда, вынесенного Мюленфельсу за то, что он, командуя отрядом из 2000 солдат и офицеров, 27 января 1708 года был отброшен отрядом из 800 кавалеристов во главе с Карлом XII, причем русские не смогли разрушить мост через реку Неман, доставшийся шведам в исправном состоянии[280]. По данным русских источников, всего за два часа до нападения шведов, из Гродно уехал сам царь Петр, который заподозрил короля Карла в желании взять его в плен и решил адекватно ответить противнику тем же способом. В трактовке Б. Григорьева, после потери моста Мюленфельс был отправлен царем Петром обратно в Гродно, к тому времени уже занятый шведским авангардом из 650 кавалеристов во главе с Карлом XII, чтобы ночным нападением вернуть город и взять в плен или убить Карла, но Мюленфельс руководил операцией очень нерешительно, допустил остановку своего отряда из 3000 солдат и офицеров при столкновении с шведским патрулем, что позволило противнику собрать силы, приготовиться к бою и атаковать русских, после чего Мюленфельс вновь приказал отступить[281]. После побега от русских Мюленфельс примкнул к шведской армии в качестве волонтера, участвовал в Полтавской битве, был ранен и взят в плен, вновь отдан под суд и в июле 1709 года посажен на кол перед строем шведских военнопленных в Решетиловке[282] (по утверждениям русских источников – расстрелян («архибузирован») 17 июля[283]).

Тогда же был посажен на кол немецкий унтер-офицер Семеновского полка, который якобы перебежал к шведам в ночь с 25 на 26 июня 1709 года и предупредил Карла XII о том, что царь ожидает 28 июня прибытия большого отряда иррегулярной конницы[284].

Тогда же были посажены на кол несколько сотен запорожских и гетманских казаков, взятые в плен под Полтавой и Переволочной[285].

Самого гетмана Ивана Мазепу царь вначале пытался выкрасть из лагеря шведской армии под Полтавой (по свидетельству Даниела Крмана, для этого были наняты калмыки, но их нападение на квартиру Мазепы отразили его телохранители-шведы[286] (которые одновременно следили, чтобы гетман не сбежал из шведского лагеря, как он однажды пытался сделать, причем для наблюдения за гетманом и окружавшей его казацкой старшиной были выделены 300 шведских кавалеристов[287])), а после бегства Мазепы в Турцию за выдачу бывшего гетмана царь обещал выплатить Османской империи 300 тыс. рублей золотом, а также предлагал разменять его на попавшего в русский плен первого министра правительства Швеции графа Карла Пипера[288]. Вероятно, этого старика (в 1709 году Мазепе было уже за 65 лет, хотя, точная дата рождения И. С. Мазепы не известна, называются разные даты в период с 1629 до 1644 гг.[289]) царь также хотел видеть на колу, и Мазепу спасла от мучительной казни только смерть (возможно, самоубийство). Однако вместо Мазепы Петр начал охотиться за племянником гетмана – казацким старшиной Андреем Войнаровским, которого тайные агенты царя выследили в Германии, после чего Россия потребовала его выдачи (аналогичным образом советские власти после окончания Гражданской войны в России выкрадывали из западной Европы царских военачальников, а после Второй мировой войны требовали выдачи всех тех лиц, включая давно уже находившихся в эмиграции и не являвшихся советскими гражданами, которые сотрудничали с германской администрацией или военными органами, подозревались в таком сотрудничестве либо публично выражали солидарность с Германией в ее войне против СССР). Выданный русским Войнаровский был осужден за измену и сослан на каторжные работы в Якутск, где и умер в 1740 году.

В марте 1718 года царь велел посадить на кол майора Степана Глебова, когда обнаружилось, что он стал любовником его бывшей жены Евдокии Лопухиной, которая тогда уже двадцать лет провела в монастыре (с 1698 года). Чтобы при сильном морозе Глебов не умер раньше времени, царь приказал надеть на него тулуп, валенки и шапку, что продлило мучения казненного больше чем на сутки[290].

Вообще, приверженность Петра к убийству людей через сажание на кол позволяет сравнить его с легендарным Валашским князем (господарем) Владом III Дракулом, который в народе имел прозвище Цепеш (Тепеш, рум. «Vlad Tepes»), что означает «пронзатель», в данном смысле – пронзатель колом, коловник. Даже находясь в тюрьме, в плену у своего формального сюзерена венгерского короля Матиаша Хуньяди (венг. Matyas Hunyadi), Влад продолжал затачивать маленькие колышки и с их помощью «казнил» пойманных мышей и крыс. Характерно, что Влад III, так же, как и Петр I, по-видимому, принадлежал к числу гневно-тупых шизоидов, поскольку однажды он посадил женщину на кол и одновременно велел отрубить ей руки за плохое, по его мнению, ведение домашнего хозяйства – она не выстирала одежду мужа. Кроме этого, тела казненных, посаженных на кол, располагались им в строгом геометрическом порядке, а головы детей клались их матерям на место отрубленной груди.

По мнению некоторых ученых в области криминальной психологии, исследовавших поведение сексуальных маньяков-убийц, садист объективирует в жертве те элементы полового акта, которые дефектны в нем самом и особо значимы для него. В связи с этим стремление вводить в анальное отверстие жертвы различные предметы свидетельствует о подавляемом или сознательном, активном или пассивном гомосексуализме[291]. Э. Кречмер в качестве особенностей половой сферы шизотимиков приводит болезненную направленность мышления на сексуальную проблематику, связанную с общим пониженным уровнем сексуальной потенции; ненормальное или неясно фиксированное направление сексуального инстинкта – гомосексуализм и различные перверсии; большую эмоциональную силу и судорожную жажду сексуального раздражения – полную утрату задержек, бесстыдные и циничные формы сексуальности дефективных постпсихотиков[292].

Действительно, сексуальность царя Петра I отличалась необходимостью в повышенном раздражении посредством сожительства с развращенными и проституированными женщинами; групповых половых контактов и обмена половыми партнерами; гомосексуальных контактов; различных перверсий, среди которых известна флагелляция; организации и лицезрения циничных и бесстыдных публичных представлений на эту же тему[293]. Существуют свидетельства, что царь жил с Меншиковым «бляжьим образом» (как отмечал Чарльз Уитворт, кое-кто полагал, что близость царя и фаворита походила скорее на любовь, чем на дружбу, они часто ссорились и постоянно мирились[294]); держал при себе «для личного удовольствия» красивого лейтенанта; заказал датскому художнику И. Таннауэру (Johann Gottfried Tannauer, Dannhauer) портрет своего денщика в голом виде; датский посланник хлопотал о производстве в дворянство за «некоторые услуги царю» красивого датчанина, находившегося на службе при князе Меншикове[295].

Э. Кречмер отмечает[296], что именно сексуальной дефектностью во многом обусловлены такие характерологические особенности шизотимических личностей, как категорический императив и моральный ригоризм. По многочисленным свидетельствам современников, этим же отличался и Петр I. Так, в области государственного управления царь Петр руководствовался идеей, подсказанной ему в переписке немецким философом и математиком Готфридом Лейбницем (нем. Gottfried Wilhelm Leibniz), что государственный аппарат управления должен быть выстроен аналогично часовому механизму, где все детали взаимодействуют по точно установленным правилам и законам и могут быть легко заменены на аналогичные в случае негодности: «Как в часах одно колесо приводит в движение другое, так и в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую, и если все устроено с точною соразмерностью и гармонией, то стрелка жизни будет показывать стране счастливые часы». Эта абстрактная идея, вполне новая для своего времени, если и могла быть хотя бы отчасти реализована в социальной практике, то лишь в условиях западноевропейских государств, небольших по территории и численности населения, с развитой социальной инфраструктурой и сетью коммуникаций. Однако царь Петр, не любивший и не умевший устанавливать продуктивные отношения с людьми, а потому крайне приверженный всякого рода механистическим инновациям, внедрение которых позволяло ограничить влияние так называемого «человеческого фактора», начал с поистине шизофреническим упрямством воплощать замысел Лейбница в России. Поскольку особенности сложившейся здесь социальной системы и условия жизни совершенно не подходили для этого, в итоге Петром был создан громоздкий, уродливый и неэффективный бюрократический аппарат, недостатки которого так и не удалось изжить в течение еще трех столетий (причем, по мнению П. Милюкова, за исключением военной реформы, Петр не вникал в существо происходивших по его воле преобразований государственного устройства, совершавшихся его ближайшими помощниками и доверенными лицами непоследовательно, противоречиво, исходя из собственных своекорыстных интересов, то есть практически так называемые «реформы» производились или «поневоле», или вообще без участия главного «реформатора»[297]).

Для построения психологического портрета царя Петра не менее важна и такая особенность его психики, как параноидальная подозрительность, что приводило к периодической организации масштабных уголовных процессов политического характера, в которые вовлекался широкий круг людей, ложно обвиненных под пытками другими участниками дела. Аналогично Ивану VI Васильевичу «Грозному» и Иосифу Виссарионовичу Сталину (Джугашвили), царь Петр с самого начала и до конца своего самодержавного правления организовывал подобные процессы: по делу о заговоре Ивана Циклера, по делу о заговоре стрельцов в пользу царевны Софьи, по делу о заговоре царевича Алексея, по делу о заговоре сибирского губернатора князя Матвея Гагарина, по делу о коррупции камергера Виллима Монса (Willim Johann Mons, младший брат одной из любовниц Петра – Анны Монс (Anna Mons)) и др. При этом, как и принято в России, политические репрессии и личная ненависть царя к тому или иному человеку зачастую маскировались объективными социально-экономическими требованиями – необходимостью борьбы с экономическими преступлениями и коррупцией. Хотя, возбуждая уголовное преследование по данным составам преступлений, власть умышленно не учитывала реальные обстоятельства дела – например, князь Матвей Гагарин из собственных, «украденных» денежных средств выплачивал жалованье чиновникам аппарата Сибирского губернаторства, поскольку жалованье им из казны задерживалось или вообще не поступало. Аналогично камергер Монс тратил «взятки» на содержание двора императрицы Екатерины и организацию дорогих приемов – «ассамблей», которые устраивались по требованиям самого Петра I.

В конце жизни Петр начал готовить процесс против своего ближайшего окружения – жены Екатерины и князя Меншикова, так же, как и два других упомянутых выше тирана, пытавшиеся устранить Бориса Годунова и Лаврентия Берию, но им всем помешала собственная скоропостижная смерть.

Все трое указанных правителей, которые являются в России олицетворением верховной власти страны и непритворно чтятся народом, грубо вмешивались в политику Западной Европы и пытались военным путем аннексий и оккупации отдельных стран диктовать западноевропейцам свою политическую волю, но при этом не имели для осуществления такого диктата ни экономической, ни социальной базы. В результате, подорвав экономику России и не оставив достойных преемников, эти правители подготавливали все условия для возникновения тяжелых социально-экономических кризисов, наступавших через непродолжительное время после их смерти: так называемое «Смутное время»; династический кризис первой половины XVIII века, окончившийся приходом к власти в России государей германской национальности и образованием немецкой группировки внутри российской элиты; так называемая «перестройка», обострившая проблему депопуляции и деградации населения регионов России (по причине истощения генофонда из-за огромных человеческих потерь среди русских в ходе Второй мировой войны). В итоге неумелого ведения войн против западноевропейских стран допущенные указанными государственными деятелями людские потери парадоксальным путем привели к реальному воплощению абстрактной идеи, появившейся в царствование Ивана IV: «Москва – Третий Рим, а Четвертому Риму не быти». Два первых Рима – Римская и Византийская империи – пали под ударами извне, но только потому, что уже были ослаблены изнутри в связи с необходимостью восполнения людского дефицита за счет привлечения инонациональных мигрантов с периферии, которым так и остались чужды принципы и правила римской и византийской жизни, вследствие чего они стратифицировались по национальным общинам и стремились только эксплуатировать права римского гражданства, не отдавая империи ничего взамен. Причем в последний период существования обеих империй этим иммигрантским общинам удавалось выдвигать из своей среды крупных политических деятелей, которые нередко фактически управляли империей, но оставались при этом связанными мелкими общинными интересами, а потому только вредили государству. Сложившуюся ситуацию дополнительно обостряла невозможность утвердить в резко стратифицированном обществе какую-либо государственную идеологию и единую систему религиозных, моральных и нравственных ценностей, что вело к широкому развитию местничества, протекционизма и коррупции, резко снижавшими эффективность функционирования всей социальной системы.

Для дополнительного понимания движущих мотивов в поведении царя Петра I целесообразно обратиться и к гипотезе австрийского врача-психиатра Л. Сонди (Leopold Sondi), который так же, как и Кречмер, исследовал связь внешности с психическим статусом индивида. Согласно гипотезе Сонди, избирательность общения человека определяется тем, что по чертам внешности он неосознанно ищет субъектов, которые страдают аналогичными формами психических отклонений, при этом неосознанное влечение к подобным себе лицам уходит корнями в генетическую предиспозицию[298]. Отсюда внешнее сходство между людьми позволяет предположить у них и однотипные психические расстройства или акцентуации психики. Если сопоставить внешность российского царя и императора Петра I с другими историческими личностями, то по чертам лица Петр имеет определенное сходство с Адольфом Гитлером. В данном случае теория Сонди (впрочем, так же, как и теория Кречмера) удивительно соответствует действительности в части поведенческих особенностей указанных лиц, поскольку Адольф Гитлер аналогичным образом характеризуется как психопатическая личность, подверженная неконтролируемым приступам гнева, схожим с эпилептическими припадками. Согласно многим свидетельствам очевидцев, Гитлер, как и Петр, отличался повышенной агрессивностью, жестокостью, отклонениями в сексуальной сфере, эмоциональной отчужденностью[299]. Следовательно, обоснованно предположить, что Гитлер, как и Петр I, относился к шизоидным личностям. Однако благодаря невысокому социальному происхождению и борьбе за положение в обществе, его социализация в процессе жизнедеятельности оказалась более глубокой, чем у Петра I, поэтому шизоидные черты поведения углублялись и обострялись до болезненных проявлений постепенно, в процессе пребывания у верховной власти в Германии, в особенности после крупных политических и военных неудач.

Для нашего исследования интересно, что в обоих указанных случаях ход и исход военного противостояния русских и германцев зависел от деспотических решений и поведения шизоидов, которые считали себя выдающимися военачальниками и полководцами.

В связи с изложенным, поражение от Карла XII под Нарвой, когда Петр бежал, бросив армию накануне битвы, явилось глубоким унижением для царя, поскольку затрагивало одну из наиболее приоритетных для него сфер самореализации (по некоторым сведениям, покидая армию, царь даже переоделся в крестьянскую одежду)[300]. Как следствие, в дальнейшем он упрямо стремился компенсировать предыдущее унижение доказательством превосходства в любимом им с юности военном деле (царь был серьезно вовлечен в «воинские забавы» с одиннадцатилетнего возраста – 1683 года, когда при его дворе в Преображенской слободе под управлением Преображенского приказа начали формироваться первые «потешные» отряды, имитировавшие настоящие военные подразделения[301]).

Решив, что под Полтавой настал подходящий момент расправиться со «страшилищем», как Петр называл короля Карла XII[302], царь пошел на риск, стремясь не упустить удобного случая для мести. Однако в данном случае он попытался действовать в той области, где был наиболее слаб по сравнению со своим противником – в области полководческого искусства, причем даже не в части стратегии или оперирования войсками, а в тактике боя.

§ 2.2. Психология короля Карла XII

По счастью для русского царя, шведский король Карл XII Густав Виттельсбахский (Karl XII Gustaf Wittelsbach) был также крайне уязвим. Когда его называют «последним викингом» или «скандинавским бродягой», то это можно отнести в основном к особенностям поведения короля, хотя Карл был похож не только на норманнского конунга, но и на средневекового рыцаря (после Полтавской битвы Карла начали сравнивать в Западной Европе с Дон-Кихотом, тем более что король действительно увлекался чтением рыцарских романов[303]), и кондотьера, и вождя ландскнехтов, в общем, по выражению К. Валишевского: «…являлся последним представителем поколений рубак, живших для войны и войной… старясь и умирая в латах… с руками, запятнанными ужаснейшими злодеяниями, но душой чистой и гордой»[304]. По крови же он происходил от государей Баварской и Пфальцской династии Виттельсбахов (Wittelsbach, княжеский род получил это имя по названию замка на реке Заале в Верхней Баварии) – владетельных курфюрстов и князей Южной Германии, младшие сыновья которых за 500 лет до Полтавской битвы пополняли ряды Тевтонского ордена и в свое время вероятно, воевали против русских на озере Пейпус (Чудском) или под Грюнвальдом. Пфальцграф из рода Виттельсбахов, Иоганн Казимир Виттельсбахский (Johann Casimir von Wittelsbach) в начале XVII века женился на Катарине – сестре короля Густава II Адольфа из династии Ваза (Gustaf II Adolf Wasa) и дал начало германской линии шведских королей. В дополнение к этому бабушка Карла по отцовской линии Хедвиг-Элеонора (Hedvig-Eleonora) также была немкой из Ольденбургской фамилии владетелей княжества Голштейн-Готторп (Holstein-Gottorp).

Отображенная на портретах внешность Карла XII обнаруживает такой важный диагностический признак, установленный Э. Кречмером по ряду шизофренических лиц, как несоответствие между слишком длинным носом и сравнительно небольшим размером нижней челюсти (так называемый угловой профиль)[305]. Это отличие принадлежит к наиболее частым специальным конституциональным признакам шизофренической группы: «Где встречаются длинные носы, там мы часто находим у близких родственников нечистые параноидные психозы, случаи шизофрении, а также шизотимические личности»[306].

Соответственно, так же, как и царя Петра, шведского короля отличали:

1) резкая эмоциональная холодность и безразличие по отношению к судьбе других людей (еще в начале Северной войны подполковник шведской армии Карл Поссе (Carl Magnus Posse) заметил, что если кого-нибудь из знакомых короля убивают, то он это так же мало принимает к сердцу, как если бы это была вошь, и никогда не жалеет о такой утрате; примерно в это время от болезней скончались кузен короля и его личный слуга, что, по свидетельству очевидцев, не вызвало у Карла ни сожаления, ни удивления[307]);

2) подчинение всех действий некой системе установленных самим собой внутренних принципов и установок, обеспечивающих «строгую справедливость» – шведский король почти всю войну решительно отказывался от любых мирных предложений Петра I, потому что считал своей обязанностью восстановить справедливость, наказав царя за вероломное нарушение мирного договора России со Швецией[308] (в письменных обращениях к русским, отпечатанных на русском языке в Голландии, король объявил своей главной целью освобождение русского населения и низложение царя Петра, который вместе с иностранцами с яростью притесняет и мучает русский народ, поэтому шведы силой оружия обеспечат русским свободное избрание нового законного и праведного государя; обращения распространялись шведами через отпущенных из плена русских солдат, отправлявшихся в Белоруссию и в район Смоленска[309], что заранее обнаружило главное операционное направление, избранное шведским командованием; по поводу напрасной веры шведского военно-политического руководства в возмущение русского народа, В. Молтусов совершенно справедливо замечает, что шведам с их западноевропейской психологией был совершенно непонятен глубокий монархизм русского общества, по причине которого основная масса русских людей не связывала никаких надежд на избавление от гнета с началом иноземного вторжения, да еще иноверцев-протестантов[310] (русские всегда связывали свои надежды с приходом к власти «доброго царя», который ограничит всевластие «злых бояр», поэтому шведы должны были сразу же подобрать подходящую кандидатуру на роль «доброго царя» и затем всячески пропагандировать эту личность как нового национального лидера, в противовес царю-антихристу Петру I. – П. Б.));

3) агрессивность – Карл XII предпочел организацию взаимного убийства людей на войне любым другим сферам человеческой деятельности, хотя, по свидетельствам современников, имел самые разнообразные способности (например, в области архитектуры[311]).

В сексуальном плане Карл отличался свойственным шизотимикам понижением полового инстинкта, но, в отличие от царя, не компенсировал это за счет чрезмерного раздражения и повышенной приоритетности сексуальной сферы, так что существует даже точка зрения, что до конца жизни король оставался девственником[312], а сам Карл говорил, что он «повенчан с армией» (тем не менее, тесная дружба с юным герцогом Максимилианом Вюртембергским, восхищение красотой сына хана Девлет-Гирея[313], а также постоянное наличие фаворитов из числа офицеров косвенно свидетельствуют о латентной гомосексуальности).

Таким образом, если вообще позволительно судить о психологических особенностях личности по признакам внешности, то портретные изображения Карла XII явственно показывают шизоидные черты. Вероятно, именно эти особенности психики во взаимодействии с внешней средой определили формирование патологических черт личности короля – «физическую» любовь к войне[314], в жертву которой были принесены все другие человеческие интересы и склонности. Шизоидные стереотипы мышления также помешали Карлу адекватно реагировать на изменения в стратегическом положении сторон в ходе Северной войны и объективно оценить способности и возможности своего главного противника – царя Петра I.

В целом решения и поведение Карла позволяют предположить, что тип его реагирования на окружающую действительность сложился под влиянием таких индивидуально-личностных свойств шизотимического круга, как агрессивность и спонтанность. Не уравновешенные сколько-нибудь выраженными тревожностью и сензитивностью, представляющими собой показатели интериоризированного социального контроля, указанные свойства привели к тому, что активность данной личности стала сопровождаться все возрастающими проявлениями агрессии, повышенной импульсивности и антисоциальными действиями[315]. Компенсация психологического дискомфорта, вызываемого отсутствием эмоциональной близости с окружающими в силу шизотимических особенностей личности, происходила у Карла XII за счет аддиктивных действий – стремления постоянно находиться в ситуации риска и стресса. Тем не менее, когда длительные стрессовые воздействия превысили адаптационные возможности психики короля, психосоматические компенсаторные механизмы почти полностью заблокировали его физическую активность – после поражения под Полтавой Карл XII пять лет прожил в лагере под городом Бендеры, находясь большую часть времени в апатичном бездействии, резко контрастировавшим с его прежним активным образом жизни.

С другой стороны, акцентуации психики по шизоидному типу зачастую коррелированы с развитием интуитивно-образного мышления и, как следствие, повышенными способностями в предпочтительной для данного индивида сфере деятельности. Соответственно, сила Карла XII как полководца определялась именно такими индивидуально-психологическими особенностями, которые заключались в интуитивно-точном определении слабого места в позиции противника и организации там быстрого, мощного удара пехоты и кавалерии, причем действующих холодным оружием. Сам король вдохновлял солдат, находясь в первых рядах, и шведы, в отличие от своих противников, не избегали рукопашной схватки, а даже стремились к ней. Примерами могут служить все сражения и битвы Северной войны, где шведской армией командовал король Карл XII.

Однако, как говорят на Востоке, мудрый воин достигает цели без любви и ненависти. Карл же, испытывая непреодолимую потребность к риску и «физическую» любовь к войне[316], постоянно лично участвуя в схватках и стычках, не избежал озлобления против врага. Недаром свои воспоминания генерал Адам Левенгаупт (Adam Ludwig Lewenhaupt, швед. Leijonhufvud), губернатор Лифляндии и Курляндии, шеф Уппландского пехотного полка, единолично командовавший войсками в битвах под Салатами, Гемауэртгофом и Лесной, возглавлявший шведскую пехоту в Полтавской битве, подписавший капитуляцию шведской армии под Переволочной, озаглавил так: «Вредные последствия самодержавия и горькие плоды злости»[317].

Злость короля была направлена, прежде всего, против русских, которых он считал главными врагами Швеции. Свои политические взгляды Карл основывал на военном опыте, исходя из которого нельзя было допустить военного усиления царской России за счет обучения ее армии по «немецкому образцу»[318]. Единственным путем достичь этого королю представлялся военный разгром русских, а затем территориальное расчленение их страны и передача престола зависимому от Швеции кандидату, то есть повторение того, что он совершил в Польше, низложив польского короля – саксонского курфюрста Августа II. Как отмечал шведский министр Карл Пипер, для безопасности шведской короны недостаточно компенсаций или территориальных уступок с русской стороны, поскольку военная мощь московитов достигла опасных масштабов для всех христианских земель благодаря введению в русской армии заграничной военной дисциплины, что требует сломить эту мощь и задушить ее в самом зародыше[319].

Такая позиция шведского короля по «русскому вопросу» была далеко не новой. Уже в начале XVI века военно-политическое руководство Ливонии стремилось не допускать в Московию ремесленников и мастеров, чтобы избежать военного усиления державы царя Ивана IV «Грозного». Так, в 1549 году магистр Ливонского ордена Иоганн Рекке (Реке, Johann Recke) добился запрета императора Священной римской империи Карла V на работу в Москве группы из 123 европейских мастеров – строителей, литейщиков, оружейников, архитекторов и живописцев во главе с саксонским купцом Иоганном (Гансом) Шлитте (Johann (Hans) Schlitte, был арестован в Ливонии, но ему удалось бежать в Германию)[320]. Карл V объявил, что запретил кому бы то ни было нанимать и переправлять в Россию военных специалистов и оружие. Аналогичной позиции в то время придерживался и король Швеции Густав I Ваза (Gustáv I Vasa).

Однако история показала, что опасения Карла XII были напрасны, поскольку регулярная русская армия, даже обученная и вооруженная «по немецкому образцу», практически во всех войнах против боеспособных противников достигала «немецкого качества» после 2–3 лет боевых действий, сопряженных с большими материальными и людскими потерями (за исключением тех случаев, когда русскими войсками командовали выдвинувшиеся благодаря военной необходимости талантливые полководцы, такие как Петр Румянцев и Александр Суворов). Примерами могут служить русско-турецкая война 1735–1739 гг., Семилетняя война, войны с Францией в 1805–1807 и 1812–1814 гг., Крымская война, Русско-Японская война, Первая и Вторая мировые войны, военные действия в Чечне и Дагестане. По прошествии 2–3 лет русская армия действительно иногда становилась грозным противником, однако к этому времени страна уже терпела поражение; либо приходилось заключать мир, поскольку экономика не выдерживала бремени военных расходов; или изменялась внешнеполитическая обстановка – так, что союзники превращались в противников; или против России складывалась коалиция враждебных государств; или противник переходил к «непрямым» действиям – партизанской войне и терроризму. Поэтому основой ведения войны против России всегда оставался принцип краткосрочности периода активных боевых действий, который Карл XII грубо нарушил, хотя имел все возможности заключить выгодный мир с царем Петром сразу же после битвы под Нарвой.

В частности, последнее такое предложение было сделано царем в январе-феврале 1709 года через вице-канцлера Гавриила Головкина, который направил в шведский лагерь взятого в плен под Лесной шведского обер-аудитора Эрика Клинтена (Erik Johan Ehrenroos Klinthen, верховный военный прокурор курляндского корпуса генерала Левенгаупта, умер в плену в 1715 году в Москве) с письмом к первому министру Карлу Пиперу с предложением начать переговоры по поводу обмена военнопленными, а также рассмотреть возможность заключения мира[321]. Клинтен вернулся в русский лагерь под Полтавой 2 мая, доставив положительную резолюцию короля о размене пленных и письмо от Пипера, после чего во втором письме шведы получили конкретные русские предложения по поводу заключения мирного договора, где царь просил уступки небольшой территории в Ингрии и Карелии (Ижорская земля вместе с устьем реки Невы и Санкт-Петербургом), а также Нарвы за денежную компенсацию, гарантируя приоритетные условия торговли здесь шведским коммерсантам. Карл XII вновь принципиально отверг эти выгодные условия, что позволяет некоторым исследователям сомневаться в его психической вменяемости[322].

В действительности, король Карл не использовал предоставленные ему возможности заключить мир с царем Петром опять-таки, исходя из принципиальных соображений, детерминированных собственной психологией. Поскольку, начиная войну, Петр нарушил гарантированный им мирный договор со Швецией, то Карл, во-первых, считал насильственное ослабление русской державы единственным реальным способом обезопасить в дальнейшем свою страну, а во-вторых, требовал по отношению к России никаких норм международного права не придерживаться (об этом свидетельствуют сообщения австрийского посла при Карле XII графа Франца-Людвига Цинцендорфа (Franz Ludwig von Zinzendorf und Pottendorf) и русского посла в Австрии барона Генриха Гюйссена (Гюйсен, Heinrich von Hüyssen)[323]).

В соответствии с такой ясно выраженной позицией короля, русских военнопленных иногда убивали (например, после сражений при Фрауштадте и под Черной Натопой), либо они подвергались калечащим наказаниям. С одобрения или прямо по приказу короля в отношении русских военнопленных практиковались и другие акции устрашения, такие как отрубание пальцев или битье палками до смерти[324]. Сложившееся положение объяснялось еще и общим пренебрежительным отношением западноевропейцев к русским, которых не считали за людей, а русские солдаты воспринимались чем-то средним между грабителями-убийцами и паразитами, с которыми лучше расправиться на месте, чтобы не связывать себе руки[325].

Тем не менее, важной психологической особенностью личности короля является то, что в отличие от царя, испытывавшего удовлетворение просто от созерцания физических страданий действительных или мнимых врагов, Карл получал удовольствие непосредственно от убийства своими руками противника, располагающего возможностью защищаться. Ситуации стресса и риска, которые создавал для себя король, позволяли ему получить дополнительную энергетическую стимуляцию за счет резкого повышения концентрации адреналина в крови.

С одной стороны, стремление короля постоянно вести войну можно тривиально объяснить леностью Карла и его нежеланием заниматься сложными вопросами государственного устройства и экономики Швеции (в отличие от царя Петра, который с удовольствием осуществлял государственное управление и посвящал этому большое количество времени). Так, за период с декабря 1697 по октябрь 1700 гг. под председательством короля было проведено 157 заседаний Государственного совета Швеции по решению политических, экономических и социальных вопросов и рассмотрению судебных дел, что вызвало у короля переутомление, ухудшение состояния здоровья и депрессию[326]. Поэтому начало войны явилось для Карла желанным отдыхом от повседневных государственных трудов и рутинных обязанностей, а ее продолжение естественным образом обеспечивало королю «беззаботную» жизнь, наполненную «рыцарскими» приключениями и славой.

С другой стороны, хотя страсть к риску, убийству и рукопашному бою владела Карлом всегда (уже в битве под Нарвой король старался находиться в местах, где сильнее всего стреляли и бились врукопашную, чтобы подвергать себя всем опасностям, которым подвергались рядовые солдаты[327]), но в России она приобрела по-настоящему маниакальный характер. Так, при овладении мостом через Неман, в ночь с 27 на 28 января 1708 года, Карл лично убил двух офицеров русской армии; в августе 1708 года у Черикова, на реке Сож, король брал мушкеты и стрелял в русских солдат на другом берегу реки, убив нескольких; 9 сентября 1708 года под Раевкой (Рашевкой) король во главе Эстгетского (Ост-Готского, Ост-Готландского) кавалерийского полка (швед. Östgötar kavalleriregemente) атаковал русский кавалерийский отряд из корпуса генерала Рудольфа Бауэра и убил 12 русских драгун (потери каждой из сторон доходили до 1000 убитых и раненых); 11 февраля 1709 года король лично участвовал в атаке на 7 русских драгунских полков под командой генерала Отто Шаумбурга в Краснокутске (район Богодухова), на помощь которым после их отступления к Городне подошли 2 батальона гвардии и 6 эскадронов драгун генерала Ренне – при отступлении к Городне русские потеряли 659 человек убитыми, а ворвавшись на улицы Городни, король и его свита конных гвардейцев-драбантов зарубили здесь еще 159 солдат и офицеров[328]. Эти примеры можно продолжить.

В итоге, после того, как демоны войны девять долгих лет владели душой короля, он уже не мог обходиться без деструктивной энергии, получаемой при уничтожении других людей, фактически превратившись в серийного убийцу. Именно эта энергия одухотворяла Карла во время битвы, когда, сидя в седле с обнаженной саблей, он, по свидетельству очевидцев, преображался, буквально овладевая душами видевших его шведских солдат и заставляя их атаковать и убивать, так как был способен: «… сверхъестественной силой внушать кураж и желание сражаться даже тем, кого можно было считать наиболее павшими духом»[329].

Таким образом, высокий уровень сознательной и подсознательной агрессии был свойственен обоим монархам. Однако по отношению к войне царь, как старший по возрасту и потому более опытный политик – в начале Северной войны Петру было 27 лет, а Карлу – только 17, проявлял большую умеренность и миролюбие и неоднократно предлагал противнику заключить мир.

Как отмечает Константен д’Турвиль (Konstanten de Tourville), служивший в корпусе Лейб-драбантов Карла XII, стоило только приобрести более воздержанности и прозорливости, которыми Карлу захотелось бы смягчить свою злобу, и он смог бы легко увидеть, что, конечно, не сумеет сражаться против суровости климата; а если царь, пока что отступая, встанет перед ним наконец как настоящий противник, толпа солдат, в которую королевская армия с каждым днем все более превращается, изнуренная к тому же холодом и болезнями, трудностями переходов, недостатком продовольствия и протяженностью почти непроходимого пути, будет выглядеть не соответствующей положению вещей перед лицом более чем 100-тысячной армии, обильно снабженной всем необходимым[330]. Но Карлу хотелось отомстить за себя, и слишком уж упрямое рвение мешало ему увидеть, что он сам лишает себя средств.

Соответственно, отказываясь от мирных предложений, король демонстрировал злобное стремление к дальнейшим убийствам, что и стало его «ахиллесовой пятой» (по этому поводу в «Дао дэ цзин» сказано: «Небо не любит воинственных»). В ночь с 16 на 17 июня 1709 года, после своего дня рождения, Карл XII был ранен русской пулей в стопу левой ноги в области пятки подобно другому неистовому герою – мифическому царю греческой Мирмидонии Ахиллу под стенами Трои. Рана была получена тогда, когда Карл в очередной раз выехал к Полтаве убить кого-нибудь из русских военных (характерно, что первая пуля, попавшая в короля, досталась ему также в бою против русских под Нарвой, но тогда она не причинила Карлу вреда, застряв в одежде[331]). В результате тактическая интуиция и ореол личности короля-героя, окрылявшие шведов, уже не могли быть использованы в предстоящей Полтавской битве. Надежда оставалась только на храбрость шведских солдат, а также опыт и мудрость высшего командования.

Мужество солдат действительно было ими показано, когда на втором этапе Полтавской битвы около 4,5 тыс. шведских пехотинцев, без подготовки и прикрытия со стороны артиллерии, атаковали холодным оружием и сбили часть первой линии царской пехоты из 13 тыс. солдат, которых поддерживало 65 полковых орудий. Как заметил Карл Клаузевиц: «С этим широким и облагороженным корпоративным духом закаленной боевой дружины, покрытой шрамами, не следует сравнивать самомнение и тщеславие, присущие постоянным армиям, склеенным воедино лишь воинскими уставами»[332].

Однако, к сожалению для шведов, в отсутствие Карла XII высшее командование шведской армии оказалось не на высоте. Никакой храбростью и самопожертвованием нельзя было исправить ошибки, допущенные ведущими шведскими военачальниками.

Интересно отметить, что через 11 или 12 лет после смерти Карла XII (в источниках сведения о датах противоречивы), в русском роду, основоположником которого был выходец из Швеции, родился будущий знаменитый военачальник Александр Васильевич Суворов, во многом скопировавший полководческий «почерк» шведского короля. Его предок Сувор (происхождение имени «Сувор» связывают со шведским словом «svar», немецкий эквивалент «schwer», что в переводе на русский язык означает «сильный, мощный, суровый, строгий», «сварливый, неуживчивый») прибыл в Россию из Швеции вместе с неким Наумом, причем занимались они, по всей видимости, торговлей либо исполняли какие-то административно-хозяйственные функции. В XVII–XVIII вв. на улице Сретенке в Москве, где стоял дом деда А. В. Суворова – Ивана Суворова, преобладали дворы купцов и торговцев, поэтому при царях Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче Романовых здесь селились не представители древних боярских родов, а новая служилая знать, в том числе и выходцы из-за рубежа, например, фон Визины (von Wiesen)[333]. Как следует из прошения А. В. Суворова, поданного в 1786 году в Московское депутатское собрание о включении его с семьей в дворянскую родословную книгу Московской губернии: «В 1622 году, при жизни Михаила Федоровича, выехали из Швеции Наум и Сувор и по их челобитной приняты в Российское подданство. Именуемые честные мужи разделились на разные поколения и по Сувору стали называться Суворовы…»[334].

Согласно описаниям внешности Суворова, даваемым современниками (болезненность в детском возрасте, худощавость, подвижность), а также портретным изображениям, его оправданно отнести к тому из трех выделенных Э. Кречмером главных типов строения тела, который этот ученый называет астеническим. Людей данного типа отличают слабость, особенно в детстве; пониженные, по сравнению со средними, размеры в объеме, ширине и весе тела; отсутствие склонности к накоплению жира с возрастом; резкие черты худощавого лица[335]. В соответствии с исследованиями Э. Кречмера, существует ясная биологическая связь между астеническим строением тела и психической предрасположенностью к шизофрении[336]. Относительно Суворова этот вывод подтверждается особенностями его поведения и жизнедеятельности, характерными для шизотимиков[337]:

– аутизм (еще в детстве Суворов мог целые дни проводить один в своей комнате, занятый игрой в солдатики, а придя на военную службу, сутками оставался в палатке в лагере в полном одиночестве, совершенно не общаясь с окружающими);

– агрессивность (выбор военной профессии, несмотря на желание отца сделать его гражданским чиновником, а затем перевод в драгунский полк действующей армии со спокойной службы военным интендантом);

– деспотизм (невнимание к мнению окружающих людей и упорное стремление навязать им свою волю);

– пониженный половой инстинкт (поздняя женитьба по настоянию отца на «засидевшейся в девках» и малознакомой женщине, невнимание к жене и крайне непродолжительные периоды совместной семейной жизни, частые измены со стороны жены, фактическое прекращение супружеских отношений);

– резкие аффективные реакции (прыгал через стулья, узнав о повышении в чине, катался по земле перед солдатами в сражении при Нови после неудачной атаки);

– сужение круга интересов до узкой сферы военной службы;

– спартанская непритязательность к условиям жизни;

– язвительный сарказм (хорошо известны публичные высказывания Суворова, оскорбительные для российской политической власти и военных союзников России: «русские прусских всегда бивали» – о прусской армии, «неисправимая привычка битыми быть» – об австрийской армии, «пудра не порох, букли не пушка, коса не тесак, а сам я не немец, а природный русак» – о военной реформе императора Павла I);

– эксцентричность (пение петухом по утрам, публичное испражнение в общественном месте, вызывающая одежда).

Таким образом, Карла XII и Суворова объединяет общее германо-скандинавское происхождение, а также шизотимический тип личности. Соответственно, биологическое и психологическое родство обусловило идентичность полководческого «почерка» шведского короля и русского генералиссимуса. Причем то, что Суворов, знакомый с различными способами и методами военных действий, предпочел такой стиль ведения боя, еще раз подтверждает его внутреннее психологическое тождество с Карлом XII.

Свой первый боевой опыт Суворов получил во время Семилетней войны, где, участвуя в битве под Кунерсдорфом, он мог видеть, как доведенный по быстроте до предела современных ему технических и человеческих возможностей залповый огонь прусской пехоты («мельница старого Фрица») не смог нанести русско-австрийским войскам такие потери, чтобы обеспечить Фридриху II победу. В конце битвы измотанная прусская пехота была опрокинута штыковым ударом русских и австрийских солдат. Заметив низкую эффективность огневого боя с использованием существующего несовершенного стрелкового оружия, Суворов обратился к краеугольному камню тактики Карла XII – атаке холодным оружием – и увековечил этот взгляд в своей «Науке побеждать», заметив, что «пуля – дура, штык – молодец». Поскольку он посчитал, что каждый обученный штыковому бою солдат обязательно убьет или ранит одного-двух противников, в то время как при стрельбе того же можно достигнуть только целым подразделением из нескольких десятков человек, то не уделял огневому бою значительного внимания в тактике пехоты.

Однако, как и в случае с армией Карла XII, тактика ближнего боя приносила свои плоды в ходе действий против хуже подготовленного противника с низким боевым духом – турецких и польских войск. При столкновении с обладающими высоким боевым духом и хорошо обученными армиями республиканской Франции этот метод обернулся только высокими потерями. Все ключевые сражения в ходе Итальянской кампании фельдмаршала Суворова в 1799 году были выиграны не благодаря штыковым атакам, а за счет оперативно-тактического маневра, возможность которого обеспечивало значительное численное и материальное превосходство русско-австрийской армии (в битве на реке Адде 28 тыс. французов против 49 тыс. союзников; на реке Треббии – 33,5 против 37 тыс.; при Нови – 35 против 51 тыс., причем, артиллерия французских армий обычно насчитывала от 30 до 40 орудий, в то время как у союзников во всех случаях имелось свыше 60 стволов[338]).

Эффективно использовать метод атаки холодным оружием русские смогли только при отступлении из Италии, в Альпах, где горная и пересеченная местность затрудняла массирование огня и благоприятствовала скрытому сближению с противником на короткую дистанцию. Здесь русские войска успешно применили свою выучку для штыкового боя при овладении горными высотами и проходами, а также в ходе арьергардных контратак.

Соответственно иностранные военные наблюдатели, оценивая действия Суворова, а затем и основанную на этих же принципах тактику русской армии в войне против наполеоновской Франции, пришли к выводу, что победить русских возможно благодаря тактическому маневру – уходом от штыковых атак, а также за счет сильного и сосредоточенного артиллерийского и ружейного огня[339]. Этой тактической доктрины и старались придерживаться военачальники англо-французской армии через 55 лет, уже в ходе Крымской войны, что вновь позволило западноевропейскому солдату утвердить свое превосходство над русским и поддерживать его вплоть до Второй мировой войны.

§ 2.3. Первая встреча противников. «Почерк» полководца короля Карла XII

С точки зрения проявлений интуиции, как характерной и неотъемлемой особенности полководческого «почерка» Карла XII, наиболее значимой среди побед короля Карла является битва под Нарвой. Здесь и русский царь (хотя в самой битве он не участвовал и не руководил войсками, однако структура армии, ее состав, подготовка, планирование боевых действий, выбор позиции и дислокация частей на поле боя были обусловлены его приказами), и шведский король ярко продемонстрировали свои качества полководцев. Причем в силу стереотипов мышления и поведения противников, часть из которых сложилась в результате Нарвского столкновения, битва под Полтавой стала во многом его копией.

20 августа 1700 года, вероломно нарушив продленный за девять месяцев до этого договор о мире, царь Петр объявил Швеции войну, и царские войска выступили в поход, двигаясь в направлении на город-крепость Нарву (Narva).

(Обстоятельства объявления войны против Швеции со стороны Петра I также весьма примечательны. Согласно Столбовскому мирному договору 1617 года между Россией и Швецией, подтвержденному в 1661 году договором в Кардисе, граница между двумя странами проходила по Чудскому и Ладожскому озерам, с уступкой шведам района, прилегающего к Нарве, с Иван-городом, Ямом и Копорьем, а также всей Ингрии со всем побережьем Финского залива. Стремясь вернуть эти земли, Петр I заключил ряд договоров, обеспечивавших России союзников для войны со Швецией. В июле 1699 года был заключен оборонительно-наступательный союз с датским королем Фредериком IV (Fredrik IV av Danmark), а в ноябре того же года – тайный наступательный союз против Швеции с избранным польским королем и саксонским курфюрстом Августом II «Сильным» (August II «Den starke»).

При этом Петр тщательно скрывал свои намерения от шведов и в октябре 1699 года в Москве состоялся торжественный прием шведского посольства, прибывшего еще в мае 1699 года, а в ноябре царем был подписан договор, пролонгирующий действие условий Кардисского договора. В феврале и марте 1700 года саксонские и датские войска без предварительного объявления войны вторглись на шведскую территорию и в герцогство Гольштейн-Готторпское, но Петр выжидал объявлять войну, так как его задерживала необходимость заключения мира с Турцией (этот мирный договор был подписан в июле 1700 года, а сообщение о нем поступило в Москву 19 августа). С целью ввести короля Карла в заблуждение относительно своих истинных намерений, в июне 1700 года Петр I направил в Стокгольм князя Андрея Хилкова с уведомлением о дружественных намерениях России и сообщением, что вскоре в столицу Швеции прибудет русское Великое посольство, чтобы специальной грамотой вновь подтвердить действие условий Кардисского мирного договора. При этом Хилкову был поставлен целый ряд задач разведывательного характера[340], которые он не выполнил, поскольку не успел выехать из Швеции до нападения на нее России и оказался взят под арест. Только 20 августа 1700 года Московское царство объявило войну Шведскому королевству, а в первых числах сентября главные силы русской армии выступили из Москвы через Новгород к Нарве. Полностью русские войска сосредоточились под Нарвой в середине октября 1700 года.

Напротив, Швеция стремилась поддерживать мир с Россией. В знак мирных намерений в 1697 году шведский король Карл подарил русскому царю Петру 300 пушек (по 150 орудий 3-фн и 3,5-фн калибров, не считая того, что через Петра Матвеевича Апраксина – тогдашнего новгородского воеводу и брата генерала Федора Апраксина – в Швеции был сделан заказ на 280 чугунных пушек, из них не менее 100 были доставлены в 1699 году в Новгород[341]), которые затем были использованы против самих шведов (интересно, что саксонскому курфюрсту и польскому королю Августу шведы подарили всего десять пушек, которые затем в качестве военного трофея были захвачены в Познани и возвращены в Швецию[342]).

1 октября 1700 года русская армия в количестве около 34 тысяч человек (26 700 солдат и стрельцов в 25 полках, 1400 драгун в двух полках, 5250 человек в отряде поместной конницы, до 1 тыс. иррегулярной конницы казаков и калмыков), при 145 орудиях (из них 50 полковых и 95 полевых и осадных орудий: четыре 48– и 30-фунтовые (далее – фн) пушки; двадцать шесть 24– и 18-фн пушек; тридцать три 12-, 10– и 6-фн пушки; двадцать пять 3– и 2-пудовых мортир; семь гаубиц)[343], начала осаду крепости Нарва, которую защищал гарнизон в 1300 пехотинцев, 200 кавалеристов и 400 вооруженных жителей[344]. В этот же день Карл XII с 16 000 пехоты и 4000 кавалерии отплыл из Швеции в Ливонию (Livonian, шведская Лифляндия, включала территорию южной части Эстонии и северные районы Латвии) и 6 октября высадился в порту Пернау (Pernau, латв. Пярну)[345]. После длительного сосредоточения войск и накопления предметов их снабжения в районе Везенберга (Wesenberg, латв. Ракваре), куда прибыли дополнительные подкрепления, а также некоторых оперативных размышлений шведского командования по поводу выбора направления главного удара, король Карл решил 12 ноября выступить из Везенберга под Нарву. 19 ноября шведская армия, насчитывавшая в своем составе 37–38 орудий, 23 батальона пехоты и 46 эскадронов кавалерии, всего от 8000 до 8500 солдат, около трети которых составляли кавалеристы, подошла к Нарве (по другим данным – от 10 500 до 12 000 солдат и офицеров, учитывая убыль в эскадронах и батальонах от болезней и дезертирства[346]; вместе с тем указываемое в источниках число батальонов и эскадронов в шведской армии, сражавшейся под Нарвой, соответствует по штатной численности общему количеству солдат, высадившихся в Ливонии – 20 000 солдат и офицеров, поэтому в некоторых исследованиях утверждается, что в битве против царской армии участвовало около 20 тыс. шведов и гарнизон города[347]).

Русская армия занимала укрепленный лагерь, образованный циркумвалационной и контрвалационной линиями, оконечности которых упирались в реку Нарва (Нарова). Укрепления лагеря составляли рвы, брустверы, палисад и рогатки, усиленные редутами и флешами. По периметру ограды через равные промежутки были сооружены подобия выступающих бастионов, чтобы вести фланкирующий огонь вдоль рва. В центре ограды имелось большое укрепление с бастионами, также защищенное инженерными сооружениями деревоземляного типа. Оно позволяло сосредоточить отдельную группировку войск для организации контратак в любом направлении. По условиям местности, на правом фланге расстояние между линиями было более километра, а на левом – около 500 метров; общая протяженность укрепленного рубежа обороны составляла около 7 км.

Еще 26–29 октября у деревень Пертц и Варгле – в 36 верстах восточнее местечка Везенберг, и 16 ноября у местечка Пюхаиоки (латв. Пюхъяегги, Пигаиоки) – в 32 верстах западнее Нарвы, шведские части сталкивались с выдвинутым в направлении Ревеля (эст. Таллинн) корпусом русской поместной дворянской конницы под командованием Бориса Шереметева (Московский поместный полк и иррегулярные отряды казаков и калмыков общей численностью около 6 тыс. всадников[348]). Поэтому Карл не мог рассчитывать на использование фактора неожиданности и не стал ввязываться в лобовое столкновение с русскими в невыгодных условиях, как он наверняка сделал бы лет через пять-шесть, но вынудил поместную конницу Шереметева отступить тем, что предпринял обходной маневр через болото. Русские блокировали главную дорогу, занимая выгодную позицию в узком проходе между холмами, подступы к которым прикрывали река с единственным узким мостом и болото. Однако местный житель Стефан Рабе (Раабе, Stefan Raabe) показал шведам другой путь, в обход моста по болоту, где и прошла часть шведской кавалерии. (Согласно местным преданиям, у Стефана был сын Иоганн Рабе, служивший драгуном в шведском гарнизоне крепости Мариенбург (Марленбург, Marienburg, город Алукснэ в Латвии), где он женился на служанке в семье пастора Иоганна Глюка (Johann Ernst Glück, был взят в плен русскими и отвезен в Москву, где основал свою школу и составил одну из первых русских грамматик, умер в Москве в 1705 году) – Марте Скавронской, которая после взятия русскими войсками крепости в августе 1702 года стала прачкой («портомоей») при драгунском полку, а затем наложницей сначала Людвига Алларта или Рудольфа Бауэра, потом Бориса Шереметева, потом Александра Меншикова, а потом любовницей и женой царя Петра I, впоследствии русской императрицей Екатериной I (хотя, по другим данным, мужем Марты был драгун Иоганн Краузе (Johann Krause), которого она впоследствии разыскала, уже будучи русской императрицей, и назначила ему пенсию, тогда как он продолжал служить в шведской армии в гарнизоне на Аландских островах)).

Днем 18 ноября корпус Шереметева соединился с основными силами русской армии под Нарвой, и царское командование получило достоверные сведения о приближении противника, хотя Шереметев несколько преувеличивал силы шведов. В этот же день шведская армия настолько приблизилась к Нарве, что обменялась с гарнизоном сигналами – выстрелы из пушек и запуск сигнальных ракет, а в ночь с 18 на 19 ноября к Нарве была выслана разведывательно-рекогносцировочная группа под началом полковника Ханса Ребиндера (Hans Henrik Rehbinder), оценившая характер позиций противника[349].

С другой стороны, царь Петр, напуганный преувеличенными донесениями Шереметева о силе шведов, бросил свою армию и в ночь с 17 на 18 ноября поспешно уехал в Новгород. Командование русскими войсками было поручено фельдмаршалу Карлу д’Кроа (Кроа-де-Крои, Кроа-де-Крой, фр. Charles Eugène Croa de Croÿ, бельгиец по происхождению, австрийский генерал-фельдмаршал, герцог Карл д’Кроа поступил на русскую службу в сентябре 1700 года, а действительное начальство над русской армией, где всем распоряжался царь, получил только после бегства Петра, в ночь с 17 на 18 ноября[350]; вместе с д’Кроа из австрийской службы на русскую перешли 80 офицеров, большинство из которых было под Нарвой[351]). По решению военного совета царской армии, который состоялся 18 ноября под председательством главнокомандующего фельдмаршала д’Кроа, почти все высшие офицеры, за исключением Бориса Шереметева, – заместитель командующего Яков Долгоруков, командиры дивизий («генеральств») Иван Бутурлин, Иван Трубецкой, Автоном (Автамон) Головин, Адам Вейде (Adam Weide), высказались за то, чтобы русские войска из-за укреплений лагеря в поле не вышли. Поэтому даже поместная конница заняла позицию на крайнем левом фланге между оборонительными рубежами с расчетом выйти оттуда только при благоприятной возможности, чтобы угрожать флангу и тылу противника. Таким образом, русское командование добровольно уступило инициативу слабейшему по силам и средствам неприятелю. При этом для обороны линии укреплений удалось сосредоточить около 20 тыс. солдат и офицеров пехоты[352], благодаря чему плотность сил с русской стороны составляла не менее 2,8 тыс. военнослужащих на километр фронта, что является достаточно высоким показателем.

В результате 5–6 тысяч шведской пехоты оказались перед необходимостью штурмовать оборонительную позицию, занятую вчетверо сильнейшим неприятелем, имевшим превосходство в артиллерии. Плотность артиллерии с русской стороны составляла от 7 до 10 стволов на километр фронта позиции (осадную артиллерию царской армии можно считать устаревшей, однако большая часть тяжелых пушек осадного парка по приказу Карла д’Кроа осталась на брешь-батареях[353], поэтому в бою приняли участие 50 вполне современных 3-фн полковых пушек, а также около 20 полевых орудий: 12-фн, 10-фн и 6-фн пушки и гаубицы[354]).

В свою очередь, шведская кавалерия должна была обеспечить фланг и тыл от нападения вдвое большей по численности русской конницы.

При таких условиях единственным объективным обстоятельством, указывающим на целесообразность атаки являлась растянутость русской позиции на 7 верст (~7 км)[355], что позволяло шведам создать локальный перевес в силах и средствах на отдельных участках, используя предоставленную им инициативу. Кроме того, субъективно король Карл считал русскую армию гораздо слабее шведской. Однако эти соображения отнюдь не свидетельствовали в пользу немедленных действий. Оперативно-тактический анализ позиции и соотношения сил приводит к выводу о целесообразности усиления резервами за счет гарнизонов местных крепостей, блокирования путей подвоза русской армии, оборудования укреплений на случай русских контратак, проведения инженерных мероприятий по подготовке штурма русского лагеря, координации действий деблокирующих сил и гарнизона Нарвы. По информации Б. Григорьева, фельдмаршал д’Кроа и генерал Алларт, отвечавший тогда за инженерное обеспечение действий русской армии, полагали, что шведы выстроят свой собственный укрепленный лагерь, откуда будут тревожить и ослаблять русских методическими вылазками[356].

Вместо этого шведский король принял решение о немедленной атаке. Шведский писатель и историк Ф. Бенгтссон (Frans Gunnar Bengtsson) отметил по этому поводу в своем труде «Жизнь Карла XII» (швед. «Karl XII’s levnad») следующее: «Он осмелился и преуспел; он был прав, а умные и предостерегающие его оказались не правы».

Источники победы на войне с древнейших времен привлекали внимание людей, вызывая появление многочисленных трактатов по стратегии и тактике. Их авторы с большим или меньшим успехом пытались установить закономерности вооруженного противоборства, на основе которых можно было предложить способы и приемы ведения боевых действий, повышающие вероятность победы. Соответственно, определение таких закономерностей и способов потребовало использования аналитических методов познания действительности, начиная от элементарных индукции и дедукции, вплоть до математического анализа. Взаимосвязь теории и практики обусловила появление аналитических органов, призванных к организации управления войсками, – появились штабы.

Стратегические и оперативные решения при этом стали логически обоснованными, но предсказуемыми. Стороны, использующие практически одни и те же методы аналитического обеспечения организации войны, приходят к одинаковым выводам как по поводу наиболее целесообразных собственных действий, так и по поводу альтернативного поведения противника. В результате возникает известный «кризис аналитичности»[357], который преодолевается с помощью различного рода инноваций, неизвестных другой стороне: новых тактических приемов, новых видов вооружения, новых методов анализа информации и др. Тем не менее, во-первых, инновации практически всегда требуют предварительного вложения значительных ресурсов. Во-вторых, разрыв во времени между отысканием и эффективным применением инновации должен быть достаточно небольшим, иначе противник либо копирует ее, либо примет меры противодействия.

Между тем логический анализ означает нарушение целостного восприятия явлений, их разделение на части, каждая из которых изучается в отдельности, и на основе такого изучения формулируется синтетический вывод, касающийся всего явления. Однако явление в целом в действительности остается во многом не познанным, поскольку при наличии системной связи между частями оно обладает свойствами, отличными от свойств каждой из частей.

Кроме этого, ведение войны связано с таким количеством непредвиденных обстоятельств и постоянной необходимостью вносить коррективы и искать новые решения, что заранее всего не проанализируешь и не спланируешь, тем более по каждому возможному поводу. Вот здесь и выступает на первый план субъективный фактор личных способностей и межличностных отношений. В условиях недостатка информации военачальник вынужден принимать решения, используя, прежде всего, свой опыт и интуицию, а затем, несмотря на возражения и сомнения вышестоящего руководства и подчиненных, упрямо следовать принятому решению, так как сомнения и неопределенность обычно приводят к худшим последствиям, чем ошибки.

Накопленный человечеством опыт свидетельствует, что целостное ощущение и понимание событий и явлений достигается благодаря интуиции. На семинаре, проведенном в 1988 году в Швейцарии по инициативе Международного института менеджмента и посвященном проблемам интуиции, последняя квалифицировалась с одной стороны как навык, который можно тренировать и развивать, а с другой – как состояние бытия, уровень сознания[358].

Интуитивный подход зачастую позволяет принимать решения более верные, чем при логическом анализе ситуации. Однако для большинства людей доступ к интуиции затруднен цензурой сознания, своеобразным фильтром, который не позволяет стрессовым реакциям нарушить работу психики[359]. Для преодоления этой цензуры было разработано много приемов (толкование сновидений, автоматическое письмо, различные способы медитации и т. п.), однако есть люди, которые успешно пользуются интуицией, не прибегая к специальным техникам.

Отсюда допустимо предположить, что способный воспользоваться интуицией военачальник может принять нетривиальное, аналитически не прогнозируемое решение, являющееся неожиданным для противника, руководствующегося формальной логикой. Однако на практике, особенно в случаях обращения к историческому материалу, представляется достаточно трудным вычленить те решения ответственных лиц, которые принимались ими на основе интуиции. В связи с этим требуется определить характерные черты, которые позволяют предполагать ее использование.

Основой интуитивных решений является обработка информации другими способами, отличными от известных общих методов формально-логического и специальных методов математического анализа. Основываясь на повседневном опыте применения интуиции, которой хотя бы однажды воспользовался каждый из людей, можно отметить следующие ее характерные особенности: 1) быстрота формулирования выводов – на обработку информации затрачивается гораздо меньше времени, чем при использовании методов анализа; 2) своеобразие выводов, которые во многих случаях противоречат выводам, основанным на результатах анализа информации; 3) отсутствие формальных обоснований выводов – решение принимается зачастую вопреки внешним доказательствам и доводам; 4) внутренняя убежденность в правильности решения или истинности вывода, хотя объективно это ничем не подтверждено.

Следовательно, можно заключить, что проявления интуиции полководцев следует искать в тех случаях, когда ими оперативно принимались решения, противоречащие логической оценке обстоятельств, что характерно для экстремальных ситуаций. Соответственно влияние интуиции военачальника на формирование его полководческого «почерка», то есть совокупности типичных методов и приемов ведения боевых действий, заметно, прежде всего, в области тактики, где взаимодействие противоборствующих сил, ограниченное условиями пространства и времени, постоянно порождает ситуации, требующие быстрого реагирования и адекватных решений.

В области стратегии, где события разворачиваются медленнее, фактографически на первый план всегда выступает аналитическое обоснование решений. Интуитивное при этом маскируется проявленными в той или иной форме (высказывания, письма, дневники, мемуары) рациональными соображениями, которые и остаются зафиксированными в истории. Анализ тактических решений, напротив, позволяет усмотреть элементы интуиции тогда, когда те или иные действия полководца по видимости не были мотивированы логическим анализом ситуации и позднее не получили рациональных объяснений.

Кроме этого, наличие развитой интуиции можно предположить, основываясь на поведенческих особенностях интересующего человека. Например, молчаливость Карла XII свидетельствует о наличии у него потенциальной способности преодолевать так называемый «вербальный барьер» (неотвязное мысленное словоговорение), затрудняющий доступ к интуитивному.

Вместе с тем, как показывает в своем исследовании Б. Григорьев, Карл XII получил систематическое и глубокое для своего времени военное образование, начав изучать математику, фортификацию и военное дело в семилетнем возрасте под руководством генерал-квартирмейстера Карла Стюарта (Carl Magnus Stuart)[360]. Б. Григорьев приводит для примера вопрос, поставленный Стюартом перед Карлом в девятилетнем возрасте: «Должен ли фланг быть перпендикулярен, если вести огонь куртинами с крайнего фланга или фронта?» Хотя точный смысл этого вопроса сейчас уже и не вполне ясен, но его специальный характер и уровень сложности достаточно понятны, чтобы оценить верный ответ, данный Карлом. В этом же возрасте Карл уже изучал военную историю, тактику, топографию и готовил чертежи фортификационных сооружений. Одновременно отец – король Карл XI – неукоснительно наблюдал за тем, чтобы Карл постоянно присутствовал вместе с ним на войсковых маневрах и учениях, участвовал в военных сборах и инспекциях частей и соединений. В семь лет Карл стал шефом гвардейского полка, где затем он должен был периодически принимать на себя командование отдельными подразделениями в рамках мероприятий по боевой подготовке части.

В связи с этим совершенно необоснованно утверждать, что король Карл, никогда раньше не занимаясь военным делом, с началом Северной войны внезапно стал демонстрировать чудеса интуиции, принимая гениальные оперативные и тактические военные решения. В действительности, хотя Карл и не имел боевого опыта, но получил обширные теоретические познания, тогда как практические навыки организации оперативных и тактических действий частей и соединений у него были развиты еще с раннего детства, когда он принимал личное участие в военных учениях и маневрах.

Именно соединение интуиции с практическим опытом руководства войсками и углубленной теоретической подготовкой выработали «почерк» короля-полководца, проявления которого были дополнительно обострены уже описывавшимися выше индивидуально-психологическими особенностями личности Карла XII. Особенностью этого «почерка» была его оперативно-тактическая направленность – король обладал искусством увидеть поле боя со всеми его особенностями, верно оценить позицию противника и найти уязвимые места, нанести стремительный удар на выбранном направлении и добиться при этом от своих солдат и офицеров полной отдачи при решении поставленных перед ними боевых задач. Все указанные составляющие были ярко продемонстрированы Карлом в битве под Нарвой.

Командование левым крылом шведской армии под Нарвой было поручено генералу Карлу Реншельду (Carl Gustaf Rehnskjöld), а правым – генералу Отто Веллингку (Веллинг, Otto Vellingk). Пока пехота готовила фашины для заполнения рва, 16-орудийная батарея под командованием майора Густава Аппельмана (Gustav Gabriel Appelman) начала обстрел центра русской линии с холма Германсберг (нем. Hermannsberg, Германская Гора). Оставшиеся 22 орудия под управлением генерал-фельдцейхместера Йохана (Юхана) Шеблада (Johan Siöblad) были развернуты против правого фланга русских.

Около 14 часов дня 19 ноября шведская пехота, прикрываемая с флангов кавалерией, двинулась в наступление двумя колоннами под командованием генералов Кнута Поссе (Knut Göransson Posse) и Георга Майделя (Georg Johan Maidel) на правом и левом флангах, соответственно нанеся удары по оконечностям русского центра, занимаемого пехотной дивизией Ивана Трубецкого (около 4,6 тыс. солдат и офицеров, в том числе в составе четырех стрелецких полков, а также 250 человек иррегулярной конницы[361]) и прорвав линию укреплений. Успеху шведов способствовала внезапно начавшаяся метель, поскольку ветер дул так, что снег слепил царскую пехоту и канониров (вполне вероятно, что и старые русские стрелецкие полки полковников Мирона Баишева, Василия Елчанинова, Степана Стрекалова и Мартемьяна Сухарева не оказали должного сопротивления противнику). После прорыва неприятеля внутрь оборонительных линий поместная дворянская конница Шереметева вышла из-за укреплений, но вместо атаки противника бежала с поля боя, вплавь перейдя на правый берег реки Нарвы через острова (при этом утонули до 1000 человек и еще больше лошадей). Это позволило шведскому командованию ввести в бой свою кавалерию – подготовив переходы через ров, правофланговые кавалерийские части под командованием генерала Блехерта (Блеккерта) Вахтмейстера прошли вслед за пехотой (Bleckert Wachtmeister af Björk, его сын Карл Ханс Вахтмейстер (Carl Hans Wachtmeister) через полгода участвовал в неудачной для шведов морской экспедиции с целью нападения на Архангельск).

Ворвавшись во вражеский лагерь, шведы попытались развить наступление против русских флангов: дивизии Автонома Головина на правом фланге (около 8 тыс. солдат и офицеров пехоты и драгунский полк численностью 700 военнослужащих), и дивизии Адама Вейде на левом фланге (около 6,6 тыс. солдат и офицеров пехоты и драгунский полк численностью 700 военнослужащих)[362]. Однако за счет уплотнения боевых порядков противника и вступления в бой на правом фланге элитных частей (Лейб-гвардейских Семеновского и Преображенского пехотных полков общей численностью 3738 солдат и офицеров[363], а также спешенного Преображенского драгунского полка полковника Алферия Шневенца (Albrecht Schneventz)), они были остановлены. По приказу короля Карла вся шведская легкая артиллерия была сосредоточена для огня по вагенбургу из повозок, где закрепились гвардейские части противника, у которых имелось для обороны всего 6 полковых пушек. Тем не менее, взять вагенбург до вечера так и не удалось.

К наступлению темного времени суток шведская пехота оказалась разделена на две части, причем потери шведов составили около 2 тыс. солдат и офицеров убитыми и ранеными (по другим данным – 600 человек)[364], а часть пехоты вышла из-под контроля по причине разграбления запасов алкоголя в русском обозе (финские батальоны). В связи с этим русская армия имела численное преимущество на каждом из участков атаки. В то же время действия королевской кавалерии были затруднены рвами, рогатками и другими препятствиями на местности. Кроме того, темнота и погодные условия нарушили управление шведскими войсками (некоторые части сражались друг с другом) и затруднили установление связи с гарнизоном Нарвы для получения боеприпасов пехоте, хотя комендант крепости полковник Хеннинг Рудольф Горн предпринял вылазку на помощь главным силам шведов, сковав своими действиями части дивизии генерала Ивана Бутурлина (7,5 тыс. солдат и офицеров пехоты[365]), занимавших внутреннюю контрвалационную линию осадных укреплений.

(Интересно, что Хеннинг Горн принадлежал к померанской линии военной династии Горнов (Horn, «Рог»), которая была связана с Прибалтикой с XVI века, когда в 1590 году генерал Карл Горн (Carl Horn) руководил обороной шведского плацдарма на границе с Россией, образованного крепостями Нарва, Ивангород, Ям, Копорье, от русских войск, возглавляемых Борисом Годуновым; в период с 1608 по 1661 гг. здесь же вели боевые действия или осуществляли административное управление фельдмаршалы Эверт Горн (Evert Horn, в 1611 году командовал шведскими войсками в Новгороде, погиб под Псковом в 1615 году), его сын Густав Горн (Gustaf Horn, генерал-губернатор Ингерманландии (Ingermanland, территория между Чудским и Ладожским озерами) и Кексгольма (Keksholm)), Кристер Горн (Krister Horn, генерал-губернатор Ингерманландии и Кексгольма), Бенгт Горн (Bengt Horn, шведский королевский наместник в Эстляндии (швед. Svenska Estland, территория Эстонии), участник войны с Россией в 1658 году и заключения Кардисского мирного договора в 1661 году); в 1944 году генерал Вальтер Горн (Walter Horn) командовал 561-й гренадерской (народно-гренадерской) дивизией, сражавшейся на территории Восточной Пруссии).

Карл XII оказался в тяжелом положении неопределенности в исходе боя, который с утра 20 ноября мог сложиться неблагоприятно для шведской пехоты. По мнению государственного советника и королевского камергера графа Фабиана Вреде (Fabian Wrede): «Если бы русский генерал, имевший до шести тысяч под ружьем, решился на нас ударить, мы были бы разбиты непременно: мы были крайне утомлены, не имея ни пищи, ни покоя несколько дней; притом же наши солдаты так упились вином, которое нашли в русском лагере, что невозможно было немногим оставшимся у нас офицерам привести их в порядок»[366].

Однако, в отличие от прусского короля Фридриха II (Friedrich II Hohenzollern von Preußen) в битве под Кунерсдорфом (Kunersdorf), Карл XII отказался от попытки полностью уничтожить русскую армию. Напротив, в полном соответствии с принципами, установленными еще китайским полководцем Сунь-Цзы («Если окружаешь войско противника, оставь открытой одну сторону; если он находится в безвыходном положении, не нажимай на него»[367]), король предоставил ей «золотой мост» для отступления в прямом и переносном смысле, поскольку шведы сами организовали ремонт понтонного моста через Нарву, который оказался разрушен массой русских войск при их попытке отступления (мост уже к 23 часам 19 ноября отремонтировали пленные русские мастеровые). Поскольку около 20 часов 19 ноября к шведам прибыли первые парламентеры с предложением о прекращении боевых действий от Головина, а к утру 20 ноября и от Вейде, то шведское командование легко избавилось от все еще опасного противника, по частям пропустив русские войска на другой берег Нарвы без оружия, артиллерии и знамен.

В результате в Новгород возвратились 22 967 солдат и офицеров русской пехоты и почти вся поместная иррегулярная конница, так что русские, по собственным оценкам, потеряли около 5,8–6 тыс. человек убитыми и тяжелоранеными (согласно «Журналу, или поденной записке… Петра Великого»)[368]. Однако, по оценке генерала Алларта и шведского командования, общие потери царской армии составили от 8 до 12 тыс. военнослужащих), всю артиллерию (145 орудий), 151 знамя и 20 штандартов, все запасы предметов снабжения и армейскую кассу, а также командующих офицеров (18 генералов и приравненных к ним чинов), которых шведы оставили в качестве заложников; шведские потери, по их собственным данным, составляют около 700 солдат и офицеров убитыми и 1200 ранеными[369]. Значительная часть из отступивших от Нарвы русских воинов не добралась до Новгорода, так как они умерли от ран, голода и холода или дезертировали по дороге, а некоторые офицеры-иностранцы были убиты своими русскими подчиненными еще во время боя (11 полковников и подполковников из числа офицеров-иностранцев сдались в плен вместе с герцогом д’Кроа и генералом Аллартом, включая и командира Лейб-гвардии Преображенского полка полковника Иоганна Блюменберга (Блумберг, Блюмберг, Johann Ernst Blumenberg), а 8 полковников и подполковников из иностранцев были убиты, причем среди русских полковых командиров погиб только полковник Мартемьян Сухарев[370]). В итоге, по некоторым оценкам, общие боевые и небоевые потери русских под Нарвой достигают 17 тыс. военнослужащих из 40 тыс., выступивших в поход[371].

Русские войска оставили занятые ими ранее укрепленные пункты Ям и Копорье и, таким образом, были выдворены за пределы шведских владений. Вместе с тем шведская армия не располагала возможностями полностью использовать свой успех и наступать вслед за разгромленным противником в глубь России (хотя, по информации Б. Григорьева, вначале такой замысел рассматривался шведским командованием, две недели удерживавшим армию под Нарвой[372]). В связи с отсутствием магазинной системы снабжения и вообще какой-либо системы снабжения, специально организованной за счет удаленного подвоза, Карл XII отвел свои войска к замку Лаис (эст. Лайузе на юге Эстонии). Здесь шведы обеспечили себя реквизициями продовольствия у местного населения и оставались до мая 1701 года, поскольку до трети солдат и офицеров выбыли из-за болезней (по свидетельствам очевидцев, почти ни один раненый под Нарвой не вернулся в строй[373]).

Царь Петр же вначале был настолько напуган поражением под Нарвой, что написал письмо английскому королю Вильгельму III Оранскому (англ. William III, голландск. Willem Hendrik, Prins van Oranje) с просьбой содействовать заключению мира между Россией и Швецией. Однако затем, в связи с длительным бездействием шведской армии, царь ободрился и в феврале встретился с королем польским и курфюрстом саксонским Августом II в городке Биржи (Би́ржай, польск. Birże, лит. Biržai, на севере Литвы) для обсуждения дальнейшего ведения войны (там, в частности, было достигнуто соглашение об усилении саксонской армии отдельным русским корпусом из 19 полков, дислоцированных в Новгороде, численностью 17,5 тыс. солдат и офицеров, которые в марте 1701 года выступили к Риге под командованием Аникиты Ивановича Репнина для соединения с саксонскими войсками фельдмаршала Адама Штейнау (Adam Heinrich Steinau)[374]).

Глава 3. Оперативная ситуация и положение сторон накануне Полтавской битвы

§ 3.1. Ранение короля Карла XII и передача командования шведской армией фельдмаршалу Реншельду

Как уже было отмечено, 16/17 июня отряд генерала Ренне подготовил плацдарм в районе Петровки, используя который 18–20 июня вся царская армия перешла на правый берег Ворсклы, причем перевод сил на плацдарм начался сразу после ранения Карла XII. В официальных русских источниках впоследствии указывалось, что царское командование только 25 июня «уведомилось», что шведский король был ранен в перестрелке с казаками, тогда как решение о битве было принято еще 18 июня: «Того для учинен генеральной совет, на котором положено, что инаго способа нет о выручке города, толко что перейтить реку к неприятелю и дать главную баталию»[375]. Соответственно русские, советские и российские исследователи намеренно не связывали с ранением шведского короля важнейшее оперативное решение царского командования перейти Ворсклу, что почти однозначно свидетельствовало о возникновении замысла вступить в битву со шведами. Хотя хронология событий прямо указывает на такую связь, но для российской исторической науки всегда было важно подчеркнуть объективный характер успеха русской армии под Полтавой, тогда как в действительности ряд важнейших действий и решений обоих противников имели тогда полностью субъективный характер.

Так, В. Молтусов убедительно показывает, что именно 17–18 июня царь Петр в действительности решил вступить в битву со шведской армией, поскольку 19 числа впервые в сохранившихся документах заговорил о «баталии», когда сообщил полковнику Келену о переправе русской армии на правый берег Ворсклы с целью деблокировать Полтаву: «И для того мы, покинув все шанцы, пойдем со всем войском к Петровскому мосту (где уже наш пост еще четвертого дни занят и укреплен) и тамо, перешед и осмотрясь, пойдем, с помощью божьей на неприятеля искать со оным баталии и чтоб пробитца всем войском к городу»[376]. Одновременно 18 июня был отдан приказ об отправке всех лишних «тягостей» из армейского и артиллерийского обозов к Рублевке (в 40 км выше Полтавы по течению Ворсклы, при впадении ее левого притока – речки Мерлы), а также направлены приказы гетману Ивану Скоропадскому и генералу Григорию Долгорукову, чьи войска были расположены в низовьях рек Псел и Груня, быстрее идти на соединение с главными силами, чтобы обеспечить дальнейшие совместные действия[377] (два пехотных и три драгунских полка под командованием генерала Григория Волконского, а также украинские казацкие полки и отряды казаков и калмыков присоединились к главным силам русской армии 24 июня 1709 года[378]).

При этом Петр уже знал о ранении короля (по информации В. Молтусова, судя по имеющимся документам, русскому командованию сообщили о ранении Карла два перебежчика, дававшие показания 23 июня 1709 года, хотя не исключено, что их данные только подтверждали и уточняли уже имевшиеся сведения[379]), то есть фактически царь дождался удобного момента для действий, если только не предположить, что он и его окружение заранее спланировали и осуществили попытку физического устранения Карла XII (Петр I был настолько хорошо осведомлен о событиях в шведском лагере, что после битвы с иронией спрашивал пленных шведских офицеров, почему король Карл не сдержал данного им накануне боя обещания («пароля») пировать в шатрах русского царя[380]). Согласно сообщению Джеймса Джеффриса, еще 8 июня русские вели ружейный огонь по королю с левого берега Ворсклы и ранили в ногу находившегося рядом с Карлом секретаря канцелярии Густава Мюллерна (Gustaf Henrik Mullern)[381]. Вероятно, царь желал захватить Карла живым, поэтому «охотники» из числа казаков получили приказ стрелять шведу по ногам.

По наиболее распространенной версии, во время ночного выезда к русским позициям Карл XII увидел казаков, греющихся у костра, и выстрелом убил одного из них. Другие казаки открыли ответную стрельбу и попали в цель, ранив короля[382].

По сообщению английского посла Витворта от 6 июля 1709 года, в ночь с 16 на 17 июня, когда, как было известно русским, король должен отмечать день рождения, генерал Ренне с несколькими сотнями драгун и казаков перешел Ворсклу и, оставив часть сил в засаде на острове посередине реки, с остальными подошел к шведскому лагерю[383]. Реакция Карла на подобную провокацию оказалась, как и следовало ожидать, предсказуемой, ибо в ответ на дерзость противника он лично возглавил отряд, погнавшийся за русскими и отогнавший их обратно за реку. Однако после ружейного залпа царских солдат из засады король был ранен (согласно русским источникам, действия отряда генерала Ренне имели место в ночь с 15 на 16 июня[384], а в ночь с 16 на 17 июня переправой через Ворсклу, осуществленной по острову в районе села Нижние Млыны, руководил генерал Алларт. – П. Б.).

По версии генерала Левенгаупта, накануне своего дня рождения (в ночь с 16 на 17 июня), король около полуночи выехал вместе с Левенгауптом и до зари объезжал окрестности, а затем подъехал к стенам Полтавы, где их обстреляли русские. Левенгаупт уехал, а король стал наблюдать за перемещениями противника на противоположном берегу Ворсклы, откуда попытался переправиться какой-то русский отряд неизвестной численности. Король, собрав солдат из ретраншементов, помешал переправе и здесь был ранен[385].

А. Беспалов сообщает, что Карла ранили, когда он наблюдал за перемещениями русских войск на берегу Ворсклы в районе деревни Нижние Млыны[386], в трех километрах южнее Полтавы. По этой версии, которая основана на воспоминаниях Станислава Понятовского и Роберта Петре, около 8.00–8.30 утра отряд казаков и царской кавалерии численностью приблизительно 1,2–1,5 тыс. всадников перешел здесь через рукав Ворсклы на остров посередине реки по заранее подготовленному мосту и продолжил переправу, намереваясь выйти на берег реки, контролируемый шведами. Король лично руководил боем против этого отряда, возглавляя батальон Далекарлийского полка и запорожских казаков под командованием Андрея Войнаровского. Противника загнали обратно в реку, но царские войска открыли ружейный огонь с другого берега и острова посередине Ворсклы. При этом они стреляли из нарезного оружия, то есть на берегу и на острове находилась не обычная пехота или драгуны с гладкоствольными армейскими мушкетами, а специально выделенные стрелки с нарезными карабинами, что подтверждает информацию о засаде. Одна из пуль вошла в левую пятку короля и снизу вверх пробила всю стопу, размозжив кости и застряв возле большого пальца. Через два дня, 19 июня, рана воспалилась, поднялась высокая температура, и врачи уже стали опасаться за жизнь короля (Карл чудом избежал ампутации ступни).

Как видно, русское командование хорошо учитывало в своих планах индивидуально-психологические особенности Карла XII, определявшие его стиль командования и ведения боевых действий, а именно пренебрежение стратегическими и оперативными выгодами ради достижения тактических успехов и возможности проявления личной храбрости. Это показывает как операция по овладению базой и местом расположения главных сил шведской армии в Ромнах (откуда Карл в декабре 1708 года, суровой морозной зимой увел свои войска с их «зимних квартир» в связи с демонстративным сосредоточением сил противника против Гадяча, поскольку Гадяч являлся полковым городом с укрепленным замком, где находился арсенал гетмана Мазепы и значительные запасы предметов снабжения), так и оперативная комбинация, приведшая к ранению короля именно накануне Полтавской битвы.

В результате король, который почти два года с нетерпением ожидал встречи с русской армией в решающей битве, оказался выведен из строя противником непосредственно перед этой битвой[387].

Со своей стороны, Карл XII совершенно не потрудился вникнуть в психологию противника, иначе ему должно было стать совершенно ясно, что слабостью царя Петра является строящийся им город на реке Неве, хотя в начале похода в Россию царь со всей очевидностью дал это понять, предложив заключить мирный договор на условии возвращения шведам всех территорий, за исключением района Санкт-Петербурга. По мнению Джеймса Джеффриса, царь никогда не согласился бы уступить шведам этот город, поскольку вложил в его строительство огромную сумму денег[388].

Соответственно, чтобы исключить уклонение русской армии от битвы, король Карл должен был повернуть армию в Прибалтику, создав угрозу для столь дорогого царю нового города. Как отмечает А. Констам, уязвимость царя Петра заключалась в его одержимости идеей защиты Санкт-Петербурга, но Карл XII так и не использовал в своей стратегии эту слабость противника, верным признаком которой являлось развертывание главных сил русской армии таким образом, чтобы гарантированно блокировать шведам путь к Санкт-Петербургу[389]. По мнению Констама, в данной ситуации действия главной шведской армии на смоленском направлении следовало тесно координировать с одновременным наступлением корпусов генералов Левенгаупта и Любекера на Санкт-Петербург, и тогда весь ход кампании должен был кардинально измениться.

Аналогичный план предложил королю Карлу полковник Гилленкрок, планировавший поворот шведской армии из Белоруссии на псковское направление, чтобы взаимодействовать с корпусами генералов Левенгаупта и Любекера в наступлении на Псков, Новгород и Санкт-Петербург. Хотя широкомасштабные военные операции шведов в Прибалтике ко времени похода в Россию уже были сопряжены с необходимостью преодоления кордонной системы из захваченных русскими крепостей, но зато они позволяли обеспечить надежные коммуникационные линии для снабжения и переброски подкреплений, в том числе за счет использования морского флота. Кроме того, сосредоточение всех сил на связанных друг с другом операционных направлениях позволяло главной шведской армии наступать совместно с корпусами генералов Левенгаупта и Любекера. В случае успеха наступления через Прибалтику в дальнейшем ничто не препятствовало повернуть объединенную шведскую армию на Москву через Новгород, действуя по хорошо знакомому шведам операционному направлению Новгород – Тверь – Москва. Напротив, отвергнув план Гилленкрока, король Карл вынудил корпус Левенгаупта двигаться на соединение с главными силами через всю Литву и Белоруссию, что привело к неудачной битве под Лесной и потере половины объединения вместе с артиллерией и обозом.

В свою очередь генерал Георг Любекер (Georg Lybecker), вынужденный вести изолированное наступление на Санкт-Петербург из района Выборг, Кексгольм, также не добился здесь успеха. Следуя приказу короля Карла XII, в августе 1708 года генерал Любекер предпринял попытку овладеть Санкт-Петербургом, но после успешного форсирования с боем реки Тосны и выхода в район Копорье, Ямбург, не решился на крупное боевое столкновение с русским корпусом генерал-адмирала Федора Апраксина, занявшим сильные оборонительные позиции вокруг Санкт-Петербурга. Шведские войска не смогли организовать свое обеспечение предметами снабжения, и в сентябре Любекер был вынужден эвакуировать корпус морским путем из Копорского залива, потеряв при этом более 6 тыс. лошадей («побитых и поколотых») и 1,1 тыс. солдат и офицеров из числа наемников, которые погибли или попали в плен в ходе атаки русских в момент эвакуации арьергарда корпуса с берегового плацдарма под деревней Кривые Ручьи на корабли флота адмирала Карла Анкершерны (Carl Ancerstjerna), также не выполнившего задачу по овладению Кронштадтом (потери русских в этом бою составили 278 убитых и раненых)[390]. Общие потери корпуса Любекера в итоге неудачно проведенной операции составили около 4 тыс. солдат и офицеров и до 7 тыс. лошадей. Впоследствии Любекер неудачно организовал оборону Финляндии, за что был отдан под суд и приговорен к смерти, но помилован королем Карлом XII.

Аналогично Карлу XII, по прошествии ста лет император Франции Наполеон Бонапарт (фр. Napoleon Bonaparte) не воспользовался слабостью русского императора Александра I, который не решился последовательно придерживаться стратегии отступления в глубь своей территории, предложенной генералом Михаилом Барклаем-де-Толли. В угоду политическим амбициям Александр высказал пожелание не отдавать город Москву без боя, и фельдмаршал-царедворец Михаил Кутузов не стал перечить воле монарха (как и в битве под Аустерлицем, нем. Austerlitz), предоставив Наполеону возможность уничтожить русскую армию и победоносно окончить войну, или, по крайней мере, обеспечить своим войскам беспрепятственное отступление из России. Как видно, русские цари-полководцы не понимали одного из главных принципов военного искусства, что главной целью войны является не захват или удержание каких-либо территориальных пунктов, но уничтожение вооруженных сил противника и сохранение собственных сил. Однако Наполеон упустил предоставленную ему возможность, так как оперативно-тактическая одаренность императора Франции заметно уступала его стратегическому таланту и оперативному мастерству. Неверно выбранное направление главного удара в Бородинской битве привело к фронтальному вытеснению русской армии с занятых ею сильных оборонительных позиций, тогда как идея флангового удара в обход этих позиций, предложенная маршалом Луи-Николя Даву, оказалась полностью отвергнутой. Нежелание или неумение Наполеона широко маневрировать силами и средствами на поле боя уже имело место в столкновениях с русской армией, например, в битвах под Прейсиш-Эйлау (нем. Preußisch-Eylau) и Фридландом (нем. Friedland). Впоследствии это же проявилось и в битве под Ватерлоо (нидерл. Waterloo), но только там привело французскую армию не просто к ограниченным результатам, которые не оправдывали понесенных потерь, а к полному поражению.

В день накануне Полтавской битвы король Карл вручил командование своей армией фельдмаршалу Карлу Реншельду (Ренскольд, швед. Carl Gustaf Rehnskjöld), хотя фактически этот офицер руководил армией сразу же после ранения короля. Реншельд был уже пожилой человек, пятидесяти семи лет (6 августа 1651 года рождения[391]), ветеран Сконской войны, который участвовал в Северной войне, начиная с высадки в Дании в 1700 году, и с тех пор почти не расставался с Карлом, заслужив прозвище «Парменион Северного Александра». Победитель русско-саксонско-польской армии при Фрауштадте (Фрауэнштадт, нем. Fraustadt), он отличился отдачей преступного приказа об убийстве 500 русских военнопленных[392].

Накануне Полтавской битвы Реншельд физически плохо себя чувствовал, поскольку его мучили последствия контузии, полученной при штурме крепости Веприк в феврале 1709 года (когда фельдмаршал руководил драгунами, которые обстреливали защитников крепости, расположившихся на валах, осколок вражеской ручной гранаты ударил его плашмя в правый бок и сломал ребро[393]). По-видимому, подобно наполеоновским маршалам в 1814 году, он уже устал от войны, девять лет неотлучно находясь в действующей армии, хотя только этим трудно объяснить ряд его решений, по существу предопределивших неудачный для шведов исход битвы, причем сам Реншельд, как и граф Пипер, предпочел после поражения сдаться в плен русским.

Приняв фактическое командование армией, Реншельд, прежде всего, позволил противнику беспрепятственно перейти на правый (шведский) берег Ворсклы. Как отмечает В. Молтусов, поражает та легкость, с которой русскому командованию удалось перевести войска через Ворсклу в присутствии неприятеля[394]. Утром 17 июня 1709 года фельдмаршал Реншельд находился с десятью кавалерийскими и восемью пехотными полками в районе Петровки, чтобы иметь возможность оперативного реагирования на действия противника, начавшего в ночь с 16 на 17 июня сосредотачивать войска в этом районе на противоположном берегу Ворсклы, под селом Черняковка, чтобы затем переправить их на противоположный берег. Получив сведения о переправе отряда Ренне и подготовке им плацдарма в районе Петровки, укрепленного семью редутами, Реншельд вначале выстроил свои силы в боевой порядок в три линии и подвел их к русским позициям, однако, встреченный пушечными выстрелами, не решился атаковать без поддержки артиллерии (временная оперативная группировка шведов под командованием Реншельда насчитывала около 10–12 тыс. солдат и офицеров, но при этом имела всего две пушки)[395]. Затем фельдмаршал отступил и направил пехоту обратно к Полтаве, а шведскую кавалерию к деревне Жуки. Там расположение шведских частей стали тревожить казаки гетмана Скоропадского, поэтому шведы отошли еще ближе к Полтаве, в район Рыбцы – Пушкаревка[396].

Существует мнение, что Реншельд постепенно отступал на юг и уклонялся от боя в соответствии с указаниями короля, который «заманивал» русскую армию к Полтаве, чтобы здесь навязать ей решающее сражение. С другой стороны, по сообщению прусского военного наблюдателя и дипломатического атташе при шведской армии подполковника Давида Зильтмана (David Nathaniel von Siltmann), 17 июня под Петровкой фельдмаршал созвал военный совет старших командиров, которые предложили немедленно напасть на русских на занятом ими плацдарме, но Реншельд не согласился атаковать без приказа короля, который к тому времени уже был ранен, и отвел войска[397]. Согласно информации Гилленкрока, военный совет при фельдмаршале Реншельде состоялся после полудня 17 июня, и на нем было решено не атаковать противника из-за болотистой местности на подходе к русским укреплениям, но построить ретраншемент и ряд малых редутов для прикрытия подступов к Полтаве от атаки со стороны русских, что и было сделано в ночь с 17 на 18 июня[398].

Со своей стороны, русские войска в течение 17 и 18 июня укрепляли плацдарм, подготовив для его защиты систему из семи редутов и десяти реданов. Перейдя 19 и 20 июня на правый берег Ворсклы с использованием заранее подготовленного плацдарма, царская армия затем построила и заняла укрепленный лагерь, тыл которого примыкал к склону обрыва, ограничивающего долину реки (на берегу Ворсклы в районе лагеря находилась деревня Семеновка). От Полтавы до этого лагеря по прямой было около 8 километров, однако с юга подходы к лагерю прикрывали обрыв, болотистый овраг речки Побыванки и расположенный между ними холм, а с запада – лесистая местность, а также деревни Жуки, Осьмачки и Тахтаулово[399].

Шведы даже не пытались атаковать противника в его лагере, поскольку расстояние до него было значительным, а русские возвели полевые укрепления, обороне которых благоприятствовал рельеф местности. К тому же, как раз в эти первые дни после ранения, самочувствие короля было особенно плохим. Его мучила лихорадка и, видимо, Реншельд не осмелился взять на себя единоличную ответственность и перейти к решительным действиям.

Пассивность шведов не устраивала русского царя, который стремился с наибольшей выгодой использовать момент вражеской слабости. С рассветом 22 июня была предпринята атака на шведское расположение, о которой шведам заранее сообщили перебежчики. Обнаружив всю шведскую армию, выстроенную к бою северо-западнее Полтавы, где шведы простояли с 8 часов утра до 15–16 часов дня, русские отошли обратно в свой лагерь (после этого вся шведская пехота была размещена лагерем в районе Крестовоздвиженского монастыря к северу от Полтавы, чтобы прикрыть подступы к городу, а обоз переведен в защищенное место[400]; по информации Джеффриса, несмотря на то что сражение между главными силами русских и шведов так и не состоялось, 22 июня имел место крупный бой отрядов иррегулярной кавалерии обеих сторон[401]). Затем, в ночь с 24 на 25 июня, русские войска оборудовали новый полевой лагерь в районе небольшой возвышенности севернее деревни Яковцы, на 2 км южнее предыдущего, так что теперь переведенные в этот лагерь основные силы русской армии находились уже в 5 километрах от Полтавы и в 3–4 километрах от лагеря шведской пехоты, устроенного вблизи Крестовоздвиженского монастыря[402].

§ 3.2. Инженерно-топографическая характеристика поля битвы под Полтавой. Укрепления русской армии

Возведение нового укрепленного лагеря царской армии, начатое в ночь с 24 на 25 июня, продолжалось вплоть до 26 июня. В плане новый лагерь имел грубо прямоугольную или трапециевидную форму, будучи защищен с юга, запада и севера ретраншементами и открыт с тыла, с восточной стороны, ограниченной 60-метровым обрывом, обращенным к болотистой пойме реки Ворсклы. Ретраншемент представлял из себя куртину, то есть прикрытый рвом и возвышенный над окружающей местностью вал с парапетом, на котором за земляной стенкой, сооруженной с использованием обсыпанных землей фашин (связки прутьев длиной около 1,8 метра, при толщине связки в месте перевязи 0,5–0,6 метра[403]), была подготовлена площадка для размещения стрелков и артиллерийских орудий. Для продольного обстрела рва и парапета из куртины выступали бастионы, выполненные в виде реданов, то есть это были полевые укрепления, имевшие форму открытого треугольника с выступающим наружу углом, две стороны которого образовывали защищенные рвом брустверы, на которых устанавливались тяжелые полевые орудия. Угловые бастионы имели более крупный размер каждой из сторон и выступающее основание в горже, позволяющее выдвинуть редан глубже в поле. Согласно установленным в то время правилам инженерной подготовки укрепленных позиций такого типа, высота вала должна была достигать около 1,8 метра при ширине не менее 1,2 метра; глубина рва – 1,5 метра, ширина по верхней границе (на уровне земли) – 2,4 метра; длина фасов редана – около 55 метров каждый, ширина в основании – около 60 метров, глубина – около 45 метров, угол между фасами – всегда меньше 90 градусов, расстояние между реданами – не менее 55–60 метров; фланки бастиона имели длину до 20 метров, длина фасов – около 45–55 метров, ширина в горже – около 70–75 метров; ширина входов-выходов составляла примерно 6,5 метра, проход закрывался рогатками[404]. В целом каждая из сторон лагеря, прикрытых ретраншементом, равнялась приблизительно 1000 метров, так что общая площадь лагеря составляла около 1–1,5 квадратных километра[405].

В действительности размеры и форма лагеря русской армии на различных картах и схемах показаны по-разному, причем на поздних планах лагерь изображается почти квадратным, тогда как более ранние материалы свидетельствуют, что он имел ярко выраженную неправильную форму, приспособленную к местности. В частности, план из книги Г. Адлерфельта, вероятно скопированный со схемы генерала Алларта, показывает, что южный фас лагеря был наиболее протяженным и расположен вдоль северной опушки Яковецкого леса почти перпендикулярно течению Ворсклы; западный фас – ориентирован с юго-запада на северо-восток, вдоль дороги из Полтавы на Петровку, чтобы контролировать ее, однако не перекрывать путь и не мешать движению; северный фас оказался при этом практически не развит и малой протяженности, но его прикрывало дополнительное укрепление типа редута с угловыми бастионами, расположенное на высоте (холме) севернее лагеря.

Соответственно, например, по данным, которые приводит В. Молтусов, южный фас лагерного ретраншемента имел длину около 1200 метров, западный фас – 550 метров, северный – 600–650 метров[406]. В итоге общим для всех вариантов начертаний лагеря является то, что его площадь не превышала 1–1,5 квадратных километра, а южный и западный фасы, обращенные к Яковцам и Малобудищенскому лесу, были укреплены сильнее, чем северная сторона, направленная в сторону Петровки. Так, наиболее развитый в инженерном отношении южный фас был защищен семью-девятью реданами и одним бастионом, западный фас – двумя реданами, одним центральным и двумя угловыми бастионами, северный фас – четырьмя реданами[407].

С другой стороны, по мнению П. Кротова, согласно гравюре Я. Кайзера (Jacob Kayser), выполненной, как представляется автору, по посланным за рубеж после одержанной победы в том же 1709 году официальным российским чертежам, ретраншемент имел не трапециевидную, как обычно принято считать, но строго прямоугольную форму, два угловых бастиона, полубастион и тринадцать реданов[408]. Западная сторона, наиболее угрожаемая в случае прорыва неприятельской армии, являлась наиболее зауженной: только 0,66 протяженности южной. Она имела два бастиона на углах, а вал между ними был усилен тремя реданами. На гравюре Я. Кайзера и использованных при ее создании чертежах (их копиях, вариантах) из бумаг Петра I показаны на западной стороне лагеря четыре равноудаленных друг от друга выхода для войск. Следовательно, ретраншемент мог быстро стать из мощного средства обороны опорным плацдармом для перехода в наступление укрывавшихся в нем пехоты и артиллерии (это и произошло в ходе битвы). Наиболее протяженная южная сторона ретраншемента, отходившая под прямым углом от спускавшихся к Ворскле косогоров, «смотрела» на Полтавскую крепость, от которой ее отделял лесной массив, изрезанный глубокими оврагами. Южный вал ретраншемента имел полубастион на восточном краю – там, где начинался береговой обрыв. На западной оконечности южного фаса укрепленного лагеря выступал упоминавшийся угловой бастион, а южную сторону ретраншемента усиливали шесть реданов. По всей длине южного фаса равномерно между реданами, бастионом и полубастионом размещалось семь проходов для быстрого вывода полков в поле. Северная сторона ретраншемента составляла только 0,75 от длины южной: продлевать ее далее к Ворскле не имело смысла – она доходила до начала ниспадавшего к низменной пойме реки языка оврага. Северный фас лагеря располагал четырьмя выходами для войск.

Относительно своего месторасположения на местности, с западной стороны лагерь выходил на открытую равнину шириной около 1 км (по которой шла дорога от Полтавы на Петровку и Будищи), оканчивавшуюся низменностью и болотом на опушке Малобудищенского (Малобудищанского) леса. Лес, в свою очередь, продолжался в северо-западную сторону от лагеря, вдоль ручья к деревне Иванчинцы и к оврагу речки Побыванки. Еще дальше к западу от леса проходила дорога из Полтавы на Решетиловку. Северная сторона лагеря располагалась вдоль склона холма, разделявшего прибрежный обрыв Ворсклы и глубокий овраг, растянувшийся к западу вдоль русла речки Побыванки (Побиванки, в шведских источниках эта часть местности именуется «большой овраг», швед. «stora ravin»). С южной стороны лагеря на удалении приблизительно 300–400 метров от ретраншемента начинался Яковецкий (Яковчанский) лес, простиравшийся еще на 4 км к югу вплоть до гребня небольшой возвышенности (где располагался Крестовоздвиженский монастырь со штаб-квартирой короля Карла XII), в одном километре за которым находились северные пригороды Полтавы. В своей южной части Яковецкий лес имел ширину с востока на запад около 2 км, но к северу он сужался до 1 км и был пересечен несколькими большими и малыми оврагами, созданными из-за вымывания земли водостоками к Ворскле.

Учитывая опыт битвы под Нарвой и сражения под Головчином, укрепления русского лагеря на этот раз не были ни растянутыми, ни сплошными. Как видно из фрагментов гравюры Николя д’Лармессена (Nicolas de Larmessin), выполненной по живописному оригиналу П.-Д. Мартена-младшего (Martin Pierre Denis, le Jeune), который был написан с учетом воспоминаний современников о событиях под Полтавой (оба художника подготовили изображения двух битв Северной войны по личному заказу Петра I в 1722–1724 гг.), в куртине ретраншемента между реданами были сделаны проходы для пехоты, кавалерии, артиллерии и обозов – всего 15 или 16 проходов. Наличие этих не защищенных воротами промежутков снижало общую обороноспособность лагерных укреплений, поскольку позволяло штурмовать их сразу во многих местах, минуя ров и брустверы ретраншемента.

Кроме того, желая избежать растянутости укреплений, царь Петр и его штаб, то есть генерал Николаус Верден (Nikolaus Christian Werden) и генерал-квартирмейстер русской армии полковник Франц Гольц (Franz Rüdiger Goltz)[409], ограничили защищаемую площадь. В результате в лагере на пространстве приблизительно 1 500 000 квадратных метров находились около 30 000 солдат и офицеров пехоты (64 батальона в 29 пехотных полках), 108 орудий, повозки и конский состав артиллерии, часть армейского и полкового обоза, а также упряжные и ездовые лошади.

Согласно правилам, действовавшим в период с 1708 до 1711 гг., обоз каждого пехотного полка насчитывал 113 телег, так что 38 полков русской пехоты под Полтавой формально имели до 4,3 тыс. телег и не менее 15 тыс. обозных лошадей (по штатам 1711–1712 гг., в пехотном полку состояло 48 телег, 16 патронных ящиков, а к ним 400 подъемных лошадей), в 30 драгунских и конно-гренадерских полках (без учета отдельных эскадронов) имелось около 2 тыс. телег (по нормам в каждом драгунском полку должно было быть 60 повозок), армейский артиллерийский полк и полковая артиллерия располагали транспортным парком в количестве более 1 тыс. фур и повозок и примерно 1,7 тыс. лошадей[410]. Следовательно, обоз русской армии в целом насчитывал около 7,5 тыс. повозок и приблизительно 20 тыс. лошадей, но фактически это число должно было быть гораздо большим, учитывая дополнительные повозки, перевозившие запасное вооружение, обмундирование и снаряжение.

Поскольку при этом предполагается, что 10 тыс. солдат и офицеров из состава дислоцированных в районе лагеря 13 драгунских полков были размещены вместе с лошадьми вне укреплений, к северу, на холме между оврагом речки Побыванки и обрывом к Ворскле, то неясно, какая часть из этого общего количества 7,5 тыс. телег и фургонов оказалась в итоге размещена внутри лагерных укреплений. Вероятно, большая часть пехотного обоза и весь обоз полевой артиллерии[411], то есть не менее четырех тысяч повозок вместе с одной тысячей артиллерийских фур все-таки находились в самом лагере (по утверждению В. Молтусова, в лагере находился только малый обоз, то есть повозки с продовольствием, боеприпасами и самым необходимым снаряжением, тогда как все лишнее и отягощавшее армию было направлено с другой частью обоза к Рублевке под охраной освободившихся из плена 14 июня солдат и офицеров Переяславского пехотного полка полковника Виллима Фермора (William Georg Fermor), сдавшихся зимой при осаде Веприка[412]).

Обозные лошади, по-видимому, в своем большинстве были выведены из лагеря, однако в целях обеспечения подвижности патронных ящиков пехотных полков, зарядных фур артиллерии и самих орудий, часть конского состава должна была оставаться внутри укреплений. Учитывая занимающие площадь временные постройки типа кухонь, выгребных ям, коновязей, кузниц и мастерских, наличие в лагере неопределенного числа обслуживающих армию обозных и ремесленников, а также то, что обычно величина обоза превосходит установленные нормативы, можно заключить, что возможность маневрировать силами и средствами внутри лагерных укреплений была существенно ограничена.

К этому русскому лагерю от расположения шведской армии севернее Полтавы и в районе деревни Пушкаревка вело несколько путей, по которым возможно было организовать выдвижение войск. Сельская дорога из Крестовоздвиженского монастыря на Семеновку и сеть лесных протоптанных дорог и тропинок проходили через Яковецкий лес вдоль берега Ворсклы – по этому пути с поля битвы позже отступал отряд шведов во главе с генералом Роосом, преследуемый русскими частями под командой генерала Самуила Ренцеля (Самуэль Рентцель, Samuel Rentzel, был на военной службе в Австрии и Германии, в 1704 году в звании полковника назначен командиром полка в составе русского корпуса генерал-лейтенанта Иоганна Паткуля (Johann Rheinhold Patkul), направленного в Саксонию на помощь курфюрсту Августу II, здесь отличился в 1706 году в битве под Фрауштадтом, где вывел из окружения около 1,9 тыс. русских солдат и офицеров, с которыми затем совершил переход в Россию, из их числа был сформирован так называемый Саксонский пехотный полк Ренцеля, под Полтавой являлся помощником командира пехотной дивизии генерала Меншикова).

Другой путь, также представлявший несколько лесных дорог и тропинок, пролегал по Малобудищенскому лесу через ручей между деревнями Малые Будищи и Иванчинцы. По этим дорогам и тропинкам остатки шведской армии, включая кавалерию, отступали после Полтавской битвы.

Малобудищенский и Яковецкий леса были труднопроходимы для больших масс пехоты и конницы, но русское командование дополнительно затруднило здесь продвижение войск, устроив на лесных дорогах и тропах засеки и завалы.

Наиболее удобная дорога вела по прогалине шириной около 1500–2000 метров между Малобудищенским лесом и Яковецким лесом. Это был единственный путь, по которому шведы могли атаковать царскую армию в развернутом линейном боевом порядке. Учитывая такую возможность, 25–26 июня, сразу после возведения лагеря, по приказу царя здесь построили 10 редутов – 6 поперечных и 4 продольных (фр. «redoute», убежище, сомкнутое полевое укрепление, использовавшееся для ведения круговой обороны). Эти десять редутов треугольной или прямоугольной формы, отстоявшие друг от друга на дистанцию ружейного выстрела – до 150–200 метров, полностью прикрыли проход на равнину перед укрепленным лагерем русской армии; по длине каждая из сторон редута составляла в среднем приблизительно 50 метров (60 метров на глубине рва), представляя собой возвышенный вал с парапетом для стрелков и пушек, перед которым проходил ров, так что высота между верхней точкой вала и дном рва достигала приблизительно 5 метров[413].

Поперечные редуты строились в расчете на то, чтобы блокировать все открытое пространство между указанными лесными массивами, а продольные редуты располагались вдоль дороги от Полтавы к Петровке, то есть перекрывали движение по дороге, ограничивали пространство для маневрирования на прогалине, расчленяли боевые порядки войск при попытке противника продвинуться к лагерю царской армии и позволяли вести фланговый обстрел. Два ближайших к расположению шведской армии редута из продольной линии не были окончены постройкой к началу битвы.

Согласно исследованию В. Молтусова, определение месторасположения, формы и даже количества редутов до настоящего времени вызывает разногласия, однако существуют свидетельства, что два центральных редута из поперечной линии были возведены еще в ночь с 24 на 25 июня, одновременно с началом постройки лагеря, чтобы прикрыть расположение русской кавалерии на поле между лагерем и Малобудищенским лесом, а также контролировать проходившие здесь дороги[414]. При этом оба указанных редута вошли в качестве угловых бастионов в открытое с тылу полевое укрепление, образованное тремя куртинами и реданом, устроенным во фронтальной куртине между редутами-бастионами. Данное укрепление (схожее по типу с люнетом – фр. «lunnette», открытое с тыла полевое или долговременное укрепление, состоящее не более чем из трех фасов: двух боковых фланков, прикрывающих фланги, и одного фаса, обращенного непосредственно к противнику. – П. Б.), не только обеспечивало защиту открытого лагеря кавалерии, но и создавало удобную позицию для размещения артиллерии русских драгунских полков. Другие четыре редута поперечной линии достраивались по двое с обеих сторон от этого укрепления, чтобы обеспечить контроль над подходами к лагерю русской армии со стороны Яковецкого леса, где противник мог использовать для выдвижения и скрытого сосредоточения несколько больших оврагов, а также через легко проходимый Малобудищенский лес. С востока поперечная линия редутов начиналась приблизительно в 450–500 метрах к юго-западу от южного углового бастиона укрепленного лагеря и продолжалась до одного из отрогов ивончанского оврага на окраине Малобудищенского леса, имея общую протяженность 1900–2000 метров. При этом дистанция между поперечными редутами колебалась от 300 до 350 метров. Следовательно, учитывая, что дальность выстрела из пехотного ружья-фузеи того времени составляла 150–200 метров, а прицельная дальность – не более 80–100 метров, данное расстояние вполне отвечало замыслу шведского командования как можно быстрее преодолеть линию укреплений, поскольку между редутами сохранялся непростреливаемый коридор шириной не менее 100–150 метров, по которому можно было относительно безопасно пройти сквозь полосу укреплений в побатальонном порядке. Продольные редуты создавались в последний момент с целью усилить поперечные и не допустить неожиданной атаки на лагерь вообще. Они позволяли полнее учесть особенности рельефа, закрывали овраги и также прикрывали дорогу от Полтавы к Семеновке. В целом смысл укреплений, воздвигнутых русскими в поле, нужно рассматривать с точки зрения стеснения свободы действий наступающего и сужения пространства для маневра, а также в интересах сведения к минимуму элемента случайности. Скорее всего, мысль о строительстве продольных укреплений возникла во время рекогносцировок, проведенных 25–26 числа и «малого совета» 26 июня. В ходе разведки местности, проводившейся царем 25 и 26 июня вместе с несколькими генералами, Петр осмотрел сперва все дороги и проходы, чтобы не допустить внезапного нападения. По срокам поперечные редуты строились «вместе с транжементом», то есть к 26 июня они все были готовы, а продольные редуты начаты в ночь перед битвой, поэтому ни один из них не успели полностью доделать, в связи с чем и существуют противоречия относительно общего числа редутов – в некоторых источниках один или два последних и совершенно не готовых редута не учитываются. Конфигурация всей системы укреплений остается спорной, однако получившей наибольшее распространение и более приближенной к истине представляется Т-образная система, где ряд продольных редутов лежит под большим или меньшим углом наклона по отношению к линии поперечных. Хотя сейчас уже сложно установить подлинную величину наклона всей продольной линии, но, вероятно, она тяготела к юго-западу, так как редуты строились не сами по себе, а в строгой привязке к местности. Значит, они должны были тянуться вдоль оконечности центральной гряды яковчанских оврагов и опушки леса, охватывая их с северо-западной стороны и размещаясь параллельно дороге Полтава-Семеновка, чтобы стеречь выходы из зоны лесных оврагов и, вдаваясь приблизительно на 1500 метров в глубину дефиле между лесами, как можно раньше обнаружить появление противника. Поскольку размах всей системы (с запада на восток) был не менее 1900 метров, а продольные редуты уходили в глубь поля до 1500 метров, то под контроль была поставлена настолько большая площадь подступов к лагерю, что это фактически исключало его внезапную атаку.

Гарнизоны редутов составляли 13 батальонов трехбатальонного Белгородского полка, а также двухбатальонных Ямбургского пехотного полка, солдатских полков Неклюдова (командир – полковник Матвей Неклюдов, полк укомплектован псковскими стрельцами), Нелидова (командир – полковник Иван Нелидов), Дельдена (командир – полковник Еремей Дельден (Дельдин, Jieronim Wilhelm Delden)), Московского стрелецкого полка Нечаева (командир – полковник Иван Нечаев, полк укомплектован московскими стрельцами): всего 4730 солдат и офицеров при 2 полковых трехфунтовых орудиях под общим командованием бригадира Саввы Айгустова (Августов, командовал Лейб-гвардии Преображенским полком в бою под Добрым на речке Черной Натопе)[415]. Следовательно, каждый редут защищали от 400 до 600 военнослужащих, причем гарнизоны редутов одновременно являлись и строителями укреплений. Хотя с инженерной точки зрения редуты никак нельзя назвать неприступными, тем не менее из-за многочисленности защитников этих укреплений для их успешного штурма требовались материалы, оборудование и артиллерийская поддержка. Кроме того, поскольку за редутами располагался лагерь шестнадцати драгунских полков общей численностью до 13 тыс. солдат и офицеров (в том числе два конно-гренадерских полка), имевших на вооружении не менее 13 двухфунтовых и трехфунтовых пушек и восемнадцатифунтовых гаубиц разной конструкции («коротких» и «длинных» гаубиц, не считая еще четырех шестифунтовых мортирок, закрепленных на лафетах двух трехфунтовых орудий)[416], то при нападении на редуты необходимо было прикрыть войска от действий русской кавалерии.

Ряд отечественных историков утверждает, что царь Петр создал конную артиллерию, которой в то время не имела ни одна европейская армия[417]. В действительности по приказу царя для повышения подвижности пушек и гаубиц, приданных драгунским полкам, их прислуга (каждое из орудий обслуживали по одному канониру («бомбардиру») и два фузилера) временно сажалась на лошадей, которых, однако, после боевых действий изымали. Точно так же по приказу царя пехота гвардейских полков в некоторых операциях для повышения подвижности сажалась на лошадей, чтобы не отставать от кавалерии. Настоящая регулярная конная артиллерия, в которой все канониры и орудийная прислуга постоянно передвигались верхом и были снаряжены по кавалерийскому образцу, появилась в прусской армии Фридриха II в 1759 году, и только позднее, в 1796 году, в русских вооруженных силах[418].

Вопрос о количестве полковой артиллерии кавалерийских частей русской армии под Полтавой остается не полностью разрешенным в связи с отсутствием соответствующей информации в имеющихся источниках. Поскольку в драгунских полках русской армии в сентябре 1709 года числились 13 канониров, каждый из которых был закреплен за одним орудием, то общее количество артиллерии кавалерийских частей теоретически не превышало 13 стволов, из которых, вероятно, три-четыре орудия трехфунтового калибра (с установленными на их лафетах четырьмя шестифунтовыми мортирками) и 8–9 двухфунтовых пушек[419]. Восемнадцатифунтовые гаубицы весом от 425 до 587 кг, начавшие поступать на вооружение русской кавалерии по рекомендации фельдмаршала Шереметева с 1702 года, но изготовленные в крайне незначительном количестве – не более 10–15 стволов, вероятно, почти все были потеряны в битве под Гемауэртгофом (7 гаубиц), а также при отступлении из Гродно (по мнению К. Татарникова, количество 18-фунтовых гаубиц, отлитых в 1702, точно совпадает с количеством драгунских полков, в то время находившихся в «Свейском походе»: Ефима Гулица, Андрея Шневенца, Никиты Мещерского, Семена Кропотова, Ивана Львова, Александра Малины, Афанасия Остафьева, Федора Новикова, Никиты Полуэктова, Михаила Жданова, так что, вероятнее всего, каждый из них получил по одному такому орудию; в конце 1700-х годов упоминания об отпуске в драгунские полки орудийных боеприпасов и принадлежностей исчезают со страниц документов, по-видимому, гаубицы снимались с вооружения по мере износа и выхода из строя (пяти-семи лет войны для этого вполне достаточно), не пополнялся и запас снарядов для 18-фунтовых гаубиц)[420].

Таким образом, ко времени битвы под Полтавой оставались одна или две 18-фунтовые гаубицы, возможно, размещенные в редутах или в укрепленном лагере. Вместе с тем тот факт, что после битвы из драгунских полков поступило в ремонт 10 лафетов[421], возможно, свидетельствует, что 10 двухфунтовых и трехфунтовых орудий размещались в открытом укреплении между двумя центральными редутами поперечной линии, откуда их отвели вместе с кавалерийскими частями за овраг речки Побыванки, а одно-два орудия – восемнадцатифунтовые гаубицы – были установлены в редутах, где и оставались в течение битвы. Иначе следует признать, что для артиллерийского вооружения десяти редутов было выделено всего две трехфунтовые пушки Белгородского пехотного полка, что явно недостаточно для обеспечения обороны укреплений.

Как видно, выбор русским командованием места для постройки редутов позволил взять под контроль так называемый «шверпункт» в районе развертывания армейского лагеря (нем. «schwerpunkt», участок или место, распоряжение которым представляло наибольшее значение для хода и результатов возможных боевых действий). Российские историки, конечно же, приписывают данное решение самому царю Петру. Вместе с тем возведение редутов на поле боя само по себе далеко не являлось новшеством в военном искусстве, как это многие представляют, рассуждая о Полтавской битве. Поэтому царь Петр или кто-то из его военачальников всего лишь верно определил наиболее очевидный участок местности в районе лагеря, обладание которым давало русской армии явное преимущество как при обороне, так и при наступлении против шведов.

§ 3.3. «Почерк» полководца царя Петра I

По мнению русского и советского военачальника, военного специалиста, теоретика и историка А. А. Свечина (генерал-майор царской армии, комдив Рабоче-Крестьянской Красной Армии), редуты были построены вообще только для того, чтобы оборудовать новый укрепленный лагерь царской армии на два километра ближе к осажденной Полтаве, чем лагерь у деревни Яковцы[422].

С другой стороны, П. Кротов указывает на результаты топографического исследования местности, проведенного в 1909 году, которое показало, что укрепленная позиция близ Семеновки представляла собой сочетание ретраншемента, имевшего в тылу болотистую пойму Ворсклы, и линии редутов, вытянутой на запад. Линия этих насыпных сооружений была возведена именно на том месте, где по характеру местности единственно и следовало ожидать неприятельского наступления. Следовательно, новая позиция, которую русская армия заняла и обустроила ближе к расположению шведов 25 июня, повторила в основе своей предыдущую: ретраншемент – укрытие для пехоты и полевой артиллерии, примыкавший к откосам, шедшим к берегу Ворсклы, и линия редутов – прикрытие для расположения кавалерии на направлении вероятной атаки со стороны противника вдоль пересекавшей лощину большой дороги на Семеновку и дальше[423].

В. Молтусов также отмечает, что вначале главным предназначением двух первых редутов продольной линии было прикрытие места расположения русской кавалерии, дислоцированной на поле перед укрепленым лагерем[424].

Однако авторы соответствующих работ по отечественной истории почти единогласно утверждали и утверждают, что возведение редутов – это гениальная идея царя Петра, явившаяся новшеством и серьезным достижением военного искусства[425].

При этом обычно цитируется французский граф и маршал Мориц Саксонский (Моритц, фр. Maurice de Saxe), сам участник Северной войны (он командовал саксонским кавалерийским полком в проигранной датчанами и саксонцами битве против шведов под Гадебушем), который в своей работе по теории военного искусства, изданной в 1756 году, в главе XXVIII «О редутах и об их превосходном значении при боевых построениях» описывает битву под Полтавой, приводя ее как пример удачного применения данной формы полевой фортификации[426]. Ему следует французский военный теоретик и историк Жан Роканкур (фр. Jan-Toma Rocguancourt).

Однако, во-первых, новшеством полевые укрепления перестали быть задолго до Северной войны. Так, в античное время, в 86 году до нашей эры консул Рима Луций Корнелий Сулла разбил войска царя Понта Митридата VI Евпатора, которыми командовал царский военачальник Архелай, в двух сражениях – при Херонее и Орхомене. В битве при Херонее Сулла использовал хорошо продуманную систему полевых укреплений. В частности, от многочисленной вражеской кавалерии он защитился рвами, а от боевых колесниц противника – палисадом. В средние века, по мнению некоторых авторов, полевые укрепления впервые были применены турецкой армией в 1394 году в битве под Никополем, что и обеспечило туркам победу[427]. Хотя царю Петру не требовалось обращаться за примерами в столь давнее время. Различные виды полевых укреплений широко применялись во время войны за так называемое «испанское наследство», которая началась почти одновременно с Северной войной – в 1701 году и окончилась в 1714 году.

Так, в ходе этой войны 17 июля 1705 года сильный отряд английской армии из пехоты и конницы атаковал французские части, укрывшиеся за укрепленной линией в районе города Мегенье (Mehaigne), состоявшей из нескольких реданов, соединенных куртиной, которые были возведены по берегу реки Гесты на участке между населенными пунктами Лев и Гелисгейм[428].

В битве при Турине (итал. Torino) 7 сентября 1706 года австрийские и пьемонтские войска под общим командованием принца Евгения Савойского (нем. Eugen von Savoyen, фр. Prince Francois Eugene de Savoie-Carignan) атаковали французскую армию герцога Филиппа II Орлеанского (фр. Philippe II, duke de Orléans), расположившуюся за циркумвалационными линиями, состоявшими из ряда полевых укреплений[429].

В битве при Ауденарде (флам. Oudenaarde, франц. Audenarde) 11 июля 1708 года англо-голландская армия во главе с генералом Джоном Черчиллем, герцогом Мальборо (англ. John Churchill, duke of Marlborough) и принцем Евгением Савойским атаковала французскую армию герцогов Людовика Бургундского (фр. Louis duc de Bourgogne) и Луи́-Жозе́фа д’Бурбо́н-Вандо́ма (фр. Louis Joseph de Bourbon, duke de Vendôme), укрывшуюся за оборонительными позициями севернее Ауденарде[430].

В битве при Мальплаке (Malplaquet) 11 сентября 1709 года датская и английская кавалерия под командованием принца Франсуа Овернского (фр. François Egon de la Tour d’Auvergne, prince d’Auvergne) атаковала центр французской армии, усиленный полевыми укреплениями – реданами, прошла в промежутки между ними и, развернувшись, уничтожила защитников, что позволило английской пехоте занять укрепления, хотя их кавалерия была уже опрокинута контратакой стоявшей за укреплениями французской конницы (вряд ли до военачальников, сражавшихся во Фландрии, за два месяца успели дойти подробные описания битвы под Полтавой на территории Украины)[431].

Даже в ходе Северной войны, еще до битвы под Полтавой, обе сражающиеся стороны использовали для прикрытия основных сил полевые укрепления, опираясь на которые следовало использовать возможности переходить от обороны к атаке. Примерами являются сражения под Калишем и Головчином.

Во-вторых, описание битвы под Полтавой, даваемое Морицом Саксонским, показывает, что он совершенно не представлял, как она в действительности происходила, ориентируясь, по-видимому, на рассказы лично Петра I, с которым ему доводилось встречаться в молодости при дворе своего отца, курфюрста Августа II Саксонского (Мориц или Маврикий-Арминиус был незаконнорожденным сыном Августа от графини Марии Авроры Кенигсмарк (Maria Aurora von Königsmarck)), а также сведения, полученные от других участников с русской стороны.

Так, Мориц Саксонский вполне логично посчитал, что сразу за линией редутов стояла русская пехота (на расстоянии 200 шагов), которая после неудачного натиска шведов на укрепления прошла через промежутки между редутами и опрокинула расстроенную шведскую линию[432]. Он не мог предположить, что в действительности по замыслу царя Петра вся русская армия оказалась разделенной на изолированные друг от друга части: 1) пехоту и артиллерию, находившиеся в редутах; 2) пехоту и артиллерию, находившиеся в укрепленном лагере; 3) кавалерию и артиллерию, располагавшиеся за редутами; 4) кавалерию, располагавшуюся вблизи укрепленного лагеря.

В этом построении ясно отразился полководческий стиль, «почерк» царя Петра как военачальника, что можно легко проследить на примере основных полевых битв и сражений русской армии, которые состоялись в период Северной войны и проходили под руководством царя или влиянием его приказов. Этот «почерк», по-видимому, выработался постольку-поскольку физиологически Петр I был высокого роста и обладал длинными конечностями, что создавало неудобство при верховой езде, которую поэтому царь не особенно любил. Соответствующее отношение он перенес и на кавалерию как род войск в целом, стараясь отделять ее от пехоты и передоверяя командовать кавалерийскими соединениями Меншикову, Гольцу, Ренне, Бауэру, Инфланту, Пфлюгу, Ренцелю, Шаумбургу, Волконскому и другим военачальникам. На этот недостаток Петру I указывал еще в сентябре 1706 года генерал Алларт: «Конница часто без пехоты, пехота часто без конницы… от того великий вред: одно без другого быть не может»[433]. Однако в ответ на замечание Меншикова, касающееся организации взаимодействия кавалерии и пехоты, Петр отвечал: «Писал ты, чтоб разделить пехоту надвое и конницу, а не так чтоб у одного конница, а у другого пехота… и о том предлагаю, что сие (раздельное командование конницей и пехотой. – П. Б.) кажется лутче: понеже, как говорят, пеший конному не товарищ и есть розница меж конными и пешими…»[434]. Сам для себя царь выбирал управлять пехотой, однако его истинным увлечением были артиллерия и фортификация (характерно, что король Карл XII, напротив, в отличие от царя Петра предпочитал кавалерию, поэтому в бою обычно сам возглавлял атакующие кавалерийские части и подразделения). Отсюда инженерные подразделения при Петре I входили в состав артиллерийских, а звания артиллерийских офицеров по Табели о рангах были на ступень выше, чем в других родах сухопутных войск, уступая только гвардии (например, полковник артиллерии приравнивался к бригадиру в пехоте или кавалерии)[435]. По существу, во главе армии оказался инженер-артиллерист (причем самоучка, приобретший свои специальные познания после собеседований с иностранными специалистами, самостоятельного изучения литературы, а также в результате военной практики), поэтому, естественно, что его излюбленной тактикой было проведение инженерно-фортификационных мероприятий. В связи с этим, за редкими исключениями, Петр постоянно стремился укрыть полевую армию внутри фортификационных сооружений, обеспечивавших, в первую очередь, боевую работу артиллерии.

Соответственно, описанная выше Нарвская битва в 1700 году отличается тем, что вся русская армия заперлась в укрепленном лагере, где пехотные дивизии были изолированы друг от друга и от кавалерии пространством и расположением фортификационных позиций. Разделив армию на части и закрыв ее основные силы в лагере, царь уехал, сдав войска под командование иностранного военачальника – фельдмаршала д’Кроа.

В сентябре 1705 года царь в качестве Главнокомандующего привел русский корпус, по преимуществу в пехотном составе (основная часть кавалерии входила в отдельные соединения генералов Ренне и Бауэра), вместе с кавалерией союзной Польши и Саксонии в укрепленный город Гродно, а в декабре уехал оттуда (чтобы контролировать проведение мероприятий по подавлению народного восстания в Астрахани, где были казнены 285 человек и 45 умерли от пыток, и еще долго продолжался «розыск» по «астраханскому делу» с целью установить связи астраханцев со шведами и подтвердить факт государственной измены[436]), передав командование саксонскому курфюрсту Августу II и фельдмаршалу Георгу Огильви (Georg Benedict Ogilvy, более 38 лет состоял на австрийской военной службе, в русской армии служил с 1704 по 1706 гг.). В январе 1706 года около 20 тыс. шведов под командованием Карла XII блокировали в Гродно 25–27 тыс. русских и около 10 тыс. союзных им саксонцев и поляков. После бегства из Гродно Августа II, который увел с собой четыре лучших русских драгунских полка (к февралю 1706 года из 5688 драгун в шести полках по разным причинам к службе были пригодны лишь 2618 человек, а 639 драгун не имели лошадей[437]), всю саксонскую кавалерию и польскую иррегулярную конницу, оставшиеся 45 батальонов русской пехоты и 2 драгунских полка стали испытывать серьезный недостаток провианта, поскольку без конницы не могли производить сбор продовольствия и фуражировки. Вместе с голодом в лагере развились болезни – тиф и цинга, от которых умерли около 8 тыс. солдат и офицеров[438]. Кроме того, при вынужденном отступлении русских из Гродно в марте 1706 года им пришлось утопить в реке Неман 15 полевых орудий[439]. В результате этого отступления, осуществленного по льду Немана благодаря военному искусству и решительности фельдмаршала Огильви (царь Петр и генерал Меншиков, который также бежал из Гродно в Минск, издалека руководили действиями Огильви, письменно требуя от него спасти войска и решительно забыв, что Огильви на военном совете в сентябре 1705 года выступал против занятия Гродно[440]), русская армия избежала повторения разгрома под Нарвой и в июне 1706 года сосредоточилась в районе Киева, хотя и в небоеготовом состоянии (по некоторым данным, до Киева удалось довести только 14 тыс. солдат и офицеров[441], на основе которых царь приказал Меншикову сформировать в районе Фастова отдельный кавалерийский корпус в составе 17 драгунских полков для поддержки саксонских войск в Польше). Таким образом, Карл фактически одержал крупную победу и надолго обезопасил себя от царских войск (только в августе 1706 года, после присоединения войск из Курляндии и нового набора рекрутов, общая численность русских войск, сосредоточенных в районе Киева, достигла 30 тыс. солдат и офицеров[442]). По уровню достигнутых в итоге небоевых безвозвратных потерь сил и средств противника, Гродненская операция шведского командования превосходила ту победу, которую царь Петр одержал в 1708 году под Лесной, причем Петр I по существу признал поражение под Гродно, назначив ответственным за неудачу фельдмаршала Огильви, которого в том же году уволили с русской службы. В совокупности с победой фельдмаршала Реншельда над саксонско-русскими войсками в феврале 1706 года под Фрауштадтом данный успех позволил Карлу XII в августе того же года беспрепятственно вторгнуться в Саксонию, войти в Дрезден и таким путем вывести из войны главного союзника царя Петра – курфюрста Августа II.

В битве под Головчином (Holowczyno) 3 июля 1708 года русские пехотные дивизии вновь заняли изолированные, расположенные на удалении друг от друга укрепленные позиции, причем кавалерия опять дислоцировалась отдельно от своей пехоты. Так, правофланговая дивизия под командованием генерала Алларта, усиленная кавалерийской бригадой генерала Гебгарда Пфлюга, обороняла укрепленные позиции значительно севернее Головчина, на участке Климковичи – Староселье. Между дивизией Алларта и занимавшей центральное положение дивизией под непосредственным командованием фельдмаршала Шереметева, защищавшей городок Головчино (10 пехотных полков и 3 батальона – около 14 тысяч солдат и офицеров пехоты, усиленные кавалерийской группировкой генерала Меншикова в составе 11 драгунских полков общей численностью около 10 тыс. солдат и офицеров), находилась труднопроходимая лесисто-болотистая местность. В свою очередь, дивизия генерала Репнина, насчитывавшая около 7,5–8 тыс. солдат и офицеров пехоты (7 пехотных и 1 гренадерский полки), которая удерживала левый фланг позиции, также не имела практически никакой связи с войсками в центре, поскольку их разделяло еще одно болото шириной около двух километров. Далее в полукилометре к югу и юго-востоку располагалась сильная кавалерийская группировка фельдмаршала Генриха Гольца – три драгунские бригады (всего 11 драгунских полков) под командованием генералов Николая Инфланта (Ифлант, Nikolaus Juster Inflant), Иоганна Гейнске и Фридриха Гессен-Дармштадтского (Friedrich von Hessen-Darmstadt) общей численностью около 10 тыс. солдат и офицеров, дислоцированные на расстоянии одного-двух километров друг от друга и разделенные болотами и лесом, вокруг которого шла обходная дорога. Вместе с кавалерией Гольца находилась и приданная ей иррегулярная кавалерия численностью около 4 тыс. казаков и калмыков.

Учитывая такую диспозицию противника, шведское командование решило атаковать изолированную дивизию Репнина. Против дивизии, имевшей в своем составе восемь пехотных полков (17 батальонов) и располагавшей достаточно сильной артиллерией – 16 полковых трехфунтовых и 9 полевых шестифунтовых орудий и гаубиц, всего 25 стволов, – шведы также выдвинули 28–30 пушек, больше половины из которых полевой артиллерии крупных калибров, расположив пушки двумя большими батареями. Командир шведского армейского артиллерийского полка полковник Рудольф Бюнов (Бюнау, Rudolf Bunow, был тяжело ранен в ходе Полтавской битвы и умер 1 июля 1709 года) разместил шведскую полевую артиллерию на возвышенности на западном берегу Бабича (Бибич, Вабич), напротив полевых укреплений дивизии князя Репнина и к югу от места, выбранного для форсирования речки[443]. Для непосредственной атаки, сопряженной с форсированием реки Бабич и захватом мостов через нее, было сосредоточено пять пехотных полков (12 батальонов), за которыми должны были следовать пять кавалерийских полков. Поскольку понтонный мост навести не удалось, а за деревянный мост завязался длительный бой, шведская пехота во главе с королем вброд перешла реку и двинулась к русским позициям, обходя их через лес с севера, с правого фланга дивизии Репнина. По ходу завязавшегося боя, пока шведы форсировали речку Бабич и выбирались из болота, Репнин неоднократно обращался за помощью и к Шереметеву, и к Гольцу, но подкрепления подойти не успели. Хотя к месту боя все-таки подошли драгуны из бригады Инфланта, но взаимодействия между атакованной шведами дивизией генерала Репнина и кавалерией фельдмаршала Гольца, которому Репнин был подчинен, «… дабы един другого во время нужды могли секундировать», так и не было установлено[444]. В итоге, когда русские драгуны контратаковали шведов, русская пехота уже в беспорядке отступала к Головчину, так что шведы сумели сосредоточить силы против вражеской кавалерии и разгромили бригаду Инфланта (вначале в отражении контратаки трех русских драгунских полков принимали участие всего 400 шведских кавалеристов во главе с фельдмаршалом Реншельдом), а затем рассеяли бригаду из четырех драгунских полков под командованием генерала ландграфа Гессен-Дармштадтского (через два месяца ландграф был убит мушкетными выстрелами в битве под Лесной). При попытке Гольца оказать помощь Репнину с тремя полками бригады генерала Гейнске бригада встретила отступавшие части Инфланта и, хотя прикрыла их отход, при этом оказалась под ударом наступавшей шведской кавалерии и потеряла два орудия из трех имевшихся двухфунтовых пушек.

Под Полтавой в 1709 году большая часть пехоты и артиллерии опять оказалась заперта в укрепленном лагере, в то время как разделенная на две части кавалерия осталась в поле.

В Прутском походе в 1711 году по приказу царя почти вся кавалерия отделилась от основных сил и двинулась на Браилов, в то время как оставшаяся часть армии – на Яссы. В районе Станилешти (Новое Станелище, Стэнилешти, Стэнилешть, рум. Stănileşti, около 75 км южнее Ясс) эти русские войска, по преимуществу пехота и артиллерия, укрылись в укрепленном лагере, примыкавшем к реке Прут, где были полностью окружены превосходящими по силам турецкими частями. Блокированную царскую армию ждала капитуляция, которой удалось избежать лишь благодаря дипломатическим усилиям.

Во время боевых действий в Гольштейне, при штурме 31 января 1713 года двух укрепленных артиллерией дамб, ведущих к крепости Фридрихштадт (нем. Friedrichstadt), и местечка Эйдерштедт (нем. Eiderstedt), куда отступили шведские части фельдмаршала Магнуса Стенбока, Петр опять разделил свои силы на колонну пехоты (в составе 4 пехотных батальонов Лейб-гвардии Семеновского и Преображенского полков и гренадерского батальона – около 2,5 тыс. солдат и офицеров вместе с 3 орудиями полковой артиллерии), атаковавшую шведские позиции по одной дамбе, и колонну кавалерии (в составе 29 эскадронов – около 6 тыс. солдат и офицеров), атаковавшую по другой[445]. Однако сражение не состоялось (общее количество убитых и раненых с обеих сторон составляло 20 человек[446]), поскольку шведы, морально сломленные численным превосходством противника, бежали без боя, бросив в воду орудия и потеряв 300 человек пленными (укрепленные позиции на проходах через плотины, ведущие к Фридрихштадту и Эйдерштедту, защищали всего около 6 тыс. шведских солдат и офицеров, тогда как их блокировала армия численностью около 46 тыс. союзных русско-датско-саксонских войск[447]). По утверждениям русских, противнику удалось отойти благодаря сильной распутице, замедлившей продвижение атакующих: «… неприятеля догнать было невозможно, понеже такая была вяская грязь, что не только со всех салдат обувь стащило, но у многих лошадей подковы выдирало»[448]. Однако в любом случае пехотная колонна без конницы не смогла бы организовать преследование. В результате армии Стенбока удалось укрыться в крепости Теннинген и продержаться там еще три месяца – до 4 мая 1713 года.

Исключение среди указанных примеров составляет лишь битва при деревне Лесная (село Лесное) в 1708 году, однако тогда, вследствие неточных разведывательных данных, царь был уверен в своем двукратном численном преимуществе над шведами[449]. Вместе с тем, когда русские войска двигались к полю боя под Лесной двумя колоннами, меньшая часть пехоты и большая часть кавалерии опять-таки оказалась сосредоточена в той колонне, которой командовал не царь, а Меншиков[450]. В результате атака шведского пехотного авангарда поставила эту колонну в тяжелое положение.

Интересно отметить, что Прутский поход царской армии в 1711 году является со стороны Петра I зеркальным повторением всех стратегических и оперативных ошибок Карла XII, к которым добавились указанные выше характерные для царя тактические промахи. Так и не усвоив ничего из предыдущего опыта войны, Петр вторгся в Бессарабию, не обеспечив тыл армии и подвоз предметов снабжения, поскольку надеялся на вступление в войну союзников – связанных турецким вассалитетом господарей Молдавии и Валахии Дмитрия Кантемира и Константина Брынковяну, которые обязались предоставить продовольствие и другие запасы, а также дополнительный воинский контингент. Вскоре коммуникации царской армии в Правобережной Украине были перерезаны конницей крымских татар (при помощи запорожских казаков, действовавших под руководством Филиппа (Пилипа) Степановича Орлика, бывшего генерального писаря гетмана Мазепы), в то время как русская иррегулярная кавалерия – большие отряды украинских казаков и калмыков – оказалась связана во вспомогательных корпусах. Так, один корпус, находившийся под командованием генерала и казанского губернатора Петра Апраксина, включавший три пехотных и три драгунских полка (около 6 тыс. солдат и офицеров), был усилен большим отрядом донских казаков и калмыков и двигался на Кубань. Другой корпус – генерала Ивана Бутурлина, состоявший из шести пехотных и одного драгунского полков (около 7 тыс. солдат и офицеров), усиленный украинским казачьим войском гетмана Ивана Скоропадского (до 20 тыс. конницы и пехоты), наступал на Крым. В итоге операции обоих корпусов практически никакого влияния на развитие обстановки на основном театре войны не оказали, как это было и в случае с действиями шведских корпусов генералов Крассау и Любекера (первый из которых также должен был взаимодействовать с польским войском короля Станислава I Лещинского).

В итоге, из-за малочисленности иррегулярной конницы при главной русской армии, вражеская конница – татары и запорожские казаки – беспрепятственно действовала в ее тылу и на коммуникациях. Поэтому в русской армии, как ранее и в шведской, по ходу кампании стал ощущаться все возрастающий недостаток всех видов предметов снабжения.

Надежды на союзников, как и надежды шведов на гетмана Мазепу, не оправдались: господарь Молдавии князь Кантемир, аналогично гетману Мазепе, привел только от 5–6 до 7 тыс. воинов[451] (как отмечает участник событий, иностранный офицер на русской службе Жан-Николя Моро-де-Бразе (Jean Nicola Moreau de Brasey, comte de Lion en Beauce), это была плохая молдавская конница, вооруженная полупиками[452]; союз с Петром окончился для князя Кантемира свержением с престола и изгнанием), а Валахия вообще осталась на стороне турок[453] (хотя господарь Валахии Константин Брынковяну (Бранкован, рум. Constantin Brâncoveanu) еще в 1709 году направил своих представителей в Россию и обещал выделить для войны с Турцией 30-тысячный корпус, а также обеспечить русскую армию продовольствием, за что Валахия должна была получить статус независимого княжества под протекторатом России).

Так же, как и Карл, Петр отказался от выгодного мира, предложенного султаном Ахмедом III при посредничестве Молдавского господаря, по условиям которого Турция уступала России все земли вплоть до Дуная: Новороссию, Бессарабию, Молдавию, Валахию[454].

Как и шведский король, не организовав глубокой разведки и не имея достаточной информации о противнике, Петр принял ряд ошибочных оперативно-стратегических решений. В конце июня, после занятия Ясс, он направил кавалерийскую дивизию под командованием генерала Карла Ренне (8 драгунских полков и батальон Ингерманландского полка – всего около 6 тыс. солдат и офицеров и 5–6 тыс. молдавской конницы) через Фокшаны на Браилов, где находились турецкие магазины[455] (основной целью этой «зело отчаянной» операции было побудить валашского господаря все-таки выступить на стороне русских). Затем царь двинулся с главными силами (31 554 солдата и офицера пехоты и 6692 кавалерии, не считая малочисленные иррегулярные войска и вспомогательные отряды[456]) вниз по правому берегу реки Прут, направив вперед авангард – кавалерийскую дивизию под командованием генерала Януса Эберштедта (около 6 тыс. солдат и офицеров при 12 полковых орудиях). Согласно свидетельству Моро-де-Бразе, царь уже располагал сведениями о подходе главных сил противника, поэтому Эберштедт получил задачу захватить или уничтожить мосты через Прут, если они будут строиться турками для переправы своей армии на западный берег реки[457]. Однако, когда вечером 7 июля царь получил донесение авангарда о переправе превосходящих сил турецкой армии у Фальчи (около 135 тыс. человек[458]; по утверждению официальной царской истории – 220 тыс. турок, в том числе 120 тыс. конницы, а также 50 тыс. крымских татар[459]), то он приказал генералу Эберштедту возвращаться обратно для соединения с главными силами русской армии.

В этой ключевой ситуации, определившей дальнейшее развитие обстановки, царь Петр не решился атаковать всеми силами переправлявшегося противника, но отдал приказ отступать обратно на Яссы, позволив врагу совершенно беспрепятственно перейти на другой берег Прута (так же, как шведы два года назад позволили самому царю перейти Ворсклу). В итоге татарской коннице в ходе преследования удалось даже отбить часть русского обоза (Моро-де-Бразе указывает, что из-за ошибки, допущенной на марше генералом Аникитой Репниным, противник захватил около 2,5 тыс. повозок, оставшихся без войскового прикрытия, что потребовало остановить всю армию и позволило турецкой пехоте, которая вела параллельное преследование, догнать и окружить русских[460]). Впоследствии царь обвинил в произошедшем генерал-фельдмаршал-лейтенанта Януса Эберштедта, который якобы направил ложное донесение о переправе главных сил противника, хотя реку вплавь перешла только легкая конница татар, и уволил его из русской армии с вычетом части жалованья, считая, что он должен был помешать туркам: «И конечно б мог оной Янус их задержать, ежели б зделал так, как доброму человеку надлежит»[461] (Lebrecht Gottfried Janus von Eberstedt, ранее исполнял должность помощника при командующем Заднепровским корпусом генерал-фельдмаршал-лейтенанте Гольце, который осенью 1709 года по доносу князя Меншикова был обвинен в измене в связи с побегом из-под стражи доставленного к Гольцу секретаря шведского короля Отто Клинковстрема, предан военному суду, осужден, но помилован и в 1711 году выслан из России, также с вычетом невыплаченной части жалованья).

Однако, по другим оценкам, Эберштедт в действительности умело вывел из-под удара свою кавалерийскую дивизию, так и не получившую своевременно подкреплений пехотой и полевой артиллерией, и практически окруженную непрерывно переправлявшейся через Прут в разных местах вплавь и вброд татарской конницей[462]. Хотя, 7 июля турки еще не успели навести через Прут даже легкие наплавные мосты для своей конницы, которая перешла реку 8 июля, затем 9 июля по укрепленным мостам прошла пехота, а 10 июля – артиллерия и обозы. Тем не менее, Эберштедт, как и шведское командование под Полтавой, не решился атаковать предмостные укрепления противника ввиду его основных сил и начал отступать к своей армии.

Согласно воспоминаниям Жана-Николя Моро-де-Бразе, когда царь Петр направил кавалерийскую дивизию в авангарде армии, то генерал Эберштедт уже тогда посмеялся над полученным от царя приказом с помощью одних только драгун воспрепятствовать возможной переправе турецкой армии[463]. Поэтому, обнаружив предмостные укрепления, уже занятые турецкой пехотой, и большое количество вражеской конницы в этом же районе генерал Эберштедт даже не подумал их атаковать. Он не знал и не мог знать точной численности перешедшей реку вражеской конницы и вполне обоснованно опасался быть отрезанным от главных сил, к которым ему пришлось пробиваться днем, не прекращая движения ночью и построив спешенных драгун в каре, вследствие чего в частях дивизии были потеряны почти все кавалерийские лошади.

Тем не менее, по исконной российской традиции царь Петр должен был отыскать «козлов отпущения» за неудачу в Прутском походе, чтобы снять с себя ответственность, и решил обвинить в неуспехе не только Эберштедта, но и вообще иностранных офицеров (поэтому после окончания похода он уволил с русской службы 12 генералов, 14 полковников, 22 подполковника и 156 капитанов[464], сполна рассчитавшись таким образом за одержанную благодаря этим офицерам победу под Полтавой, а заодно сэкономив на жалованье военным, поскольку русским офицерам царь платил меньше, чем иностранцам[465], а уволенным иностранцам причитающиеся им деньги выплатили не полностью, то есть их попросту ограбили[466]).

В итоге, преследуя авангард генерала Эберштедта, турецкие и татарские войска не только в оперативном плане отрезали главные силы царской армии от двигавшейся на Браилов кавалерийской дивизии генерала Ренне, но и добились крупного тактического успеха, захватив часть обоза русской армии, и без того испытывавшей нехватку предметов снабжения.

В условиях начавшихся непрерывных арьергардных столкновений с неприятелем русские войска с обозом и артиллерией уже не могли выйти из соприкосновения с преследующей турецкой и татарской конницей, поэтому новым приказом царя было строить укрепленный лагерь, где вся армия и оказалась блокирована. Современная событиям схема показывает, что этот русский лагерь, подготовленный в районе местечка Станилешти, представлял нечто среднее между лагерями под Нарвой и Полтавой. Основная позиция, укрепленная окопами и рогатками, была сильно растянута, однако в глубине возведен небольшой ретраншемент с бруствером, валом и земляными бастионами.

Как видно, несмотря на пятнадцать лет, затраченных на создание современных вооруженных сил, царь Петр был по-прежнему далек от европейской школы военного искусства и руководствовался отечественной практикой столетней давности, следуя методам иррегулярного стрелецкого войска, защищавшегося от того же противника – татарской конницы – стенами передвижных гуляй-городов (впоследствии этот же принцип гуляй-города был реализован в ходе русско-турецких войн XVIII века, когда русские войска использовали тактику построения в дивизионные каре, имевшие возможность маневрировать на поле боя).

Избегая напрасных потерь, турки после неудачных атак на русские укрепления сами окопались и выставили для обстрела царского лагеря 300 пушек против 122 русских орудий[467] (по другим данным, 444 пушки и 25 мортир против 122 орудий, из которых 53 полевые орудия – пушки, гаубицы и мортиры, а 69 – полковые трехфунтовые пушки[468]). Русская армия стала нести потери от артиллерийского обстрела, зноя, голода и жажды – береговая полоса простреливалась перекрестным огнем, в том числе со специально устроенных артиллерийских батарей с противоположного (левого) берега реки Прут[469]. В окружении царя пытались разрабатывать план прорыва, однако, как и для шведов под Полтавой, возможные пути отступления русским в случае успешного выхода из окружения были перерезаны, поскольку турки и татары взяли под свой контроль с левого берега реки все близлежащие переправы через Прут.

В сложившейся ситуации царя спасла его гибкость. В отличие от шведского короля он предпочел не сопротивляться военным путем, а изъявить миролюбие и пойти на дипломатические уступки (тогда как Карл XII по соображениям престижа вовремя не явился к месту событий, где находились только генералы Аксель Спарре и Станислав Понятовский, и поэтому не смог повлиять на турецкое командование и крымского хана, чтобы продолжать блокаду русского лагеря и принудить царя Петра к безоговорочной капитуляции и сдаче в плен). Тем не менее, в Прутском походе русская армия потеряла 27 285 человек (из них около 4800 в боевых действиях, включая 2872 убитых, раненых и пропавших без вести в бою под Станилешти, тогда как остальные, по словам Моро-де-Бразе, были истреблены поносом и голодом)[470], что эквивалентно по численности всей шведской армии, разгромленной и капитулировавшей в результате Полтавской битвы (ранее, в мае-июле 1710 года от эпидемии при осаде Риги умерли более 9800 солдат и офицеров русской армии[471]).

Помимо указанных выше Морица Саксонского и Роканкура, другой французский полководец и военный теоретик, Наполеон Бонапарт, обладавший огромным боевым опытом, в своей работе, посвященной военному искусству Юлия Цезаря, Тюренна и Фридриха Великого, также затрагивает вопросы, прямо относящиеся к полководческой деятельности Петра I во время Северной войны и касающиеся использования военного лагеря и полевых укреплений (циркумвалационных и контрвалационных линий, подготавливаемых при осаде крепостей)[472]. Наполеон, как и Петр I, придавал огромное значение использованию артиллерии. Соответственно он указывает, что переход от ударного наступательного оружия к метательному потребовал эффективного применения этого оружия – организации развернутого по условиям местности строя войск, способных на максимально удаленной дистанции поражать противника продольным и фланговым огнем. Отсюда, любой армии при ведении боевых действий с помощью огнестрельного оружия следует избегать положения, при котором она окажется запертой на узком пространстве, ограничивающем ее боевой строй, или охваченной с флангов. Поэтому она должна занимать просторные позиции и лагерь с фронтом, равным по протяженности ее боевой линии. В противном случае армия оказывается в невыгодном положении даже перед слабейшим противником. Соответственно от военачальника требуется выбрать на местности позицию, которая по обстановке была бы лучше неприятельской и позволяла построить такую линию фронта, где с наибольшей выгодой используется все огнестрельное оружие.

По поводу полевых укреплений в виде контрвалационных и циркумвалационных линий Наполеон приводит следующее мнение: армия за линиями укреплений стеснена в своих движениях; она оказывается в невыгодном положении перед ночной атакой; она может быть атакована на любом участке периметра укреплений, причем противник свободно выбирает любой пункт позиции для своего главного удара; противник может безопасно оставлять большие промежутки между своими наступающими войсками; удачная атака противника разделяет войска внутри укреплений. Кроме того, по замечанию уже самого Наполеона, артиллерия на укрепленных позициях обычно более или менее равномерно рассредоточена по всему их периметру, в то время как артиллерия атакующих войск может быть сконцентрирована против одного избранного пункта, где обеспечит поражение противника и штурм укреплений. Карл XII в битве под Нарвой наглядно продемонстрировал верность всех этих утверждений. Вместе с тем, с точки зрения Наполеона, полевыми укреплениями никогда нельзя пренебрегать, поскольку они являются дополнительным средством силы и защиты, хотя полностью устранить указанные опасности, которые угрожают армии при подготовке лагеря и укреплений, уровень развития фортификации пока не позволяет.

В связи с изложенным, замысел Петра I усилить позицию русских войск под Полтавой полевыми укреплениями представляется вполне целесообразным. Особенно удачным является решение по поводу строительства двух линий редутов, прикрывающих наиболее доступные подходы к месту расположения основных сил. С другой стороны, протяженность укреплений основного русского лагеря по фронту оказалась в 4–5 раз меньше протяженности боевой линии пехоты царской армии, что в соответствующей мере сокращало силу огня даже при условии построения двумя равными эшелонами (фронт четырехшереножного построения одного батальона состоял из 150 солдат, развернутых по длине на пространстве около 120–130 метров, то есть для построения в две линии равного состава всех 64 батальонов русской армии, размещенных в лагере, требовалось свыше 4500 метров, учитывая примерно 10–20-метровые промежутки между батальонами, необходимые для орудий полковой артиллерии). Полевая артиллерия была распределена равномерно по всему периметру укреплений лагеря, следовательно, могла быть подавлена при сосредоточении вражеской полевой артиллерии против какого-то из участков позиции. Небольшая площадь лагеря приводила к скученности и невозможности маневрирования силами внутри лагерных укреплений.

По этому поводу следует заметить, что фельдмаршал Генрих Гольц, хорошо знавший о пристрастии царя Петра к строительству укрепленных лагерей, еще в феврале 1708 года на военном совете в Чашниках указывал на опасность для полевой армии быть запертой в таком лагере, приводя соответствующие примеры из военной истории, и советовал сражаться со шведскими войсками в поле, вне укреплений, поскольку ожидание неприятельской атаки в ретраншементе никогда к успеху не приводило[473].

Таким образом, непосредственная подготовка главной позиции русской армии в инженерном отношении, а также ее применение к местности объективно предоставили противнику ряд потенциальных оперативных возможностей, использование которых теперь зависело от субъективных оценок и выбора шведского командования.

Кроме того, шведы получили важнейшее преимущество в виде оперативной инициативы, которую Петр I добровольно уступил противнику, заперев основные силы своей армии в лагере и оставив в бездействии кавалерию, прикрывавшую этот же лагерь и редуты. Впоследствии сам Петр в Уставе Воинском, утвержденном 30 марта 1716 года, указывал: «А не стоит первого удара ждать, поелику он таковым оказаться может, что противиться весьма забудешь». Однако под Полтавой царь все еще действовал вопреки этому основополагающему принципу военного искусства.

§ 3.4. Оперативные планы и мероприятия шведского командования под Полтавой

Со своей стороны, шведский король и его военачальники добились давно ожидаемой встречи с главными силами противника и теперь должны были разработать план наступательной операции, как можно более адекватный особенностям сложившейся ситуации. При подготовке такого плана первым и главным фактором оставалось соотношение сил и средств обеих сторон. По численности строевых сил и артиллерии к началу битвы против 11 тыс. солдат и офицеров шведской пехоты русская армия имела свыше 46 тыс. (превосходство 4:1); против 12 тыс. солдат и офицеров шведской кавалерии – около 25 тыс. (превосходство 2:1); против 41 орудия у шведов – 155 пушек у русских[474] (превосходство 4:1). Хотя само по себе возведение редутов, прикрывающих подходы к русскому лагерю со стороны Полтавы, показывает, что царь несмотря на значительное количественное и материальное превосходство своей армии стремился максимально обезопасить ее от любых возможных наступательных операций противника. Отдельно следует заметить, что по иррегулярной коннице вблизи поля битвы силы также были совершенно не равны, хотя отдельными авторами и утверждается обратное. К русской армии, помимо изначально сопровождавших главные силы 6 тыс. казаков, калмыков, волохов и татар, подошли еще около 16 тыс. украинских казаков гетмана Скоропадского, в то время как у шведов оставалось около 1 тыс. валахов и несколько тысяч гетманских казаков и запорожцев. Общее число последних разные исследователи указывают в пределах от 3 до 7 тысяч[475].

В действительности представляется вероятным, что значительная часть из тех 3 тыс. гетманских и 7–8 тыс. запорожских казаков, которые присоединились к шведской армии, были убиты или ранены при штурмах Полтавы. По воспоминаниям Гилленкрока, когда он сообщил королю свои опасения по поводу больших потерь шведской пехоты, неизбежных при осаде и штурме Полтавы, Карл возразил, что не собирается употреблять много пехоты при осаде, а пошлет запорожцев Мазепы, которым будут хорошо платить[476] (слова короля не являлись пустым обещанием, поскольку только в апреле 1709 года каждый запорожский казак получил около 20 рублей[477]). При этом Карл XII собирался использовать казаков не только для ведения инженерных и осадных работ, поскольку известно обещание короля отдать им город на разграбление, подтверждающее участие казаков в его штурмах[478]. Вместе с тем численный состав шведской пехоты не претерпел существенных изменений с марта 1709 года (по состоянию на 3 марта 1709 года в 13 пехотных полках числились 11 254 солдата, из которых 3145 были больны[479]), причем маловероятно, чтобы шведы атаковали Полтаву спешенной кавалерией (хотя есть свидетельство, что в мае для одного из приступов города были задействованы 1,5 тыс. шведских солдат пехоты и спешенных драгун[480]). Отсюда обосновано предположение, что городом пытались овладеть исключительно казаки, так что потери в 5–6 тыс. человек убитыми и ранеными, зафиксированные русскими при попытках неприятеля штурмовать Полтаву, понесли в основном казачьи отряды (по мнению шведского историка П. Энглунда, в ходе осады Полтавы потери среди казаков были больше, чем потери в шведской армии[481], хотя, по воспоминаниям участника событий Роберта Петре, из-за осады каждый день погибали несколько шведских солдат, в частности, он лично видел, как прицельным ружейным огнем казаков из Полтавы были убиты 5 шведов и 7 запорожцев, так что общее число убитых шведов могло составить до 500 военнослужащих, а вместе с казаками – до 1000 человек[482]).

Учитывая, что перед началом Полтавской битвы до 3 тысяч казаков были оставлены под командованием гетмана Мазепы в шведском обозе (в мае Мазепа был легко ранен картечью в руку при наблюдении за боевыми действиями под стенами Полтавы[483]), непосредственно в битве могли принять участие не более 2–3 тысяч. В начале битвы они располагались на флангах шведской армии, прикрывая их от нападения таких же групп иррегулярной кавалерии противника (по воспоминаниям Даниела Крмана, на левом фланге запорожцев атаковали «многие тысячи калмыков»[484], что заставляет предположить прибытие отдельных отрядов калмыков еще до подхода основных сил хана Аюки). После поражения и отступления к Переволочне вместе с Мазепой за Днепр переправились около 1,5 тыс. казаков[485], следовательно, в ходе битвы под Полтавой и сразу после нее русскими были убиты, пленены и казнены 3,5–4 тыс. украинцев, воевавших за шведского короля.

Вместе с тем значительное, по видимости, преимущество царской армии в силах и средствах было в действительности ненамного большим, чем в битве под Нарвой. Тогда превосходство русских в пехоте составляло приблизительно 3:1 (27 тыс. против 8–10 тыс.); в кавалерии 2:1 (6–7 тыс. против 3–4 тыс.); в артиллерии 3,5:1 (145 орудий против 38). Однако полководческое искусство Карла XII и ошибки русского командования позволили шведам одержать победу. Несомненно, что сложившаяся под Полтавой оперативно-тактическая ситуация несколько отличалась от таковой под Нарвой, особенно в связи с разницей в рельефе местности и геоклиматических условиях, а также по геометрии русских укрепленных позиций (форма и размеры лагеря и наличие прикрывавших его редутов). Тем не менее, по существу, обстановка в целом была практически воссоздана заново благодаря оперативным и тактическим решениям царя Петра, что, кстати, дополнительно подтверждает, кто в действительности несет главную ответственность за неудачное расположение русских войск под Нарвой.

В связи с этим шведскому командованию требовалось тщательно проанализировать расположение численно превосходящих войск противника на местности, чтобы, как и под Нарвой, использовать типичные ошибки вражеского командующего. Так, выгодно, казалось бы, расположенные редуты были удалены от лагеря на расстояние от 450–500 метров – крайний в продольной линии редут к юго-западу, до 1900–2000 метров – крайний в этой же линии редут к западу. При условии, что основная масса русской пехоты находилась в лагере, а часть кавалерии к северу от лагеря, такое расположение царем полевых укреплений и размещение войск позволяли шведам воспользоваться предоставленной им инициативой и первоначально создать локальное преимущество в силах и средствах, предприняв атаку в районе редутов. Находившиеся в редутах около 5 тыс. солдат и офицеров при 2 орудиях, а также прикрывавшие редуты 16 драгунских и конногренадерских полков вместе с 13 орудиями были фактически отрезаны от остальной русской пехоты, кавалерии и артиллерии, которые вряд ли могли оказать им помощь из-за лагерных укреплений, как в действительности и произошло. При нападении на редуты шведы получали безусловное численное и материальное преимущество, то есть имели реальную возможность нивелировать общее неравенство в силах и средствах.

В случае нападения на русский лагерь в обход редутов шведская армия должна была действовать против 30 тыс. солдат и офицеров пехоты и 10 тыс. кавалеристов противника, следовательно, соотношение сил оказывалось в целом даже более благоприятным для королевской армии, чем в битве под Нарвой. При этом, также как и под Нарвой, сами размеры русского лагеря благоприятствовали нападавшим, поскольку затрудняли маневрирование оборонявшим его войскам. Главную опасность здесь представляла русская артиллерия – более 100 орудий, расположенных на ретраншементе, защищавшем лагерь.

Следовательно, главной оперативной задачей, которую должны были решить шведские военачальники – это напасть на разделенные части царской армии превосходящими силами основной группировки шведских войск и разбить их по отдельности, не дав противнику соединить свои войска в одно целое. При этом ближайшая оперативно-тактическая задача заключалась в том, чтобы или взять под свой контроль созданный противником «шверпункт» – систему редутов, либо каким-то образом нивелировать его значимость, отыскав такой тактический прием, благодаря которому оперативную роль редутов можно было бы свести к минимуму. Соответственно, прежде всего, шведам требовалось выбрать тактику действий в начале операции: либо овладеть редутами, нанеся поражение защищающим их войскам; либо, обойдя редуты, атаковать основные силы царской армии в укрепленном лагере.

Овладение редутами позволяло взять под контроль предполье русского лагеря и попытаться блокировать его, лишив тем самым царскую армию подвоза боеприпасов и продовольствия. Однако в сложившейся обстановке шведские силы вряд ли смогли бы провести этот маневр, который через два года удачно осуществили турецкие войска, окружив русский лагерь на реке Прут. Во-первых, шведских сил не хватало для полного окружения русских, установления и удержания блокадной линии (хотя под Гродно шведам удалось изолировать русскую армию, заблокировав все коммуникации сторожевыми отрядами и постами, а главные силы сосредоточив к северо-востоку и востоку от Гродно, чтобы оттуда атаковать противника при его попытке выйти за пределы городских укреплений). Вместе с тем, во-вторых, русская армия контролировала левый берег Ворсклы, откуда было возможно организовать деблокирование, а также снабжение войск в лагере, причем эти действия облегчало наличие дороги, которая проходила через брод к небольшой деревне Патлаевка, расположенной практически внутри лагеря. Следовательно, даже в случае успешного занятия редутов шведская армия была далека от полной победы над противником. При таком развитии событий основные силы царской армии, вероятнее всего, отступили бы на другой берег реки, а понесенные шведами потери своих солдат не окупились бы даже уничтожением всех русских войск, оборонявших редуты.

Решительная победа над русской армией, необходимая шведам для преодоления своего критического положения, могла быть достигнута только разгромом главных сил противника в его укрепленном лагере. Как уже было отмечено, к нему вели три пути. Первый, наиболее удобный для движения всей массы войск, включая пехоту, кавалерию и артиллерию, пролегал по прогалине, перекрытой редутами. На этом пути, двигаясь через линию редутов к русскому лагерю, шведы должны были отбросить 16 кавалерийских полков под командованием князя Меншикова.

Второй путь шел через Яковецкий лес, где можно было провести войска по нескольким лесным дорогам, а также проселку, отходившему от основной дороги из Полтавы на Петровку в сторону Крестовоздвиженского монастыря. По мнению П. Кротова, иной путь к российскому ретраншементу – по дороге, шедшей от Полтавы через лес вдоль берега Ворсклы, совершенно исключался: узость места не позволяла ни шведам, ни россиянам развернуть боевые порядки армий для атаки[486]. Тем не менее, в день Полтавской битвы здесь прошла группа из 5 драгунских полков и 6 пехотных батальонов генерала Ренцеля, преследовавшая остатки пехотной колонны генерала Рооса, а также 3 батальона под командованием полковника Ивана Головина, посланные из русского лагеря к Крестовоздвиженскому монастырю, чтобы выбить оттуда шведов и установить связь с гарнизоном Полтавы[487]. Следовательно, лес оказался вполне проходим для пехоты и кавалерии, а там, где прошла кавалерия, возможно было провезти и полковую артиллерию (в частности, группа генерала Ренцеля имела приданную пехоте трехфунтовую полковую пушку). Большой заболоченный и заросший кустарником овраг на северной опушке леса, перекрывавший подходы к русскому лагерю, также не стал бы препятствием для атаки при наличии у солдат заранее заготовленных фашин, досок, деревянных настилов и мостков (хотя, по мнению В. Молтусова, русское командование понимало опасность этого оврага и устроило в нем засеки, затруднившие как сосредоточение здесь войск, так и их продвижение через овраг к лагерю[488]). Развертывание войск из походных колонн в боевые порядки возможно было осуществить уже после их прохода через Яковецкий лес, на участке открытой местности между северной опушкой леса и южным фасом русского лагеря.

Русское командование очень опасалось атаки именно с южной стороны, поскольку вначале само планировало внезапно напасть на шведский лагерь через Яковецкий лес, и с рассветом 22 июня провело через лес крупные силы – несколько тысяч человек[489], но шведы были предупреждены перебежчиками и ожидали нападения, выстроив всю армию в боевой порядок. В связи с этим, после занятия нового лагеря севернее Яковецкого леса, царское командование выдвинуло к Яковцам многочисленные дозоры, а также два батальона пехоты и восемь эскадронов драгун (предположительно, из состава Пермского пехотного полка под командованием помощника командира подполковника Питера Робертса (англ. Piter Roberts), Белозерского драгунского полка полковника Якова Постельникова, а также отдельного Козловского шквадрона и Домового шквадрона графа Шереметева), которые построили и заняли линию полевых укреплений, дополнительно усиливавших защиту лагеря в случае атаки со стороны леса.

По утверждению В. Молтусова, копии с утраченного плана генерала Алларта показывают, что здесь были дополнительно построены два больших многоугольных укрепления или шанца, расположенные параллельно южному фасу лагерного ретраншемента, ближе к обрывистому берегу Ворсклы, на участке между лагерем и деревней Яковцы, где проходила дорога от Крестовоздвиженского монастыря на Семеновку[490].

П. Кротов опровергает это, поскольку, по его мнению, не выдерживает критики сделанное В. Молтусовым утверждение, что к северу от Яковцов, там, где заканчивался лес, и дорога от Полтавы по-над обрывом к пойме Ворсклы выходила на небольшое поле перед южным фасом русского земляного лагеря, имелось еще два редута – больших многоугольных шанца. Они изображены на ряде гравюр, сходно показывавших ход боевых действий и местность, где произошла битва. Однако на гравюрах этой группы имеется масса грубо противоречащих надежным и многочисленным источникам данных. Достаточно сказать, что русских редутов квадратной формы на ней показано только пять, причем в неожиданном месте – вдоль северного края Яковецкого леса; ретраншемент россиян изображен вытянутым вдоль косогоров, уходивших вниз к Ворскле, и имеет неправильное многоугольное начертание; армия же Карла XII, согласно этим гравюрам, атаковала не только через проход между Яковецким и Малобудищенским лесами, но и вдоль поймы реки Ворсклы. О существовании двух названных редутов нет сведений и в письменных источниках[491].

Со стороны шведов к югу от вражеского лагеря был выдвинут валашский легкоконный полк, занимавший Яковцы. Уже в ходе Полтавской битвы, на ее первом этапе, когда королевская армия преодолевала редуты и сопротивление кавалерии Меншикова, царь Петр до самого последнего момента считал это отвлекающей атакой и ожидал основного нападения со стороны или Яковецкого, или Малобудищенского лесов. Поэтому никакой помощи гарнизону редутов и Меншикову оказано не было, но 23 батальона пехоты выведены за пределы укреплений лагеря и построены с его северной (13 батальонов) и южной (10 батальонов) сторон[492]. Учитывая, что расстояние от северной опушки Яковецкого леса до укреплений русского лагеря не превышало 300–400 метров, данный участок являлся наиболее перспективным для организации атаки.

Третий путь вел через Малобудищенский лес между деревнями Малые Будищи и Иванчинцы. По нему более 10 тыс. шведских солдат и офицеров, в основном из состава кавалерии, отступили с поля Полтавской битвы после разгрома и уничтожения шведской пехоты. Следовательно, этот лес также был проходим для войск. Русских частей, за исключением пикетов и отрядов иррегулярной кавалерии, здесь не было (вдоль опушки Малобудищенского леса были размещены заставы казаков и калмыков[493]). Однако затяжной обход системы русских редутов с запада был сопряжен для шведов с тем риском, что их заблаговременно обнаружат заставы противника, после чего вражеская иррегулярная конница, располагавшаяся в районе Иванчинцы, Осьмачки, Жуки, Тахтаулово, отрежет походные колонны от собственного лагеря, а регулярная кавалерия атакует их из района редутов, не позволив развернуться в боевой порядок. Тем более, значительную часть пути войскам требовалось преодолеть по лесу, что грозило разобщением сил и утратой управления.

Кроме этого, существовал и четвертый путь – непосредственно вдоль поймы реки Ворсклы, по которому целесообразно было отправить хотя бы небольшой диверсионный отряд казаков для организации демонстративного нападения со стороны неприкрытого укреплениями тыла русского лагеря.

По информации В. Молтусова, генерал Станислав Понятовский советовал шведским военачальникам испробовать пути обхода русских редутов и через Малобудищенский, и через Яковецкий леса, направив туда кавалерию, чтобы она обошла с флангов конницу противника, прикрывавшую редуты[494]. Тем не менее, в итоге шведское командование предпочло наименее рискованный, но и самый очевидный для неприятеля – и потому самый бесперспективный путь по проходу между обоими лесами, через систему вражеских редутов.

К 26 июня король и высшие офицеры его армии уже располагали достоверной информацией о противнике. В ночь с 25 на 26 июня лейтенант Йоахим Лют (Лит, Joachim Matthias Luth) из Сконского драгунского полка (швед. Skånska ståndsdragonregemente) вместе с двумя валахами разведал расположение царской армии и доложил, что противник окопался валами, рвами, шанцами и прикрыл себя кавалерией, расположив ее в поле[495]. В ту же ночь в лагерь шведской армии явился перебежчик, унтер-офицер Семеновского полка, который сразу же был доставлен к королю Карлу и дал показания по поводу скорого прибытия к русским войскам подкрепления в виде иррегулярной конницы, а также наличия в царской армии отдельных частей, сформированных из новобранцев[496].

Воскресным днем 26 июня шведский генералитет произвел осмотр шести поперечных и двух уже готовых постройкой продольных редутов. Следовательно, Карл XII и его высшие офицеры располагали информацией о геометрии полевых укреплений противника, примерной численности и размещении войск царя и знали, что за редутами находится лагерь русских драгун, тогда как основные силы пехоты укрыты внутри ретраншемента, защищенного артиллерией. Единственной неожиданностью для шведов стало только то, что в ночь с 26 на 27 июня русские удлинили продольную линию редутов постройкой еще двух укреплений, но это не являлось критическим фактором влияния на развитие оперативной ситуации. В первой половине дня 26 июня (в воскресенье) Карл XII собрал у себя фельдмаршала Реншельда, министра графа Пипера и командира Далекарлийского полка (швед. Dahlregementet) полковника Густава Хенрика Сигрота (Gustaf Henrik Siegroth)[497]. Он сообщил им о своем решении атаковать русскую армию наступавшей ночью с 26 на 27 июня (по старому шведскому стилю – с 27 на 28 июня).

По-видимому, решение короля немедленно атаковать русскую армию диктовалось показаниями перебежчика, прежде всего, сообщением о прибытии 40 тыс. иррегулярной конницы, которая в таком количестве должна была существенно изменить оперативную обстановку – фактически это означало для шведской армии полную блокаду. В действительности названная цифра оказалась сильно преувеличенной, поскольку 4 июля прибыли только около 3,2 тыс. калмыков. Поэтому можно предположить, что перебежчик являлся агентом царя, а его переход на сторону шведов и передача дезинформации – оперативной комбинацией русских в целях отвлечь внимание Карла от осады Полтавы и побудить шведов к иным действиям – атаке на редуты и укрепленный лагерь или отступлению от города. Данное предположение подтверждается целым рядом фактов и обстоятельств.

Во-первых, перебежчик явился к шведам сразу же после военного совета в русской армии, который состоялся вечером 25 июня[498]. При этом из писем Петра к коменданту Полтавы следует, что царь опасался, как бы город в целости не достался противнику[499]. Кроме того, поскольку фельдмаршалы Шереметев и Реншельд накануне заключили соглашение о дате битвы – 29 июня[500], постольку, видимо, в тот день русская армия обязана была выйти в поле, что отнимало у нее преимущество воспользоваться полевыми укреплениями. Чтобы гарантированно предотвратить такое развитие событий, царю требовалось спровоцировать шведского короля атаковать основную русскую армию в ее лагере либо начать отступление. Побудить к этому Карла могла кажущаяся достоверной дезинформация, в качестве которой царю и другим членам военного совета, вероятно, показались подходящими сведения о численности прибывающей к русским иррегулярной конницы калмыков, – ее шведам априори было трудно оценить.

Во-вторых, статус перебежчика опровергает возможные мотивы его поступка. Для передачи сведений русское командование должно было подыскать надежное лицо, положение которого отвечало разработанной легенде. Поэтому выбрали унтер-офицера гвардейского полка, причем немца, то есть человека осведомленного, однако в силу своей национальности как бы склонного к переходу на сторону шведов. В действительности социальное и должностное положение унтер-офицера Семеновского или Преображенского полков являлось настолько высоким, что поменять его на статус перебежчика в оказавшейся в катастрофическом положении шведской армии мог только человек, совершенно неадекватно реагирующий на ситуацию (как и Иван IV Грозный и Иосиф Сталин, Петр I вынужден был опираться в своей деятельности не на социальную поддержку широких групп и слоев русского общества, а на узкий круг лично преданных «опричников», которыми являлись, прежде всего, офицеры гвардейских частей, поэтому, например, сержант гвардии Михаил Щепотьев одно время надзирал за фельдмаршалом Шереметевым и давал ему обязательные к исполнению указания (во время Астраханского бунта Петр I был недоволен мягкими, по его мнению, действиями фельдмаршала Шереметева по усмирению мятежников, поэтому отправил к нему из Воронежа для личного надзора сержанта Щепотьева, написав: «… что он вам будет доносить, извольте чинить»), а посланным в провинции гвардейцам предписывалось быть «понудителями» и «губернаторам беспрестанно докучать», чтоб они неотложно исполняли царские требования, в противном случае гвардейцы должны были «как губернаторов, так вице-губернаторов и прочих подчиненных сковать за ноги и на шею полонить цепь, и по то время не освобождать, пока они не изготовят ведомости», так что унтер-офицер Лейб-гвардии Преображенского полка Поликарп Пустошкин в 1720 году приказал посадить на цепь Московского вице-губернатора бригадира Ивана Лукича Воейкова, – участника Полтавской битвы в качестве командира Тобольского пехотного полка).

В-третьих, помимо информации о калмыцкой коннице, перебежчик, по-видимому, сообщил королю некоторые и без того известные шведскому командованию достоверные сведения о расположении и численности русской армии, а также рассказал про полк новобранцев, одетый в серые мундиры (их не успели покрасить), который должен был принять участие в бою. С точки зрения здравого смысла, в решающем противоборстве новобранцев оставляют в резерве, тем более что царская армия и без них имела подавляющее численное преимущество. Поэтому кажется удивительным расчет, что король поверит в этот рассказ. Однако царь, который якобы догадался, о чем будет рассказывать перебежчик, заранее приказал переодеть в серые мундиры один из лучших пехотных полков – Новгородский полк бригадира Кристиана Пфейленгейма[501] – и вывел его на поле боя на втором этапе битвы в составе дивизии генерала Репнина под своим личным контролем. Эти действия с предварительным переодеванием, только подтверждающие роль перебежчика в качестве русского агента, в действительности мало на что повлияли. На втором этапе битвы, после выхода царской армии из укрепленного лагеря, шведы не пытались сконцентрировать свои силы против отдельных участков фронта противника, но атаковали всю линию вражеской пехоты и потеснили левый фланг русских вплоть до переодетого в серые мундиры первого батальона Новгородского полка (весьма спорным является утверждение Е. Тарле по поводу специальной концентрации элитных или усиленных частей на правом фланге шведской пехоты[502], поскольку вся линия пехотного боевого порядка оказалась смещена к левому флангу русской армии, причем царской артиллерии удалось рассеять левый фланг шведов).

В-четвертых, следует также отметить, что та часть оперативной комбинации русских, которая касалась ввода своего агента, основывалась опять-таки на осознанном и подсознательном обращении обеих сторон к опыту битвы под Нарвой перед лицом нового большого столкновения. По утверждениям русской стороны, сведения о расположении и численности русских войск накануне битвы под Нарвой королю сообщили из гарнизона крепости по информации перебежчика из царской армии, шведа по национальности, второго капитана бомбардирской роты Лейб-гвардии Преображенского полка Иоганна (Ягана) Гуммерта (Гумморт, Гуммор, Johann Hummert)[503], который в 1701 году попытался вступить в переписку с Петром, как в свое время князь Андрей Курбский с царем Иоанном IV (в своем письме Гуммерт, в частности, замечал царю, что русские солдаты думают только о том, как набить свое брюхо и ничего не делать[504], но это утверждение, с большими или меньшими основаниями, относится к солдатам любой армии). Если так и было, то под Нарвой информация перебежчика, по-видимому, полностью подтвердилась. Соответственно русское командование могло рассчитывать, что в психологическом аспекте тем больше оснований у короля будет вновь поверить немецкому унтер-офицеру Лейб-гвардии Семеновского полка из русского лагеря под Полтавой.

В связи с этим следует упомянуть и о том, что в той же битве под Нарвой русское командование было введено в заблуждение показаниями шведского перебежчика, драгуна, существенно преувеличившего численность главных сил шведов и количество имевшейся у них артиллерии. Эта информация повлияла на решение военного совета русской армии встретить противника не в поле, а на заранее укрепленных оборонительных позициях. Подготавливая операцию против русской армии под Головчином, шведы также направили в русский лагерь своего агента под видом перебежчика-волоха, который ложно указал наиболее вероятное направление главного удара. За девять месяцев до Полтавской битвы сам царь Петр едва не был введен в заблуждение относительно направления движения корпуса генерала Левенгаупта каким-то якобы шведским агентом, который, по-видимому, тоже являлся перебежчиком. Непосредственно перед Полтавской битвой, вероятно, 23 июня, шведское командование вновь направило в русский лагерь своего агента под видом перебежчика, чтобы побудить русских к активным действиям сообщением, что к шведам на помощь движется конница крымского хана[505] (интересно, что данная информация, как и в случае с калмыками, была по существу верной – хан Девлет-Гирей в середине июня вывел свою конницу за Перекоп, но был остановлен известием от Бендерского сераскира Юсуф-паши, что для оказания помощи шведам сначала надо дождаться формального заключения договора со шведским королем, текст которого курьер уже вез Карлу XII, но прибыл слишком поздно, 29 июня). Для царя, стремившегося в соответствии с ветхозаветными библейскими канонами мстить своим врагам способом, аналогичным их деяниям, все это являлось дополнительным предлогом использовать против шведов их же прием.

К изложенному остается добавить, что сведения о перебежчике и переданной им информации оказались почему-то не в захваченных после боя архивах шведского короля, а в бумагах царя и документах царской канцелярии (в том числе в одном из основных русских источников о битве под Полтавой, так называемом «Журнале Петра Великого» («Юрнал или Поденная записка государя императора Петра Великого с 1698 до заключения Ништадского мира»)). Этот странный факт можно лишь отчасти объяснить тем, что после битвы перебежчик был взят русскими в плен и, как обычно, посажен на кол, а перед этим под пыткой рассказал обо всем, что он передал шведам[506]. Однако казнить в превентивных целях и для создания видимости могли любого наемника немецкой национальности, которых было достаточно среди более чем 20 тысяч солдат и офицеров шведской королевской армии, взятых в плен в ходе битвы под Полтавой и в первые дни после битвы. Такая показная казнь подставного лица всего лишь маскировала агентурную работу русского командования и обеспечивала прикрытие для самого агента, которому иначе угрожала бы месть со стороны шведского короля, а так он вполне мог под чужим именем безнаказанно вернуться на родину в Германию с полученным вознаграждением (а возможно, еще и с женой и ребенком, поскольку царь Петр и Меншиков насильно навязывали в жены иностранным офицерам своих забеременевших любовниц[507], причем царь подыскивал в качестве «почетных рогоносцев» особо доверенных лиц, например, таких как Александр Румянцев, который смог вывезти из Австрии бежавшего за границу царевича Алексея Петровича и женился на царской любовнице Марии Матвеевой, родившей от царя Петра будущего фельдмаршала Петра Румянцева).

Когда король сообщил Реншельду, Пиперу и Сигроту о решении немедленно атаковать русских, далее на совете был составлен план атаки. Поскольку он не нашел целостного отражения в официальных документах шведской армии, постольку в дальнейшем при описании Полтавской битвы его реконструировали исключительно на основе воспоминаний основных очевидцев и самого хода событий. По-видимому, главными авторами плана явились король и Реншельд[508]. Однако, по мнению некоторых авторов, король Карл, который в связи с ранением сам не был знаком с оперативной обстановкой, сложившейся после перехода русской армии через Ворсклу, оказался дезориентирован информацией Реншельда[509].

В частности, влиянием Реншельда объясняют непростительное преуменьшение значения артиллерии в предстоящей операции – шведское командование проигнорировало как силу вражеского артиллерийского огня, так и ответную необходимость в собственной артиллерийской поддержке. Поэтому было принято решение отказаться от использования всей своей артиллерии, кроме четырех трехфунтовых пушек, хотя у королевской армии были и артиллерия, и запас боеприпасов к ней, достаточный для одного продолжительного боя.

Так, по данным Е. Колосова, шведская армия имела на вооружении 39 собственных пушек и 2 трехфунтовых орудия, захваченные у русских в качестве трофеев при взятии крепости Веприк, причем, по утверждению П. Кротова, 6 пушек из этого числа размещалось в осадных траншеях под стенами Полтавы и было захвачено при вылазках городского гарнизона в начале июня 1709 года[510] (шведские источники этого не подтверждают, поэтому, по нашему мнению, указанные шесть пушек было захвачено при вылазке гарнизона Полтавы уже в ходе Полтавской битвы. – П. Б.). По данным А. Беспалова, к июню 1709 года вербованный артиллерийский полк шведской армии 8-ротного состава насчитывал в своих рядах 150–200 строевых чинов (не считая офицеров), а его материальная часть состояла из 41 орудия: 2 орудия 0,5-фн калибра, 2 медных 2-фн орудия, 20 орудий 3-фн калибра, 2 русских 3-фн орудия (захвачены в Веприке), 5 орудий 6-фн калибра, 8 мортир (из них 5 калибра 6-фн и 3 – 3-фн), 2 гаубицы 16-фн калибра[511]. Общий запас пушечного пороха составлял 172 пуда, при этом для 3-фн пушек имелось по 125 зарядов на ствол (15 зарядов с ядрами, 1681 ядро, 155 зарядов с картечью и 649 картечей); 6-фн пушки имели 560 снарядов (11 зарядов с ядрами, 129 ядер и 420 картечей), что составляло 112 выстрелов на орудие; гаубицы и 6-фн мортиры имели соответственно по 45 и 15 зарядов на одно орудие, а 2-фн пушки и 3-фн мортиры вообще не были обеспечены боеприпасами.

По информации В. Молтусова, на каждую шведскую пушку в среднем приходилось по 90 кг пороха, а на гаубицу или мортиру – 70 кг, тогда как количество боеприпасов хотя и различалось для орудий разного калибра, но в среднем превышало 100 выстрелов на ствол[512]. Для сравнения, русские орудия в ходе Полтавской битвы в среднем произвели от 12 до 36–37 выстрелов, причем тяжелая двенадцатифунтовая пушка расходовала на один выстрел примерно 3,3 кг пороха.

Согласно другим источникам информации, шведский армейский артиллерийский полк, который насчитывал около 200 солдат и офицеров под командованием полковника Рудольфа Бюнова, имел следующее вооружение и боеприпасы[513]:

– шестнадцать 3-фн пушек с запасом зарядов, ядер и картечи на 150 выстрелов каждому орудию;

– пять 6-фн пушек с запасом зарядов, ядер и картечи на 110 выстрелов каждому орудию;

– две 16-фн гаубицы с запасом зарядов, ядер и гранат на 45 выстрелов каждому орудию;

– пять 6-фн мортир с запасом зарядов, ядер и гранат на 15 выстрелов каждому орудию.

Поскольку русские источники базируются на архивных данных об общем количестве захваченной под Полтавой и Переволочной и отправленной в Воронеж артиллерии противника, то их оценки представляются более достоверными. Вместе с тем, противоречие между приведенными выше сведениями о силе шведской артиллерии частично устраняется, если предположить, что шведские источники учитывают только те орудия, которые оставались в распоряжении армейского артиллерийского полка – это 28 орудий без учета двух трофейных пушек, четырех пушек, приданных пехоте для участия в битве, и шести пушек, выделенных для обеспечения осадных мероприятий под Полтавой. Таким образом, следует сделать вывод, что всего шведская армия имела 40–41 орудие, вполне обеспеченные боеприпасами для использования в ходе крупного боевого столкновения.

С другой стороны, в битве под Клишовом (польск. Kliszow) в Польше в июле 1702 года шведы также применили в бою всего 4 трехфунтовые пушки против артиллерии в количестве от 46 до 57 орудий у противника – саксонско-польской армии, что не помешало королю Карлу выиграть сражение[514]. Возможно, то количество орудий, которое было придано шведской пехоте под Полтавой – четыре пушки, определялось шведским командованием именно под влиянием воспоминаний о Клишове.

Кроме того, существуют свидетельства, что накануне битвы Карл XII в последний раз выезжал на рекогносцировку днем 25 июня[515], то есть, король действительно не знал расположения последних позиций противника и должен был представлять их на основе разведки, проводившейся в ночь с 25 на 26 июня. Однако фельдмаршал Реншельд точно так же ориентировался в последних изменениях оперативного положения по данным разведки, следовательно, и он, и король были в одинаковой степени информированы об изменениях на фронте предстоявшей наступательной операции.

В целом выработанный на совете план атаки предусматривал попытку воспользоваться факторами внезапности и скрытности, чтобы обойти «шверпункт», созданный русскими на подходе к своему лагерю. По замыслу шведского командования, с наступлением ночи, в темноте следовало быстро провести заранее построенные в колонны подразделения пехоты и конницы, практически не связанные перемещением артиллерии, по прогалине между Малобудищенским и Яковецким лесами мимо редутов, а затем, отбросив русскую кавалерию, штурмовать укрепленный лагерь. Как показало дальнейшее развитие событий, этот замысел короля Карла и фельдмаршала Реншельда основывался на нескольких базовых предположениях, которые были допущены в силу неверных оценок оперативной ситуации.

Во-первых, при наличии у русских большого количества иррегулярной кавалерии трудно было рассчитывать на какую-либо внезапность. Многочисленные пикеты и дозоры казаков и калмыков обнаруживали любое движение шведских частей и подразделений. Кроме этого, сам по себе проход тысяч солдат и лошадей мимо редутов даже в темноте не мог остаться не замеченным, поэтому следовало быть готовыми к ночному бою с хотя бы частью успевшей привести себя в боеготовность русской кавалерии, расположение которой прикрывала система редутов.

Все это уже исключало внезапный штурм русского лагеря и означало, что немногочисленная шведская пехота неизбежно окажется под огнем не менее полусотни орудий с лагерного ретраншемента. Под Нарвой пехотные батальоны шведов оказались спасены от русских пушек благодаря тому, что их атаку чудесным образом прикрыл густой снегопад. Но в Полтавской Украине в летнее время года таких геоклиматических условий не было – стояла сухая, жаркая погода. Организация дымовой завесы также исключалась, поскольку деревни, годные для поджигания, находились на слишком значительном удалении от русского лагеря. Следовательно, прикрыться от огня мощной артиллерии можно было только темнотой.

Однако, во-вторых, шведское командование переоценило свои организационные возможности. По верному замечанию В. Молтусова, трудно определить, насколько детально был проработан план операции, насколько широко, подробно и своевременно были посвящены в него подчиненные[516]. По всей видимости, желая избежать утечки информации, Карл назначил выступление в тот же день, 26 июня. Следовательно, у генерал-квартирмейстера королевской армии полковника Гилленкрока и генерала Левенгаупта, которым сообщили о принятых решениях сразу после окончания совета, около полудня, осталось очень мало времени на определение состава и маршрутов движения колонн, формирование отрядов прикрытия армейского лагеря и осадных укреплений под Полтавой, информирование командующих колоннами и командиров частей, отдачу приказов на передислокацию к местам сбора. Как следствие, возникла неразбериха и дезорганизация (пехота опоздала с выдвижением, а колонны кавалерии заблудились, разделившись в темноте[517]), так что шведам не хватило темного времени суток не только на то, чтобы атаковать царский лагерь, но даже и на то, чтобы пройти мимо редутов. Заход солнца на широте Полтавы в третьей декаде июня отмечается около 20.50, следовательно, темнеет здесь не ранее 22 часов, а восход солнца происходит около 4.30, то есть светать начинает приблизительно в 3 часа ночи[518]. Поэтому шведы не успели осуществить все необходимые мероприятия за 5–6 часов темного времени суток, и к рассвету шведская армия успела только сосредоточиться на рубеже перед редутами, где и была обнаружена противником. Таким образом, фактически шведское командование запланировало и осуществило то, чего хотел русский царь – шведская армия в светлое время суток в полном составе двинулась через укрепленные противником подступы к его лагерю, обстреливаемая из редутов и атакуемая русской кавалерией. Дополнительным подарком для противника стало отсутствие у шведов артиллерии. В итоге допущенные шведским командованием неверные оценки и ошибки привели к катастрофическим для шведской армии потерям, понесенным в связи с проходом через линию редутов, который, по существу, превратился в прорыв.

§ 3.5. Особенности тактики действий русских и шведских войск на поле боя

В связи с этим следует особо подчеркнуть, что использование артиллерии и полевой фортификации уже было признано русским командованием в качестве наиболее действенных методов противоборства со шведами в полевом бою. Поскольку русские войска не отличались высокой маневренностью и управляемостью, то тактическая доктрина, выработанная русским командованием в ходе Северной войны и закрепленная в 1708 году в своде правил «Учреждение к бою по настоящему времени» (утверждены царем Петром 10 марта 1708 года после обсуждения на военном совете в Бешенковичах, в Белоруссии), имела целью учесть основные, уже хорошо известные по опыту, тактические приемы боевых действий и методы ведения полевых операций, характерные для шведской армии, чтобы противопоставить им собственные эффективные способы борьбы, наиболее отвечающие характеристикам русских вооруженных сил[519].

Так, огневой бой, составлявший основу линейной тактики полевых армий XVIII века, в тактике шведской армии Карла XII был сведен к минимуму. Стандартная тактика пехоты шведской армии при атаке заключалась в стремительном сближении с неприятелем, производстве одного залпа вздвоенными рядами с дистанции эффективного выстрела на дальности около 30–50 метров, а затем, по команде «Ga-Pa», нападении на врага для перехода к ближнему бою, действуя холодным оружием – штыками и пиками. Таким образом, фактически шведская пехота использовала метод так называемой «психической» атаки, оказывая, прежде всего, психологическое давление на противника, а уже затем рассчитывая на свой ружейный огонь и действия холодным оружием.

Шведская кавалерия отличалась применением той же ярко выраженной наступательной тактики, что и пехота. Для этого шведский кавалерийский эскадрон строился в трехлинейный боевой порядок в форме клина, где всадники стояли вплотную друг к другу («колено за коленом»). Линейный строй эскадронов сближался с противником рысью на дистанцию до 150 метров, где эскадроны переходили в атаку галопом, чтобы таранным ударом конной массы смять и опрокинуть неприятеля, действуя холодным оружием. Ведение огня при атаке в конном строю шведам запрещалось, действовать огнестрельным оружием могли только спешенные драгуны. В бою против психологически неустойчивых и плохо организованных неприятельских войск данная тактика приводила к неизменному успеху, но до похода в Россию – до битвы под Лесной и Полтавской битвы – шведы еще не сталкивались с врагом, заранее подготовившимся к их способу действий, противопоставив штыковой атаке превосходящую огневую мощь многочисленной артиллерии.

В дополтавский период Северной войны личное бесстрашие и стремление к атаке холодным оружием временно сделали шведов непобедимыми, поскольку вражеские войска в силу плохой выучки и несовершенства ручного стрелкового оружия не могли причинить атакующим значительные потери и этим остановить их. Концентрировать на угрожаемых направлениях большое количество артиллерии и подавлять шведские атаки артиллерийским огнем у противников Карла XII также до определенного времени не получалось. Однако привычка одерживать победы одним натиском и приоритет тактики быстрого перехода к ближнему бою (в западноевропейской военной историографии ее иногда называют тактикой «Ga-Pa». – П. Б.) объективно способствовали упрощению военного искусства шведских военачальников. По примеру короля шведское командование стало пренебрегать маневрированием на поле боя, предпочитая атаковать сразу из исходного положения, практически не учитывало возможности подготовки атаки за счет применения артиллерии и вообще отказалось от такого выгодного тактического приема, как внезапный переход к наступлению из обороны на заранее подготовленных позициях.

Причем артиллерия шведской армии, которая при короле Густаве Адольфе II являлась образцовой по своей материальной части, организации и тактике применения, при Карле XII фактически превратилась во вспомогательное средство вооруженной борьбы, предназначенное для решения узких тактических задач. С одной стороны, король Карл прекрасно понимал принципы использования артиллерии и при необходимости применял ее массированно, но делалось это за счет изъятия артиллерии у пехотных частей, вопреки накопленному опыту и общепринятой военной практике. Король Густав Адольф в ходе Тридцатилетней войны придал артиллерию пехотным полкам и бригадам, что явилось передовым организационным решением, увеличившим боевой потенциал шведской пехоты. Напротив, король Карл сосредоточил всю артиллерию в армейском артиллерийском полку, лишь изредка придавая ее временным войсковым оперативно-тактическим группам для решения отдельных боевых задач. Хотя это и повысило гибкость применения артиллерии, но ограничило возможности и огневую мощь пехотных частей. Кроме того, общее количество артиллерии в шведской армии оставалось небольшим, не более 30–40 орудий всех калибров, в связи со стремлением командования поддерживать маневренность (мобильность и подвижность) войск на высоком уровне. Король Карл принес огневую мощь в жертву быстроте передвижения и тактике ближнего боя.

Соответственно, русская тактическая доктрина, во-первых, требовала использовать против шведов огневую мощь артиллерии и залпового ружейного огня, чтобы расстроить боевой порядок противника и лишить его возможности использовать тактику ближнего боя, а во-вторых, собственное построение прикрывать и обеспечивать полевыми фортификационными сооружениями. При необходимости вести бой в поле пехотные батальоны строились в четыре линии повзводно, с пикинерами в центре и мушкетерами на обоих флангах, и также повзводно вели огонь по так называемому «прусскому образцу», чтобы с наибольшей результативностью использовать свою огневую мощь. Согласно «Учреждению к бою», солдатам требовалось вести огонь либо всем батальоном – залп производили три задние шеренги, так как в первой шеренге через одного стояли пикинеры и мушкетеры с примкнутыми штыками-багинетами, прикрывавшие подразделение от штыковой или кавалерийской атаки, либо шеренгами повзводно (опять-таки, за исключением первой шеренги), так называемыми «плутонгами» («плутонгом» именовалась четвертая часть батальона, соответствовавшая по численности роте, так что поочередный огонь скоординированно вели три группы по три взвода, расположенные друг рядом с другом в шеренгах, а в целом получалось, что стрелял весь батальон). Вести огонь плутонгами считалось надежнее, поскольку достигалась лучшая синхронность стрельбы и сохранялась высокая управляемость огнем со стороны офицеров: «Другой манир есть плутонгами, который лучше и безопаснейший есть от конфузии, и сего маниру держаться и людей обучать, неже первому»[520]. Соответственно, при боевой подготовке основное внимание уделялось обучению солдат методам и приемам ведения огневого боя в строю, а также развитию навыков прицельной стрельбы.

Для еще большего увеличения огневой мощи пехотного строя каждому пехотному полку придавались две-три полковые трехфунтовые иди двухфунтовые пушки, которые располагались непосредственно в боевых порядках пехоты.

В отличие от шведской кавалерии, русские драгуны обучались вести огнестрельный огонь в конном строю, начиная с дистанции 30 метров от противника, с которым требовалось постепенно сближаться рысью. Для увеличения огневой мощи драгунских частей в порядке эксперимента им также придавалась артиллерия, – одна или две полковые пушки, а также «длинные» и «короткие» восемнадцатифунтовые гаубицы с передвигавшейся верхом прислугой, прототип конной артиллерии[521]. Вместе с тем, согласно «Краткому положению…», важнейший драгунский маневр заключался во «вздваивании» шеренг и рядов для удобства стрельбы, когда первая шеренга наклонялась в пояс, вторая подступала вплотную и становилась в промежутки первой, а третья шеренга также подступала и вставала в стремена, после чего первой палила третья шеренга, потом вторая и первая. Когда первая шеренга выстрелила, то, разделившись пополам направо и налево, она спешно разъезжалась и, совершив полукруг, вновь соединялась и вставала последней за третьей шеренгой, успевая на ходу перезарядить оружие. Предлагаемые эволюции производились как при наступлении, так и при отступлении, с различиями в том, задней или передней шеренге требовалось разъезжаться, чтобы объехать передние или задние ряды. Эта вычурная тактика, похожая на цирковые номера позднейшего времени, была трудно реализуемой в условиях реального боя и совершенно неэффективной против стремительно атакующей холодным оружием и в сомкнутом строю шведской кавалерии. По мнению В. Молтусова, хотя в некоторых случаях русская кавалерия и получала указания действовать по образцу шведской, то есть атаковать холодным оружием, но в целом единообразия в вопросе тактического применения кавалерии в русской армии не было, поэтому использование огневого боя оставалось основным принципом еще долгое время после окончания Северной войны, вплоть до принятия кавалерийского Устава в 1755 году[522].

§ 3.6. Альтернативные варианты наступательной операции шведской армии под Полтавой

В общем, с точки зрения А. Констама, для успешной реализации оперативного плана шведского командования под Полтавой требовалось соблюдение целого ряда условий, в том числе необходимо было, чтобы русские войска и командование сохраняли пассивность, сами шведы быстро и без больших потерь преодолели две линии русских редутов и прогнали с поля боя стоявшую за редутами русскую кавалерию, а затем под огнем вражеской артиллерии смогли начать штурм русского лагеря так, как это было под Нарвой[523]. В этом плане отразилась убежденность Карла XII и подчиненных ему командующих офицеров в том, что они будут безоговорочно владеть инициативой, а русские войска застынут на своей позиции, пассивно наблюдая за движениями шведов, аналогично развитию ситуации под той же Нарвой, Гродно и Головчином.

По сообщению капитана Джеймса Джеффриса, накануне Полтавской битвы шведское Главное командование было твердо убеждено, что русские не начнут бой до тех пор, пока шведы сами не атакуют их окопы[524]. Как видно, опыт битвы под Лесной не убедил короля в том, что русское командование вполне способно перейти к активным действиям, чтобы овладеть инициативой. Весь план в целом показывает инерционность мышления шведского Главного командования, которое по опыту Нарвы строило свои расчеты на превосходстве шведских солдат и офицеров над противником, внезапности нападения и достижении успеха за счет одного сильного удара.

Вместе с тем у шведского командования были и альтернативные решения, позволяющие сломать тот шаблон развития операции, который навязывал противник. Как уже говорилось, главной целью операции для шведов являлся русский лагерь – только его взятие могло обеспечить разгром русских. Наиболее рациональным способом штурма было бы ночное нападение, позволявшее существенно снизить эффективность огня могущественной вражеской артиллерии. Как отмечает В. Молтусов, весь опыт боевых действий русской армии в дополтавский период Северной войны показывал, что царское командование стремилось проводить крупные операции и атаковать противника в самое неудобное время, прежде всего ночью и на рассвете[525]. Однако и шведское командование не пренебрегало данной тактикой. В частности, шведская армия уже приобрела хороший практический опыт действий в темное время суток в ночь со 2 на 3 июля 1708 года под Головчином. Тогда, с наступлением темноты 30 шведских орудий начали обстрел русских позиций на правом берегу реки Бабич, а в 2 часа ночи 3 июля 10 батальонов пехоты под личным командованием короля форсировали реку и атаковали вражеские укрепления[526]. Огневой и рукопашный бой продолжался до 4 часов утра и закончился победой шведов.

В послеполтавский период Северной войны король Карл решился произвести подобную ночную атаку с целью овладения укрепленным лагерем саксонских, прусских и датских войск, высадившихся 15 ноября 1715 года на острове Рюген для установления тесной блокады города Штральзунд. В лагере, расположенном вблизи населенного пункта Гросс-Штрезов (Гросс-Стрессов, Gross-Stresow), находилось 25 батальонов пехоты – около 10–12 тыс. солдат и офицеров под командованием прусского фельдмаршала Леопольда Ангальт-Дессаусского (Leopold von Anhalt-Dessau), тогда как Карл мог задействовать для атаки только два батальона пехоты – немногим более 1 тыс. немецких солдат и офицеров из Бремена и Померании, а также 2,2 тыс. кавалеристов из Гольштейна. Союзники имели в лагере 26 орудий, а шведы – 12 пушек, поэтому король решил использовать артиллерию, сосредоточив ее исключительно на главном направлении, где и была произведена огневая подготовка – артиллерийскому обстрелу подвергся узкий участок лагерных укреплений, выбранный королем для атаки, а затем на штурм двинулась колонна пехоты под командованием полковника Карла Торстенссона (Carl Torstensson). Шведам удалось преодолеть ров и взойти на вал, где в ближнем бою они рассеяли пехотный батальон датчан, но затем были отброшены превосходящими силами противника, а при вторичной попытке атаковать король Карл был ранен, и шведы вновь отступили. При этом шведская кавалерия отразила попытку кавалерии союзников – 5 эскадронов (около 400 солдат и офицеров) – атаковать шведскую пехоту с фланга. Потери шведов в этом бою составили около 400 солдат и офицеров убитыми и 200 ранеными, а союзников – менее 200 военнослужащих.

Под Полтавой обстановка требовала так же подвести шведские войска как можно ближе к русскому армейскому лагерю, а затем атаковать его под прикрытием темноты. Осуществить это позволял Яковецкий лес, поскольку основные силы пехоты, часть кавалерии и даже легкая артиллерия могли незаметно для противника выдвинуться через него в вечернее время к царскому лагерю, обойдя систему редутов с востока. В дозоре у деревни Яковцы располагался валашский полк, который обеспечил бы это выдвижение. С другой стороны, оставшаяся кавалерия, полевая артиллерия и казаки, выдвинутые к линии редутов, способны были привлечь к себе 16 русских кавалерийских полков, располагавшихся за редутами, и отвлечь внимание русского командования. Такое развитие ситуации потребовало бы от царя и его генералов ответных нестандартных решений, повышающих вероятность ошибок, тогда как излюбленное русскими военными руководителями занятие оборонительной, пассивной позиции за линией укреплений становилось крайне выгодно шведской армии. К штыковому бою шведская пехота была готова лучше основной части русской, поэтому ночная атака холодным оружием давала ей больше шансов на успех. Тем более, для прорыва внутрь лагеря не требовалось специальных средств – в ограде имелись промежутки. Вывод части русской пехоты из лагеря, как это в действительности сделал царь в начале Полтавской битвы, также ничего бы не изменил для шведов. В случае успеха шведские солдаты могли ворваться в лагерь на плечах отступающих. Причем развернуть большие массы русской кавалерии для атаки шведской пехоты во фланг было негде – по условиям местности пространство ограничивали лес и лагерный ретраншемент (см. на схемах). К тому же сама местность с южной стороны лагеря была сильно пересечена оврагами, что давало укрытие пехоте, но препятствовало действиям конницы.

Другое оперативно-тактические решение, причем даже менее рискованное, заключалось в продвижении основных сил шведской армии к русскому лагерю через Малобудищенский лес, в обход системы редутов с севера. Сделать это можно было в дневное время, не теряя порядка, организованно, обеспечив с помощью казаков и артиллерии прикрытие от нападения с фланга – русских драгун со стороны редутов, и тыла – русской иррегулярной кавалерии со стороны деревни Иванчинцы. В результате шведская армия избегала напрасных потерь, сопряженных с проходом мимо вражеских укреплений, делая бесполезными их гарнизоны и орудия. Затем можно было дождаться темноты, расположив войска на восточной опушке Малобудищенского леса, вечером подвергнуть русский лагерь артиллерийскому обстрелу и атаковать его ночью. В том случае, если бы русское командование попыталось днем вывести свои основные силы из лагеря и развернуть их для наступления, шведам предоставлялись все выгоды атаковать еще не полностью готового к действиям противника, строящегося в боевой порядок.

Остается вопросом, какие доводы побудили шведское командование отказаться от этих альтернативных вариантов оперативного планирования. Возможно, свою роль сыграло опасение, что при движении по сильно пересеченной и закрытой местности войска перемешаются, возникнет беспорядок, так что при выходе из леса солдат будет трудно собрать и организовать, и этим воспользуется для атаки противник (и Малобудищенский, и Яковецкий леса изобиловали оврагами и протекавшими там небольшими ручьями, а кроме того, русские устроили на тропах и дорогах многочисленные завалы). Наряду с этим Карл и Реншельд, видимо, рассчитывали на достижение внезапности нападения в силу быстрого темпа движения войск по относительно ровному и открытому пространству. Кроме того, второй из указанных альтернативных вариантов исключал возможность разбить русскую армию по частям.

Таким образом, шведское Главное командование предпочло самый простой план действий и решило сделать основную ставку на гарантированную возможность организованно вывести войска и развернуть их для боя, в ущерб обеспечению тактической внезапности. Однако, выбрав путь, кажущийся наиболее удобным, шведский король и его фельдмаршал стали действовать под диктовку русского царя, что сразу снизило шансы шведов на победу, а затем обернулось тяжелыми потерями для шведской армии.

Как видно, при фактическом отсутствии во главе войска самого короля Карла, неожиданно возникла ситуация, потребовавшая изменить организацию управления шведской армией, как в части оперативного планирования, так и реализации запланированных решений. Руководствуясь старой схемой единоличного распоряжения войсками, король составил план операции, советуясь только с Реншельдом, Пипером и Сигротом, но Пипер являлся гражданским чиновником высокого ранга, а Сигрот был просто доверенным лицом короля в звании полковника. В то же время Левенгаупт, Гилленкрок и другие офицеры из числа высшего командования оказались фактически отстранены от принятия решений – их даже не вызвали на военный совет, где разрабатывался план операции. В результате, в связи с нарушением апробированного практикой принципа коллегиальности при выработке важнейших оперативных решений, вся шведская армия, да и сам раненый и частично лишившийся дееспособности король Карл оказались заложниками фельдмаршала Реншельда. Именно от Реншельда стали зависеть как план операции, так и его воплощение в жизнь, поскольку король, лежавший в постели с высокой температурой, вряд ли был готов возражать против советов и рекомендаций Реншельда и тем более помочь ему в ходе сражения, а другие офицеры являлись лишь послушными исполнителями замыслов шведского Главного командования. Следовательно, Реншельду внезапно потребовалось проявить ответственность и самостоятельность на уровне Главнокомандующего основными силами шведской армии, чего он до сих пор не пробовал.

Однако план операции показывает, что Реншельд настолько привык подчиняться решениям Карла XII, что оказался не способен проявить инициативу и предпочел избрать путь наименьшего сопротивления – действовать по шаблонным, хорошо известным и апробированным тактическим схемам, избегая нестандартных решений, реализация которых вынуждала в полной мере проявить лидерские качества. Вероятнее всего, при этом Реншельд проинформировал (дезинформировал) короля о сложившейся оперативной ситуации тем образом, чтобы были одобрены именно такие решения, не ставящие перед ним сверхсложных задач по управлению армией в бою. Соответственно, ни сам Реншельд, ни тем более Сигрот и Пипер, ориентируясь на фельдмаршала, не пожелали или не посмели предлагать королю сложную и рискованную тактику действий, например, обход линии русских редутов через Малобудищенский или Яковецкий лес, поскольку затем именно Реншельд должен был взять на себя нагрузку по организации этих действий, а также ответственность за их результат.

Тем не менее, какие-то отголоски недовольства Сигрота и Пипера планом Реншельда, по-видимому, все-таки просочились в армейскую среду, что и нашло свое отражение в последующих утверждениях шведских историков по поводу дезинформирования короля со стороны фельдмаршала.

С другой стороны, помимо субъективного стремления избежать чрезмерного груза ответственности, у Реншельда, возможно, имелись и определенные объективные основания, чтобы отвергнуть усложненные схемы проведения операции. Движение войск через лес потребовало бы от всего шведского командования, как на армейском, так и на полковом, батальонном и ротном уровнях полной отдачи сил и напряжения еще до вступления в бой. Возможно, фельдмаршал уже не был уверен в дисциплинированности своих солдат после длительного изнуряющего похода и всех пережитых армией лишений, поэтому опасался, что уставшие и измотанные офицеры не выдержат такой нагрузки, и армия окажется перед противником в полном беспорядке.

Хотя Реншельд не мог не знать про успешный боевой опыт использования закрытой лесной местности русскими войсками, поскольку генерал Левенгаупт неоднократно рассказывал многим генералам и офицерам шведской армии про битву под Лесной, где он успел получить от русских наглядный урок ведения боевых действий в лесу. В битве под деревней Лесной 28 сентября 1708 года корпус под командованием Левенгаупта не смог выполнить задачу по защите большого транспорта с предметами снабжения для главной полевой армии шведов, и после боя, длившегося весь день, вынужден был отступить с потерями, бросив пушки и обоз. Причем в начале битвы инициатива принадлежала шведам, которые добились некоторых тактических успехов, но благодаря тому, что русские использовали окружающие леса для ведения боя, перестроения и ввода резервов, шведы оказались вынуждены отойти к своему обозу, уступив инициативу противнику. Это позволило русским постепенно реализовать свое численное и материальное преимущество и добиться успешного исхода битвы.

В связи с данной ситуацией, следует отметить, что схема управления в царской армии была гораздо более демократичной и адекватной реальности, чем у шведов. По важнейшим вопросам царь советовался не с тремя приближенными лицами, а со всеми ведущими военачальниками и государственными чиновниками, протоколируя ход советов и совещаний. Таким образом, его единоличные решения были отчасти обоснованы коллегиальным мнением, что в значительной степени защищало русскую армию от субъективизма и личностных особенностей поведения отдельных руководителей. Хотя у русских главным недостатком организации управления оставалось то, что члены советов стремились угадать мнение самого царя и угодить ему, поддержав это мнение. Так, никто не стал возражать против стратегически непоследовательного решения царя дать решающий бой шведам под Полтавой.

Глава 4. Битва под Полтавой (первый этап)

§ 4.1. Выдвижение ударной группировки шведской армии. Дислокация и количественный состав сил и средств сторон на поле боя

В общем, приняв решение двинуться мимо редутов, шведское командование было вынуждено перейти к практическому выполнению двух взаимосвязанных организационно-тактических задач: 1) в установленном порядке провести войска через систему редутов и выйти на поле перед укрепленным лагерем царской армии с наименьшими потерями; 2) разгромить при этом часть русской кавалерии, расположившейся за редутами. При условии правильного управления войсками и должной организации их действий, облегчить решение этих задач должны были фактор внезапности, а также сосредоточение превосходящих сил на избранном направлении атаки.

Как излагает события шведский историк П. Энглунд[527], обобщивший воспоминания участников событий из королевской армии, в четыре часа дня 26 июня, после окончания совета, генерал-квартирмейстер армии, полковник Аксель Гилленкрок в присутствии короля получил от фельдмаршала Реншельда приказ разделить пехоту на четыре маршевые колонны и расставить их в соответствии с принятым планом. Сам фельдмаршал взял на себя организацию выступления кавалерии и поручил распоряжаться движением шести кавалерийских колонн генералу Крейцу, который затем лично разметил ориентиры на местности для ночного марша. После Реншельд довел информацию о выступлении до генерала Левенгаупта, причем отказал ему в просьбе заранее, до наступления темноты построить пехоту и вывести ее из лагеря, чтобы избежать путаницы и беспорядка. Фельдмаршал мотивировал это необходимостью действовать скрытно от противника. Когда Гилленкрок составил план расстановки пехоты по колоннам, он вместе с Левенгауптом довел эту информацию до командующих колоннами – генералов Лагеркруны, Спарре, Стакельберга и Рооса.

Еще вечером 26 июня, до начала марша пехоты и кавалерии, боевые действия уже начал Валашский полк, который до полуночи произвел демонстрацию в районе деревни Яковцы, чтобы отвлечь внимание русских караулов, дозоров и пикетов от истинного направления движения шведской армии.

Около 23 часов 26 июня, когда сумерки скрыли местность вокруг Полтавы, из шведского лагеря севернее города начали выходить 18 батальонов пехоты – всего около 8,2 тыс. солдат и офицеров в 70 ротах. В 1-ю и 2-ю колонны должны были встать по 5 батальонов, в 3-ю и 4-ю – по 4 батальона. Часть подразделений оказалась не на своих местах, возник беспорядок, а затем, когда все было готово к маршу, состоялось еще богослужение. В результате пехота начала выдвижение к исходным позициям перед русскими редутами в час ночи, а достигла их около двух часов. Исходный рубеж для дальнейшего наступления, куда вышли колонны шведской пехоты, находился приблизительно в километре к юго-западу от первых русских редутов (в продольной линии этих полевых укреплений), и здесь пехота почти час ожидала подхода кавалерии.

Кавалерия получила приказ о выдвижении около полуночи. Восемь рейтарских и шесть драгунских кавалерийских полков должны были выступить в шести колоннах – до 7,8 тыс. солдат и офицеров в 109 эскадронах и конных ротах. Тремя левофланговыми колоннами (56 эскадронов и конных рот) командовали генерал Гуго Гамильтон, шеф и командир немецкого вербованного драгунского полка полковник Карл Дюккер (Дюкер, Carl Gustaf Dücker), в будущем генерал и комендант города Штральзунд, отпущенный под честное слово из русского плена и нарушивший обещание не участвовать более в военных действиях на стороне Швеции против России и ее союзников), шеф и командир Нюландского рейтарского полка (швед. Nylands och Tavastehus läns kavalleriregemente) полковник Андерс Торстенссон (Anders Torstensson); три колонны на правом фланге (53 эскадрона и конных роты) возглавляли генерал Карл Крейц, шеф и командир немецкого вербованного драгунского полка полковник Густав Таубе (Gustaf Adam Taube), шеф и командир Северо-Сконского рейтарского полка (швед. Norra skånska kavalleriregemente) полковник Густав Горн (Gustaf Horn). Кавалерия выступила без богослужения, однако по ходу марша в первых колоннах была потеряна связь с несколькими эскадронами, а замыкающие колонны отклонились влево к опушке Малобудищенского леса, откуда их вывели только специально присланные вестовые. Все это также вызвало задержку во времени (В. Молтусов объясняет задержку части шведской кавалерии попыткой последовать совету Станислава Понятовского и обойти систему русских редутов через Малобудищенский лес, которая не удалась в связи с препятствиями на местности, труднопреодолимыми для конницы в темное время суток[528]).

Для устранения чувства страха перед боем различными школами эмпирической психофизики периодически разрабатывались специальные психотехники, направленные на выработку стрессоустойчивости и обеспечение нормального функционирования физиологических и психических процессов воина. Одной из таких психотехник является динамический аутотренинг, включающий различные способы самовнушения, в том числе путем декламации молитв и заговоров, составляемых под определенный вид деятельности, с учетом уровня развития практикующего[529].

В соответствии с этой школой, богослужение перед боем в шведской армии состояло в публичной декламации специальной молитвы и пении стихов из псалма, однако перед выступлением на поле битвы под Полтавой в шведских пехотных частях богослужение состоялось, а в кавалерии оно было пропущено[530]. В связи с этим представляет интерес тот факт, что в ходе боевых действий шведская пехота выказала удивительную стойкость и одержала верх над превосходящими вражескими силами, в то время как кавалерия, считавшаяся лучшей частью королевской армии и любимая Карлом XII, действовала неудачно, а на последнем этапе битвы некоторые из кавалерийских частей бежали еще до боевого соприкосновения с противником.

Впоследствии шведские полковые священники, выступавшие по совместительству в роли военных пропагандистов, объясняли поражение шведской армии под Полтавой божьей карой за прегрешения солдат и офицеров, накопившиеся за время войны.

Кроме того, говоря по поводу психологического состояния личного состава шведской армии перед битвой, нельзя не упомянуть и такой факт, который отмечает Даниел Крман, что когда шведы 22 июня готовились встретиться с русскими, то над расположением царской армии тучами кружились птицы – вороны и галки, и старые солдаты, ранее наблюдавшие подобное на войне, говорили, что это хорошее предзнаменование, но вечером 26 июня стаи птиц кружились уже над шведским лагерем[531].

Крман также обращает внимание, что в армии не было общего богослужения, и задается вопросом, как все-таки могло случиться, что забыли помолиться, чему набожный король всегда отдавал первое место и с молитвой начинал и день, и битву[532].

В результате допущенных задержек, главные силы шведской армии полностью сосредоточились в 600–800 метрах южнее линии русских редутов только к трем часам ночи. Учитывая состав и дислокацию царской армии, к началу боевых действий в 2 часа ночи 27 июня 1709 года силы и средства сторон имели следующее расположение на поле боя[533].

Шведская армия:

1. Ударная группировка пехоты в районе юго-западнее редутов: 18 батальонов из 10 пехотных полков в четырех колоннах[534] – 8170 солдат и офицеров; 4 артиллерийских 3-фн орудия с артиллерийской ротой и рота одноконных повозок с боеприпасами (190 чел.);

2. Ударная группировка кавалерии, следующая за колоннами пехоты: 8 рейтарских и 6 драгунских полков (109 конных рот и эскадронов) в шести колоннах[535] – 7800 солдат и офицеров; до 2500 конных запорожских казаков;

3. Валашский легкоконный полк в боевом охранении в районе деревни Яковцы: 12 хоругвей – от 500 до 1000 всадников иррегулярной кавалерии;

4. Отдельные части в осадных укреплениях под Полтавой: 2 батальона из Седерманландского и Крунубергского пехотных полков и 2 роты Лейб-гвардии пешего полка – 1100 солдат и офицеров пехоты; фельдвахта и 4 конные роты Лейб-драгунского полка – 230 солдат и офицеров кавалерии; 6 артиллерийских орудий с прислугой;

5. Лагерь и обоз в районе деревни Пушкаревка: 3 рейтарских и 4 драгунских полка (25 конных рот и эскадронов)[536] – 2064 солдата и офицера; армейский артиллерийский полк – 31 артиллерийское орудие (150 чел.); 2250 больных и раненых унтер-офицеров и рядовых; 3 конных компанейских и 1 пехотный сердюцкий украинские казацкие полки – около 1000 гетманских казаков; до 2000 пеших запорожских казаков;

6. Боевое охранение в низовьях реки Ворсклы, в Новых Сенжарах, Беликах и Кобеляках: 16 конных рот и эскадронов из 3 кавалерийских полков[537] – 1800 солдат и офицеров.

Относительно организационно-тактических форм, шведская армия в период руководства ею короля Карла XII была лишена дивизионного и бригадного звена, хотя бригады вполне оправдали себя в качестве организационной формы применения войск в ходе тех военных конфликтов, в которых Швеция почти непрерывно участвовала в первой половине XVII столетия. Тем не менее, Карл XII предпочитал в качестве основной формы организации полковое звено, а для решения отдельных боевых задач создавал сводные оперативно-тактические группы в составе двух-трех пехотных или кавалерийских полков, которые при необходимости усиливались одним-двумя полками кавалерии или пехоты и двумя-тремя батареями армейской артиллерии, поскольку полковую артиллерию король Карл также упразднил, чтобы повысить маневренность войск. Насколько эта концепция была эффективна, показывают результаты боевых столкновений шведской армии в дополтавский период Северной войны. Поэтому, как видно из приведенного выше расположения войск, шведское командование вновь полностью реализовало данную концепцию под Полтавой, организовав походный порядок в форме отдельных оперативно-тактических групп – колонн пехоты и кавалерии, предназначенных как вместе, так и по отдельности решать поставленные командованием общие и частные боевые задачи. Руководить группами были назначены командующие офицеры, лично зарекомендовавшие себя перед королем Карлом XII в качестве ответственных военачальников, хотя этот субъективный выбор короля на деле оказался отнюдь не однозначен. Тем более что условия боевых действий под Полтавой были несопоставимы с прежними битвами и сражениями шведской армии, особенно в части количественных характеристик сил и средств противника.

Русская армия:

1. Главные силы в укрепленном лагере и вокруг него в районе между Яковецким лесом и рекой Побыванкой: 64 батальона пехоты (23 линейных пехотных полка – 49 батальонов численностью около 24 тыс. военнослужащих, 4 полка пеших гренадер – 8 батальонов численностью около 1,8 тыс., 2 гвардейских пехотных полка – 7 батальонов численностью около 4,2 тыс.[538]) – приблизительно 30 000 солдат и офицеров; 13 драгунских полков – около 10 000 солдат и офицеров[539]; армейский артиллерийский полк – 32 полевых орудия разных калибров и 20 мортир 6-фн калибра на базе 3-фн пушек (309 солдат и офицеров), полковая артиллерия – 35 орудий 3-фн калибра (186 солдат и офицеров), 20 артиллерийских 3-фн орудий и 1 гаубица 18-фн калибра (либо 1 конно-вьючное орудие – 6-фн мортирка) в частях «гвардейской бригады»;

2. Кавалерийская группировка и гарнизоны десяти редутов в районе между Малобудищенским и Яковецким лесами: 13 драгунских полков, 3 конногренадерских полка и отдельный эскадрон – приблизительно 12 000 солдат и офицеров и 13 артиллерийских 2-фн, 3-фн и 18-фн орудий и гаубиц, а также 4 закрепленные на лафетах 6-фн мортирки (либо 4 шестифунтовые мортиры на базе трехфунтовых пушек)[540]; 13 батальонов пехоты (6 линейных пехотных полков[541]) – 4730 солдат и офицеров и 2 артиллерийских 3-фн орудия;

3. Боевое охранение в полевых укреплениях севернее деревни Яковцы: 2 батальона пехоты (1 линейный пехотный полк) – около 900 солдат и офицеров; 1 драгунский полк и 2 отдельных эскадрона – до 1000 солдат и офицеров[542];

4. Иррегулярная конница и пехота в районе Малые Будищи, Иванчинцы, Жуки, Тахтаулово: 9 городовых, 3 компанейских и 1 сердюцкий украинские казацкие полки[543] – около 10 000 конных и 6000 пеших казаков, 2 молдавских гусарских полка – около 2000 волохов;

5. Иррегулярная кавалерия в районе русского укрепленного лагеря между Яковецким лесом и рекой Побыванкой – около 2600 донских, терских и яицких казаков, до 1000 курских и чугуевских калмыков, 400 юртовских татар;

6. Гарнизон в Полтаве: 7 батальонов пехоты (2 линейных пехотных полка – 4 батальона, сводный отряд из 3 батальонов[544]) и отдельные местные вооруженные формирования – около 3000 солдат и офицеров и 2000 казаков и ополченцев (с учетом потерь), 28 артиллерийских орудий разных калибров;

7. Гарнизоны в полевом лагере в районе деревни Петровка и полевых укреплениях в районе деревни Семеновка: 5 батальонов пехоты (2 линейных пехотных полка[545]) – около 2000 солдат и офицеров;

8. Охранение части армейского обоза в районе села Решетиловка: 2 батальона пехоты (1 линейный пехотный полк[546]) – около 900 солдат и офицеров.

Относительно организации русской армии, то она, в отличие от шведской, имела вполне современную структуру, включавшую звенья ротного, батальонного, полкового, бригадного и дивизионного уровня. Пехотные дивизии включали шесть-семь пехотных полков, то есть две бригады по три-четыре полка в бригаде, и имели постоянных командующих офицеров – командира дивизии в звании генерал-лейтенанта, с одним или двумя помощниками в звании генерал-майора, а также командиров бригад – бригадирами или полковниками, которые одновременно руководили одним из пехотных полков бригады (командир дивизии и его помощники также номинально являлись «шефами» определенных полков и могли принять непосредственное командование данными частями). Аналогично кавалерийские дивизии состояли из двух бригад по два-четыре полка в каждой, также имея постоянный командный состав. Наличие постоянно действующего командного звена на дивизионном и бригадном уровне предоставляло русской армии некоторое преимущество над противником, где командиры оперативно-тактических групп менялись в связи с условиями оперативной обстановки, как и сам состав этих групп. Вместе с тем на уровне бригад и дивизий пехотные и кавалерийские части в русской армии тоже зачастую перемешивались, «тасовались» между соединениями, выделялись в оперативно-тактические группы переменного состава для решения тех или иных частных задач. Фактически русское командование использовало дивизионную и бригадную форму организации войск для гибкого реагирования на изменяющиеся условия оперативной обстановки, так что существенных отличий между обеими сторонами здесь не отмечается. Тем не менее, наряду с изложенным, русская армия имела существенное преимущество в организации своей артиллерии за счет полкового звена, помимо того, что бригадам и дивизиям придавалась армейская артиллерия. Наличие постоянной полковой артиллерии существенно повышало огневую мощь русских войск, хотя и снижало их маневренность.

В целом русская армия имела лучшую организацию, чем шведская, поэтому король Карл XII впоследствии был вынужден осуществить реорганизацию шведских вооруженных сил, но он пришел к пониманию ее необходимости и начал осуществлять только после своего возвращения в Швецию в 1716 году, когда Северная война была уже фактически проиграна. Король ввел в шведской армии бригадное звено управления и оперативные объединения – армейские группы; каждый род войск получил отдельного командующего; был организован Главный штаб в составе семи отделов, включая оперативный отдел, отвечавший за планирование и подготовку операций; отдельные артиллерийские подразделения стали придаваться пехотным и кавалерийским частям для организации тактического взаимодействия на поле боя.

Таким образом, русские сосредоточили в районе предстоящих боевых действий 41 полк пехоты (46–46,5 тыс. чел.), 30 полков кавалерии (24,7 тыс. чел.) и 22 тыс. иррегулярных войск (15–16 тыс. конницы и 6–7 тыс. пехоты), всего вместе с частями артиллерии от 93 до 94 тыс. солдат и офицеров и 155 орудий; шведы имели 12 регулярных полков пехоты (10,5–11 тыс. чел.) и 15 – кавалерии (11,5–12 тыс. чел.), всего 23,5–24 тыс. солдат и офицеров (включая личный состав армейского артиллерийского полка, иженеров и саперов, больных и раненых военнослужащих) и 41 орудие, а также 6–6,5 тыс. иррегулярной пехоты и конницы (4–4,5 тыс. конницы и 2 тыс. пехоты).

Следовательно, оценки численности русской армии, даваемые шведскими очевидцами в пределах 80–100 тыс. человек, являются вполне достоверными, хотя их неоднократно пытались опровергнуть русские, советские и российские историки, называвшие такие оценки абсурдным преувеличением и вымыслом противника («У страха глаза велики»).

При этом, как справедливо отмечает П. Кротов, само царское командование стремилось впоследствии занизить численность участвовавших в битве русских войск и в пропагандистских целях не указывало в официальных документах расположение некоторых частей и резервов[547]. Соответственно, например, так и не установлено точно участие в Полтавской битве Астраханского, Белгородского, Луцкого, Пермского, Ростовского и Устюжского драгунских полков, которые находились на тот период времени в районе Полтавы вместе с главными силами царской армии, а это еще не менее 3,5–4 тыс. военнослужащих (в частности, по некоторым данным, Устюжский полк полковника Генриха (Андрея) Гротта (Грот, Heinrich von Grott, Groth) был разделен на мелкие группы для несения караульной службы[548], Белгородский полк полковника Михаила Хилинского вошел в состав корпуса генерала Меншикова, сформированного для преследования шведской армии сразу же после Полтавской битвы, а Ростовский полк полковника Михаила Нащокина оказался в составе конного отряда генерала Григория Волконского, отправленного в погоню за королем Карлом XII на правый берег Днепра (по данным П. Кротова, этот отряд общей численностью около 5–5,5 тыс. человек состоял из одного конно-гренадерского полка полковника Г. Кропотова, Белозерского, Каргопольского, Ростовского, Тверского и Ярославского драгунских полков, Переяславского и Лубенского гетманских казачьих полков, а также донских казаков и калмыков[549]).

Также следует отметить, что, по мнению П. Кротова, 24 драгунских и 3 конно-гренадерских кавалерийских полка (включая один сводный полк из двух «шквадронов»), а также Генеральный шквадрон князя Меншикова (общая численность этой группировки составляла около 21 тыс. солдат и офицеров) были расположены все вместе за поперечной линией редутов в открытом лагере (полевом стане), где они и встретили наступление шведской армии утром 27 июня 1709 года[550].

В. Артамонов и В. Молтусов не разделяют данное утверждение, предполагая, в частности, что такое сосредоточение кавалерийских частей было крайне затруднено по условиям местности – не представлялось возможным разместить и развернуть всю кавалерию на узком пространстве, ограниченном со всех сторон редутами, укрепленным лагерем, Малобудищенским и Яковецким лесами[551].

На наш взгляд, для ответа на данный вопрос следует проанализировать состав сил различных групп и группировок русской кавалерии на всех этапах битвы. В частности, группа генерала Гейнске, оперативно выдвинутая для уничтожения вражеской группы генерала Рооса почти сразу же после прохода главных сил шведской армии через систему редутов, не включала ни один из русских кавалерийских полков, принимавших участие в бою на первом этапе битвы. В том случае, если бы эти части располагались к северу от русского лагеря, их затруднительно было бы быстро передислоцировать к югу от него. Для этого требовалось либо провести их по нескольким узким проходам в ретраншементе через весь переполненный войсками лагерь, либо направить по полю перед лагерем на виду у противника, что с большой вероятностью вызвало бы ответную реакцию шведского командования. Однако шведы в тот период никаких перемещений крупных отрядов вражеской кавалерии не зафиксировали. Следовательно, вероятнее всего, в начале битвы эти части – пять драгунских полков – действительно располагались на поле перед лагерем русской армии и оттуда отступили к его южному фасу, получив соответствующий приказ русского командования, решившего разделить кавалерию, чтобы разместить ее как с юга, так и севера от ретраншемента.

Другая группа русской кавалерии – шесть драгунских полков отряда генерала Волконского (Г. Волконского) – была сформирована как из частей, сражавшихся в районе редутов, так и не принимавших участия в бою, и направлена к западу вдоль северного края оврага речки Побыванки. Поэтому, вероятнее всего, в момент принятия соответствующего решения и отдачи приказа все вошедшие в эту группу части уже находились к северу от лагеря русской армии. Однако данное обстоятельство не противоречит ни одной из указанных выше версий.

Третья группа кавалерии – шесть драгунских полков генерала Меншикова – была направлена на левый фланг русской армии непосредственно перед началом второго этапа битвы, причем все полки были проведены на фланг за боевым порядком пехоты и под ее прикрытием, то есть находились к северу от лагеря. Четвертая группа – двенадцать кавалерийских полков генерала Бауэра – выстроилась на правом фланге русской армии, примыкая к оврагу речки Побыванки.

Таким образом, обоснованно констатировать, что после первого этапа битвы основная часть русской кавалерии оказалась сосредоточена к северу от ретраншемента. Вместе с тем тот факт, что генерал Гейнске упоминается в некоторых источниках как участник боя в районе редутов, свидетельствует в пользу того, что подчиненная ему кавалерийская дивизия все-таки находилась в поле за редутами, перед лагерем русской армии. Хотя другие кавалерийские части – полки из дивизии генерала Волконского (А. Волконского) – могли быть размещены и на возвышенности к северу от лагеря. По-видимому, полевой стан русской кавалерии растянулся вдоль дороги из Полтавы на Семеновку, от редутов вдоль западного фаса ретраншемента в сторону Ворсклы и оврага Побыванки. В связи с ограниченностью пространства, только половина этих сил была развернута и приняла участие в бою со шведской кавалерией и пехотой – ближайшие к редутам кавалерийские соединения генералов Ренне, Бауэра и Гейнске, тогда как остальные наблюдали за развитием ситуации, а затем, следуя приказу, отступили в двух направлениях: по первому – в сторону Семеновки, укрывшись за оврагом речки Побыванки, а по второму – к южному фасу русского лагеря, в район севернее Яковцов, под защиту полевых укреплений и артиллерии.

Общее количество сил и средств, непосредственно задействованных в битве с русской стороны, составило 50,5 тыс. солдат и офицеров и 127 орудий: до 29,5 тыс. солдат и офицеров пехоты (68 батальонов минимальной средней численностью около 430 военнослужащих в батальоне[552], включая выступившие из лагеря и из Полтавы 13 батальонов в отрядах С. Ренцеля, И. Головина и А. Келена), около 20,5 тыс. регулярной кавалерии (23 драгунских полка, один сводный драгунский полк из двух эскадронов, три конно-гренадерских полка и Генеральный шквадрон[553]) и вся артиллерия главных сил русской армии, при которой находились около 500 военнослужащих-артиллеристов. Кроме того, в битве участвовали до 6 тыс. человек иррегулярной конницы без учета украинских казаков под командованием гетмана Скоропадского, поскольку они ограничились, в основном, демонстративными действиями.

С другой стороны, шведское командование привлекло для непосредственного участия в операции всего 8,2 тыс. солдат и офицеров пехоты, 7,8 тыс. – кавалерии, 4 трехфунтовых орудия и 190 артиллеристов и военнослужащих при 4 повозках с боеприпасами, а также некоторое количество иррегулярной конницы – около 1 тыс. валахов и 2–2,5 тыс. запорожских казаков; кроме этого, на завершающем этапе в битве пришлось участвовать отряду прикрытия, располагавшемуся в осадных укреплениях под Полтавой – около 1100 солдат и офицеров пехоты, 200 – кавалерии, 6 пушек. Как следует из приведенных выше данных, король не использовал в решающем наступлении на русскую армию до 1 тыс. солдат и офицеров пехоты и 4 тыс. кавалерии, до 3 тыс. казаков и почти всю артиллерию.

Данное решение Карла XII более или менее понятно относительно артиллерии, сковывающей маневр армии, а также пехоты и казаков, присутствие которых было необходимо для противодействия вылазкам из осажденной Полтавы и нападениям русской иррегулярной кавалерии на шведский обоз. Также оправданно выделение кавалерийских групп для обеспечения коммуникаций на случай отступления к Днепру. Однако почему король не усилил свою кавалерию, добавив к ней еще 2 тыс. солдат и офицеров, находившихся почти все время битвы в обозе, остается не совсем ясным.

Тем более, во-первых, по своим боевым качествам кавалерия в шведской армии превосходила аналогичный род войск противника. Передовые для своего времени организация и тактика действий шведской кавалерии послужили ближайшим примером для Фридриха II при реформировании им прусской конницы[554]. Шведская кавалерия – драгуны и рейтары, лишенные тяжелого защитного вооружения, были обучены атаковать с максимально возможной скоростью, двигаясь в очень плотном эскадронном строю «плугом»[555] с целью опрокинуть противника, действуя исключительно холодным оружием – для этого им служила регламентированная самим королем длинная прямая шпага. В обороне и при штурме укреплений драгуны спешивались и вели самостоятельный огневой бой.

С другой стороны, русская регулярная кавалерия, которая, за исключением двух полков, была организована в течение времени, прошедшего после поражения под Нарвой, не могла конкурировать с неприятелем, прежде всего, в сохранении порядка и слитности строя при движении, маневрировании и атаке, а также по индивидуальной подготовке бойцов. Упоминавшийся выше капитан бомбардирской роты Преображенского полка Иоганн Гуммерт, перебежавший к противнику под Нарвой, в письме царю Петру в августе 1701 года советовал перевести всех драгун в пехоту в связи с низким качеством подготовки личного состава русской кавалерии: «… наша конница ни к чему негодна, всю надобно обратить в пехоту»[556]. По мнению самого царя Петра, высказанному им в письме фельдмаршалу Шереметеву, причиной поражения русских под Гемауэртгофом 15 июля 1705 года явилось «… недоброе обучение драгун, о чем я многажды говоривал»[557]. Соответственно, 19 апреля 1706 года под Клецком в Белоруссии 1 тыс. шведских рейтар и драгун разгромили 5 тыс. солдат, стрельцов, драгун и казаков из отряда воеводы Семена Неплюева[558]; 3 июля 1708 года под Головчином русская кавалерия была повсеместно опрокинута и разбита шведской так, что Белозерский, Санкт-Петербургский и Троицкий драгунские полки по приговору военного суда за позорящие действия впоследствии расформировали[559]; 10 февраля 1709 года шведы выиграли большой кавалерийский бой между Краснокутском и Городней.

Помимо обучения солдат, в русской коннице были и другие проблемы, прежде всего, с качеством лошадей. Английский посол в России Чарльз Витворт весьма низко оценивал конский состав русской армии, причем с его оценкой были согласны и другие иностранные наблюдатели во всю первую половину XVIII века[560]. В частности, иностранные дипломаты и военные отмечали неудовлетворительные физические кондиции конского состава – малорослость, а также то, что русские никак не привыкнут беречь своих лошадей (по нормам (меркам) средний рост лошадей, закупаемых для кавалерийских частей русской армии, составлял от 138 до 142 см в холке)[561]. Напротив, лошади шведской армии не только вполне соответствовали принятым для кавалерии общеевропейским стандартам, но даже превосходили их благодаря преимущественному укомплектованию частей конским составом крупногабаритных пород (средний рост 165–170 см в холке).

Важно отметить также и то, что под Полтавой положение с фуражом в шведской армии обстояло лучше, чем с провиантом и боеприпасами[562]. Согласно свидетельству Роберта Петре, пехотные и кавалерийские части выводили лошадей на пастбища за 8–9 километров от города. Поэтому состояние конского состава перед боем было удовлетворительным, по крайней мере, жалоб на лошадей в воспоминаниях шведских очевидцев нет, хотя общее количество лошадей примерно соответствовало людской численности армии (в каждом полку было свыше 400 обозных лошадей, не считая кавалерийских[563]).

Во-вторых, соотношение сил сторон по общей численности кавалерии явным образом являлось более благоприятным для шведов, чем по артиллерии и пехоте. Следовательно, было бы целесообразным как можно более усилить, а не ослаблять ударную мощь конницы. Остается только предположить, что Карл решил оставить ряд кавалерийских полков в лагере в связи с их ослабленным составом и неудовлетворительным моральным состоянием солдат, поскольку среди семи полков, оставленных под общим управлением командира Уппландского драгунского полка полковника Андерса Веннерстедта (Anders Wennerstedt), были Лифляндский и Карельский рейтарские и Уппландский драгунский полки (швед. Livländska adelsfanan, Karelska kavalleriregemente, Upplands ståndsdragonregemente), участвовавшие в неудачном для шведов бою под Лесной и последующем отступлении, а также немецкий вербованный драгунский полк полковника Генриха Альбедиля (Альбедюль, Альфендель, Henrik Otto Albedyhl), разгромленный 6 февраля 1709 года в бою за Рашевку русским сводным отрядом под командованием генерала Бема в составе пяти драгунских полков, Астраханского пехотного полка, двух батальонов Преображенского полка и двух гренадерских рот[564] (немецкий полк потерял одними только пленными 162 солдата и офицера[565], а командир полка барон Альбедиль тогда был взят в плен, но впоследствии вернулся благодаря обмену военнопленными в Швецию, стал генералом шведской армии и участвовал в последнем походе короля Карла XII в Норвегии).

Нельзя также исключать, что помимо указанных соображений король предусматривал вероятность неблагоприятного исхода битвы, поэтому желал сохранить резервные части для прикрытия отхода войск с поля боя, а затем и отступления армии от Полтавы (как и было сделано в действительности – навстречу отступавшим шведам для их прикрытия были высланы Карельский рейтарский, Уппландский и немецкий Альбедиля драгунские полки, а также Шведско-Финский рейтарский полк дворянского знамени – всего более 1 тыс. солдат и офицеров[566]).

Пока шведская армия строилась для боя, стало рассветать. Причем русские уже заметили шведов – небольшой, около 50–100 всадников отряд генерала Вольмара Антона Шлиппенбаха (Wolmar Anton Schlippenbach), посланный на разведку, наткнулся на русские казачьи дозоры[567] (возможно, это был якобы остававшийся в обозе Лифляндский рейтарский полк дворянского знамени (швед. Livländska adelsfanan), из-за своей малочисленности сведенный в один эскадрон численностью 86 солдат и офицеров[568]). Генерал Шлиппенбах, проигравший русским два сражения в Прибалтике (вначале локальное боевое столкновение под Эрестфером (Эрастфер, Errastfer), а затем уже достаточно крупное – под Гуммельсгофом (Hummelshof)), и с тех пор не допускавшийся королем к ответственным должностям, вновь оказался крайне неудачлив. При прорыве шведской армии через русские редуты отряд Шлиппенбаха продолжил разведку по Яковецкому лесу в сторону русского лагеря, был вновь обнаружен и принят за крупные силы шведской кавалерии (возможно, Шлиппенбах соединился с валашским полком (швед. Vallackregementet) Сандула Кольцы в районе Яковцов). Навстречу из укреплений севернее Яковцов выступил Белозерский драгунский полк и два отдельных эскадрона, которые разогнали шведов и взяли в плен самого генерала Шлиппенбаха и его помощника, участника битвы под Лесной подполковника Герхарда Платера, командовавшего Лифляндским полком (потери в Белозерском драгунском полку составили 30 человек убитыми[569]).

По другой версии, поздним вечером 26 июня генерал Ренне лично выехал с разведывательным отрядом к шведским позициям, услышал непрерывный шум строящихся и выступающих войск и оповестил об этом русское командование, одновременно приказав готовиться к бою подчиненным ему кавалерийским частям в районе редутов[570]. Вероятно, обе версии достоверны, то есть, после известия Ренне русские заставы и пикеты с повышенным вниманием стали следить за подходами к своим позициям, и, заметив движение отряда Шлиппенбаха, немедленно дали сигнал о появлении противника. Из района расположения русских редутов начался артиллерийский обстрел шведов, что свидетельствует о вооружении пушками тех укреплений продольной линии редутов, которые были в значительной степени окончены постройкой.

В шведских рядах появились первые убитые и раненые, однако после небольшого совещания между королем, Пипером и Реншельдом, а также заслушивания мнения Левенгаупта[571], шведское командование решило продолжать операцию по принятому ранее плану – Реншельд и Левенгаупт высказались за продолжение наступления. Хотя теперь, после очевидной утраты фактора внезапности, придерживаться прежнего плана означало со всей ясностью действовать под диктовку противника.

В момент обсуждения этого ответственного решения, от которого зависела судьба армии, шведское командование, вероятно, понимало, что требуется предпринять что-то, противодействующее планам врага. Например, можно было просто вернуть солдат в лагерь, как это было 22 июня, когда вся шведская армия выстроилась к северу от Полтавы, ожидая так и не последовавшего русского нападения[572]. До подхода иррегулярной кавалерии калмыков еще оставалось время, достаточное для организации новой операции по другому плану.

Кроме того, пока солдаты еще были построены в походные колонны, можно было двинуть их в обход редутов, через Яковецкий или Малобудищенский леса.

По крайней мере, поскольку начинало светать и темнота уже не могла служить прикрытием от огня с редутов, то целесообразно было хотя бы подвезти из лагеря артиллерию, чтобы с ее помощью частично подавить и ослабить огонь русских. Тем более, как видно на картах местности (см. на схемах), юго-западнее продольной линии редутов и севернее дороги из Полтавы на Будищи и Петровку находилось возвышенное плато – высота 164, выгодная для размещения артиллерии, чтобы обстреливать как продольную, так и поперечную линии русских укреплений. Причем калибр орудий, имевшихся на вооружении редутов и дислоцированной под их прикрытием русской кавалерии – в основном 2-фн и 3-фн полковые орудия, – не позволял им вести эффективную контрбатарейную борьбу против шведской полевой артиллерии.

По воспоминаниям Левенгаупта, отсутствие поддержки своих пушек в момент продвижения мимо русских укреплений крайне отрицательно сказалось на моральном состоянии солдат пехоты[573].

Однако корректив в первоначальный замысел атаки внесено не было. Это указывает на то, что и королем, и высшими офицерами его армии овладели апатия и безынициативность, в силу которых они предпочитали «плыть по течению» и надеяться на благоприятное стечение обстоятельств, вместо того, чтобы перестроиться на упорную и длительную борьбу с сильным противником. Апатия короля являлась следствием плохого самочувствия из-за ранения, а вот безынициативность его военачальников объяснялась как их усталостью от войны и болезнями (например, Левенгаупт был болен дизентерией, а Реншельд испытывал последствия контузии), так и необоснованными расчетами на слабость неприятеля, – шведские офицеры непрестанно напоминали солдатам о битве под Нарвой[574].

По воспоминаниям Даниела Крмана, в знак начала битвы шведскому войску был дан сигнал – два пушечных выстрела.

§ 4.2. Прорыв шведских войск через систему редутов противника. Отделение от основных сил и разгром группы генерала Рооса. Снятие осады Полтавы

Около 3.45 утра 27 июня 1709 года генерал Левенгаупт получил приказ, отдать который могли только фельдмаршал Реншельд или король Карл XII, – перестроить пехоту из колонн в соответствии с принятым линейным построением боевого порядка (франц. «ordre de bataille») и наступать в сторону русского лагеря через систему редутов[575]. Исходя из числа батальонов и размеров пространства, скорее всего шведская пехота построилась в две линии, каждая линия протяженностью около 1 км по фронту. Согласно обоснованному предположению В. Молтусова, в действительности развернуться и построиться в боевой порядок удалось только трем колоннам – левофланговой и двум центральным, тогда как правофланговая колонна, в которой двигались Лейб-гвардия и Главное командование шведов, из-за недостатка места на поле так и продолжала идти вперед в походном порядке[576].

После развертывания шведской пехоты к бою, девять батальонов второй и третьей колонн генералов Берндта Стакельберга (Штакельберг, Berndt Otto Stackelberg) и Карла Рооса (Рус, Руус, Розен, Carl Gustaf Roos) оказались прямо перед четырьмя редутами продольной (по ходу движения шведов) линии. С точки зрения А. Констама, оригинальный план прорыва главных сил шведской армии через редуты предполагал, что батальоны из левофланговой и правофланговой колонн пехоты быстро пройдут через обе линии укреплений, в то время как две центральные колонны пехоты отвлекут на себя внимание и огонь защитников редутов, организуя серию атак на укрепления[577]. Проблему представляло то, что командующие колоннами, полковые и батальонные командиры шведской армии не были информированы о порядке своих действий по этому плану – обходить им редуты, штурмовать их или просто демонстрировать атаки, и какие именно укрепления являются их целью.

Поэтому, пока главные силы кавалерии и пехоты шведов двигались мимо редутов, части, входившие в колонну Стакельберга – Вестерботтенский, Эстгетский и Уппландский полки (всего около 2 тыс. солдат и офицеров в 5 батальонах), и Рооса – Далекарлийский полк и два батальона Лейб-гвардии пешего полка (всего около 1,5 тыс. солдат и офицеров в 4 батальонах)[578], оторвались от своих главных сил, так как фактически приступили к штурму редутов, отвлекая на себя вражеский огонь. С целью огневой поддержки этим колоннам были переданы все взятые в бой пушки – четыре трехфунтовых орудия. Два ближайшие к шведам редута были взяты быстро вследствие незавершенности постройки и соответствующих изъянов в обороне, а гарнизоны редутов перебиты. Первым из редутов овладели четыре батальона Вестерботтенского и Далекарлийского полков, которыми командовали полковники Гидеон Фок и Густав Сигрот, а второй редут захватили те же два батальона Далекарлийского полка Сигрота. После штурма первого редута колонны шведской пехотной группировки стали перемешиваться и два батальона Лейб-гвардии пешего полка из колонны генерала Рооса присоединились к правофланговой пехоте генерала Андерса Лагеркруны (Лагеркрона, Anders Lagercrona). В то же время Далекарлийский полк отставал от общего движения, поскольку штурмовал второй редут в продольной линии укреплений.

Однако затем шведы встретили упорное сопротивление, так что взять следующий редут не смогли, хотя его несколько раз с большими потерями штурмовали части из первой колонны генерала Акселя Спарре – единственный батальон Йончепингского полка (швед. Jönköpings Regemente, около 300 солдат и офицеров) под командованием полковника Георга Бухвальда (Georg Buschwaldt) и 1-й батальон Нерке-Вермландского полка (швед. Närke och Värmlands Regemente, около 600 солдат и офицеров) под командованием подполковника Хенрика Ребиндера (Henrik Johan Rehbinder); части из второй колонны генерала Берндта Стакельберга – два батальона Вестерботтенского полка (швед. Västerbottens Regemente, около 800 солдат и офицеров) под командованием полковника Гидеона Фока (Gideon Fock, в ходе штурма редутов полковник Фок и старшие командиры части подполковники Юхан Остен-Сакен (Johan Gustaf von der Osten genannt Sacken) и Юхан Засс (Johan Christoffer Sass) были ранены и увезены обратно в шведский лагерь, командование вместо них принял командир батальона майор Юхан Видемайер (Johan Bernhard Wiedemeijer)[579]); два батальона Далекарлийского полка полковника Густава Сигрота из третьей колонны генерала Карла Рооса (около 800 солдат и офицеров). Причиной неудачи явилась слабая артиллерийская поддержка, а также отсутствие специального снаряжения – лестниц, фашин, мешков с землей, мантелет.

По свидетельству генерала Рооса: «Несколько позднее на рассвете поступил приказ на наступление на неприятельские шанцы, этот приказ господин полковник Сигрот передал своему полку, вошедшему в состав моей колонны, по возвращению от Его Королевского Величества. То же самое проделал и я и передал распоряжение господину генерал-майору Стакельбергу, который сразу же вслед за этим продвинулся со своей колонной и атаковал следующий от нас оборудованный шанец двумя батальонами Вестерботтенского полка; атаку он провел сбоку от находившегося перед ним шанца. Я с господином полковником Сигротом также провел атаку с правой от меня стороны. Атака прошла успешно, так что неприятель в указанном шанце был частью уничтожен и частично отогнан к следующему находившемуся там шанцу, который мы подобным же образом атаковали и захватили, хотя и с большей затратой сил и с большими потерями, чем предыдущий. Тем временем, пока мы находились у первого шанца в дыму и под огнем неприятеля, господин майор Юлленшерна с двумя батальонами гвардии, которые помимо Далекарлийского полка входили в состав моей колонны, ушел в отрыв от меня (я не знал, где они находились, и лишь впоследствии после боев узнал, что он по приказу господина полковника Поссе присоединился к гвардии) и взял шанцы в обход; таким образом, у меня опять в колонне остался один лишь Далекарлийский полк, с которым позднее и заняли второй шанец; я продвинулся далее вперед к одному из крупнейших неприятельских шанцев, где находился с людьми русский полковник из дивизии господина генерал-лейтенанта Ренцеля; этот шанец атаковали два батальона из состава колонны господина генерал-майора Спарре, а именно батальон господина полковника Бухвальдта из Ёнчепингского полка и батальон господина подполковника Рибиндера полка Нерке и Вермланд; эти два батальона пришли на выручку моим двум батальонам из Далекарлийского полка в точке у вышеупомянутого шанца, и там вместе с названными двумя батальонами мы атаковали этот шанец очень продолжительное время»[580].

В дальнейшем генерал Роос привлек к штурму редута еще два батальона Вестерботтенского полка.

По сведениям В. Молтусова, первые редуты продольной линии защищали три батальона элитного Белгородского полка численностью 1067 военнослужащих с двумя трехфунтовыми полковыми орудиями (часть была укомплектована солдатами и офицерами из гвардейских Преображенского и Семеновского полков), под командованием полковника Василия Левашова, причем, в бою погиб помощник Левашова подполковник (полуполковник) Алексей Козлов; вместе с тем, вероятно, один из продольных редутов оборонял и пехотный полк численностью 634 солдата и офицера, сформированный из московских стрельцов под командованием полковника Ивана Нечаева, который также погиб в битве[581].

По информации А. Констама, третий по счету редут продольной линии имел треугольную форму и был защищен батальоном русской пехоты, усиленным одним или двумя трехфунтовыми полковыми орудиями (по мнению В. Молтусова, все русские редуты были квадратной формы, как наиболее простой для начертания на местности и постройки, но развернуты углами к фасам соседних укреплений, чтобы обеспечить взаимную защиту непростреливаемых секторов, поэтому в предрассветных сумерках и суматохе боя некоторые редуты могли показаться для шведов треугольными[582]); вначале на штурм редута пошел батальон Нерке-Вермландского полка, но был отбит с большими потерями, поэтому далее атаку поддержал батальон Йончепингского полка, а затем к редуту подошли два батальона Далекарлийского полка под командованием полковника Сигрота и также приняли участие в бесплодных попытках взять это вражеское укрепление[583].

Указанное выше распределение по колоннам шести батальонов, которые штурмовали третий по счету редут, показывает, что движение шведской пехоты после ее построения в боевой порядок имело северо-восточное направление, то есть каждое подразделение стремилось держаться правее, с целью пройти между редутами обеих линий и выйти прямо к русскому лагерю (см. рис. 2.14). Однако во время движения боевой порядок и общее управление нарушились. В результате, действуя в соответствии с приказами тех командующих офицеров, которые решали свои частные задачи на отдельных участках поля боя, одни батальоны двигались на север и северо-восток, а другие оказались втянуты в штурм встретившегося им по пути укрепления и остались на месте.

Таким образом, в ходе боя вокруг редутов шведское Главное командование утратило управление частью своих войск. Главные силы шведской армии в течение часа вели бой с русской кавалерией, и, опрокинув ее, прошли через поперечную линию редутов, прорвавшись в предполье русского лагеря. В то же время, не имея связи с Главным командованием, командующий третьей колонны генерал Роос по необходимости принял на себя руководство сводной группой из шести батальонов, которые он задействовал для штурма вражеского редута, хотя по плану его колонна также должна была пройти сквозь линию редутов, не ввязываясь здесь в затяжной бой. Из-за ошибки Рооса, которую можно объяснить только тем, что его так и не ознакомили подробно с общим замыслом командования, эта сводная группа, подразделения которой в начале битвы насчитывали вместе около 2,5 тыс. солдат и офицеров, полностью потеряла контакт с остальными силами шведской армии.

Следовательно, из-за решения одного из шведских военачальников атаковать редуты, не предусмотренного вначале в общем плане операции (предположительно, данное решение принял фельдмаршал Реншельд), треть всей шведской пехоты оказалась выключена из боевых действий на главном направлении (и это не считая убыли убитыми и ранеными в тех частях и подразделениях, которые все же прорвались через русские укрепления). Причины, по которым стала возможна такая ситуация, и всех ответственных за это лиц теперь уже вряд ли возможно установить. По-видимому, Роос все-таки получил какие-то указания по поводу атаки на редуты, которые заставили его остановить свою колонну и организовывать штурм одного из укреплений. Приближенный к королю шеф Далекарлийского полка полковник Густав Сигрот исполнял 27 июня обязанности дежурного офицера по армии[584], однако он оказался отрезанным вместе с частями Рооса, а затем смертельно ранен в ходе боя. Следовательно, именно он вероятнее всего передал приказ об атаке редутов, но известить Рооса о дальнейшем плане действий командования не успел или не смог, так как сам не был об этом осведомлен.

По собственному свидетельству генерала Рооса, он получил королевский приказ, согласно которому и атаковал редуты, а приказ был передан через командира Далекарлийского полка полковника Сигрота, входившего в состав его колонны[585]. Задержать следующие мимо редутов батальоны разных колонн с тем, чтобы привлечь их к штурму, могли уже и Сигрот, и сам Роос.

Фактически же части Рооса отвлекли на себя силы только одного из редутов – огонь 1–2 пушек и 500–600 солдат, однако это произошло в тот момент, когда вся шведская армия подвергалась атакам со стороны 16 русских драгунских полков. Большие потери шведов при штурмах этого редута – более 1 тыс. солдат и офицеров[586], показывают, что обстрел из него сражающихся шведских частей во фланг и тыл мог способствовать прорыву русской кавалерии вдоль линии редутов через центр шведского построения. Поэтому приказ штурмовать укрепление отчасти оправдывался обстановкой.

С другой стороны, остается вопросом, зачем генерал Роос продолжал снова и снова атаковать редут, а не попытался двинуться следом за остальными частями после того, как русская кавалерия отступила, а основная масса шведской пехоты ушла по направлению к лагерю царской армии. Это можно объяснить только тем, что Роос исполнял приказ вышестоящего командования – овладеть всеми четырьмя русскими редутами продольной линии. Установить степень однозначности этого приказа и варианты его субъективного толкования со стороны Рооса в настоящее время затруднительно. Очевидно только то, что шведский генерал решил прекратить штурм лишь тогда, когда выяснилось, что приказ взять редуты с имеющимися у него силами выполнить не удастся.

По мнению В. Молтусова, поначалу, не имея ясных представлений о форме размещения продольных редутов и понимая, что они обнаружены, шведское командование попыталось перестроить часть пехоты с тем, чтобы захватить шанцы, мешавшие движению вперед[587]. Однако, столкнувшись со шквальным огнем защитников вперемежку с яростными наскоками русской кавалерии и разобравшись в системе редутов, командование поняло свое заблуждение. Отдав приказ обходить редуты и быстро подвигаться вперед, король, находившийся на правом фланге, в разгар боя упустил ситуацию, складывавшуюся сзади, где колонна Рооса, с самого начала двигавшаяся почти прямо на продольную линию редутов, не имела возможности продолжать движение в заданном темпе и направлении. Вот здесь и возникла путаница, поскольку нарушенная связь и отвлечение всего внимания высшего руководства на готовившуюся атаку лагеря привели к несогласованым действиям среди командиров. Скорая смена приказов за короткий промежуток времени отрицательно сказалась на исполнительности и доведении распоряжений до всех звеньев. В то же время сам генерал Роос увлекся выполнением второстепенной боевой задачи, введенный в заблуждение той быстротой, с которой шведы овладели первыми двумя недостроенными редутами, а когда осознал свою ошибку, то было уже поздно, и его группа оторвалась от основных сил армии.

Около 5.30 утра, понеся значительные потери – по оценке А. Констама, около 1000 человек убитыми и ранеными из первоначально имевшихся 2600 солдат и офицеров[588], шесть батальонов, оказавшихся под командованием Рооса, отступили на восток к опушке Яковецкого леса, так и не пройдя линии редутов. Пока командиры пытались реорганизовать свои подразделения и привести их в порядок, Роос отправил офицеров узнать, где находятся остальные шведские силы. Шведское Главное командование также пыталось установить связь с его отрядом, для чего посылало вестовых и коннонарочных, однако русские успели отрезать и уничтожить группу Рооса (к Роосу удалось добраться генерал-адьютанту майору Нильсу Бонде (Nils Bonde), но было уже слишком поздно[589]).

Хотя группа Рооса отвлекла на себя вражеские силы пехоты и кавалерии, приблизительно в четыре раза превосходящие ее по численности, которые в последующих боевых действиях против главных сил шведской армии уже не участвовали[590], уничтожение третьей части шведской пехоты (шесть батальонов из восемнадцати) этим отнюдь не компенсировалось.

Во время прорыва линии русских укреплений шведская армия потеряла все четыре взятые в бой орудия, которые находились под командованием двух участников битвы при Лесной – бывшего морского офицера капитана Ганса Клекберга (Hans Kleckberg, погиб в битве) и прапорщика Юнаса Блюберга (Jonas Blueberg). По-видимому, в результате обстрела из редутов оказались убиты упряжные лошади, а тащить пушки и зарядные повозки вручную под огнем шведские солдаты не решились или не захотели (с другой стороны, лошади требовались и для эвакуации раненых – из группы Рооса удалось перевезти в шведский лагерь некоторых раненых офицеров – 14 человек из Далекарлийского и 9 из Вестерботтенского полков[591]). Если во время штурма редутов орудия находились при группе Рооса (это подтверждается тем, что пушки затем захватили драгунские части, высланные из русского лагеря для уничтожения группы Рооса[592]), то их оставление на поле боя явилось грубой ошибкой генерала, поскольку артиллерия могла бы спасти от смерти многих людей, оказавшихся под его командой.

Из редутов об отделившихся шведах сообщили царю (при этом наблюдатели решили, что на опушке Малобудищенского леса шведы оставили резервный корпус). Петр поспешил воспользоваться тем, что основные силы неприятельской армии к тому времени отступили от его лагеря, и около 6.30 направил шесть пехотных батальонов и кавалерийский эскадрон во главе с генералом Самуилом Ренцелем (два батальона Тобольского полка, по одному батальону от Вологодского и Копорского полков, по одному батальону полков Генриха (Андрея) Инглиса (Heinrich (Henry) Inglis, ранен в Полтавской битве) и Иоганна Фихтенгейма (Иван Фитингейм, Johann Samuel Fichtenheim, управлял бригадой в пехотной дивизии генерала Меншикова), а также Козловский драгунский шквадрон), и пять драгунских полков генерала Иоганна Гейнске (Воронежско-Раненбургский[593], Каргопольский, Смоленский, Троицкий, Ямбургский – всего около 3,6 тыс. солдат и офицеров), под общим командованием князя Меншикова, чтобы атаковать группу Рооса[594].

Согласно данным А. Констама, Роос отвел свои подразделения от редутов и собрал их на западной опушке Яковецкого леса около 6 часов утра 27 июня[595], так что и он, и шведское Главное командование имели не менее часа времени, чтобы обнаружить друг друга и организовать взаимодействие до нападения на группу Рооса. Сводный отряд Меншикова насчитывал около 2,5 тыс. солдат и офицеров пехоты и 3,8 тыс. кавалерии[596], но при этом ему была придана только одна полковая трехфунтовая пушка Вологодского пехотного полка[597], состоявшая при батальоне майора Степана Оленина. Поэтому для отпора вчетверо превосходящим силам врага шведам не хватило именно огневой мощи, которую дали бы им брошенные орудия (причем, треть каждой пехотной роты в шведской армии составляли пикинеры, вооруженные только шпагами и шестиметровыми пиками, что дополнительно снижало плотность ружейного огня пехотных подразделений[598]).

Русская кавалерия глубоко обошла группу Рооса с запада и юго-запада, пройдя через обе линии редутов, а пехота, выйдя из лагеря, наступала на юг, частью вдоль западной опушки Яковецкого леса, а частью прямо через лес (следовательно, движению русских не помешали ни овраги, ни завалы на лесных дорогах, ни закрытая лесная местность). Генерал Роос, обнаружив противника и поняв его намерение окружить шведов, выстроил пять батальонов в поле в виде не замкнутого с одной стороны каре, тылом – к опушке Яковецкого леса, фронтом и правым флангом в сторону русских редутов и наступающей пехоты, а шестой батальон на левом фланге развернул против заходящей с юго-запада русской конницы, примкнув его к лесу[599]. Однако эти тактические меры все равно не помогли шведам, которые примерно в четыре раза уступали противнику в силах.

В период с 7 до 7.30 утра русская кавалерия и пехота концентрическими атаками с двух направлений разделили и уничтожили шведский отряд. Находясь в безнадежном положении, шведы по приказу Рооса предприняли попытку отступить через Яковецкий лес к Крестовоздвиженскому монастырю. Солдаты и офицеры Далекарлийского полка прикрывали отход в арьергарде, задерживая продвижение русской кавалерии. В ходе боя и отступления около 1100 солдат и офицеров из отряда Рооса были убиты, ранены или взяты в плен, а 400–500 человек во главе с самим Роосом, пробежав 4 км и не найдя убежища в Крестовоздвиженском монастыре, были отрезаны вышедшими им навстречу из Полтавы четырьмя батальонами городского гарнизона под командованием полковника Келена[600].

Около 9 часов утра остатки группы Рооса укрылись в одном из брошенных шведских полевых укреплений северо-восточнее Полтавы, в 500 метрах юго-восточнее монастыря. Там они были полностью окружены и в период с 10 до 11 часов капитулировали по предложению генерала Ренцеля, которому Меншиков передал командование, чтобы самому вернуться в лагерь к царю (в числе этих уцелевших военнослужащих оказался и участник битвы под Лесной прапорщик (фенрик) Хельсингского и Далекарлийского полков Роберт Петре (Robert Petre), который провел в русском плену 12 лет и умер еще через 4 года по возвращении в Швецию).

После капитуляции Рооса (знаменательно, что, по некоторым данным, именно генерал Роос отвечал за организацию убийства русских военнопленных после битвы под Фрауштадтом, когда генералу Ренцелю удалось вывести из окружения противника часть русского корпуса), Ренцель присоединил к своей группе четыре батальона пехоты полковника Келена из гарнизона Полтавы, а также батальон Троицкого полка из отряда полковника Ивана Головина (два других батальона – оба из Ростовского полка под командованием полковника Алексея Мякинина, выбили шведов из Крестовоздвиженского монастыря и сами заняли данный опорный пункт). Этими объединенными силами около 11 часов Ренцель атаковал два батальона Седерманландского и Крунубергского пехотных полков (швед. Södermanlands Regemente, Kronobergs Regemente) и две роты Лейб-гвардии пешего полка шведов, которые вместе с Лейб-драгунским эскадроном и конной фельдвахтой все еще занимали осадные позиции к юго-западу от Полтавы.

В ходе тяжелых рукопашных боев в шведских окопах командир Седерманландского полка полковник Габриэль Вейденхайн (Вайденхайм, Gabriel Weidenhaijn) был убит, и раненый командир Крунубергского полка полковник Йохан Кронман (Юхан Крунманн, Johan Cronman) принял решение отступить на запасные позиции. При этом русские захватили шесть пушек (в том числе две полуфунтовые пушки[601], а также, по-видимому, одну-две медные двухфунтовые пушки и две-три трехфунтовые мортиры, к которым у шведов не было боеприпасов) и заняли часть осадных укреплений противника. Боевые действия на этом участке временно приостановились, а затем, около 14 часов дня Кронман получил приказ короля Карла соединиться с главными силами и приказал своему сводному отряду отходить через Нижние Млыны к обозу в район Пушкаревки. Осада города Полтавы была полностью снята к 15 часам дня 27 июня 1709 года.

§ 4.3. Поражение русской кавалерии в районе редутов и ее отход с поля боя

Одновременно с атаками группы генерала Рооса на редуты развивалось и сражение главных сил шведской армии с русской кавалерией в составе 13 драгунских и 3 конно-гренадерских полков, разделенных на три дивизии под командованием лучших военачальников царской армии: 1) дивизия генерала Карла Ренне (шесть полков в двух бригадах под командованием полковников Семена Мещерского и Ивана Радецкого, помощник командира – генерал Бем (Böhm)); 2) дивизия генерала Рудольфа Бауэра (пять полков в двух бригадах под командованием полковника Гаврилы Кропотова и бригадира Алексея Чернецова, помощник командира – бригадир Иоганн Вейсбах); 3) дивизия генерала Иоганна Гейнске (пять полков в двух бригадах под командованием полковников Христофора Роппа (Christopher Ropp) и Андрея Чернышева, помощник командира – генерал Отто Шаумбург (Otto Rudolf Shaumburg)). Общее управление этой кавалерийской группировкой осуществлял генерал – князь Александр Меншиков.

Поднятая по тревоге генералом Ренне, вначале вся кавалерия была выстроена за редутами в трехлинейном боевом порядке: в первой линии шесть полков и по пять полков во второй и третьей линиях; затем, в связи с приближением шведских войск, кавалерия перестроилась в две линии – одиннадцать полков в первой линии, и пять полков – во второй, чтобы выйти из-за редутов навстречу противнику[602]. На левом фланге шестью полками в первой линии командовали генералы Ренне и Бем, пятью полками во второй – генерал Шаумбург, пятью полками на правом фланге руководили генерал Бауэр и бригадир Вейсбах.

Около 4 часов утра кавалерийские группы под командованием Меншикова, Ренне, Бема и Шаумбурга вышли из-за поперечной линии редутов через промежутки между этими укреплениями и атаковали шведскую пехоту. При этом, по оценке А. Констама, в кавалерийском бою в районе редутов участвовали всего около 8 тыс. солдат и офицеров с обеих сторон, поскольку правое крыло русской конницы оставалось за линией редутов в бездействии из-за нехватки пространства для развертывания[603]. Вполне вероятно, что пять правофланговых полков не располагали возможностью все одновременно пройти через поперечную линию редутов в связи с наличием укрепления-редана, связывавшего два центральных редута, а выводить полки по очереди ввиду наступавшего противника было опасно. Это же укрепление, по-видимому, использовалось для развертывания на боевых позициях артиллерии кавалерийских полков (13 двухфунтовых и трехфунтовых пушек и восемнадцатифунтовых гаубиц, а также 4 шестифунтовые мортирки на лафетах трехфунтовых орудий), ведение огня которой требовало оставить свободным пространство в широком секторе перед обоими редутами, чтобы простреливать навесным огнем и прямой наводкой большую площадь и глубину боевых порядков противника.

Тем не менее, для того чтобы отразить атаку 6,5–7 тысяч русских драгун (считая, что в среднем в одном русском драгунском полку насчитывалось 690 солдат и офицеров с лошадьми[604]), шведам незамедлительно потребовалось выдвинуть вперед свою кавалерию, которая в силу ограниченности пространства следовала за пехотой в походных колоннах. Теоретически колонны было необходимо развернуть в линию эскадронов и провести их через промежутки между пехотными батальонами, что представляло очень сложный маневр. Вероятнее всего, в действительности шведские эскадроны вынуждены были вступать в бой поочередно, один за другим, после прохода через два-три промежутка в боевом порядке пехоты, что давало им возможность развернуться в боевой порядок – линию глубиной в две или три шеренги[605]. Следовательно, головным эскадронам в колоннах фактически пришлось вступить в бой с хода и прикрывать развертывание остальных сил. Поэтому вначале русская кавалерия имела на поле боя численное преимущество и одерживала верх – русские драгуны захватили 14 шведских знамен и штандартов[606].

В бою активно участвовали Лейб-регимент под командованием бригадира Антона Гешова (Гешков, Ешхов, Ешон, Эшов, Anton Heschow, по другим данным, в письме Петру от 8 мая 1709 года Меншиков сообщал о смерти генерала Инфланта, руководившего соединением русской кавалерии в Правобережной Украине, и предлагал заменить его бригадиром Эшовым, поэтому Гешов находился в Заднепровском корпусе фельдмаршала Гольца (в сентябре-октябре писал оттуда царю), а под Полтавой его частью командовал полковник Иван Иванович Радецкий[607], хотя 27 июня 1709 года Гешову было присвоено звание генерал-майора), Азовский, Вологодский, Московский, Новгородский, Ново-Троицкий, Сибирский драгунские полки под командованием Василия Павлова, Матвея Дубасова, Петра Яковлева, Виллима Дельдена, Семена Мещерского, Степана Аршиневского (Аршеневский), соответственно, а также конно-гренадерские полки Гаврилы Кропотова и Андрея Кропотова (под Полтавой полком Андрея Кропотова командовал полковник Тимофей Чириков, позднее – полковник Григорий Рожнов, что послужило основанием ошибочно называть эту часть полком Рожнова). Со стороны шведов основную тяжесть боя в районе редутов выдержали Лейб-регимент (швед. Livregemente) под фактическим командованием подполковника Петера Ветцеля (Peter Wetzel) и майора Якоба Данквардт-Лилиестрема (Jakob Danckwardt-Lilyestrom) и Смоландский рейтарский полк (Smålands kavalleriregemente) генерал-майора Юхана Дальдорфа (Johan Valentin Dahldorff).

Однако далее кавалерийский бой стал развиваться с переменным успехом, поскольку шведская конница была поддержана своей пехотой: на левом фланге вместе с кавалерией двигались два батальона Вестманландского полка; в центре – по одному батальону Нерке-Вермландского и Эстгетского полков и два батальона Уппландского полка; на правом фланге – по одному батальону Кальмарского и Скараборгского полков и четыре батальона Лейб-гвардии пешего полка[608] (вместе с Лейб-гвардии пешим полком под командованием полковника Карла Магнуса Поссе следовал король Карл и находившиеся при нем лица из числа военного командования и ближайшего окружения). В результате: «… 14 знамен и штандартов от неприятеля наша ковалерия получила и многократно конницу неприятелскую збивала. Но всегда от пехоты неприятелская конница сикурс получала»[609]. Согласно некоторым свидетельствам, там, где шведские кавалерийские части отходили перед противником, шведская пехота открывала по русской кавалерии плотный и эффективный ружейный огонь, наносивший большие потери, что опровергает свидетельства о низком качестве ружейного пороха в войсках шведской армии[610]. Огневая поддержка пехоты позволяла расстроенным в рукопашной «рубке» шведским эскадронам отходить на фланги пехотной линии и перестраиваться, пока новые кавалерийские части вступали вместо них в бой, проходя через промежутки между пехотными батальонами. Русская же пехота не могла оказать другого содействия своей коннице, кроме ведения ружейного и артиллерийского огня из редутов, причем маневры русской кавалерии препятствовали пехоте вести интенсивный и непрерывный огонь по противнику, так как кавалерийские части перекрывали сектор обстрела. Именно в этот момент сказалась грубая оперативная ошибка царя Петра, который нарушил взаимодействие родов войск, пространственно отделив друг от друга пехоту и кавалерию русской армии, да еще и вынудив кавалерию вести бой на ограниченном пространстве в районе расположения полевых укреплений. Как признавал сам царь в официальной версии событий: «… а нам так скоро ис транжамента пехотою своей ковалерии выручить тогда было невозможно»[611].

В ходе продолжавшегося около часа боя русские драгунские полки начали приходить во все большее расстройство. По-видимому, командовавшие ими генералы Меншиков, Ренне и Бауэр также пытались отводить расстроенные кавалерийские части и заменять их свежими, используя в качестве поддержки систему редутов. Однако русской кавалерии, по причине недостаточной выучки, сложно было производить такие маневры организованно и не теряя порядка (поэтому, например, в рядах одного из шведских эскадронов оказались шесть русских драгун, по ошибке вставших во вражеское подразделение). В связи с развитием ситуации, царь, которому, по всей видимости, постоянно доносили о ходе кавалерийского сражения, послал Меншикову приказ отступать со всей подчиненной ему конницей мимо лагеря и занять позицию вблизи возвышенности, примыкающей к его северному фасу: «… дабы конные полки от баталии отвел и стал бы от ретранжемента царского величества к горе»[612].

Однако Меншиков, во-первых, не преминул намекнуть царю на его ошибку, указав, что без поддержки своей пехоты шведская кавалерия была бы разбита. В связи с этим он просил о подкреплении несколькими пехотными полками. Во-вторых, князь обратил внимание Петра на то, что невозможно отступать и выйти из боя, когда оба фронта находятся друг от друга на расстоянии «сорока сажен» (около 85 метров): «Ежели скакать направо кругом, то тем придается дерзости неприятелю, который сейчас же начнет преследовать прямо в тыл («за хребтами») и справиться будет невозможно»[613].

Кавалерийская схватка продолжалась еще около получаса, представляя атаки и контратаки с ожесточенной рубкой на палашах, которую шведы навязывали противнику вместо огневого боя, привычного русским драгунам. Под Меншиковым были убиты две лошади, и ему поступил вторичный приказ царя об отступлении, переданный через генерал-адьютанта. Однако Меншиков опять отказался его исполнить, мотивируя это тем, что после отступления кавалерии шведы смогут овладеть всеми редутами. Такой ответ показывает опасения русского командования, что после разгрома кавалерии и потери редутов царская армия окажется блокированной в своем укрепленном лагере. Тогда царь направил третий приказ об отступлении конницы, на этот раз генералу Бауэру, поскольку Ренне уже был ранен пулей в бок: «Того ради дан указ генералу-порутчику Боуру, дабы оной с ковалериею уступал вправо от нашего ретранжамента, дабы тем время получить к вывождению нашей пехоты из ретранжамента. Однако ж приказано оному крепко того смотреть, чтоб гора у оного во фланке, а не назади была, дабы неприятель не мог нашу ковалерию под гору утеснить»[614].

Генерал Рудольф Бауэр (Родион Боур, Rudolf Felix Bauer (Baur, Bour), немецкий офицер родом из Гольштейна, служил в датской, прусской и шведской армиях, затем перебежал к русским из осажденной Нарвы в сентябре 1700 года и в 1701 году поступил на русскую службу) выполнил полученный приказ и под его командованием русская кавалерия около 4.30–4.40 начала отступление от редутов. В соответствии с приказом царя, требовавшим разделить кавалерию на две группы, если неприятель будет ее преследовать, чтобы отходить в разных направлениях[615], основная часть русской кавалерии двинулась в сторону холма к северу от лагеря царской армии и к оврагу речки Побыванки, а небольшая группа во главе с Меншиковым укрылась в самом лагере.

Вместе с тем, по справедливому мнению П. Кротова[616], для кавалерии быстро войти в лагерь через узкие проходы было невозможно, тем более в условиях преследования со стороны противника, поэтому часть русских кавалерийских полков, вероятно, отступила не внутрь ретраншемента, а вдоль южного фаса русского лагеря под защиту полевых укреплений в районе севернее села Яковцы. В сам ретраншемент вошла только небольшая часть кавалерии, по-видимому, командный состав вместе с сопровождающими его отдельными подразделениями.

В связи с этим также существуют предположения по поводу Белозерского драгунского полка, что он входил в кавалерийскую дивизию генерала Бауэра, и принимал участие в бою в районе редутов, следовательно, там было не 16, а 17 русских кавалерийских полков. Затем Белозерский полк отступил от редутов в район к северу от Яковцов, где с самого начала битвы находились два отдельных эскадрона русской кавалерии – Козловский и Домовый графа Бориса Шереметева. Здесь Белозерский полк был использован для атаки на маленький отряд генерала Шлиппенбаха, производившего разведку к Яковцам в сторону южного фаса русского лагеря.

Александр Данилович Меншиков в ходе Северной войны доказал, что многолетнее непрерывное общение с иностранными военными специалистами сделало его достаточно опытным и грамотным военачальником (хотя английский посол Витворт в своем донесении от 17 сентября 1708 года так охарактеризовал его военные способности: «Для военного дела он не обладает ни знанием, ни опытностью, ни способностью научиться чему-нибудь, ни храбростью в деле, что ясно выразилось в недавнем беспорядочном отступлении от Вислы к Днепру, которое мало позволяло рассчитывать на то, чтобы русские стали защищать свою страну так хорошо, как они защищают ее теперь»). Ко времени Полтавской битвы Меншиков успел принять участие в овладении несколькими прибалтийскими крепостями шведов, однако, что гораздо более важно, фактически единолично командовал союзными русско-саксонско-польскими войсками в сражении при Калише.

После отступления русской армии из Гродно и ее сосредоточения в районе Киева царь Петр решил поддержать оставшегося в одиночестве против шведов саксонского курфюрста и польского короля Августа II и отправил в Польшу кавалерийский корпус из 20 тыс. драгун и 20 тыс. иррегулярной конницы казаков и калмыков под общим командованием князя Меншикова[617]. Меншиков соединился с войсками Августа в Люблине, где ими было решено уничтожить обсервационный корпус шведского генерала Арвида Мардефельта (Мардефельдт, Arvid Axel Mardefelt, умер в Литве в мае 1708 года во время похода в Россию), оставленный Карлом XII в районе Познани у города Калиша (Kalitz, польск. Клиш) и насчитывавший около 27 тыс. человек и 10 орудий (3 тыс. солдат и офицеров пехоты и 4 тыс. драгун – в основной части наемники, завербованные из числа военнопленных, а также около 20 тыс. человек союзной шведам польской кавалерии под командованием коронного гетмана Юзефа Потоцкого[618]). В союзном русско-саксонско-польском войске к началу сражения было около 34 тыс. человек и 17 орудий (8,7 тыс. русских драгун, до 6 тыс. иррегулярной конницы донских казаков и 4 тыс. калмыков, 15 тыс. польских и саксонских кавалеристов[619]).

18 октября 1706 года Меншиков и Август атаковали корпус Мардефельта, который занимал укрепленную позицию, прикрываемую рекой Просна и болотами (Мардефельт хотел заблаговременно отступить перед превосходящим противником, но затем остался на позициях, поддавшись уговорам гетмана Потоцкого, уверявшего в желании поляков дать бой русским). Вначале Меншиков вынудил противника покинуть свои укрепления, направив в его тыл иррегулярную конницу. Затем польско-саксонская кавалерия Августа II легко опрокинула союзную шведам польскую и литовскую конницу, которая, потеряв до тысячи человек убитыми и ранеными, частично рассеялась, а частично укрылась в обозе (где саксонцы впоследствии и взяли всех поляков и литовцев в плен). Одновременно русские атаковали основные силы шведов.

Боевое столкновение основных сил противников продолжалось около трех часов. Шведские драгуны выиграли бой с русскими кавалерийскими полками первой линии и начали их преследование, однако оказались отрезаны от своей пехоты частями второй линии и резервами и окружены. Шведская пехота выдерживала атаки русской кавалерии, построившись в каре, пока Меншиков не приказал части драгун спешиться и атаковать врага в пешем строю вместе с конными. В результате около 4 тыс. шведов были убиты, до 2,6 тыс. солдат и офицеров и сам генерал Мардефельт взяты в плен вместе с большинством союзных им поляков, а также захвачено три пушки, причем, собственные потери Меншиков указал как 84 человека убитыми и 324 ранеными[620] (по другим данным[621], в ходе боя погибли около 700 шведских солдат и офицеров, до 1800 человек сдались в плен, а остальные дезертировали и разбежались, однако вскоре все шведские военнопленные были переданы курфюрсту Августу, а тот отпустил их, следуя положениям Альтранштадтского договора). Князь Меншиков лично руководил ходом сражения и получил ранение.

Как видно, было бы неверным априори считать ошибочным мнение такого командира, хорошо зарекомендовавшего себя в области тактики кавалерийских действий, как Меншиков. Однако приказ царя об отступлении конницы, в противовес желанию князя продолжать бой, Е. Тарле объявляет гениальным решением, благодаря которому шведская кавалерия, подвергшаяся в ходе преследования русских сначала огню из редутов, а затем обстрелу из укрепленного лагеря, потеряла свой наступательный порыв, «выдохлась»[622]. Кроме того, проход шведов через редуты якобы поставил их перед необходимостью принять бой со всей русской армией и тем самым обеспечил царю более полную победу.

В действительности, вероятнее, что в результате отступления была деморализована и «выдохлась» не шведская, а та часть русской кавалерии, которая сражалась в районе редутов. Поэтому на завершающем этапе битвы русское командование уже не использовало четыре из десяти кавалерийских полков, активно задействованных в бою на указанном участке (Азовский, Ново-Троицкий, Рязанский и Тверской драгунские полки), передав их под командование генерала Григория Волконского и направив в район расположения конницы гетмана Скоропадского. Причем в официальной русской версии событий специально оговорено, что к гетману Скоропадскому были посланы «… генерал-маеор Волконской с 6 полками драгун, которые все на бою генеральном не были»[623].

Относительно более полной победы, – сам Тарле приводит следующую информацию. Когда на втором этапе боя царь выводил армию из укрепленного лагеря, то он опасался, что шведы, оценив многочисленность русских сил, отступят через Малобудищенский лес: «… и ежели вывесть все полки, то неприятель увидит великое излишество и в бой не вступит, но пойдет на убег»[624]. Поэтому Петр решил оставить значительную часть войска в лагере (11 пехотных батальонов, не считая 2 батальона Каргопольского полка, приданных для обслуживания армейской артиллерии). Соответственно, такой неопределенной ситуации легко можно было избежать уже в самом начале битвы, навязав шведам главный бой в районе редутов и подкрепив кавалерию Меншикова пехотой. В условиях тесного соприкосновения с противником королевская армия уже не смогла бы отступить, и шведам пришлось сражаться с главными силами русской армии в намного более невыгодных условиях – внутри системы вражеских укреплений, чем это произошло при действиях русских войск по планам царя.

С точки зрения В. Молтусова, решение царя Петра ввести кавалерию в бой в районе редутов диктовалось тем, что наступление шведов в итоге все-таки оказалось неожиданным для русских, вследствие чего потребовалось время для приведения в боевую готовность войск в укрепленном лагере; как только эти войска были построены в боевой порядок, царь отправил Меншикову приказ постепенно («помалу») вывести кавалерию из боя и отступить под прикрытие артиллерии в русском лагере, причем вся ситуация никак не была предусмотрена планами русского командования, так что решения принимались исходя из развития оперативной обстановки[625]. Отказ царя направить Меншикову подкрепление в виде пехотных частей из укрепленного лагеря объяснялся объективной оценкой царем низких боевых качеств русской кавалерии, зная которые, Петр I строго требовал в своих инструкциях 1708–1712 годов: «Если кавалерия от неприятеля прогнана будет, то надобно, чтобы она уступала к инфантерии, чтобы, там собравшись построиться в ордер де баталии», «…кавалерия при неприятельской атаке обязана каждый раз отступать… для присоединения к пехоте». Кроме того, русское командование было введено в заблуждение отвлекающей атакой волохов со стороны Яковцов и опасалось атаки противника из Яковчанского леса. Вместе с тем приказ коннице отступить к северу от лагеря имел и дополнительную цель – «подвести» преследующую русских шведскую кавалерию под огонь артиллерии, размещенной на лагерном ретраншементе.

Тем не менее, в любом случае, не менее важным обстоятельством, относящимся к действиям русской кавалерии в районе редутов, на которое не обращают внимание российские историографы, является то, что благодаря решениям царя Петра перед шведской армией открывались новые варианты продолжения боевых действий, причем даже с определенной вероятностью успеха.

Приказ царя об отступлении кавалерии от редутов привел к тому, что незначительная часть этих сил во главе с Меншиковым отошла в лагерь русской армии, около трети отступило под защиту укреплений севернее Яковцов, а основная масса русской кавалерии под командованием Бауэра двинулась мимо западного фаса лагеря на север, в направлении холма, отделяющего овраг речки Побыванки от крутого склона, обрывающегося к Ворскле.

Шведская кавалерия начала преследование, которое, по свидетельствам шведских очевидцев, заставило русскую конницу, вначале организованно отступавшую с арьергардными боями, обратиться в бегство. Русская кавалерия, прикрывавшая редуты и по численности почти не уступавшая шведской, теперь была «сбита» с поля боя. По мнению П. Энглунда, шведам представилась возможность разгромить большую часть царской кавалерии и тем самым надежно обеспечить последующий штурм укрепленного лагеря русской армии, но эта возможность оказалась упущена, поскольку преследование остановил приказ фельдмаршала Реншельда[626].

Приказ был отдан кавалерии обоих флангов, но активное преследование вели только правофланговые кавалерийские части под командованием генерала Крейца – семь рейтарских и драгунских полков. На левом фланге семь других кавалерийских полков, которыми командовал генерал Гамильтон, вообще не участвовали в погоне за противником. После отступления русской конницы части этой кавалерийской группы обошли редуты с северо-запада и медленно продвигались к вражескому лагерю через Малобудищенский лес юго-восточнее деревни Малые Будищи, полностью оторвавшись от своей пехоты[627].

С другой стороны, мчавшиеся вслед за противником кавалерийские полки Крейца, никакими устными приказами было не остановить, так как стремительно атакующая большими массами кавалерия становится полностью неуправляемой. Пыль и пороховой дым, топот копыт, крики отдельных людей и конское ржанье, грохот выстрелов и лязг оружия – все это исключает для командиров возможность управлять тысячами кавалеристов, быстро преследующих противника. В связи с этим наиболее достоверными выглядят те свидетельства, что шведские драгуны и рейтары были остановлены вражеским артиллерийским огнем при движении мимо русского укрепленного лагеря. В результате пушечных залпов в шеренгах ближайших к ретраншементу эскадронов падали всадники и лошади, убитые или раненные ядрами и картечью. Соответственно следующие за ними конники, чтобы не споткнулись их лошади, были вынуждены отворачивать влево от возникающих препятствий, наперерез движению более удаленных от лагеря эскадронов, которые, избегая столкновения, в свою очередь также должны были уклоняться к левому флангу. Это вынужденное изменение направления движения шведской кавалерии, по-видимому, сначала приостановило преследование, а затем привело к его окончательному прекращению. Уклоняясь от артиллерийского огня из русского лагеря, преследовавшие противника шведские кавалерийские части стали смещаться к северо-западу и группироваться на восточной опушке Малобудищенского леса в районе села Тахтаулово. Здесь к ним присоединилась и левофланговая кавалерийская группировка генерала Гамильтона.

(По некоторым данным, при выходе в район деревни Малые Будищи эту группировку атаковала иррегулярная казацкая конница гетмана Скоропадского, усиленная отрядом калмыков, что задержало на левом фланге два батальона Вестманландского пехотного полка (швед. Västmanlands Regemente), помешав им соединиться с основными силами пехоты[628]. По-видимому, скорее здесь имела место имитация нападения, чем реальная атака. Согласно утверждениям шведских источников, по пути через Малобудищенский лес солдаты и офицеры Сконского драгунского полка встретили каких-то депутатов от казацких частей гетмана Скоропадского, предложивших шведам, что казаки перейдут на их сторону, но предложение так и осталось без внятного ответа из-за нежелания шведских командиров брать на себя какую-либо ответственность[629].)

Как видно, чтобы в полной мере воспользоваться отступлением русской конницы, шведам требовалось преследовать ее на возможно большее удаление от русского лагеря, на что была способна только их левофланговая кавалерия, которая вместо этого уклонилась к Малобудищенскому лесу при обходе редутов. Вместе с тем в ходе преследования противника эта часть кавалерии могла попасть под удары со стороны еще не задействованной царем кавалерийской группировки, дислоцированной в районе русского лагеря – 13 драгунских полков под командованием генералов Григория Волконского и Александра Волконского, а также иррегулярной конницы из района Осьмачки – Тахтаулово. Кроме того, увлекшись преследованием, половина шведской кавалерии вообще покинула бы поле боя на неопределенное время. Учитывая, что правофланговая кавалерия попала под артиллерийский огонь и была временно дезорганизована, остановка преследования, во-первых, была в целом оправдана обстановкой. Во-вторых, приказы Реншельда вряд ли повлияли в данном случае на развитие оперативной ситуации, поскольку она непосредственно определялась ходом боя, а не управленческими решениями командования. Другое дело, что в дальнейшем фельдмаршал все-таки не позволил шведам воспользоваться тем объективным преимуществом, которое предоставило им отступление большой части русской кавалерии, а именно ее временной небоеготовностью, связанной с необходимостью заново собраться и построиться на новых исходных позициях. По мнению А. Констама, основная масса отступавшей от редутов русской кавалерии бежала через все поле перед лагерем царской армии и даже пересекла овраг речки Побыванки, и только за оврагом русские драгунские части начали постепенно останавливаться, поэтому генерал Бауэр приступил к их сбору и перегруппировке лишь около 5.30 утра[630].

По мнению В. Молтусова, отступление русской кавалерии было организовано в поэскадронном порядке, на расстояние 3–4 версты до Побыванки, и продолжалось 15–20 минут с учетом замедления, вызванного необходимостью перемещения конной артиллерии; при этом арьергардные части, отойдя к Побыванке, развернулись и контратаковали тех шведских кавалеристов, которые продолжали преследование несмотря на артиллерийский огонь из лагеря царской армии[631]. Главная задача русского командования на данном этапе была выполнена – кавалерия отведена за лагерь и сохранена для дальнейшей борьбы.

Дискуссионный вопрос по поводу того, насколько организованно отступила из района редутов русская кавалерия, несколько проясняют два документа, опубликованные в работе П. Кротова: «Табаль войску русскому» и «Ведомость нижеписанных драгунских полков, которые были при Полтаве: сколко ундер-офицеров, капралов и драгун было на баталии и что ис того числа побито и затем ныне при полках». Сравнительный анализ этих источников информации показывает, что зафиксированный после Полтавской битвы списочный состав кавалерийских полков, развернутых в боевом порядке главных сил русской армии, существенно превышал реальную численность этих полков на момент их непосредственного участия в битве. Так, 18 кавалерийских полков, задействованных в полевом бою с противником на завершающем этапе битвы, уже после ее окончания насчитывали по списку немногим менее 15,2 тыс. солдат и офицеров, тогда как перед окончанием битвы в боевых порядках этих же частей имелось в наличии всего 12,2 тыс. военнослужащих[632]. Поскольку в боевой порядок были включены и те полки, которые уже участвовали в боевых действиях в районе редутов, а затем отступили к северу от русского лагеря, то, вероятно, столь существенное различие в списочном и наличном составе объясняется отсутствием части их солдат и офицеров, рассеявшихся по окрестностям поля битвы при беспорядочном отходе русской кавалерии от редутов за речку Побыванку. После окончания Полтавской битвы большая часть этих военнослужащих вновь возвратилась в ряды своих полков.

§ 4.4. Атака лагеря русской армии шведской пехотой

В это же время, около 5.00, после прохода через линию редутов два батальона шведской пехоты с левого фланга двинулись на север вдоль опушки Малобудищенского леса вместе с конницей левого фланга, а четыре батальона из центра и шесть правофланговых батальонов из четвертой колонны генерала Андерса Лагеркруны, остававшиеся под общим командованием генерала Левенгаупта, вышли к южному фасу русского лагеря (в шведских источниках утверждается, что Вестманландский, Эстгетский и Уппландский полки (всего пять батальонов) взяли штурмом два русских редута из продольной линии шести укреплений[633], но русскими это опровергается, что выглядит более правдоподобным, учитывая отрицательные результаты штурма одного редута группой генерала Рооса из шести батальонов; тем не менее, по данным В. Молтусова, два редута, занятые полком псковских стрельцов численностью 705 солдат и офицеров под командованием полковника Матвея Неклюдова, были атакованы шведами, но без результата[634] – вероятно, шведам удалось захватить редан между двумя центральными редутами продольной линии, который вместе с обоими укреплениями обороняли стрельцы полковника Неклюдова). К этим силам присоединились Реншельд и Карл XII со свитой, которые приказали Левенгаупту начать атаку русского лагеря. Шведская пехота, построившись под обстрелом с тыла – из близлежащих редутов, и фронта – из лагеря, попыталась по пересеченной местности атаковать юго-западный угол ретраншемента, когда была остановлена новым приказом Главного командования и направлена на соединение с кавалерией к северо-западу, в сторону ложбины, находившейся у восточной опушки Малобудищенского леса, через овраг от села Тахтаулово. Позже Левенгаупт утверждал, что эта непонятным образом прерванная атака, если ее довести до конца, могла бы привести к бегству из лагеря всей русской армии[635].

По воспоминаниям шведского генерала, он заметил сильное движение на южной стороне лагеря, которое показалось ему подготовкой русской армии к общему отступлению. Однако еще около 4.00 утра, когда русская кавалерия атаковала шведов в районе редутов, царь приказал вывести из лагеря 23 батальона, 10 из которых встали в две линии с южной стороны ретраншемента, а 13 – с северной[636]. По-видимому, Петр решил облегчить маневрирование силами внутри и снаружи укреплений и приготовить артиллерийские средства для отражения атаки противника: «… ис транжамента на обе стороны выведена на фланки пехота для того, ежели б неприятель атаковал транжамент, чтоб свободно из оного стрелбе быть мочно было, а выведеным на стороны со флангов оного атаковать»[637]. Кроме этого, возможно, русское командование все-таки намеревалось направить часть пехоты на помощь своей кавалерии, бившейся в районе редутов. Вместе с тем остается не установленным, какие действия предпринимали 10 русских батальонов на южной стороне лагеря во время его атаки со стороны 10 шведских батальонов под командованием Левенгаупта. Русские источники свидетельствуют о сильном орудийном огне царской артиллерии, однако не упоминают, что пехота пыталась отразить шведов ружейным огнем, тем более что она могла при этом мешать артиллерии, закрывая от нее неприятеля. Учитывая опыт битвы под Лесной, когда русские части при попытке шведов атаковать их холодным оружием укрывались в лесу, то, вероятно, приближение противника заставило эти 10 батальонов спешно уйти обратно в лагерь под защиту укреплений и артиллерии, а их отступление и было принято Левенгауптом за общее движение всей армии противника. Во всяком случае, согласно свидетельству генерала Алларта, атака шведской пехоты на лагерь оказалась неожиданной для русского командования[638].

Тем не менее, эта атака прекратилась по самой очевидной причине – невозможности захватить русский лагерь под огнем защищавшей его сильной артиллерии. Царский генерал Яков Брюс (James (Jacob) William Bruce, в будущем генерал-фельдцейхмейстер) подпустил шведов на дальность картечного огня (200–300 шагов, около 150–200 метров), а затем приказал открыть огонь из всех тех орудий, установленных на ретраншементе, в секторе обстрела которых оказались вражеские батальоны.

Всего русская армия под Полтавой располагала следующими артиллерийскими средствами: полковых 2-фн и 3-фн пушек и 18-фн гаубиц кавалерийских частей – 13 стволов, а также 6-фн мортирки, крепившиеся на лафетах трехфунтовых пушек – 4 ствола; полковых 3-фн пушек линейных пехотных частей – 37 стволов; полковых 3-фн пушек и 18-фн гаубиц гвардейских пехотных частей – 21 ствол (по другим данным, четыре пехотных полка так называемой «гвардейской бригады» имели 20 трехфунтовых орудий, но Астраханскому пехотному полку была придана еще одна трехфунтовая мортира, крепившаяся на конно-вьючном седле для перевозки и ведения огня с лошади[639]); полевых 6-фн мортир на базе 3-фн орудий – 20 стволов (эти орудия разработки военного инженера Василия Корчмина представляли усовершенствованные трехфунтовые полковые пушки, поэтому имели собственные станки-лафеты и могли вести огонь как ядрами и картечью, так и шестифунтовыми гранатами); полевых легких 3-фн пушек – 13 стволов; полевых средних 8-фн пушек – 12 стволов; полевых тяжелых 12-фн пушек – 2 ствола; одна 20-фн и одна 40-фн гаубицы; две 40-фн и одна 20-фн мортиры[640] (в связи с недостаточной информацией о принадлежности и участии в боевых действиях, остаются неучтенными еще около 40 мортирок 6-фн калибра, которые крепились на лафеты трехфунтовых полковых и полевых орудий, а также десятки больших и малых полуфунтовых пушечек, устанавливавшихся группами (батареями) в один или два ряда на специальных станках для ведения залпового огня, разработанных под руководством французского военного инженера, валлонца по происхождению, полковника Леметра д’Со (Lemestre de Sault)). Из этого большого артиллерийского парка, насчитывавшего 127 пушек, гаубиц, мортир и мортирок, все имевшиеся 13 орудий и 4 мортирки кавалерии и 2 из 37 трехфунтовых пушек пехоты использовались для обороны редутов и поддержки располагавшейся там же кавалерии. Соответственно, для обороны лагеря царской армии осталось 108 орудий. В бастионах и реданах ретраншемента устанавливались 3-фн, 8-фн или 12-фн пушки, тяжелые гаубицы и мортиры: в угловых бастионах по три-четыре орудия, в линейных реданах – по одному-два, а на куртине по фронту размещались полковые пушки и мортиры. В связи с развитием оперативной ситуации в начале битвы, русское командование, вероятно, переместило всю полковую артиллерию на ретраншементы по западному и южному фасам лагеря. Поскольку протяженность каждого фаса составляла около одного километра, то на фланках ретраншемента с каждой из указанных сторон могло быть размещено до 36–40 полковых орудий, гаубиц и мортир, 6–7 тяжелых полевых орудий и гаубиц в двух угловых бастионах, от 5–10 (на западном фасе) до 9–18 (на южном фасе) легких и средних полевых орудий в линейных реданах.

Следовательно, фронтальный и косоприцельный огонь по наступающим с южного фаса шведским пехотинцам могло одновременно вести не более 60 орудий, из которых до 50 полевых и полковых трехфунтовых пушек, восемнадцатифунтовых гаубиц и шестифунтовых мортир, стрелявших ядрами на дистанцию 200 метров и картечью на 150 метров со скорострельностью до 5 выстрелов в минуту (при очень хорошей выучке канониров). Средние 8-фн полевые орудия русской армии, установленные на реданах ретраншемента, могли вести огонь на дистанцию свыше 500 метров, но они не обладали скорострельностью легкой полковой и полевой артиллерии, поэтому стреляли с темпом один выстрел в 2–3 минуты. Тяжелые полевые 12-фн орудия, гаубицы и мортиры имели еще более низкую скорострельность, хотя они могли простреливать огнем прямой наводкой и с закрытых позиций почти все видимое пространство вокруг русского лагеря, контролируя, таким образом, важнейшую дорогу из Полтавы на Петровку и Семеновку, проходившую в 200–250 метрах от западного фаса лагеря[641].

В то же время пехотинец, движущийся быстрым шагом, может за 5 минут преодолеть около полукилометра. Учитывая, что в условиях предрассветных сумерек прицельная дальность огня русской артиллерии снизилась, генерал Брюс приказал артиллерии дать первый залп с дистанции 300 шагов, то есть около 200 метров, которые шведская пехота могла преодолеть за 2 минуты. Отсюда, средняя и тяжелая артиллерия, установленная на угловом бастионе и линейных реданах ретраншемента южного фаса русского лагеря – 11–12 полевых орудий, не успевала произвести более двух залпов за то время, что требовалось шведам, чтобы достичь вражеских укреплений. Легкая полковая и полевая артиллерия царской армии за то же время могла произвести 10 залпов, то есть всего приблизительно 500 выстрелов, из которых половина картечью. При расположении артиллерии с плотностью 60 стволов на 1000 метров, то есть 1 орудие на 16–17 метров, что не очень высокий показатель, шведская пехота, казалось бы, располагала реальной возможностью приблизиться и атаковать ретраншемент, не понеся при этом критических потерь от артиллерийского огня.

С другой стороны, по воспоминаниям генерала Алларта, хотя огонь русской артиллерии был открыт с дистанции 200–300 шагов, шведская пехота выдерживала его около получаса, прежде чем отступить от русского лагеря[642]. Вероятно, что русские открыли артиллерийский огонь уже с предельной дистанции, как только масса шведской пехоты оказалась в зоне прямой видимости из лагеря, а на расстоянии 200–300 шагов все орудия перешли на стрельбу картечью. Такой вывод подтверждается данными о среднем количестве выстрелов полевой артиллерии – 15 выстрелов на каждое орудие, а также тем, что 8-фн и 12-фн орудия произвели по 38 % и 59 % выстрелов из этого числа, – картечью, с дистанции не более 200 метров[643].

Соответственно, большую часть из указанных Аллартом тридцати минут времени шведы выстраивали боевой порядок, находясь под обстрелом из вражеского лагеря, причем с близкой дистанции, а шведское командование собирало свои части, одновременно выясняя, где находится группа генерала Рооса, и только затем была предпринята попытка атаковать укрепления противника. Это подтверждается и свидетельствами очевидцев – переход в атаку пехоты был задержан тем, что гренадерский батальон Лейб-гвардии пешего полка под командованием капитана Либерта Русеншерны (Liebert Roosenstjerna) оторвался от основных сил и блуждал по полю перед русским лагерем, а кроме того, пушечным ядром было разбито дышло в носилках короля и пришлось на месте производить их ремонт[644]. Когда же шведы наконец двинулись к лагерю противника, части и подразделения вновь перемешались и задержались на месте под вражеским огнем из-за необходимости обходить узкую и глубокую промоину.

Таким образом, именно данная задержка, вызванная дезорганизацией шведской пехоты после прорыва через систему редутов, позволила русским, во-первых, нанести противнику ощутимые потери артиллерийским огнем, а во-вторых, подготовиться к обороне своего лагеря. Для этого, по некоторым данным, вдоль южного фаса лагерного ретраншемента были сосредоточены пехотные дивизии генералов Алларта и Меншикова, построенные в два ряда батальонов – во втором (внутреннем) ряду батальоны дивизии Меншикова (дивизией в тот момент командовал генерал Ренцель, и ее полковая артиллерия – 10 пушек – также произвела около трети выстрелов картечью, хотя она все время битвы находилась в ретраншементе), а в центре лагеря выстроились два полка Лейб-гвардии и Ингерманландский полк[645]. Следовательно, немногочисленная шведская пехота, хотя бы ей и удалось под ружейно-артиллерийским огнем преодолеть ров и вал или ворваться в лагерь по проходам, получала возможность овладеть укреплением лишь в том случае, когда русская пехота поддастся панике и начнет сама разбегаться в разные стороны перед шведами. Определенная вероятность такого развития событий существовала при условии внезапной атаки, но промедление с нападением на лагерь свело эту вероятность успеха к минимуму, даже если бы шведы стойко выдержали огонь вражеской артиллерии.

В действительности, хотя для отражения атаки, по-видимому, было задействовано немногим более половины всех орудий, находившихся в русском лагере, но эффективность их огня оказалась настолько высока, что шведская пехота была остановлена на расстоянии примерно 30 саженей (около 64 метров, поскольку 1 сажень составляет немногим более 2,1 метра), от лагерного ретраншемента: «… тогда неприятель получил наш транжамент во фланку себе, к которому на левой угол генерал Левенгопт с пехотою гораздо приближился, а имянно саженях в 30-ти, но оттуды ис пушек отбит»[646]. При подходе к ретраншементу шведы попали под такой эффективный артиллерийский обстрел, что Кальмарский и Уппландский полки после одного залпа потеряли убитыми и ранеными до половины своего состава[647] (этими частями командовали полковники Густав Ранк (Gustav Ranck) и Густав Штернхек (Штернхук, Gustav Stiernhöök), которые оба погибли в Полтавской битве. – П. Б.). Тяжесть потерь, понесенных в результате неоправданно долгого нахождения под огнем неприятельской артиллерии, вынудила шведское командование прекратить атаку. Всего через 45 минут после выхода в предполье русского лагеря шведской пехоте пришлось начать отход на северо-запад, в сторону села Тахтаулово[648]. После этого маневра между группой генерала Рооса и лагерем царской армии не осталось никаких шведских сил, что и позволило русским около 6 часов утра произвести успешную вылазку и уничтожить отставшие вражеские части.

По нашему мнению, это был один из решающих эпизодов Полтавской битвы. Умело использовав взаимодействие пехоты и кавалерии при прорыве через систему вражеских редутов, опрокинув и прогнав с поля битвы половину конницы противника, шведы вплотную приблизились к решению главной оперативно-тактической задачи. Они атаковали русский лагерь достаточно крупными силами – до 5 тыс. солдат и офицеров, которые вынудили отступить 10 пехотных батальонов неприятеля, что, несомненно, должно было вызвать в царском лагере дезорганизацию и беспорядок. Фронт боевого порядка шведского построения был примерно равен протяженности открытого с поля участка южного фаса русского лагеря, так что дополнительное усиление для шведов было бы просто излишним по условиям местности. Главные силы русских оставались заперты внутри лагеря, а шведская кавалерия прикрывала свою пехоту от удара с открытого фланга. Однако долгожданная атака окончилась неудачей.

Возможно, генерал Левенгаупт не проявил достаточной настойчивости в организации этой атаки. На заключительном этапе битвы, когда те же десять шведских батальонов атаковали всю царскую пехоту, выведенную из лагеря, по ним с предельной дистанции открыло огонь 58 двухфунтовых, трехфунтовых и восемнадцатифунтовых полковых пушек и гаубиц и 24 шестифунтовых мортиры и мортирки. Однако восемь шведских батальонов из десяти выдержали этот обстрел и довели свою атаку до штыкового боя, опрокинув часть русских батальонов первой линии.

По утверждению А. Констама, атака шведской пехоты на русский лагерь была остановлена фельдмаршалом Реншельдом в связи с необходимостью для пехоты обходить под огнем противника водосток в 100 метрах к югу от русского лагеря[649] (вероятно, Констам имеет в виду один из оврагов на опушке Яковецкого леса, по заболоченному дну которого протекал мелкий ручей, входивший в сеть водостоков, связанных с поймой реки Ворсклы. – П. Б.). Фельдмаршал решил отвести пехоту к Малобудищенскому лесу, чтобы согласно первоначальному плану осуществить скоординированное с действиями кавалерии нападение на лагерь с северо-западного направления, где рельеф местности не создавал препятствий для атаки, а вражеские укрепления были менее развиты с точки зрения плотности размещения артиллерии.

Вместе с тем, по нашему мнению, следует признать, что шведы потерпели неудачу не просто из-за неблагоприятного стечения обстоятельств или особенностей местности. Система редутов полностью себя оправдала, так как фронтальный прорыв мимо этих укреплений дезорганизовал и существенно ослабил шведскую армию, а русская артиллерия с самого начала крайне удачно проявила себя в битве, поскольку вначале вынудила шведскую кавалерию прекратить преследование разбитой русской конницы, а затем сорвала атаку шведской пехоты на лагерь русской армии. Таким образом, шведское командование могло только сожалеть о своем опрометчивом решении пренебречь обходными маневрами и прорываться прямо через вражеские полевые укрепления. Кроме того, оно с опозданием убедилось в силе вражеского артиллерийского огня, хотя и Карлу XII, и Реншельду нетрудно было это предвидеть еще до боя, исходя из одного только количества орудий противника, сосредоточенных им для обороны своего лагеря. Теперь обстановка вновь требовала от короля и его фельдмаршала корректировки первоначального оперативного плана действий, который, в принципе, был уже выполнен, но успеха шведам так и не принес.

Глава 5. Битва под Полтавой (второй этап)

§ 5.1. Пассивность шведского командования. Выдвижение из лагеря и построение главных сил русской армии

Около 5.30–6.00 шведские пехотные и кавалерийские части начали подходить к восточной опушке Малобудищенского леса, где они могли укрыться от огня вражеской артиллерии в низменной и местами заболоченной долине, проходившей вдоль лесной опушки в сторону оврага речки Побыванки[650]. Прибывшее сюда же шведское командование стало обсуждать план дальнейших действий. Поскольку развитие ситуации ясно показало, что с имеющимися у шведов силами русский лагерь штурмом не взять, то в Пушкаревку отправили генерал-адъютанта подполковника Андерса Гилленклу (Юлленклу, Anders Gideon Gyllenclöu), который должен был привести резервные части и артиллерию[651]. Из этого следует, что Карл и Реншельд решили отложить штурм до второй половины дня, если не до вечера, поскольку для прибытия артиллерии и ее размещения требовалось много часов. Кроме того, многочисленные вестовые, немецкий вербованный драгунский полк под командованием полковника Нильса Ельма (Хельм, Nils Hjelm) и Вестманландский пехотный полк генерала Акселя Спарре (фактически полком командовал участник битвы под Лесной подполковник Карл Синклер (Carl Anders Sinclair)) были направлены для присоединения отставшей группы генерала Рооса. Остальные силы шведов начали располагаться с целью нападения на вражескую кавалерию, перегруппировывавшуюся к северу от царского лагеря[652].

Приблизительно до 7.00 русское командование наблюдало за противником и решало задачу по уничтожению группы Рооса, пока не предпринимая никаких действий против главных шведских сил. Инициатива в эти минуты по-прежнему принадлежала шведам, однако ни Карл, ни Реншельд не использовали драгоценное время для принятия и воплощения в жизнь каких-то кардинальных решений, отвечающих сложившейся ситуации. Вместе с ними ни один из высших шведских офицеров в это время не смог или не захотел объективно оценить обстановку и довести свое мнение до руководства армии.

Король и фельдмаршал планировали продолжить бой, хотя, учитывая отделение шести батальонов генерала Рооса и потери, понесенные во время прохода через систему редутов, от шведской пехоты осталось около 4–4,5 тыс. солдат и офицеров[653] (чтобы компенсировать недостаток пехоты, король вначале принял решение спешить часть драгун, но потом, в силу развития обстановки, это решение было отменено[654]). К 8.00 уже поступили известия, что группа Рооса отрезана, а затем и атакована русскими[655], что исключило возможность оперативно соединиться с этими частями. Конница также понесла потери (учитывая общие потери кавалерии в битве, по-видимому, до 1 тыс. рейтар и драгун). Иррегулярная конница – союзные шведам казаки – к тому моменту, вероятно, уже рассеялась, вследствие чего шведы были лишены возможности ведения ближней разведки и наблюдения за противником. Все части и подразделения были расстроены и требовали организации, однако число убитых и раненых среди офицеров оказалось очень велико, что затрудняло приведение войск в порядок. Подкрепления – весьма незначительные – способны были прибыть на поле битвы только через продолжительное время, причем противник мог так же отрезать и атаковать их, как ранее группу генерала Рооса.

В данной обстановке единственно верным решением для шведов видится отступление либо нестандартные, неожиданные для противника действия. Однако для осуществления таких действий, даже если бы командование сумело их изобрести, шведам требовалась оперативная пауза, чтобы присоединить подкрепления, окончательно установить судьбу отрезанных подразделений, привести в порядок наличные части, расположить силы и средства в соответствии с новыми планами.

В этих условиях фельдмаршал Реншельд и Карл допустили еще одну грубую ошибку, в очередной раз неадекватно оценив противника, хотя русские своими действиями против группы Рооса уже продемонстрировали активность и наступательность. Шведское командование продолжало по-прежнему рассчитывать на пассивность неприятеля и ожидало, что свободно располагает инициативой, имея ничем не ограниченный запас времени. Однако в период с 7.30 до 8.00 наблюдатели несколько раз сообщили, что русские солдаты выходят из лагеря. Теперь от Реншельда и короля потребовалось в условиях дефицита времени быстро и определенно решить, что делать – отступать или принять бой с главными силами врага, а также определить, как тактически построить полевую битву.

Характерно, что, по свидетельствам очевидцев, даже в этот критический момент шведское руководство не рассматривало вариант отступления[656]. Шведские солдаты оказались заложниками психологических особенностей личности своего короля. Однако для продолжения битвы в условиях подавляющего превосходства противника в живой силе и артиллерии требовались нестандартные тактические приемы.

По мнению А. Констама, в сложившейся ситуации русское командование должно было опасаться, что шведы движением своей кавалерии вдоль южного склона оврага речки Побыванки отрежут от лагеря сосредоточенную на северном склоне оврага русскую конницу под командованием Бауэра, а затем пехотой атакуют укрепленный лагерь с его северо-западного угла[657]. В силу скученности заблокированная в лагере русская пехота не сможет оказать должного сопротивления этой атаке, поэтому шведы имеют возможность ворваться в лагерь и вновь одержать победу, аналогичную победе под Нарвой.

По мнению В. Молтусова, поскольку северная сторона ретраншемента русского лагеря была открыта со стороны поля, наименее укреплена и слабо защищена артиллерией, то шведское командование должно было выбрать для следующей атаки на лагерь именно северо-западное направление[658].

Тем не менее, вопреки таким гипотетическим рассуждениям, царь Петр в этот момент был озабочен тем, как бы шведы не сбежали с поля боя. Пока основные силы шведской армии стояли «… в логовине у лесу без действия», Петр I, так же неверно оценивавший ситуацию, как и шведские военачальники, посчитал, что противник собирается отступать: «Неприятель стоит близь лесу и уже в великом страхе…»[659]. Около 6.30–7.00 («высходе 6 часа») Петр приказал выводить в поле пехоту и полковую артиллерию. Выход войск прикрывали батальоны, вновь развернутые к югу и северу от лагеря (пехота, выведенная к северу от лагеря, по-видимому, так и оставалась на месте с 4 часов утра).

Это намерение царя быстрее реализовать желанную возможность раздавить ослабленного и многократно уступающего ему в силах и средствах противника, пока он не успел сбежать с поля битвы, с точки зрения В. Молтусова: «… говорило о тонком видении ситуации, чутье и гибкости руководства, осознавшего недостаточность активной обороны»[660].

Всего русскими были выдвинуты следующие силы (примерный перечень и порядок расположения российских полков указаны в схематическом «Ордере дебаталии войск российских и свейских», на гравированном плане Полтавской баталии, выполненном в Нидерландах Я. Кайзером по заказу правительства Петра I)[661].

Вдоль западной стороны лагерного ретраншемента встали 42 батальона в составе 14 пехотных полков из дивизий генералов Алларта и Репнина (включая 3 гренадерских полка), а также 2 пехотных полка и 2 полка Лейб-гвардии (в составе так называемой «гвардейской бригады»)[662]. Пехоту построили в две линии, одна за другой на расстоянии около 100 метров. Первую составляли 24 батальона, а вторую – 18, каждый из батальонов в пяти шеренгах, всего до 22 тыс. солдат и офицеров списочного состава, из которых в первой линии – около 13 тыс. солдат и офицеров пехоты, а во второй – 9 тысяч (в том числе в 4 полках гвардейской бригады (гвардейские Преображенский и Семеновский, Ингерманландский и Астраханский) имелось 8505 чел., 3 полках гренадер – 2126 чел., 11 солдатских полках – 10 694 чел.)[663]. Таким образом, постоянно упоминавшиеся ранее данные о том, что на заключительном этапе битвы русское командование задействовало всего 18 тыс. солдат и офицеров, из которых около 10 тыс. в первой линии, а 7,5–8 тыс. – во второй линии боевого порядка, устарели и не соответствуют действительности.

Командующими офицерами являлись на левом фланге Людвиг Алларт (все 7 полков его дивизии были выведены в поле в составе двух бригад полковников Григория Чернышева и Виллима Феннинкбира, помощником Алларта являлся генерал Томас Беллинг (Веллинг, Белинк, Thomas Belling)), в центре – Аникита Репнин (в поле выведены 6 из 7 полков дивизии в составе двух бригад полковника Петера Ласи и бригадира Кристиана Пфейленгейма, помощником Репнина являлся генерал Джон Чамберс (John Chambers)), на правом фланге – Михаил Голицын (бригада из 4 полков и батальон гренадерского полка бригадира Йоахима д’Бука (Joachim Christian de Bueck), помощником Голицына являлся бригадир Яков Полонский).

При этом на левом фланге и в центре в первой линии по приказу царя были поставлены первые батальоны полков, а во второй – вторые, что некоторые исследователи оценивают как грубую тактическую ошибку, поскольку, учитывая действовавшие уставные положения, такое построение затрудняло полковому командованию управление и соответственно ослабляло устойчивость всего боевого порядка пехоты[664]. Штаб пехотного полка состоял тогда из трех офицеров: полковника, подполковника и майора, но функции полковника и его помощника – подполковника определялись довольно нечетко. Основное управление в бою и походе осуществлял майор, который через доклады сержантов следил за действиями полковых чинов и командовал перестроениями. В бою батальоны стояли по соседству, а майор занимал место в промежутке между ними, рядом с полковой артиллерией. В результате разделения полковых батальонов по разным линиям на удалении 100 метров друг от друга один из батальонов оставался без контроля и управления со стороны майора.

В действительности побатальонное разделение пехотных полков в эшелонах боевого порядка не было осуществлено в отношении всех пехотных частей. Так, Казанский и Псковский полки находились обоими батальонами в первой линии фронта, Нижегородский полк – во второй, гренадерский полк бригадира д’Бука был представлен только одним батальоном, занявшим место на правом фланге рядом с частями гвардейской бригады, а остававшийся в лагере один батальон Вологодского полка встал во второй линии на левом фланге. Вероятнее всего, русское командование специально не планировало особого разделения частей по эшелонам, и батальоны некоторых полков встали в разных линиях в связи с общим беспорядком, возникшим при выходе пехотных дивизий из лагеря на поле боя. Скученность войск и узость проходов в лагерном ретраншементе потребовали выстраивать подразделения друг за другом по мере их выхода за ограду, учитывая при этом необходимость сохранить запас места для следующих частей. Поэтому в первой линии оказалось 24 батальона, а во второй – 18, хотя линии можно было сделать равными по силе или распределить батальоны в другом соотношении, чтобы дополнительно освободить территорию для построения кавалерии. Недостаток пространства также обусловил тактическое решение об устройстве боевого порядка батальонов в пяти шеренгах, что увеличивало глубину и уменьшало фронт развертывания русской армии.

В соответствии с изданным в 1708 году «Учреждении к бою по настоящему времени», первые шеренги развернутых к бою батальонов русской пехоты состояли из пикинеров и фузилеров, поставленных через одного, которые держали пики (4–5-метровой длины) и ружья с примкнутыми багинетами в готовности к действию холодным оружием[665].

В небольших промежутках между батальонами располагались 24 полковые трехфунтовые пушки линейных пехотных полков (без оставленных в лагере 10 трехфунтовых пушек частей дивизии генерала Меншикова, 2 трехфунтовых пушек Белгородского полка, размещенных в системе редутов, и 1 трехфунтовой пушки Вологодского полка, приданной отряду пехоты генерала Ренцеля для операции против группы генерала Рооса[666]), 21 орудие гвардейской бригады и 20 приданных пехотным частям шестифунтовых мортир на базе трехфунтовых пушек. Общее управление огнем полковой и приданной пехотным частям артиллерии – всего 65 орудий и мортир – осуществлял Яков Брюс.

К правому флангу пехотных линий примкнули 9 драгунских полков, 3 конно-гренадерских полка и Генеральный эскадрон князя Меншикова – всего 7,7 тыс. солдат и офицеров, а на левый фланг боевого порядка перевели 6 драгунских полков – всего 4,5 тыс. солдат и офицеров[667] (поскольку после отступления драгунских полков от редутов около двух третей всей русской кавалерии оказалось сконцентрировано к северу от лагеря, то при последующем построении царской армии часть конницы пришлось переводить оттуда на юг позади выведенных в поле пехотных батальонов[668]). Кавалерией правого фланга командовал Рудольф Бауэр, левого фланга – Александр Меншиков. Вместе с кавалерийскими частями правого фланга следовали 13 орудий, перевозившиеся в конной упряжке.

В лагере в качестве резерва были оставлены 11 пехотных батальонов из частей дивизии генерала князя Меншикова вместе с полковой артиллерией – 10 трехфунтовых орудий[669], а также полевая артиллерия – 32 полевые пушки, гаубицы и мортиры армейского артиллерийского полка генерала Йоханна Гюнтера, назначенного комендантом лагеря (Иван Гинтер, Johann Günther, сын поручика шведской службы из Данцига, на русской службе с 1698 года, активный участник Северной войны, при формировании артиллерийского полка использовал жесткие методы борьбы с дезертирством, накануне Полтавской битвы по личному поручению царя производил разведку расположения противника, переодевшись казаком). Пехотой в лагере управляли два бригадира – Иов Абрахам (Jobst Christopher Abraham, из дивизии князя Меншикова) и Йоахим д’Бук. Для охраны, обслуживания и перемещения полевой артиллерии были выделены еще 2 батальона Каргопольского пехотного полка полковника Степана Стрекалова.

Общее командование армией в битве царь поручил фельдмаршалу Борису Шереметеву. Сам Петр I решил находиться вместе с войском в поле, чтобы: «… надзирать за всем Вашим начальствованием и быть готовым на сикурс во всех местах, где требовать будет опасность и нужда»[670].

Тем не менее, истинного командующего русской армией на поле боя показывает следующий эпизод. В ходе построения царь Петр приказал выделить из основной массы конницы, располагавшейся на правом фланге и за оврагом речки Побыванки, шесть драгунских полков (Азовский, Казанский, Ново-Троицкий, Рязанский, Санкт-Петербургский, Тверской драгунские полки, всего немногим более 4,1 тыс. солдат и офицеров[671]), чтобы передать их под командование генерала Григория Волконского. Эти части выдвинулись к Тахтаулово для поддержки расположившейся там иррегулярной конницы гетмана Ивана Скоропадского, а генерал Волконский получил указание: «…отойдя, остановиться и наблюдать неприятельское движение, и если увидят, что неприятель, не дав боя, пойдет на уход к войску малороссийскому, находящемуся при гетмане, ускорить в помощь к гетману Скоропадскому и генералу Долгорукову и о вступлении в сражение ожидать указа»[672].

Фельдмаршал Шереметев, поддержанный генералом Репниным, стал протестовать против сокращения сил кавалерии. Царь, который уже оставил в лагере часть пехоты, чтобы не отпугнуть неприятеля «великим излишеством», оставил эти возражения без внимания, лицемерно заявив: «Победа не от множественнаго числа войск, но от помощи божией и мужества бывает, храброму и искусному вожду довольно и равнаго числа…»[673].

В действительности это высказывание, вероятно, было сформулировано уже впоследствии, при подготовке официальной историографии Полтавской битвы, а тогда решение царя преследовало цель, во-первых, поставить под контроль перед решающим столкновением украинских казаков Скоропадского. Во-вторых, русские стремились прикрыть направление к северу от лагеря и ограничить маневр шведских частей, прежде всего, кавалерии. В-третьих, наличие русской конницы в районе Тахтаулово ставило под угрозу пути отхода шведской армии через Малобудищенский лес. В-четвертых, для размещения всей кавалерии на правом фланге боевого порядка просто не хватало места.

В связи с большим количеством войск, построение главных сил царской армии заняло более двух часов и закончилось около 9.00–9.30 утра[674] (по мнению А. Констама, выход из лагеря и построение русской пехоты длились по времени всего полчаса, начиная с 8.45–9.00, так что царские войска были готовы к бою около 9.30–9.45 утра 27 июня 1709 года[675]). При этом в процессе выхода из лагеря и развертывания русские войска были наиболее доступны и легко уязвимы для атаки. По-существу, решив вывести войска из лагеря, царь предоставил шведам последнюю возможность выиграть битву. На протяжении двух часов шведы могли воспользоваться сложившейся благоприятной ситуацией для того, чтобы атаковать русских, однако не сделали этого.

Пока русская пехота выходила из лагеря и строилась к бою, наблюдатели со стороны шведов неоднократно оповещали об этом свое командование. Эти донесения передавались Реншельду, но фельдмаршал не реагировал, утверждая, что сообщения ложны (все это время фельдмаршал руководил частными тактическими перегруппировками шведских войск, например, приказал 2-му батальону Нерке-Вермландского полка под командованием полковника Георга Врангеля выдвинуться к оврагу речки Побыванки, чтобы прикрыть левый фланг армии). Даже когда король попросил его проверить, что делает противник, фельдмаршал отказывался, заявляя, что русские не могут быть столь дерзкими[676]. Потребовалось подтверждение со стороны специально посланного Карлом лейтенанта драбантов Юхана Ертты (Johan Hjertta), пока Реншельд сам не выехал на возвышенность, убедился в достоверности информации, вернулся к королю, посоветовался с ним, и только затем шведская армия получила приказ на перестроение. Так, из-за гордости и предубеждения Реншельда шведы упустили около одного или даже полутора часов времени, и не использовали выгодное положение, начав ответные действия, по-видимому, только около 8.30 утра.

Узнав о выдвижении противника, король Карл предложил всеми силами кавалерии атаковать основную массу вражеской конницы на его правом фланге, включая те русские части, которые после первого этапа битвы отступили к оврагу Побыванки и там перестраивались. Благодаря решению царя Петра о выделении 6 драгунских полков в отдельную группу генерала Григория Волконского, численность правофланговой русской конницы (9 тыс. солдат и офицеров в 3 конно-гренадерских и 8 драгунских полках и Генеральном эскадроне князя Меншикова) приблизительно сравнялась с численностью шведской кавалерии, сосредоточенной к северо-западу от царского лагеря (см. на схемах). Расстояние между противниками, составлявшее около одного или максимум полутора километров, атакующая кавалерия преодолела бы за несколько минут. Соответственно огневое воздействие на нее со стороны артиллерии и пехоты русских, которые к тому же пока еще не были окончательно организованы и построены, сводилось к минимуму. Отсюда успех столкновения зависел целиком от качества конницы, которое у шведов было выше. Притом на первом этапе боя шведская кавалерия атаковала, а противник отступал, что должно было обеспечить шведским кавалеристам моральное преимущество над русскими. Вполне вероятный разгром русской кавалерии на правом фланге царской армии поставил бы под угрозу всю выведенную из лагеря и до конца еще не построенную русскую пехоту и сорвал планы царя Петра и его генералов.

Однако Реншельд отверг здравое предложение короля, посоветовав сначала нанести удар по пехотным батальонам русских[677]. Для этого было необходимо развернуть в боевой порядок свою пехоту, уже сильно деморализованную потерями от огневого воздействия противника и уменьшившуюся на треть после отделения отряда Рооса. Соответственно для организации атаки пехоты требовалось перестроиться всей шведской армии, причем часть кавалерии оставить на месте, а другую отвести на юг и поставить на правом фланге пехотной линии. Пехоте также нужно было переместиться южнее. В результате в самый удобный момент для стремительной кавалерийской атаки, пока русские части еще находились в стадии построения и перестроения, шведские войска начали обратное движение, в результате которого потребовалось снова приводить всю армию в боевой порядок. Причем добиться этого так и не удалось, поскольку помешали особенности местности и нехватка времени из-за начавшегося наступления противника.

Так, благодаря Реншельду, шведы утратили инициативу, дезорганизовали собственные силы, позволили русской кавалерии привести себя в порядок после отступления и сгруппироваться на флангах своей пехоты, а также упустили очередную возможность воспользоваться изначально ошибочным решением царя о разделении кавалерии и пехоты и сосредоточении основной массы последней внутри укрепленного лагеря. Король Карл, никогда ранее не терявший управления войсками и не упускавший инициативу в бою, согласился с предложением фельдмаршала, то есть фактически безучастно позволил событиям развиваться под диктовку противника. По-видимому, ранение отняло у короля и волю, и энергию проводить в жизнь собственные замыслы, и он только старался подбодрить солдат, приказывая везти себя рядом с основной массой пехоты.

Если проанализировать причины, побудившие фельдмаршала Реншельда отказаться от предложения Карла XII, то единственно объективным резоном представляется опасение, что построение шведской кавалерии для атаки займет столько времени, что царская армия также успеет собраться и построиться. Соответственно, пока большая часть королевской кавалерии будет биться с русской конницей правого фланга, русская пехота и конница левого фланга ударят на оставшуюся без прикрытия шведскую пехоту. Такое опасение действительно имело под собой некоторые основания, однако каждое действие в бою несет определенный риск эффективного противодействия противника, а шведская армия уже находилась в таком положении, которое требовало рисковать. Угроза своему флангу неминуемо парализовала бы атакующие действия русских, вынудила их маневрировать, перестраивать часть пехоты в каре и возвращать обратно конницу с левого фланга. Однако маневрирование на поле боя всегда было слабым местом русской армии, а в эпоху царя Петра в особенности. Шведы об этом знали, поэтому Реншельд с большой вероятностью мог предположить и обязан был надеяться и ожидать, что предлагаемые Карлом действия шведской кавалерии вызовут у противника некоторый беспорядок – элементы хаоса. Только этот беспорядок, если им умело воспользоваться, давал некоторые шансы на победу королевской армии и шансы на спасение ее малочисленной и ослабленной пехоты. В случае же шаблонного ведения боя, что фактически осуществил Реншельд, реальной возможности разбить царскую армию у шведов не было, а их пехота оказывалась обреченной на гибель.

Вместе с тем интересно, что если бы шведская армия просто осталась в своем первоначальном положении к северо-западу от русского лагеря, то она занимала более выгодное положение, чем вышедший в поле противник. Прежде всего, королевская армия оставалась вне досягаемости вражеской тяжелой артиллерии, находившейся в укрепленном лагере. С правого фланга позиции шведов прикрывало болото, начинавшееся у восточной кромки Малобудищенского леса и довольно глубоко вдававшееся в поле в сторону русского лагеря. С левого фланга и тыла шведов защищал овраг речки Побыванки. При этом русской армии необходимо было развернуть фронт к северо-западу, чтобы атаковать противника, но участок для атаки оставался очень ограниченным по ширине, что помешало бы русским ввести в бой все свои силы, но способствовало дезорганизации при их построении и движении боевого порядка. Напротив, шведы имели возможность глубоко эшелонировать пехоту уступами от центра к правому флангу, до болота, и контратаковать правый фланг противника всеми силами своей кавалерии, обеспечивая и поддерживая ее продвижением первого эшелона пехоты. Дальше все зависело от успешности действий кавалерии, но шансы на удачный или, по крайней мере, неопределенный исход боя еще оставались, в отличие от попытки следовать плану Реншельда.

С точки зрения А. Констама, шведское командование опасалось, что королевская армия будет отрезана русскими от своего лагеря[678]. Однако, если шведы собирались твердо следовать первоначальному замыслу, предусматривавшему атаковать русский лагерь с севера и северо-запада, это уже не имело значения. Как видно, шведское командование начало колебаться и по ходу битвы менять план операции, что внесло дополнительную дезорганизацию и не прибавило уверенности войскам.

§ 5.2. Организация боевых порядков русских и шведских войск

В начале 9 часов утра 27 июня 1709 года русская армия двинулась на поспешно перегруппировывавшиеся против нее шведские части. Королевская пехота едва успела к этому времени занять центральное положение на поле битвы. Кавалерия левого фланга под командованием генерала Гамильтона в целом была построена, занимая северную кромку болота, вдававшегося в центральную часть поля от Малобудищенского леса. Кавалерия правого фланга под командованием генерала Крейца пыталась построиться за своей пехотой, поскольку развернуться на фланге ей не позволяли лесисто-болотистая местность и близость русских редутов (см. рис. 2.16). Два батальона Вестманландского полка, возвращавшиеся после неудачной попытки соединиться с группой Рооса и двигавшиеся в обход русских редутов, через лес мимо деревни Малые Будищи, находились за правым флангом шведского построения (драгунский полк Ельма уже успел примкнуть к кавалерии генерала Крейца). В целом шведские войска были рассредоточены тонкой цепью вдоль восточной опушки Малобудищенского леса против слитной массы русских войск, занимавших все пространство на противоположном краю поля и даже не помещавшихся на нем.

По штатам 1704 года, после переформирования в 1707 году ряда полков, которые стали включать не восемь, а семь фузилерных рот, общая численность солдат и офицеров в двухбатальонном линейном пехотном полку составляла от 1348 до 1364 военнослужащих, при этом в каждом батальоне было около 600 человек, разделенных на четыре роты[679]. Соответственно фронт батальона в четырехшереножном боевом построении включал до 150 солдат и офицеров, развернутых в линию длиной около 120–130 метров. Накануне Полтавской битвы, опасаясь шведской пехотной атаки холодным оружием, царь Петр приказал увеличить глубину построения батальонов до 5 шеренг – 120 человек в шеренге, поэтому общая длина фронта каждого батальона в общем боевом порядке царской армии составляла 90–100 метров (по расчетам В. Молтусова, батальоны линейных пехотных полков русской армии имели среднюю фактическую численность около 430 солдат и офицеров, так что фронт построения одного батальона равнялся 80–90 метров, а промежутки между батальонами в линии не превышали 10 метров[680]).

Таким образом, учитывая 10–15-метровые промежутки между батальонами, необходимые для размещения 65 орудий и мортир полковой и приданной артиллерии, для построения 24 батальонов первой линии русской армии требовалось от 2300 до 2600 метров. Даже если предположить, что некоторые из батальонов были неполного состава, длина построения первой линии русской пехоты не могла быть меньше 2000 метров, но, скорее всего, превосходила эту величину (по мнению П. Энглунда, длина построения пехоты в первой линии царской армии превышала два километра[681]; по оценке В. Молтусова, фронт 24 батальонов русских войск вытянулся почти на 2,5 километра[682]).

На правом фланге первой русской линии располагались 3 конно-гренадерских и 9 драгунских полков и Генеральный шквадрон князя Меншикова – всего 7,7 тыс. солдат и офицеров[683]. В каждом из кавалерийских полков состояло на менее 4 эскадронов, насчитывавших по 2 роты из 92 солдат и 8 унтер-офицеров, то есть по 200 кавалеристов[684]. Поскольку драгунские полки строились к бою в две шеренги по два эскадрона, а при наличии пятого эскадрона он делился пополам между каждой шеренгой[685], то в боевом построении любой кавалерийский полк занимал не менее 400 метров по фронту. Следовательно, если допустить, что все 12 кавалерийских полков и Генеральный шквадрон фактически вытянулись в одну линию из двух шеренг, а также учитывая наличие промежутков между полками, необходимых для размещения 13 орудий полковой артиллерии, длина первой линии боевого порядка правофланговой русской кавалерии должна была составить более 5 километров, тогда как общая длина фронта кавалерии и пехоты – более 7,5 километра.

Между тем вся длина поля боя с юга на север, от линии редутов до оврага речки Побыванки, не превышала 3–3,2 километра. Поскольку построение первой линии русской пехоты занимало более 2000 метров, то на остававшемся свободным пространстве – около 1000 метров – в действительности могли разместиться лишь два кавалерийских полка – 8 эскадронов в двух шеренгах, а также Генеральный эскадрон князя Меншикова.

Вторая пехотная линия состояла из 18 батальонов и соответственно занимала около 1500 метров. Причем возможно, что пехота второй линии была смещена к левому флангу, чтобы освободить место для правофланговой кавалерии. Если принять это допущение, то имевшегося пространства хватало для двух шеренг четырех кавалерийских полков – 16 эскадронов. Соответственно, остальная кавалерия правого фланга неизбежно должна была образовать третью линию из шести кавалерийских полков, выстроившуюся на холме напротив северного фаса русского лагеря.

Вместе с тем, на наш взгляд, более вероятно, что после утреннего отступления от линии редутов большая часть русской конницы сгруппировалась на северном берегу речки Побыванки, то есть вне боевого строя царской армии. Такое предположение устраняет противоречия по поводу нехватки места для построения всех частей правофланговой русской кавалерии, тем, более что, по мнению П. Кротова и В. Молтусова, на правом фланге находилась также иррегулярная кавалерия – отряды донских казаков, татар и калмыков[686].

Тем не менее, даже в этом случае место для построения конницы на левом фланге русской армии вообще отсутствовало. Поэтому шесть драгунских полков здесь были поставлены за линией редутов. В ходе боя эта русская конница – около 4,5 тыс. солдат и офицеров[687] – контратаковала из-за редутов в тыл кавалерийскую группу генерала Крейца, наносившую удар по оконечности левого фланга царской пехоты.

Как видно, стремясь максимально использовать преимущества линейной тактики, царь и его военачальники решили увеличить количество пехотных батальонов в первой линии, чтобы компенсировать относительную слабость своей кавалерии, уже уступившей шведам в начале битвы, но повысить мощность и плотность артиллерийского и ружейного огня. Таким путем они рассчитывали отразить атаку шведов холодным оружием. Действительно, шведская королевская армия в ходе Северной войны еще ни разу не сталкивалась на поле боя с таким количеством и концентрацией вражеской артиллерии – 65 орудий и мортир в первой линии пехоты и 17 орудий и мортирок в боевом порядке кавалерии, то есть приблизительно 1 ствол на 36–37 метров фронта. Вместе с тем, в условиях небольшого пространства поля боя (около 3000 на 1500 метров), ограниченного с разных сторон лесом, оврагом, редутами и укрепленным лагерем, боевой порядок царской армии в целом получился громоздким, так что русские были практически лишены возможности маневрировать своими большими силами. Им оставалось доступным только фронтальное наступление. Даже отступление было затруднено собственным лагерем и естественными препятствиями на местности.

С другой стороны, выстраивая свой боевой порядок, шведское командование собиралось вновь применить излюбленную тактику атаки холодным оружием. Главный расчет при этом делался на психологические факторы. Для рядовых шведских солдат и строевых офицеров штыковая атака по существу представляла «бегство к фронту», когда единственным спасением от огня противника было максимально тесное сближение с ним. В тех случаях, когда шведы превосходили вражеских солдат своей дисциплинированностью и морально-волевыми качествами, то при таком сближении, по словам Карла XII, противник отступал, увидев, что на него серьезно собираются напасть. Следовательно, в большинстве случаев до реального рукопашного боя дело не доходило, поскольку бойцы неприятельской армии начинали отход, психологически подавленные шведским натиском, а во время отхода их порядок и строй ломались – и происходил разгром.

Тем не менее, шведскому командованию всегда необходимо было учитывать вероятность того, что враг не отступит, поэтому потребуется настоящий рукопашный бой. По мнению немецкого военного теоретика, историка и политического деятеля Ганса Дельбрюка (Hans Gottlieb Leopold Delbrück), победу при действии войск холодным оружием должен доставлять натиск массы[688], следовательно, шведской пехоте требовалось как можно более плотное построение. Однако, в соответствии с приказом Реншельда, она оказалась рассредоточенной в однолинейном боевом порядке протяженностью 1400–1500 метров, с интервалами более 50 метров между батальонами[689] (согласно А. Констаму, десять шведских батальонов развернулись в четырехшереножном боевом порядке в одну линию общей протяженностью около 1500 метров[690]).

На правом фланге боевого порядка шведов оказались первый и гренадерский батальоны Лейб-гвардии пешего полка (швед. Livgardet Regemente, в штатном четырехбатальонном составе из 26 рот по 150 военнослужащих в каждой роте полк насчитывал 3900 солдат и офицеров[691]), а также первые батальоны Скараборгского и Кальмарского полков (швед. Skaraborgs Regemente, Kalmar Regemente, до начала битвы около 500 солдат и офицеров в каждом полку)[692]. Далее в центре и на левом фланге располагались оставшиеся два батальона Лейб-гвардии пешего полка, два батальона Уппландского полка (швед. Upplands Regemente, в начале боя около 700 солдат и офицеров), батальон Эстгетского полка (Эстгетландский или Остготский полк, швед. Östgötar Regemente, около 380 солдат и офицеров), батальон Нерке-Вермландского полка (швед. Närke och Värmlands Regemente, около 600 солдат и офицеров)[693].

С точки зрения П. Энглунда, организуя построение пехоты, фельдмаршал Реншельд считал необходимым по возможности сравнять длину русского и шведского фронта, чтобы обезопасить фланги, хотя первая линия царской армии все равно оставалась больше не менее чем на 500 метров[694].

Некоторые российские и шведские военные историки представляют ситуацию, сложившуюся к этому времени на поле боя, несколько по-иному, – якобы линия шведской пехоты соответствовала по своей протяженности первой линии русской армии. В действительности, если бы это было так, то интервалы между пехотными батальонами в боевом порядке шведов должны были достигать около 80–100 метров, либо дистанция между соседними солдатами в батальонных шеренгах превышала 1,5 метра, что противоречило уставным стандартам построения и поэтому вряд ли могло быть реализовано на практике (тактика шведской армии того времени требовала, чтобы в боевом порядке пехотного батальона солдаты строились так плотно друг к другу, чтобы соприкасаться локтями[695]). Хотя В. Молтусов допускает, что шведское командование намеренно организовало построение в разреженных боевых порядках, чтобы замаскировать низкую численность своей пехоты и снизить ее потери от вражеского ружейно-артиллерийского огня[696].

В любом случае, для семи кавалерийских полков генерала Крейца, скучившихся за пехотной линией на правом фланге, из-за искусственного растягивания фронта шведской пехоты оказалось слишком мало места, чтобы развернуть эскадроны в боевые порядки. В результате кавалерия так и осталась неорганизованной и не смогла вовремя всеми силами поддержать пехоту.

В сложившейся ситуации со стороны шведского командования логичнее было бы напротив – сократить линию пехоты за счет уплотнения боевого порядка, что позволяло повысить ударную мощь, сократить сектор обстрела вражеской артиллерии, а также освободить место на правом фланге для кавалерийских частей. В условиях сжатого пространства поля боя – расстояние между боевыми порядками противников составляло около 1000 метров[697], – наличие кавалерии на обоих флангах исключало для русских батальонов возможность маневра с целью охвата короткой линии шведской пехоты. Они сами оказались бы под угрозой немедленного удара во фланг и тыл со стороны королевской конницы.

Кроме того, при сокращении длины пехотного строя целесообразно было не только уплотнить боевые порядки, но также оставить часть батальонов во второй линии. Отказавшись от двухлинейного построения, Реншельд пренебрег всеми преимуществами эшелонной тактики. Между тем, даже если бы первая линия русских была опрокинута, расчет на полную победу мог основываться только на том, что бегущие солдаты увлекут за собой и вторую линию царской армии. Иначе шведские батальоны первой линии, обескровленные после вражеского обстрела и дезорганизованные в результате наступления и штыкового боя, встретились бы со свежими неприятельскими частями, не имея никакой помощи со стороны своего второго эшелона. В ходе боя именно это решение Реншельда и привело к полному разгрому королевской пехоты, которая атаковала одной линией, без возможности поддержать атаку из глубины, и, соответственно, прикрыть прорыв собственного строя (интересно, что по воспоминаниям Левенгаупта аналогичная ситуация сложилась и 22 июня 1709 года, при несостоявшейся атаке русских на расположение шведской армии, когда места для кавалерии на правом фланге опять не хватало, и он пытался построить пехотные батальоны в две линии, Реншельд в грубой форме запретил это делать и потребовал строиться в одну линию[698]; по информации полковника Гилленкрока, в итоге шведская армия стала перед Полтавой в следующем боевом порядке – кавалерия на обоих флангах, в двух линиях, а пехота в центре, в одной линии[699]). Характерно, что в битве под Фрауштадтом фельдмаршал Реншельд расположил в интервалах между пехотными батальонами в боевой линии отдельные кавалерийские эскадроны (по три эскадрона между каждыми двумя батальонами[700]) для наращивания силы удара и развития успеха, но в Полтавской битве он этого не сделал, хотя такая организация боевого порядка позволяла удлинить фронт пехоты и развернуть часть правофланговой кавалерии.

Положение на поле боя под Полтавой в этот момент имеет свои характерные аналоги в мировой военной истории. Поскольку король Карл сравнивал себя с Александром Македонским, и почитатели также называли его «Северный Александр», то целесообразно рассмотреть аналогию из военного опыта именно этого военачальника.

В сражении при Гавгамелах (Арбе́лах) 1 октября 331 года до нашей эры персидская армия под командованием царя Дария III, боровшаяся против македонского войска царя Александра, превосходила противника в 1,5–2 раза (60–80 тысяч против 45–47 тысяч). Персы развернули пехоту, кавалерию и боевые колесницы двумя эшелонами на фронте протяженностью свыше 4 километров, намереваясь охватить македонцев с обоих флангов. На правом фланге персидская конница с самого начала сражения предприняла ряд массированных атак, серьезно расстроивших противостоящие войска Александра. Тем не менее, рассчитав, что персидское войско не сможет быстро маневрировать в силу слишком протяженного фронта и плохой управляемости большой массы войск, Александр Македонский решил использовать компактность и высокую боевую выучку собственной армии. Главный удар пехотных фаланг и элитной конницы македонцев был направлен против стыка центра и левого фланга персов, тогда как на своем левом фланге конница и пехота греков и македонцев лишь отражала атаки противника, а на крайнем правом фланге сковывала его ложными маневрами. Как и ожидалось, персы не предприняли никаких контрманевров, за исключением контратаки конницы из центра вновь против левого фланга македонцев, что привело к прорыву конницы и ее выходу к македонскому лагерю. Однако в итоге этот частный тактический успех ничего не разрешил персам, тогда как македонская пехота, имея преимущество в силах на избранном узком участке атаки, осуществила решающий прорыв на стыке центра и левого фланга неприятеля, обратив в бегство Дария и его окружение, что и обусловило последующее поражение всей персидской армии.

Как и под Гавгамелами, русская армия под Полтавой была построена в плотных боевых порядках, причем узость поля боя практически исключала контрманевр центра и любого из флангов царской армии в случае удара шведов по другому флангу. При этом кавалерия генерала Гамильтона, как и конница царя Александра, своим присутствием сковывала действия вражеской кавалерии на правом фланге русских, а левый фланг русской армии был вообще практически лишен кавалерийского прикрытия. Однако сам «Северный Александр» не управлял ходом битвы, а фельдмаршал Реншельд оказался склонен лишь к консервативным решениям, как и его прототип в армии Александра Македонского – военачальник Парменион, руководивший обороной на левом фланге македонского войска.

Пока десять пехотных батальонов шведов строились и вытягивались в одну линию[701], генерал Крейц сообщил фельдмаршалу Реншельду, что часть кавалерии можно отвести к деревне Малые Будищи, где есть пространство для ее развертывания, но фельдмаршал никак на это не отреагировал[702].

§ 5.3. Шведы атакуют и проигрывают. Поражение и отступление шведских войск

Около 9.30–9.45, когда царская армия приблизилась к шведам на дистанцию приблизительно 800 метров, Реншельд приказал Левенгаупту вести пехоту в атаку[703].

Этот его последний приказ – немедленно атаковать русских – заставил шведов начать бой дезорганизованными. Часть пехоты на левом фланге – два батальона Эстгетского и Нерке-Вермландского полков, еще не успела построиться, и оба батальона опоздали с началом движения[704]. Эти подразделения понесли большие потери на предыдущих этапах битвы, причем особенно велика, по-видимому, была убыль среди офицерского и унтер-офицерского состава (по данным А. Беспалова, Эстгетский полк в ходе Полтавской битвы потерял убитыми, ранеными и пленными целиком весь старший и средний офицерский состав – 32 человека, а Нерке-Вермландский полк – 34 из 47 офицеров[705]). Офицеры являлись направляющей и цементирующей основой армии, поэтому их отсутствие сразу привело к потере организованности и утрате дисциплины в подразделениях. Опоздание батальонов указанных полков с построением и началом движения образовало значительный разрыв в линии шведской пехоты – эстгетцы и нерке-вермландцы отстали и оторвались от своих соседей справа – уппландцев.

Кавалерия правого фланга шведской армии из-за недостатка пространства и лесисто-болотистой местности также не успела собраться, хотя выстроить эскадроны пытался не только генерал Крейц, но и лично фельдмаршал Реншельд[706]. Кавалерия на левом фланге в атаке вообще не участвовала, оставшись прикрывать пехоту от нападения со стороны правофланговой русской кавалерии, а также драгун и казаков Волконского и Скоропадского из района Тахтаулово.

Шведская пехота фактически осталась один на один с русской пехотой, которая имела огромное огневое превосходство над шведами в связи с преимуществом в численности личного состава и наличием мощной артиллерии, выведенной на поле боя. Между тем, ко времени Полтавской битвы дальность эффективного огня трехфунтовых орудий достигала около 200 метров по горизонтали при стрельбе ядрами, и не более 200 шагов – картечью; скорострельность доходила до 6–8 выстрелов в минуту при высокой выучке канониров[707]. Скорострельность гладкоствольного ружья, состоявшего на вооружении западноевропейских армий в XVIII в., составляла 1–2 выстрела в минуту, дальность стрельбы не превышала 300 шагов, а прицельный выстрел можно было произвести только за 80–100 шагов, на расстоянии около 50–70 метров до цели[708].

Следовательно, дистанция, с которой русская первая линия могла открыть эффективный артиллерийский огонь по шведам, равнялась 200 метров, а ружейно-картечный – 200 шагов, то есть около 150 метров. Соответственно, на тот момент, когда Реншельд отдал приказ наступать, русским требовалось пройти еще около 600 метров, чтобы шведские части оказались в зоне их эффективного огня. Учитывая среднюю скорость наступления пехотных батальонов, равную 100 шагов (~70–75 метров) в минуту[709], а также замедление, вызываемое буксировкой орудий и паузу для изготовки к стрельбе, шведы имели еще около 15–20 минут времени на построение и приведение в порядок своих пехотных и кавалерийских частей и подразделений. Это время требовалось как для лучшей организации пехоты на левом фланге, кавалерии – на правом фланге, а также присоединения к основным силам двух батальонов Вестманландского полка, которые в итоге так и не приняли участие в завершающей стадии битвы – атаке на первую линию царской армии.

В общем, последние приказы Реншельда привели к поспешному наступлению плохо выстроенных пехотных частей, однолинейный боевой порядок которых растянули по фронту в ущерб пространству для развертывания кавалерии. Это исключило для шведской армии возможность в полной мере воспользоваться главным фактором тактического превосходства шведских пехоты и конницы над русскими – «сомкнутостью», то есть сильнейшему натиску массой[710].

Кроме того, атаковав с расстояния 200 метров, шведы могли преодолеть его за 2–3 минуты, то есть русские успели бы сделать гораздо меньше залпов из пушек и ружей, чем тогда, когда, заметив начало вражеского наступления, они заранее остановились и стали обстреливать противника уже с предельной дистанции. Шведы же оказались вынуждены двигаться под огнем 9–10 минут[711]. Как отмечает генерал Алларт, он со своей пехотой получил преимущество первым открыть огонь[712].

Согласно данным П. Кротова, в первой линии русской пехоты против шведской линии баталии в решающей фазе битвы вели огонь 44 пушки гвардейской и полковой артиллерии: 20 пушек четырех пехотных полков гвардейской бригады генерала Голицына (без учета одного 3-фн конно-вьючного орудия или 18-фн гаубицы. – П. Б.); 12 пушек дивизии генерала Репнина (по 3 пушки в Киевском и Нарвском полках и по 2 в Бутырском, Новгородском и Шлиссельбургском, без 2 пушек Белгородского полка, остававшихся в редутах); 12 пушек дивизии генерала Алларта (по 2 пушки Казанского, Нижегородского, Псковского и Сибирского полков, 3 пушки Московского полка, а также 1 пушка Вологодского полка, еще одно орудие которого находилось вместе с батальоном, отряженным против колонны Карла Рооса). Кроме того, на вооружении пехотных полков накануне битвы состояло также 20 мортир 6-фунтового калибра, которые могли бросать как шестифунтовые гранаты, так и вести стрельбу трехфунтовыми ядрами либо картечью. По одной из архивных ведомостей, в Нижегородском и Псковском пехотных полках и батальоне Вологодского полка дивизии генерала Алларта имелось 10 таких мортир. Сколько мортир наличествовало в полках дивизии генерала Репнина – сведений доныне не обнаружено. Как уже было отмечено, есть основание предполагать, что из 13 пушек, имевшихся в драгунских полках, несколько могло быть отправлено еще до начала атаки с шестью полками драгун в глубокий обходной маневр в тыл войск Карла XII, атаковавших россиян.

Вышеприведенный подсчет показывает, что на поле перед русским ретраншементом шведским войскам противостояло до 57 стволов русской гвардейской, полковой и конной артиллерии, а с учетом названных 20 мортир 6-фунтового калибра россияне на определяющем этапе битвы могли иметь до 77 артиллерийских орудий. На этой фазе битвы только 24 пушками трехфунтового калибра полковой артиллерии дивизий Алларта и Репнина было произведено до 548 выстрелов ядрами и 271 картечью – всего 819 выстрелов. Количество выстрелов, сделанных из орудий гвардейской бригады и пушек драгунских полков, остается неизвестным. В то же время 32 орудия полевой артиллерии, оставленные русскими в укрепленном лагере, составляли мощный артиллерийский резерв и готовы были поддержать пехотные и конные полки в случае непредвиденных обстоятельств[713].

Указанную цифру – 77 орудий – повторяет в своей работе и А. Констам.

Таким образом, по оценкам А. Констама и П. Кротова, в боевых порядках русской армии находилось 77 полковых орудий разного устройства и калибра, что достаточно близко к истине, если считать, что на данном этапе битвы русское командование использовало всю артиллерию кавалерийских частей[714]. Поскольку указанные авторы не учитывают шестифунтовые мортирки и восемнадцатифунтовые гаубицы, то с указанными допущениями для поддержки своей пехоты и кавалерии в поле русскими было задействовано 82 орудия. Полковая артиллерия прямой наводкой поражала противника ядрами с предельного для трехфунтовых пушек расстояния примерно в 500 метров, а затем и картечью – с 200 метров, что нанесло потрепанной шведской пехоте значительный урон. При этом полевая артиллерия, оставшаяся на ретраншементе укрепленного лагеря, вела беспокоящий огонь, стреляя настильно или по крутой траектории поверх боевых порядков русской пехоты – за все время битвы средние и тяжелые орудия полевой артиллерии произвели 162 выстрела ядрами, 133 картечью и 62 пудовыми и полупудовыми бомбами, то есть они вели интенсивный обстрел на малом, среднем и большом расстоянии[715]. Всего в битве под Полтавой русская артиллерия израсходовала 1471 снаряд, в том числе 572 картечи, причем 986 снарядов приходятся на долю полковой артиллерии[716]. По воспоминаниям Даниела Крмана, самые сильные залпы русской артиллерии были слышны после возобновления битвы, предшествовавшего изгнанию шведов из окрестностей русского лагеря, и длились они около четверти часа[717]. Поскольку основная масса русской артиллерии была задействована на завершающем этапе битвы, постольку приведенные данные свидетельствуют о времени, интенсивности и характере обстрела русскими атакующих шведов.

Наряду с артиллерийским обстрелом шведские солдаты должны были выдержать еще и ружейный огонь. Первый залп русских пехотных батальонов по свидетельству очевидца: «… учинен от царского величества так сильно, что в неприятельском войске от падших тел на землю и ружья из рук убиенных громкий звук учинился, который внушал, якобы огромные здания рушились»[718]. Затем, по-видимому, русская пехота, как и предписывалось регламентом, продолжала вести непрерывный огонь плутонгами батальонов.

Однако вся эта убийственная пальба не остановила центр и правый фланг шведов. Вздвоив ряды, королевская пехота произвела один ответный ружейный залп со средней дистанции в 50 шагов (по имеющимся данным, на разных участках эта дистанция колебалась от 60 до 15 шагов[719]), а затем перешла в штыковую атаку (согласно воспоминаниям генерала Алларта, шведы дали два залпа по русским[720], но, вероятнее всего, иллюзия двух залпов возникла из-за паузы при поочередной стрельбе шведов вздвоенными шеренгами – согласно своду правил 1694 года «Новый манер боевых действий батальона», две задние сдвоенные шеренги производили залп с расстояния в 70 шагов, а две передние – с 30 шагов[721]).

Как и ожидалось, русские солдаты психологически не выдержали агрессивных действий противника, и часть батальонов царской армии отступила к своей второй линии. По-видимому, здесь сказалась тактическая ошибка царя – разделение полковых батальонов по разным линиям. По данным, которые приводит П. Энглунд, в этот момент шведы захватили 15 или 16 полковых орудий[722]. Учитывая, что русские полки, стоявшие на левом фланге и в центре, имели по два-три полковых орудия и по одной мортире, пять-шесть батальонов полностью оставили свои позиции и отступили ко второй линии боевого порядка. А. Беспалов и П. Энглунд указывают в числе отступивших шесть батальонов Бутырского, Московского (два батальона полка в первой линии), Сибирского, Псковского и Новгородского полков (командиры полков – Иван Солнцев-Засекин, Григорий Чернышев, Петер Лесли (Pierce Edmond de Lacy), Виллим Феннинкбир (Wilhelm Fenninkbir), Кристиан Пфейленгейм (Феленгейм, Christian Pfeilenheim), соответственно)[723]. Поскольку Московский и Псковский пехотные полки имели по два батальона в первой линии боевого порядка, то, вероятно, отступить могло даже не шесть, а семь русских батальонов. По утверждению Е. Тарле, батальон Новгородского полка, выдаваемый царем за новобранцев, не отступил, а был рассеян в штыковом бою[724], судя по всему, одним из двух батальонов Лейб-гвардии пешего полка полковника Поссе, наступавшими в центре боевого порядка шведской пехоты (вместе с 3-м батальоном этого полка, находившимся под командованием его племянника – майора Эрика Гюлленшерны (Юлленшерна, Erick Güllenstjerna), который погиб в битве под Полтавой, двигался и генерал Левенгаупт). В таком случае в пехотном строю на левом фланге и в центре первой линии царской армии образовался разрыв протяженностью около 500–600 метров, причем на месте батальона Новгородского полка возникла брешь шириной около 100 метров. По-видимому, в этот момент погиб убитый вражеским выстрелом командир Новгородского полка бригадир Кристиан Пфейленгейм, причем Новгородский полк потерял убитыми и ранеными 124 солдата и офицера[725].

В это же время два левофланговых батальона шведов из Эстгетского и Нерке-Вермландского полков, отстававшие от других и наступавшие с плохим равнением и порядком, были практически полностью уничтожены. Концентрация вражеской артиллерии против них оказалась особенно велика. На правом фланге русских располагалась гвардейская бригада так называемой «ездящей пехоты», составленная из элитных частей. Помимо сильных Астраханского и Ингерманландского полков, в нее входило семь батальонов Лейб-гвардии Семеновского и Преображенского полков под командованием гвардии подполковников Бориса Куракина и Василия Долгорукова, которые имели 6 и 8 полковых пушек соответственно, вместо двух-трех орудий, полагавшихся по штату линейным пехотным полкам[726]. Также на правом фланге располагалась большая часть царской кавалерии, при которой, по-видимому, находились и приданные драгунским полкам 13 пушек и гаубиц и 4 мортирки. Видя перед собой длинный русский фронт, левофланговые батальоны шведов, предположительно, приняли направление еще левее, чтобы уменьшить риск окружения, и в результате оказались в секторе обстрела артиллерии драгунских и гвардейских полков царской армии. Кроме того, выучка по темпу и меткости ружейной стрельбы у русских гвардейцев, а также располагавшихся рядом с ними привилегированных Астраханского и Ингерманландского пехотных полков, которыми командовали полковник Михаил Шереметев и бригадир Яков Полонский, должна была быть выше, чем у остальной царской пехоты[727]. Все это привело к тому, что большое число солдат и почти все офицеры и унтер-офицеры шведских батальонов были убиты и ранены еще на подходе к русской линии[728] (так, был убит командир Нерке-Вермландского полка полковник Георг Врангель (Georg Johan Wrangel), руководивший 2-м батальоном после того, как его помощник, подполковник Хенрик Ребиндер, остался с 1-м батальоном в районе русских редутов, а также погиб помощник командира Эстгетского полка подполковник Хенрик Старенфлюхт (Henrik Starenflyuht)). Высокий процент потерь всегда оказывает деморализующее воздействие на оставшихся в живых бойцов, поэтому остатки батальонов рассыпались. Выжившие под ужасным обстрелом солдаты этих частей стали спасаться бегством на юг, в сторону Малобудищенского леса, за которым открывалась дорога к обозу.

На крайнем левом фланге русской армии, благодаря протяженности русского фронта, пехотный батальон первой линии из гренадерского полка Георга (Юрия) Буша (Georg Busch) так и не был атакован шведской пехотой (по мнению В. Молтусова, гренадерский полк Буша находился не на левом, а на крайнем правом фланге боевого порядка, за Преображенским полком[729]). Во второй линии за ним находились второй батальон указанного полка и два батальона Нижегородского пехотного полка. В то же время генерал Крейц, воспользовавшись началом наступления своей пехоты, все-таки завершил сбор и построение кавалерийских эскадронов трех полков: Северо-Сконского рейтарского полка полковника Густава Горна, рейтарского Лейб-регимента подполковника Петера Ветцеля и вербованного немецкого драгунского полка полковника Нильса Ельма[730]. С этими силами Крейц атаковал пехотные части на левом фланге противника, которые остались вне досягаемости шведской пехоты за счет большей протяженности русского боевого порядка. Перед угрозой нападения шведской кавалерии русская пехота выстроилась в каре[731]. Однако единственный вид каре, известный в то время в русской армии – это полковое, каждый фас которого состоял из четырех шеренг по 75 вздвоенных рядов в каждой, а в углах располагались полковая артиллерия и гренадерская рота[732]. Соответственно, чтобы построиться в такое каре, первый батальон гренадерского полка Буша должен был отступить к своему второму батальону во второй линии, тем более что его фланг оказался открыт отступлением соседей справа. Так, по-видимому, и произошло, поскольку кавалерийская группа Крейца несколько раз безрезультатно атаковала выстроившуюся в каре русскую пехоту и понесла потери (в частности, полковник Нильс Ельм был ранен). При этом, вероятно, в каре перестроился и стоявший рядом с гренадерским полком Буша пехотный Нижегородский полк полковника Иоганна Лигница (Johann Liegnitz), и его тоже атаковали кавалеристы Крейца. Даже Псковский полк полковника Кристиана Феннинкбира, находившийся в пехотном строю справа от полка Буша, тоже захватил у шведов два кавалерийских штандарта, причем именно тех частей, которые входили в группу генерала Крейца[733]. Это показывает, что шведская кавалерия, вошедшая в бой на правом фланге королевской армии, отнюдь не вела себя пассивно и безынициативно, но предпринимала усилия для помощи своей пехоте, глубоко вклиниваясь во фланг противника.

Таким образом, в результате атаки шведских войск на левом фланге русской армии семь-восемь пехотных батальонов отступили к своей второй линии. При этом левый фланг шведов, в свою очередь, оказался полностью разгромлен – два батальона рассыпались, их солдаты были убиты, ранены или разбежались.

В этот момент наступила пауза боя. Поскольку есть данные, что шведы из первого батальона Лейб-гвардии пешего полка под командованием капитана Густава Гадде (Gustaf Gadde) обратили часть захваченных русских полковых пушек против отступавшей царской пехоты и открыли из них огонь[734], то, по-видимому, шведская линия, достигнув позиции противника, остановилась (шведы попытались применить здесь тот же прием, что и под Фрауштадтом, где они также не имели артиллерии, но использовали для ведения артиллерийского огня захваченные в ходе атаки 12 пушек, что позволило рассеять вторую линию саксонской пехоты, после чего орудия были направлены против русской пехоты на фланге[735]). Королевские батальоны не могли наступать на вторую русскую линию в силу того, что уже были деморализованы потерями и дезорганизованы. Вместе с тем отступавшие русские батальоны, еще не полностью сломленные психологически, отойдя к своей второй линии, не опрокинули ее в паническом бегстве, а также остановились. Как и под Фрауштадтом, артиллерийского обстрела русской пехоты из захваченных орудий оказалось мало для того, чтобы обратить в бегство массу русских солдат, сплоченных общинным сознанием, религиозным чувством и коллективной ответственностью (в отличие от саксонцев). Кроме того, некоторые из командиров русских пехотных полков, в состав которых входили отошедшие подразделения, были потом награждены царем, вероятно, именно за то, что им своими активными действиями удалось не допустить бегства вверенных частей с поля боя (так, командиры Бутырского и Московского полков подполковник Иван Солнцев-Засекин и полковник Григорий Чернышев были повышены в званиях до полковника и бригадира соответственно).

По мнению П. Энглунда, чтобы одержать победу, теперь шведской армии требовалась массированная кавалерийская атака: «Быстрое вмешательство шведской конницы должно было стать тем нажимом, который был необходим, дабы превратить вражеское отступление в настоящее бегство и нанести русским поражение, признаки которого уже намечались»[736]. Отсутствие в этот решающий момент кавалерийской поддержки шведский историк объясняет дезорганизацией конницы, так и не успевшей собраться для атаки.

Однако можно высказать мнение, что причина бездействия большей части королевской кавалерии была не в этом, хотя беспорядок в рядах конницы также присутствовал. Шведская кавалерия не атаковала в силу невозможности или полной бесперспективности таких действий. На правом фланге – там, где шведская пехота потеснила русскую, – для окончательного разгрома противника требовалось быстро провести кавалерийские эскадроны в интервалы между пехотными батальонами и бросить их на вражеских пехотинцев, пока те еще не успели перестроиться в каре. Даже на плацу такой маневр представляется чрезвычайно сложным, а в условиях реального боя он практически не выполним. Поэтому Крейц развернул почти половину своих сил – три кавалерийских полка – на ограниченном пространстве между линией шведской пехоты и русскими редутами, где, по-видимому, большее количество конницы разместить было уже нельзя, однако его атака на вражескую пехоту не удалась. В связи с этим вновь появляется вопрос относительно того, почему фельдмаршал Реншельд не разместил в интервалах между пехотными батальонами часть кавалерии правого фланга, как он сделал в битве под Фрауштадтом. Кавалерийские эскадроны, сгруппированные по 2–3 подразделения между пехотными батаьонами, способны были развить успех пехоты, которая в свою очередь не позволила бы русским перестроиться в каре перед угрозой атаки кавалерии.

Кроме этого, у шведского командования оставалось очень мало времени на то, чтобы адекватно оценить обстановку и произвести какой-то осмысленный маневр остававшимися силами кавалерии правого фланга. В связи с плохой видимостью из-за дыма и пыли, а также большого расстояния, фельдмаршал Реншельд, вероятно, некоторое время вообще не имел представления, что происходит с шведской пехотой. Поэтому вполне естественно, что Реншельд не принял никаких решений по поводу ввода в бой четырех остававшихся на правом фланге кавалерийских полков. Хотя гипотетически даже в такой ситуации существовал вариант двинуть эти полки к фронту и на месте принять решение о способах поддержать пехоту, но в отсутствие Крейца Реншельд, вероятно, не имел перед собой достойной кандидатуры, чтобы возложить такую ответственность.

На левом фланге вводить кавалерию в бой против организованной и ничем не поколебленной русской пехоты было просто бессмысленно, поскольку такую атаку с легкостью отразили бы ружейно-пушечным огнем, заставляющим лошадей метаться в стороны и ломать строй из-за упавших впереди всадников или от испуга перед близкими выстрелами. К тому же в первых шеренгах русских батальонов мушкетеры стояли вместе с пикинерами, что делало попытку сломать строй царской пехоты с помощью кавалерии совершенно бесперспективной. Атаковать правофланговую царскую кавалерию шведы уже упустили возможность, поскольку теперь русскую конницу прикрывал огонь пехоты, а противостоящие ей части генерала Гамильтона более чем в два раза уступали противнику в численности, причем шведы должны были еще выделить кавалерию для противодействия возможному удару русских драгун и казаков с севера, со стороны Тахтаулово.

Таким образом, тот факт, что пехотные батальоны на левом фланге царской армии не смешались и не побежали под натиском шведов, а только отступили к своей второй линии, сохраняя относительный порядок, уже предопределил исход столкновения. Теперь теоретически шведам требовалось продолжать атаку, чтобы опрокинуть вторую линию пехоты на левом фланге противника (дополнительно уплотнившуюся и усилившуюся за счет отступивших батальонов) и получить возможность развернуть свои силы для удара по центру царской армии. Однако фактически без второго эшелона пехоты шведы уже ничего не могли больше предпринять для достижения победы.

С начала наступления шведской пехоты прошло около получаса. Бездействие со стороны русского командования было прервано царем, лично выдвинувшим вперед второй батальон Новгородского полка, закрывший брешь в первой линии[737], наличие которой шведы, впрочем, никак не могли использовать по причине отсутствия конных и пеших резервов, способных воспользоваться этой брешью для полного прорыва русского фронта. В этот момент в царя и его лошадь – кобылу Лизетту якобы попали три пули, которые однако не причинили им вреда, так как одна пуля застряла в арчаке седла, другую отразил нательный крест Петра, а третья пробила его шляпу (в русских официальных источниках о Полтавской битве – «Обстоятельная реляция…» и «Гистория Свейской войны», говорится только про то, что одна пуля пробила шляпу царя Петра, а другая застряла в седле[738]).

По-видимому, одновременно с решительными действиями царя командир правофланговой бригады элитной пехоты генерал Михаил Голицын повел свои части в наступление вслед за разбегающимися солдатами шведских левофланговых батальонов. К движению правого фланга стали присоединяться крайние справа батальоны из дивизии генерала Репнина в центре русской линии – батальоны Киевского и Нарвского пехотных полков и гренадерского полка Ласи под командованием Григория Карташева, Семена Сукина, Петера Ласи (Pierce Edmond de Lacy). Пользуясь большим превосходством в протяженности своего боевого порядка, перешедшие в преследование русские пехотные части стремились двигаться в юго-западном направлении, отрезая восемь шведских батальонов, оттеснивших левый фланг русских.

Поскольку вторая линия пехоты боевого порядка русской армии при этом осталась на месте, то впоследствии царь Петр и, вслед за ним, российские и советские военные историки якобы обоснованно утверждали, что эта пехота вообще не принимала участия в битве: «При сем же и сие ведать надлежит, что из нашей пехоты толко одна передняя линея с неприятелем в бою была, а другая до того бою не дошла»[739]. Исходя из данного утверждения, 16 пехотных батальонов, за исключением второго батальона Новгородского полка, закрывшего разрыв в первой линии русского фронта, а также второго батальона гренадерского полка Буша, который вместе с первым батальоном образовал каре против атак шведской кавалерии, вообще не задействовались в бою. Принимая во внимание 11 батальонов, которые так и не покинули укрепленный лагерь русской армии (без учета двух батальонов Каргопольского полка, приданных полевой артиллерии), получается, что около 11,5–12 тыс. солдат и офицеров русской пехоты никак не проявили себя в Полтавской битве и не повлияли на ее ход и исход.

Однако такое утверждение верно исключительно с формальной, казуистической точки зрения (хотя, по данным В. Молтусова, оно не верно даже формально, поскольку, например, поставленный на левом фланге во второй линии Нижегородский полк полковника Иоганна Лигница захватил два вражеских знамени[740], то есть принимал активное участие в боевых действиях, неважно, против пехоты или кавалерии противника). По существу, именно наличие второй линии пехоты придало устойчивость боевому порядку русской армии, предотвратило бегство пехотных батальонов на ее левом фланге и позволило не только отразить здесь атаки шведской кавалерии, но и лишило шведскую пехоту возможности развить первоначально достигнутый успех. При этом пехотные батальоны, остававшиеся в лагере, образовывали оперативный резерв, который ни один военный специалист не станет исключать из общего баланса сил и средств противников, поскольку наличие и величина такого резерва существенным образом влияют на характер решений, принимаемых командованием в бою или операции. Отсюда в данной работе пехотные подразделения второй линии боевого порядка русской армии и состава гарнизона русского лагеря, вместе с имевшейся у них на вооружении артиллерией, относятся к силам и средствам, непосредственно задействованным царским командованием в Полтавской битве.

Тем временем генерал Левенгаупт переместился на левый фланг, где вместе с раненым командиром Эстгетского полка полковником Андерсом Аппельгреном (Anders Appelgren) и генералом Акселем Спарре – шефом подходившего к месту боя Вестманландского полка, попытался остановить бегущих солдат, однако эта попытка провалилась[741]. Наоборот, охваченные паникой беглецы увлекли за собой оба батальона Вестманландского полка, еще не успевшие оказать никакой помощи остальным частям, так что у шведов больше не оставалось пехотных резервов (небольшая группа солдат Вестманландского полка под командованием подполковника Карла Синклера осталась на поле боя и была окружена, но шведы успели занять выгодную оборонительную позицию, что позволило им избежать поголовного уничтожения и после упорного сопротивления сдаться в плен). Пытаясь остановить панику, Левенгаупт утратил командование над пехотой, и еще державшиеся в центре и на правом фланге восемь батальонов пехоты остались без управления (генерал Лагеркруна предусмотрительно не участвовал в атаке пехоты, находясь вместе с Вестманландским полком якобы для поиска и оказания помощи колонне генерала Росса, и бежал вместе с солдатами полка, отобрав запасного коня у капитана Лейб-драгунского полка Карла Строкирха (Carl Strokirch), а генерал Стакельберг оставался на левом фланге пехотной линии, также бежал вместе с солдатами, но был взят в плен русскими на опушке Малобудищенского леса). В течение короткого времени все эти восемь батальонов были окружены (за исключением двух правофланговых батальонов из Лейб-гвардии пешего полка под командой капитанов Густава Гадде и Либерта Русеншерны), а их солдаты ранены, убиты или взяты в плен[742] (при этом, например, из состава Уппландского полка в живых остались всего 14 солдат[743]).

По утверждению А. Констама, русские войска не пытались атаковать шведов в ближнем бою, но практически безнаказанно расстреляли окруженные батальоны ружейно-пушечным огнем[744]. Однако этому противоречат данные о потерях русских частей. Так, например, Лейб-гвардии Семеновский полк потерял убитыми и ранеными 165 солдат и офицеров[745], следовательно, шведские батальоны оказали упорное сопротивление, в ходе которого, по-видимому, ружейная перестрелка постепенно переходила в ближний бой холодным оружием. Поэтому мелодраматическая картина гибели шведской пехоты, красочно нарисованная П. Энглундом на основе авторской интерпретации свидетельств очевидцев, где шведские солдаты инстинктивно теснились друг к другу в общую кучу, безнаказанно избиваемые русскими, и «криком призывали мать»[746], имеет, вероятно, мало общего с реальностью, как, впрочем, и все исторические реконструкции. Скорее веришь Константену д’Турвилю, рассказывающему о своем отстраненном от чувств горя и страха, почти механическом поведении в жестокой обстановке Полтавской битвы[747].

Можно предположить, что шведские подразделения, которые остались без командования со стороны генерала Левенгаупта, слишком поздно обнаружили угрозу окружения из-за порохового дыма и пыли, и уже под огнем начали стихийно отступать с поля боя в направлении Малобудищенского леса. В ходе этого отступления батальоны перемешались друг с другом, возникли давка, сумятица и неразбериха, когда шведы вплотную преследовались массой русских и гибли в сутолоке, отбиваясь как попало, окруженные и своими, и чужими. Причем в ходе самого преследования погибло относительно немного людей – основную часть шведов убили при их попытке сдаться в плен или сразу после битвы, когда русские добивали раненых. Именно тогда на поле и появились «неприятно шевелящиеся» кучи тел из трупов и раненых – это были согнанные вместе сдавшиеся шведы, которых, вероятно, и расстреливали ружейно-пушечным огнем.

Кавалерийский отряд Крейца, атаковавший русскую пехоту, сам подвергся нападению с тыла и фланга, со стороны вышедшей из-за редутов русской левофланговой кавалерии под командованием князя Меншикова (здесь под Меншиковым была убита третья лошадь)[748]. В завязавшемся бою против шести кавалерийских полков русских действовало всего три полка шведов, но драгуны Крейца принудили кавалерию Меншикова к отходу обратно за линию редутов. Вместе с тем последние организованные части шведской кавалерии на правом фланге шведской армии оказались связаны боем и дезорганизованы, так что уже не могли быть использованы для решения других задач[749]. В результате части Крейца фактически вышли из битвы, хотя и русская кавалерия левого фланга впоследствии оказалась не в состоянии эффективно преследовать отступавших шведов, что спасло жизни многих королевских солдат.

Учитывая развитие ситуации на поле боя, наступление правого фланга и частично центра русской пехотной линии, угрожавшее окружением шведской пехоте, требовало срочного противодействия. В качестве резерва, с помощью которого пока еще можно было предпринять какие-то контрмеры, шведское командование располагало всей кавалерией левого фланга и четырьмя кавалерийскими полками на правом фланге.

Однако эти группы шведской конницы были отделены одна от другой, поэтому теперь требовалось быстро скоординировать их действия, чтобы нанести совместный массированный кавалерийский удар либо во фланг наступающей русской пехоте, которая не могла построиться в каре (вторые батальоны пехотных полков оставались на месте во второй линии боевого порядка), либо по правофланговой русской кавалерии. Для раздельных действий каждая из групп была слишком малочисленна.

Командир шведской кавалерии правого фланга генерал Крейц отсутствовал, но при ней находился фельдмаршал Реншельд. Как фактический главнокомандующий армией, именно он и должен был принять решение о направлении действий, предпринять меры для объединения сил и возглавить свои части, но вместо этого возникла совершенно непредвиденная ситуация.

Бегущие шведские пехотинцы с левого фланга двигались прямо на кавалерию правого фланга, части которой находились по кратчайшему расстоянию между ними и Малобудищенским лесом, откуда можно было выбраться на дорогу к обозу. В результате здесь повторилась история Вестманландского полка – большая часть кавалерии правого фланга шведской армии начала отступать вместе со своей пехотой[750]. На поле боя остались считанные эскадроны, в частности, три эскадрона немецкого вербованного драгунского полка полковника Густава Таубе (Gustaf Adam Taube), контратаками задержавшие русские левофланговые пехотные батальоны, что позволило спастись гвардейцам Гадде и Русеншерны, вместе с которыми отступал и раненый командир Лейб-гвардии пешего полка полковник Карл Поссе[751] (сам полковник Таубе при этом был взят в плен, а Поссе и Русеншерна сдались русским позже, под Переволочной, причем Таубе был почти сразу же отпущен в обмен на пленных офицеров царской армии, Поссе умер в 1715 году в Москве, а Русеншерна в том же 1715 году вернулся в Швецию).

По этому поводу уместно привести высказывание эскадронного пастора Смоландского рейтарского полка Йоханнеса (Юханнеса) Шемана (Johannes Sjöman), касающееся психологии шведских солдат: «Пока их держит в руках фурия или битва, шведы – добрые солдаты, но коль скоро начинается отход или бегство, их уже не остановишь»[752]. Следовательно, если верить Шеману, при неудаче и вынужденном отступлении шведы теряли волю к продолжению борьбы. Ко всему прочему надо принять во внимание, что шведские военнослужащие находились в непрерывных передвижениях и боевых действиях уже около 10 часов, не считая минимальных промежутков для отдыха, а это не могло не вызвать усталости и упадка боевого духа.

Соответственно, в отсутствие короля фельдмаршал Реншельд не смог не только остановить отступление пехоты, но и сохранить контроль над остававшейся кавалерией. Возможно, его даже не было с ней, поскольку, согласно воспоминаниям очевидцев, он неожиданно появился рядом с королем, который со свитой и охраной находился на пригорке, на правом фланге, вблизи от опушки Малобудищенского леса, и, крикнув о бегстве инфантерии и необходимости спасти монарха, ускакал прочь[753]. Вероятно, заметив отступающую пехоту, он покинул кавалерию, чтобы известить обо всем Карла XII, но при этом не предвидел поведения оставленных им без контроля солдат в сложившейся острой ситуации. Как видно, психологические особенности военнослужащих шведской армии были известны фельдмаршалу гораздо хуже, чем полковым пасторам.

Далее Реншельд как простой полковой командир носился по полю, пытаясь собрать разрозненные кавалерийские части и прикрыть отступление, либо организовать контратаку, пока не попал в плен к драгунам Архангелогородского полка полковника Якова Шамордина (раненного в битве).

На левом фланге шведской армии полковник Гилленкрок и генерал Гамильтон попытались задержать преследующие шведов русские пехотные батальоны, отдав кавалерийским частям приказ атаковать правофланговую русскую пехоту. Однако, согласно свидетельству командира немецкого вербованного драгунского полка полковника Нильса Гюлленшерны (Юлленшерна, Нильс Горанссон Гюлленшерна, Nils Göransson Güllenstjerna, его зачастую путают с Нильсом Карлссоном Гилленшерной (Nils Carlsson Gyllenstjerna), генерал-фельдмаршалом и генерал-губернатором герцогства Бремен и Верден в 1698–1710 гг.), офицеры кавалерийских полков, наблюдавшие перед собой бегство с поля битвы шведской пехоты левого фланга, уклонились от атаки боевых порядков вражеской пехоты[754]. Генералу Гамильтону удалось только организовать несколько частных контратак, которые проводили отдельные эскадроны, в том числе два эскадрона Нюландского рейтарского полка (вероятно, при этом был смертельно ранен командир полка полковник Андерс Торстенссон), а также мелкие кавалерийские группы по 50–60 человек, решивших все-таки выполнить приказ Гамильтона[755]. Все эти контратаки были легко отбиты царской пехотой, хотя с помощью такой тактики шведской кавалерии удалось на короткое время замедлить движение правофланговых батальонов противника. Затем противодействие шведов было оперативно нейтрализовано атаками русской конницы. С фронта эскадроны Гамильтона были атакованы кавалерией Бауэра, а с левого фланга – со стороны Тахтаулово – драгунами Волконского и казаками Скоропадского. Оставленный на поле боя без всякой поддержки Гамильтон отдал приказ об отступлении, прикрыв его силами Сконского драгунского и Эстгетского рейтарского полков во главе с полковником Максимилианом Вюртембергским, подполковником Гансом Скутте (Hans Skytte) и самим Гамильтоном (генерал Гамильтон являлся шефом Эстгетского рейтарского полка (швед. Östgötar kavalleriregemente))[756]. Ведя арьергардные бои, указанные части понесли большие потери и были практически рассеяны и уничтожены, подполковник Скутте погиб, а раненый герцог Вюртембергский и Гамильтон взяты в плен.

Все время на последнем этапе битвы Карл XII со свитой находился на холме, вблизи опушки Малобудищенского леса в районе Малых Будищ. По некоторым сведениям, из-за плохой видимости – порохового дыма и пыли, поднятой кавалерией – бегство армии с визуальной стороны прошло для него незамеченным, так что в конце боя он остался один со своими приближенными и небольшим отрядом телохранителей[757]. О переломе в ходе битвы Карл мог догадаться только аудиально – по затихающим звукам артиллерийской канонады и ружейного огня. По другим данным, напротив, король все видел и приказал поднять себя на скрещенные пики, откуда кричал шведским солдатам, чтобы они остановились[758]. В любом случае его присутствие уже никак не повлияло на происходящие события, хотя по утверждениям шведских очевидцев деморализация правофланговой конницы в решающий момент действительно была вызвана отчасти и тем, что кто-то распустил слух о смерти Карла[759] (либо кавалеристы на правом фланге заметили падение носилок с королем после попадания во впряженных в носилки лошадей вражеского пушечного ядра, что и стало причиной быстро разнесшегося слуха о гибели Карла; как видно, русская артиллерия по крайней мере дважды попадала в лошадей и носилки шведского короля, отчего Карлу пришлось покидать поле битвы уже верхом, а тот пушечный выстрел, которым у носилок была выбита одна из дрог[760], приписывают поручику бомбардирской роты Преображенского полка Сергею Бухвостову, который после битвы был произведен царем в капитаны артиллерии).

С момента начала движения русской пехоты до отступления всех шведских частей с поля боя прошло около двух часов[761]. К 11 часам все пока еще живые и не попавшие в плен солдаты шведской армии уже отходили на юг через Малобудищенский лес[762]. Этим же путем покинули место битвы король и Левенгаупт (следует отметить, что королевский капеллан Йоран Нордберг (Jöran Andersson Nordberg) оставил явно ложное свидетельство, будто шведская армия после поражения на заключительном этапе битвы сначала отступила на четверть мили и четыре часа простояла на месте в полном порядке, причем русские не осмеливались снова на нее напасть, а затем уже отошла к своему лагерю[763]).

Русские регулярные части двигались за шведами только до опушки Малобудищенского леса, а затем начали убивать и грабить сдававшихся в плен и раненых, отплатив шведам за сражение под Фрауштадтом (это подтверждается значительным превышением числа убитых шведских солдат над числом раненых и пленных). По некоторым данным, расправа производилась в соответствии с устным указанием царя Петра, которое было доведено до солдат через командиров частей[764]. При этом никакого преследования, кроме действий иррегулярной конницы, со стороны русских организовано не было, хотя, выдвинув кавалерию в юго-западном направлении – по дороге мимо системы редутов между Малобудищенским и Яковецким лесами (см. рис. 2.8, 2.10), русское командование легко могло выйти на пути отхода противника и отрезать шведам отступление к их обозу в Пушкаревке. Однако ближайшие к этому направлению драгунские полки Меншикова были дезорганизованы после столкновения с отрядом Крейца, а направлять туда другие силы царь не стал. Вероятно, основные усилия Петра и его высших офицеров по окончании битвы были направлены на сохранение управления армией с целью обеспечить порядок и организованность солдатской массы, обезопасить себя от возможных контратак со стороны шведских резервов, удержать контроль над полем боя, пленными и трофеями. Соответственно преследование отложили до получения новых сведений о противнике, чтобы не рисковать, подставляя силы под возможный контрудар. Армия была отведена к лагерю, вновь построена, а далее начались торжественные мероприятия по празднованию победы (по-видимому, именно отсутствие организованного преследования и позволило капеллану Нордбергу впоследствии утверждать, что шведы еще четыре часа простояли на поле боя, а русские не осмеливались на них напасть, так как основной массе беглецов понадобилось как раз около четырех часов – с 11 до 15 часов дня, чтобы добраться до своего лагеря).

С точки зрения В. Молтусова, активное преследование шведов не состоялось как из-за сильного утомления лошадей в регулярных кавалерийских частях (как об этом говорится в русских источниках – «Обстоятельная реляция о счастливой главной баталии меж войск его царского величества и королевского величества свейского, учинившейся неподалеку от Полтавы сего иуня в 27 день 1709-го лета»[765]. – П. Б.), так и по причине принципиальной концепции командования, закрепленной приказами и уставными положениями (например, «Петра Первого Великого, российского самодержца, собственноручные для военной битвы правила»[766]. – П. Б.), согласно которой основная нагрузка по ведению преследования возлагалась на иррегулярную конницу, а регулярная кавалерия после битвы должна была оставаться на месте под контролем командиров, ограничиваясь посылкой небольших партий вслед за противником[767]. Хотя в преследовании шведов вплоть до их лагеря под Пушкаревкой могли принять участие отдельные драгунские полки из отрядов генералов Григория Волконского и Иоганна Гейнске, а также казачьи части гетмана Ивана Скоропадского (так, полковник князь Григорий Дмитриевич Юсупов, командовавший Санкт-Петербургским драгунским полком из отряда Волконского, доносил о взятии вражеских знамен, хотя его полк в боевых действиях в составе основных сил русской кавалерии не участвовал[768]).

Тем не менее, как справедливо отмечает Б. Григорьев[769], царское командование располагало значительными резервами пехоты и частями кавалерии, не задействованными в битве, которые вполне возможно было немедленно использовать для развития успеха, поэтому задержка с организацией преследования является серьезной ошибкой русских, что в итоге позволило королю Карлу избежать пленения и стоило России еще двенадцати лет войны.

Имеются свидетельства, что какие-то русские кавалерийские отряды предприняли попытку нападения на шведский лагерь и обоз в районе Пушкаревки, но были сначала отбиты артиллерийским огнем, а затем выдвинутой из лагеря шведской кавалерией. Вероятнее всего, нападение предприняла русская иррегулярная конница – украинские и донские казаки и калмыки. Со своей стороны, вышедшие из лагеря шведские кавалерийские части, а также отряд из 300 выздоравливающих солдат пехоты прикрыли от вражеских нападений мелкие и крупные группы солдат и офицеров шведской армии, спасающихся бегством с поля битвы.

Глава 6. Последствия и ответственность

§ 6.1. Ближайшие последствия Полтавской битвы

Вечером того же дня битвы все уцелевшие части шведской армии, собравшись в обозе, начали спешное отступление на юг, к Днепру. На военном совете, состоявшемся ночью с 27 на 28 июня в Новых Сенжарах, шведское командование отвергло альтернативный вариант двигаться в Крым, предложенный генералом Левенгауптом, решив отступать по кратчайшему из возможных путей – в Турцию, переправившись через Днепр у Переволочны (подполковник Горан (Йоран) Сильверхъельм (Göran Silfverhjelm), командовавший конным отрядом, обеспечивавшим коммуникации вдоль нижнего течения Ворсклы, заверил Гилленкрока, что в Переволочне шведскую армию можно обеспечить переправочными средствами, но потом выяснилось, что он имел в виду переправу через Ворсклу в районе Переволочны, а не преодоление Днепра[770]; в будущем Сильверхъельм последовал за королем Карлом в Турцию, участвовал вместе с ним в обороне Штральзунда и походе в Норвегию, продолжил службу после смерти Карла и в итоге получил звание генерал-фельдмаршала). При этом король Карл запретил бросать под Полтавой основную часть обоза и артиллерию (по данным, которые приводит В. Молтусов, шведами было брошено под Полтавой около 3 тыс. возов, а тяжелая артиллерия первой направлена к Старым Сенжарам[771]), и даже распорядился вести вместе с армией около 2900 пленных русских солдат и офицеров, что сильно затрудняло и замедляло движение[772].

29 июня Гилленкрок, выехавший на рекогносцировку вперед армии, осмотрел переправу через Днепр у Переволочны и пришел к выводу о невозможности переправиться здесь через реку, но промедлил с сообщением королю, и шведы прошли последнюю удобную переправу через Ворсклу в районе села Кишенка (вероятно, в безостановочном движении мимо переправ через Ворсклу к Днепру сыграл ведущую роль психологический фактор – стремление всех в шведской армии как можно быстрее идти в направлении, скорее всего удаляющем их от Полтавы, чтобы гарантированно уйти от преследования, а переломить это стремление могла только воля военачальников, но ее никто не пожелал или оказался не способен проявить; с другой стороны, Б. Григорьев предполагает, что шведское командование в очередной раз недооценило противника, рассчитывая, что имеет запас во времени и русские далеко отстали от шведов, хотя П. Энглунд опровергает это, указывая, что командовавший арьергардом генерал Крузе сообщал о преследовании противником, отстававшим не более чем на 5 верст[773]).

Таким образом, в связи с частичной потерей управляемости войсками и запозданием с разведкой местности, после 80-километрового марша основные силы королевской армии оказались 30 июня блокированы в Переволочне сводным отрядом князя Меншикова, выступившим в погоню двумя частями – вечером 27 и утром 28 июня. Возможности форсировать Днепр у шведов не оказалось, поскольку отсутствовали переправочные средства, а для движения в Крым теперь всей армии требовалось вернуться обратно до брода через Ворсклу у Кишенки, предварительно отбросив русских.

Как видно, полковники Петр Яковлев и Игнат Галаган, которые весной 1709 года сожгли Переволочну и другие населенные пункты на переправах через Днепр, фактически отрезали шведскую армию на территории Левобережной Украины и этим подготовили ее последующее уничтожение. Тем не менее, здесь следует привести два характерных свидетельства о переправе через Днепр больших войсковых соединений и объединений с использованием самых различных подручных средств. Так, по замечанию советского генерала Глеба Бакланова, командовавшего осенью 1943 года 13-й гвардейской стрелковой дивизией 5-й гвардейской армии Воронежского фронта, про русского солдата известно, что он суп из топора сварить может, поэтому, когда началась подготовка к форсированию Днепра, в ход пошло решительно все – имевшиеся в близлежащей деревне лодки, бочки, кадушки, плетни, раскатанные на бревна полусгоревшие и разрушенные дома, неизвестно где раздобытые доски, поваленные деревья и все прочее, что могло держаться на воде[774]. Это обеспечило переправу авангарда стрелкового корпуса – несколько тысяч человек с орудиями и минометами.

По свидетельству немецкого генерала Эрхарда Рауса (Erhard Raus), командовавшего дивизией, корпусом, армией и группой армий на советско-германском фронте в сентябре 1943 года, при отступлении 8-й немецкой армии группы «Юг» за Днепр двум маршевым колоннам с грузами пришлось переправляться с использованием подручных средств на участке реки шириной около 800 метров в 25 км ниже Кременчуга[775]. Солдаты изготовили импровизированные паромы из повозок и телег, на которых переправились с личными вещами и оружием, а лошади и рогатый скот преодолели реку вплавь, управляемые с этих паромов.

Вероятно, шведская армия в июне 1709 года вполне могла бы переправиться через Днепр аналогичным способом, использовав свой обоз и такие подручные средства, как бочки, плетни, раскатанные на бревна полусгоревшие и разрушенные дома, поваленные деревья. Так, большая группа шведов под началом военного комиссара (кригс-комиссара) Меландера (Melander, в русских документах того времени – Никон Елган) по собственной инициативе и вопреки приказу переправилась через Днепр, чтобы затем присоединиться к отряду короля Карла, следующему к Очакову, а другой группе из 36 человек удалось самостоятельно добраться в Очаков уже после прибытия туда короля[776]. Однако для организации такой переправы шведское командование должно было проявить настойчивость и инициативу, тогда как остававшиеся в строю после Полтавской битвы генералы и старшие офицеры, напротив, выказали полную пассивность. Не исключено, что эта пассивность была связана с нежеланием потерять свое имущество (в том числе награбленное в походе), которое находилось в обозе и не могло быть переправлено через Днепр, следовательно, досталось бы русским. По поводу имущества рядовых солдат и младших командиров никто из военачальников не подумал, хотя легко было предположить, что после капитуляция и сдачи в плен они будут ограблены русскими, как это и произошло (хотя в качестве одного из условий капитуляции Левенгауптом и Меншиковым было специально оговорено сохранение за шведскими солдатами личного имущества, а за офицерами – личного и обозного имущества и лошадей)[777].

Оценивая альтернативный вариант совершить марш на юго-восток по левому берегу Днепра, хотя при движении к Переволочне шведы дважды упустили возможность переправиться через Ворсклу, большинство исследователей отрицает реальную возможность для шведской армии добраться от Полтавы до Крыма. Для этого требовалось преодолеть около 400 км по пустынной степной местности до Перекопа. Сразу же после поражения под Полтавой, на военном совете в Старых Сенжарах, генерал Левенгаупт предложил королю Карлу воспользоваться при отступлении тем же способом передвижения, который был апробирован самим Левенгауптом под Лесной. Для этого требовалось посадить пехоту верхом на обозных лошадей и двигаться с максимальной быстротой, уничтожив артиллерию и тяжелые фуры, и оставив только легкие повозки, куда могли погрузиться бывшие при армии штатские служащие, женщины и дети с небольшим запасом провианта. Поступив таким образом, шведы могли преодолевать по 40–45 км в дневное время суток (80 км от Полтавы до Переволочны вся шведская армия преодолела за двое с половиной суток со средней скоростью 30–35 километров в сутки, а гораздо более подвижный отряд короля Карла XII и Мазепы прошел путь длиной примерно 350 км от Днепра до Очакова за семь дней, находясь в пути с 30 июня по 6 июля, со средней скоростью 50 км в сутки). Следовательно, марш должен был продлиться около 10 суток, что требовало довольно больших запасов пищи и фуража для лошадей (согласно свидетельству очевидца, по пути в Очаков шведы и казаки испытывали такую нужду в провианте, что все вынуждены были питаться мясом забитых и павших лошадей[778]). Пустынный характер местности, по которой предстояло двигаться вдоль восточного берега Днепра в Крым, большая дальность перехода, а также необходимость быстроты движения из-за угрозы параллельного опережающего преследования со стороны русской кавалерии и иррегулярной конницы – все это угрожало бескормицей и падежом конского состава. В общем, шведское командование оказалось перед выбором между немедленной капитуляцией или вступлением в бой с непредсказуемыми последствиями, чтобы обеспечить себе возможность прорваться в степь и предпринять трудный и опасный поход в Крым с неопределенными перспективами.

В сложившейся ситуации король Карл и гетман Мазепа с небольшим отрядом шведов и казаков в ночь с 29 на 30 июня перебрались через Днепр, а остальные, во главе которых король поставил генерала Левенгаупта, утром 30 июня 1709 года оказались лицом к лицу с царскими войсками.

С рассветом 30 июня шведы обнаружили, что они блокированы корпусом князя Меншикова в составе главных сил бригады «ездящей пехоты» под командованием генерала Голицына и кавалерийского отряда из шести драгунских полков генерала Бауэра в сопровождении полковой артиллерии[779] – всего от 9 до 12 тыс. солдат и офицеров и 13 орудий (согласно «Обстоятельной реляции…» и «Гистории свейской войны», вечером 27 июня Голицын выступил вслед за шведами, имея под командованием все четыре полка «ездящей бригады» – оба Лейб-гвардейских, Ингерманландский и Астраханский полки, а Бауэр вел десять драгунских полков; по другим данным, утром 28 июня Меншиков выступил в преследование за шведской армией с тремя пехотными и тремя драгунскими полками; по утверждению А. Констама, в корпус Меншикова вошли Лейб-гвардии Семеновский и Преображенский пехотные полки, восемь драгунских полков и две батареи полковой артиллерии)[780]. Перед своим бегством Карл XII однозначно приказал Левенгаупту и Крейцу уничтожить основной обоз и артиллерию, раздать солдатам и офицерам деньги из полковых касс, порох и провиант, а затем прорываться на юг, чтобы вдоль течения Днепра добраться до Перекопа, а оттуда к Очакову. Для выполнения данного приказа требовалось отбросить русских и перевести шведские части через Ворсклу по переправе у Кишенки, севернее Переволочны.

В этих условиях Левенгаупт долго не мог принять решение, а затем организовал среди солдат и офицеров шведской армии уникальный в военной истории опрос по поводу дальнейших действий – защищаться или сдаваться, скрыв при этом от старших офицеров однозначный приказ короля о движении к Очакову[781]. Когда полковник Дюккер прямо спросил о наличии абсолютного приказа от Карла XII, Левенгаупт ответил, что король приказал защищаться до конца, то есть исказил смысл королевских указаний. В передаче Левенгаупта приказ короля означал всего лишь новое упрямое требование Карла продолжать бессмысленное сопротивление, тогда как в реальности в сложившейся ситуации от шведов требовались активные действия, а не простая пассивная оборона до полного истребления всей армии (в связи с этим сам Карл XII впоследствии признавал, что допустил оплошность, не сообщив свою волю всем старшим офицерам шведской армии в Переволочне[782]).

С точки зрения А. Констама, Левенгаупт так и не получил от своих офицеров ясного и определенного ответа по поводу дальнейших действий[783]. Поэтому неудовлетворенный противоречивыми ответами после первого опроса Левенгаупт велел провести повторный, затягивая время и позволяя развиваться пораженческим настроениям. Как видно, сам генерал не желал и боялся нового боевого столкновения с русскими (по мнению шведских историков, Левенегаупт еще и крайне тенденциозно сформулировал вопрос к солдатам, опять-таки не указав вариант прорыва на юг через Ворсклу в качестве главной альтернативы сдаче в плен русским).

Тем не менее, даже тенденциозные опросы показали, что среди кавалерии есть шесть полков, все еще твердо готовых воевать: Аболандский и Смоландский рейтарские полки, Лейб-регимент, Лейб-драгунский полк, Уппландский и вербованный немецкий Мейерфельдта драгунские полки – всего около 3–3,5 тыс. солдат и офицеров[784]. Были и отдельные подразделения – эскадроны и конные роты, способные участвовать в боевых действиях или хотя бы выстроиться на поле для демонстрации такого участия.

Точно так же в последние дни боевых действий немецкой 6-й армии под Сталинградом оценка командирами обстановки и боеспособность их войск была совершенно различной. Например, еще 30 января, за день до подписания капитуляции фельдмаршалом Паулюсом, части 295-й немецкой пехотной дивизии, которой командовал генерал Отто Корфес (Otto Korfes), награжденный в этом месяце Рыцарским крестом, контратакой отбили свои ранее захваченные русскими позиции[785]. Соответственно, и в шведской армии оставались боеготовые части, психологически настроенные сражаться с противником. Учитывая наличие запорожских и гетманских казаков, для которых пленение почти наверняка означало неизбежную и мучительную смерть, шведское командование, вероятно, имело в своем распоряжении 7–8 тыс. человек, в основном из конницы, готовых вступить в бой с русскими, а также могло развернуть против неприятеля всю артиллерию, включая тяжелые полевые орудия. Кроме того, сам факт наличия у командования вполне определенного плана действий по спасению армии и построение войск к бою должны были оказать дисциплинирующее воздействие на колеблющуюся солдатскую массу, что привлекло бы дополнительные силы в боевой порядок, тем более шведы все еще имели около 5 тыс. солдат и офицеров пехоты в 12 пехотных полках[786].

Как следует из расположения русских и шведских войск, разгромленная шведская армия была сосредоточена на берегу непреодолимой реки, в болотистой низменности, хорошо просматриваемой с окружающих ее береговых возвышенностей, то есть шведы оказались в естественной ловушке[787]. С другой стороны, отряд Меншикова развернулся в боевой порядок на возвышенном плато западнее дороги из Переволочны на Кишенку. Следовательно, русские имели некоторое тактическое преимущество, но, во-первых, оставили свободной главную дорогу; во-вторых, их лошади устали (по свидетельствам очевидцев, лошади в строю русских эскадронов падали от усталости под тяжестью седоков, поэтому часть русских драгун там же, в Переволочне, пересадили на шведских лошадей[788]); в-третьих, в отряде Меншикова было так же мало пехоты, как и у шведов; в-четвертых, шведы имели значительное преимущество в артиллерии.

По иронии судьбы соотношение сил под Переволочной, если учитывать боеготовые части, практически зеркально повторяло ситуацию под Гемауэртгофом, где Левенгаупт одержал победу над русскими войсками под командованием фельдмаршала Шереметева, причем по артиллерии шведы теперь имели не менее чем двукратное превосходство. Следовательно, Левенгаупт теоретически имел возможность организовать прорыв на Кишенку, если бы он сосредоточил все боеспособные части шведской кавалерии для фланговой атаки русских со стороны дороги, а украинских казаков, остатки пехоты и всю артиллерию использовал для обстрела и отвлекающих действий с фронта. Связав противника боем, следовало попытаться вывести гражданский персонал, женщин и детей на обозных лошадях и легких повозках, бросив при этом на поле боя артиллерию, предварительно расстреляв все боеприпасы по противнику и уничтожив основную часть обоза. Примерно таким же способом Левенгаупт отступал с уцелевшими частями своего корпуса из-под Лесной. Другое дело, что после битв при Лесной и под Полтавой генерал уже не был ни физически, ни психологически готов к таким решительным и рискованным действиям. Кроме того, в обозе находилось ценное имущество и трофеи, взятые шведскими солдатами и офицерами за время всей кампании, с чем они также не были готовы добровольно расстаться, зная, что процедура капитуляции формально предусматривала возможность для побежденных сохранить часть своих вещей и ценностей (в действительности шведы просчитались и бесславно потеряли не только личную свободу, но и всю военную добычу и даже взятые в поход предметы личного обихода – грабители были дочиста ограблены более удачливым противником[789]).

По мнению В. Молтусова, главными действительными причинами, определившими невозможность для шведов дальнейшего сопротивления, являлись отсутствие провианта (продовольствия имелось только на три дня) и боеприпасов для ручного стрелкового оружия (в некоторых пехотных полках оставалось в среднем по три заряда на одного солдата), а также крайний упадок духа основной массы солдат и офицеров, то есть деморализация армии в связи с высокими потерями в Полтавской битве и усталостью после битвы и длительного марша[790]. При этом шведское командование перешло от необоснованного преуменьшения боевых качеств противника к другой крайности – преувеличению сил и возможностей русских.

По утверждению Константена д’Турвиля, Левенгаупт не проконтролировал выполнение приказа по уничтожению части обоза, в результате чего были утрачены все остававшиеся у шведов запасы предметов снабжения[791] (знаменательно, как вновь по вине Левенгаупта с обозом произошло то же самое, что и под Лесной. – П. Б.).

Тем временем, пока Левенгаупт колебался и медлил, тактическое положение шведов еще более ухудшилось, поскольку русские заняли возвышенности своими передовыми отрядами с артиллерией, а их утомленные лошади, и основные и запасные, получили отдых. В связи с этим при попытке шведов прорываться с боем на Кишенку вероятность удачного исхода таких действий значительно уменьшилась. Ко всему прочему Меншиков приказал инсценировать прибытие подкреплений – играть в трубы, бить в барабаны и перемещать вдоль дороги одни и те же конные отряды (конный отряд генерала Григория Волконского численностью около 6 тыс. драгун подошел к Переволочне только во второй половине дня 30 июня, и Меншиков немедленно направил его к соседней переправе через Днепр для организации погони за шведским королем и гетманом Мазепой)[792]. Все это дополнительно обеспокоило и напугало шведское командование, хотя Левенгаупт мог бы получить достоверные сведения о численности противника, организовав обычную разведку с помощью пока еще остававшихся вместе со шведами гетманских казаков и запорожцев.

Около полудня, по итогам окончательного голосования среди командного состава, генерал от инфантерии Адам Левенгаупт направил к русским парламентеров, а затем сам прибыл к Меншикову и подписал капитуляцию. Сам генерал оправдывал это прямое нарушение приказа короля христианским гуманизмом, отрицавшим всяческие «тщеславные» намерения вести солдат на «жертвоприношение» или «убой»[793], что вообще странно для человека, выбравшего своей профессией специально организованное уничтожение других людей на войне. П. Энглунд замечает, что принятое решение было сомнительно только с военной, но не с человеческой точки зрения[794]. Однако с его мнением нельзя согласиться, поскольку пятым пунктом капитуляции Левенгаупт обязывался выдать врагу своих союзников – казаков, что позволило русским немедленно начать их пытки и казни и стало явным предательством, одинаково противоречащим христианской морали как в XXI, так и в XVIII веке. Фактически Левенгаупт решил спасти большую часть вверенных ему людей – шведов, пожертвовав меньшей частью – украинцами, что с человеческой точки зрения вызывает сомнения даже с учетом исторически обусловленных отличий в характерах и мировоззрении той эпохи.

Кроме того, плен означал каторжные мучения на принудительных работах и голод, поэтому выбор в пользу продления жизни шведских солдат ценой их фактически пожизненного заключения в России и долгих лет тяжелого труда и болезней вряд ли правомерно однозначно признать актом гуманизма, если сопоставить это с возможностью погибнуть в бою при наличии вероятности избежать и смерти, и плена. Основная масса военнослужащих шведской армии, оказавшихся в плену после битвы под Полтавой, более десяти лет терпела многочисленные тяготы и лишения. Вначале пленных заставили участвовать в унизительной процедуре триумфального шествия царя Петра через Москву в декабре 1709 года (впоследствии по примеру императора Петра I другой властитель России – генералиссимус Иосиф Сталин – также прогнал по Москве десятки тысяч германских военнопленных, причем ни Карлу XII, ни Адольфу Гитлеру не приходила идея водить пленных русских и советских солдат и офицеров через Стокгольм и Берлин, там демонстрировались только военные трофеи). Затем пленные шведские солдаты были разосланы в Азов, Арзамас, Архангельск, Верхотурье, Владимир, Вологду, Воронеж, Вятку, Казань, Муром, Новгород, Нижний Новгород, Ростов, Санкт-Петербург, Саранск, Свияжск, Симбирск, Соликамск, Сольвычегодск, Тобольск, Томск, Тулу, Туринск, Тюмень, Уфу, Чебоксары, Ярославль и другие города России, а также по имениям царских приближенных, оказавшись в положении русских крепостных крестьян (в частности, лейтенант Уппландского полка Фридрих Вейе, взятый в плен под Переволочной, умер в 1713 году в городе Сольвычегодске). Шведов пытались насильственно обращать в православие и женить на русских крепостных бабах, чтобы закрепостить и их самих и будущих детей от таких смешанных браков (по этому поводу Петру I пришлось издать особый указ, воспрещающий подобные действия, иначе шведам не удалось бы вернуться из плена по окончании войны, что нарушало предполагаемые условия мирного договора со Швецией). По свидетельству голландского путешественника Корнелиуса д’Бруина (Корнелис д’Брюйн, д’Брейн, Cornelis de Bruyn, de Bruijn), некоторых пленных шведских солдат продавали в Москве на Ивановской площади с удостоверением факта купли-продажи площадными подьячими. Начиная с лета 1711 года, после раскрытия заговоров шведских офицеров с целью организации побегов, во что были вовлечены перешедшие на русскую службу немецкие драгунские полки в Казани и Свияжске, часть пленных – до 10 тыс. человек – несколькими массовыми партиями отправили на работу на рудники, шахты и заводы в Сибири, в том числе на опасную для жизни добычу серы. Шведы из числа рядового состава сотнями умирали на строительстве городских кварталов Санкт-Петербурга, рыли Ладожский канал, возводили крепостные сооружения и казнохранилище в Тобольске, работали на железоделательных и медеплавильных заводах, а небольшая их группа пропала без вести в глубине Средней Азии, участвуя в Хивинском походе за пять тысяч километров от Швеции. На их содержание царская казна выделяла по три гроша в день (шесть копеек), и шведы умерли бы от голода, но благодаря финансовым перечислениям шведского правительства, а также добровольным пожертвованиям из Швеции и Германии, каждый нижний чин стал получать в плену еще по две копейки в день, то есть всего 240–248 копеек в месяц, при том что месячное жалованье русского солдата составляло 97 копеек[795] (поскольку к середине царствования Петра I его реформаторская деятельность привела к резкому снижению покупательной способности денег, то на одну копейку можно было купить только одну стопку водки в трактире). Тем не менее, согласно многочисленным свидетельствам, выплаты кормовых денег постоянно задерживались, поэтому и рядовым шведским солдатам, и даже офицерам приходилось наниматься батраками к русским помещикам и зажиточным крестьянам.

Как отмечает в своем исследовании А. Ю. Послыхалин, прошение генерала Адама Людвига Левенгаупта в адрес российского Сената в 1717 году показывает, до какой степени тяжелым оставалось фактическое положение военнопленных[796]. В частности, А. Левенгаупт писал: «…принужден я покорнейше жаловаться, что разные Вашего Величества подданные и служители, когда оные каким-нибудь образом полоненника в службу свою получали, под причиной, что сами его пленили или несколько времени на их хлеб был, или им подарен, или его у иных купили, претендуют, чтоб он даром у них в порабощении жил, и из такой порабощенной службы не может он больше освободиться /…/ хотя он только желает, чтобы его на подворье к прочим полоненикам отдали; при том кто ищет из такого порабощения вон, оного в Приказах и на дворах наипаче понуждают заключением, голодом и ударами и куют в железа, чтоб у них в службе остался, где ему чуть хлеба и платья дают и чтоб еще с ним злее поступали, от хитрости говорят, что он украл, хотя он ничего не унес. И о том бы до сего обстоятельно письменные жалобы подаваны; однако ж в том отмены не сделано, но оные жесточе и посмелее стали, понеже такое поступание не наказано, и не запрещено /…/ понеже оные Вашего Царского Величества воинские полоненики, а не партикулярных людей порабощенные, из того следует, что никто власть над ними имеет продать или отдать, пока оные против прочих полонеников Вашего Царского Величества высокому защищению поддаются». Кроме сказанного, в прошении указывалось на случаи насильственной женитьбы и обращения военнопленных в православие, – действия, преследовавшие целью закабаление пленных и упомянутые Левенгауптом в качестве примера описываемых тенденций. Ответом на это прошение послужил лишь указ «О запрещении крестить и женить Шведских военнопленных неволею», принятый Сенатом в 1717 году, который не мог решить всего комплекса проблем, описанных пленным шведским генералом. Перечисленные им злоупотребления продолжались, поэтому царские власти были вынуждены законодательно обеспечить освобождение пленных, согласно положениям Ништадтского мирного договора, следующими указами: «Об отправлении пленных шведов, живших у помещиков, в их отечество на ямских уездных подводах» – в 1723 году, а также «О недержании никому Шведских пленных у себя в домах, и об отпуске оных в Швецию» – в 1724 году. Однако трудности с решением этого вопроса продолжали возникать, что вызвало появление повторного указа 1724 года «О недержании никому Шведских пленных неволею, и о представлении их, куда надлежит», где уже были нормативно установлены строгие санкции нарушителям указа: «А буде кто и за тем положенным сроком таких шведов неволею удерживать будет, и с оных преступников взято будет штрафа за каждого человека по 100 рублей, понеже об отпуске таких шведов публиковано многими указами и сроки ко объявлению их даваны».

При этом, хотя самому Левенгаупту и некоторым другим высшим и старшим офицерам, то есть главным виновникам капитуляции, в плену жилось несравненно лучше, чем опекаемым им солдатам (они даже имели определенную свободу передвижения и образа жизни, а фельдмаршал Реншельд получал в плену полное жалованье из шведской казны[797]), но битва под Полтавой критически повлияла на всех. Судьба многих шведских военачальников, которые погубили своих солдат под Полтавой, а сами благополучно капитулировали перед русскими, сложилась весьма трагично, поскольку они так и не вернулись из плена на родину и хотя бы в этом разделили участь простых воинов королевской армии. Например, в особенности «отличившиеся» под Полтавой и Переволочной генералы Адам Левенгаупт и Карл Роос умерли на чужбине, первый в феврале 1719 года в Москве, в возрасте 59 лет, а второй – на 67 году жизни, по пути из плена домой, в 1722 году в финском городе Турку (фин. Turku, шведский город Або, Åbo). В этом же городе через 12 лет на 72 году жизни умер Берндт Стакельберг, правда, уже будучи генерал-фельдмаршалом. Так же и генерал Аксель Спарре, бежавший вместе с королем Карлом в Турцию, продолжал успешную военную карьеру и умер в возрасте 76 лет в Швеции в звании генерал-фельдмаршала. В отличие от него, генерал Андерс Лагеркруна хотя и вернулся в Швецию, но уже в Бендерах попал в немилость к королю Карлу и поэтому никаких ответственных должностей ни в армии, ни на гражданской службе более не занимал. Карл Пипер умер в плену в 1716 году, на 69 году жизни, переведенный в Шлиссельбург, находясь фактически под домашним арестом в связи с вымогательством у него денег со стороны царя Петра и его приближенных.

Герцог Максимилиан Вюртембергский умер почти сразу же после Полтавской битвы, в конце сентября 1709 года, возвращаясь из плена, при невыясненных обстоятельствах в городе Дубно на Волыни в возрасте двадцати лет (Максимилиан Эммануэль герцог Вюртембергский, Maximilian Emanuel of Württemberg-Winnental, двоюродный брат Карла XII, в 1703 году был прислан к шведскому королю своей матерью в четырнадцатилетнем возрасте для получения военного образования, далее непрерывно находился при Карле XII вплоть до битвы под Полтавой, получил под командование Сконский сословный драгунский полк, в шведской армии имел прозвище «Маленький Принц», швед. «Lilla Printzen»).

В отличие от высших офицеров, командовавших под Полтавой шведской пехотой, судьба кавалерийских командующих офицеров – Гамильтона, Дюккера, Крейца, Таубе, Шлиппенбаха, сложилась в целом более благополучно. Немцы по происхождению Дюккер и Таубе были отпущены практически сразу же после того, как оказались в плену, взамен на обещание, что вместо них освободят двух равных по званию офицеров русской службы. Впоследствии оба были произведены в генерал-фельдмаршалы и умерли на 59-м – Таубе, и 69-м – Дюккер, году жизни. Крейц и Гамильтон, хотя и вернулись в Швецию только ко времени окончания Северной войны, но также оба умерли в преклонном возрасте, – на 69-м и 80-м году жизни соответственно, причем Гамильтон в звании генерал-фельдмаршала. Генерал Шлиппенбах перешел на русскую службу и приобрел доверие царя Петра I, благодаря чему был назначен исполнять важные административные функции в оккупированной русскими Прибалтике, награжден поместьями в Курляндии и титулом барона, произведен в звание генерал-лейтенанта русской армии, а в 1718 году назначен членом судебной комиссии, занимавшейся делами о коррупции (умер в возрасте 89 лет)[798].

Такая беспринципность как у Шлиппенбаха, отличавшая некоторых шведских офицеров, вообще была во все времена свойственна профессиональной военной элите. В частности, сразу же после Полтавской битвы и капитуляции под Переволочной на русскую службу пожелали поступить около 2,6 тыс. пленных шведских и немецких солдат и офицеров (по другим сведениям, вначале расписки о поступлении на службу дали около 3,9 тыс., а затем еще около 2,4 тыс. пленных, которых направили служить в гарнизоны городов в глубине России), после взятия русскими войсками Риги к русским перешли около 800 офицеров и чиновников рижского гарнизона, в том числе генерал Эрнст Альбедиль (Альбедюль, Ernst Albedyhl), а после овладения Выборгом число перебежчиков составило около 400 человек[799]. Аналогично поведению шведов, уже упоминавшийся выше генерал Отто Корфес, оказавшись в плену в СССР, как и многие другие немецкие офицеры – профессиональные военные, немедленно предал своего вождя в угоду личным корыстным интересам, стал активно сотрудничать с советскими органами государственной безопасности и впоследствии поступил на службу в армию Германской Демократической Республики.

В итоге из 23 тыс. шведов, взятых в плен под Полтавой и Переволочной, лишь около 4 тыс. вернулись на родину[800], то есть приблизительно один человек из пяти (хотя возможно, что эти данные не учитывают военнослужащих шведской армии из Германии, Финляндии и Прибалтики). Характерно, что количественно почти столько же – около 6 тыс. человек – выжили из 107,8 тыс. солдат гитлеровской коалиции, сдавшихся в плен в Сталинграде в январе 1943 года[801]. Фельдмаршал Фридрих Паулюс проявил такую же нерешительность, как и Левенгаупт, предпочтя предсказуемость пассивной обороны риску попытки прорыва навстречу деблокирующей группировке германских войск. Так же пытаясь казаться гуманным, Паулюс просил санкции Гитлера на капитуляцию, однако фюрер ответил в том смысле, что солдатам гораздо лучше умереть с оружием в руках, чем погибнуть в советском плену[802]. При этом, поскольку действия командующего немецкой 6-й полевой армии контролировал начальник его штаба – генерал Артур Шмидт (Arthur Schmidt)[803], постольку будущему фельдмаршалу пришлось выполнить приказ командования и сражаться в окружении больше двух месяцев. Эта борьба позволила германскому командованию вывести группу армий «А» с Кавказа и фельдмаршалу Манштейну удалось стабилизировать положение фронта в полосе группы армий «Дон», а в феврале-марте 1943 года нанести русским контрудар под Харьковом.

Возможно, что решительная попытка Левенгаупта прорваться из-под Переволочной и все-таки отвести остатки армии на юг под защиту крымских татар, а затем к Очакову, в случае удачи также позволила бы Карлу XII еще некоторое время активно бороться с русскими, так как наличие крупной группировки шведских войск способно было подтолкнуть турецкое правительство к полномасштабной войне с Россией. Однако король не оставил рядом с Левенгауптом такого офицера, который заставил бы генерала продолжать боевые действия, а не капитулировать перед русскими.

Тем не менее, когда Паулюс все-таки капитулировал и лично сдался в плен, Адольф Гитлер отметил, что из-за одного слабовольного и бесхарактерного человека оказалось перечеркнуто мужество многих солдат, поскольку смерть Паулюса в дальнейшем явилась бы предпосылкой упорной борьбы окруженных германских войск, тогда как после его пленения трудно ожидать, чтобы солдаты продолжали сражаться[804]. Среди солдат и офицеров немецкой 6-й полевой армии распространилось мнение, что они жертвовали собой в боях, погибали от голода и холода, а командование в критической ситуации предпочло спасти свою жизнь в плену.

Карл XII интуитивно понял содержание событий, происшедших под Переволочной, поэтому оценил их значение и роль Левенгаупта примерно так же, как и Гитлер оценивал капитуляцию 6-й армии в Сталинграде. В своем письме к сестре, принцессе Ульрике-Элеоноре, написанном в 1712 году, Карл определил поведение Левенгаупта как позорное, вопреки повелению и солдатской обязанности[805]. Нанесенный ущерб, по мнению короля, вряд ли мог быть больше, даже если бы Левенгаупт очень постарался (действительно, с объективной стороны в результате капитуляции под Переволочной вся полевая армия была потеряна для Швеции точно так же, как и в случае ее окончательного поражения при попытке прорыва к переправе через Ворсклу, так что вопрос заключался исключительно в том, погибнут шведские солдаты и офицеры в бою или умрут в русском плену. – П. Б.). Причину случившегося король увидел в том, что генерал совсем потерял голову и слишком пал духом, поэтому дал заметить солдатам свою нерешительность. Карл также отметил, что «… подобная капитуляция, на которую он пошел, слишком опасное действие уже вследствие примера». Далее король изложил мысль об опасности для армии потерять славу, которую она долго заслуживала в боях. Действительно, после Переволочны уникальный пример демократизации – организация солдатского голосования по поводу дальнейших действий, а также крушение психологического стереотипа быть победителями в столкновениях с русскими, – все это сделало шведскую армию ограниченно боеспособной.

§ 6.2. Отдаленные последствия Полтавской битвы

Таким образом, за четыре дня с 27 по 30 июня 1709 года Швеция потеряла тех людей, которые могли, двигаясь под градом ядер и пуль, опрокинуть превосходящие силы неприятеля в штыковой атаке, как это было в сражении под Головчином и Полтавской битве. По мнению А. Констама, нагрузка по боевой работе, возложенная королевским командованием на шведскую пехоту в Полтавской битве, была невозможной для пехоты любой другой западноевропейской армии, учитывая, что шведам невзирая на вражеский огонь и огромные потери удалось провести атаку на русскую пехоту и даже расстроить часть первой линии левого фланга и центра царской армии[806]. Как отмечает Даниел Крман[807], весь мир – свидетель того, что никто нигде на земле не мог бы увидеть солдат, легче переносящих жар и холод, напряжение и голод, которые с большим рвением выполняли бы приказы, с большим желанием шли бы по знаку в бой, были бы более готовыми к смерти, которые избегали бы дольше мятежа, спокойно жили в лагере, набожно вели себя, которые, меняя боевые позиции, более искусно умели строиться в клин, в круг, затем тут же – в треугольник, в четырехугольник или в ножницы и пилу.

Однако, как оказалось, число истинных наследников боевого духа и военного мастерства викингов среди шведов не так уж и значительно, поэтому гибель королевской полевой армии положила предел боеспособности шведских сухопутных вооруженных сил. В ходе последующих военных действий шведы постоянно терпели от русских поражение за поражением: под Фридрихштадтом и на реке Пялькане (Pälkäne) в 1713 году, а затем на реке Сторкюру (Storkyro) под Наппо (Лаппола) в 1714 году.

Как отмечает А. Констам, не менее важным итогом Полтавской битвы, чем материальные и людские потери, стало морально-психологическое поражение королевских войск – шведы утратили сознание собственной непобедимости и чувство превосходства над русскими, что являлось важным элементом шведской военной машины, которая без этого утратила прежнюю эффективность и начала слабеть и разваливаться[808].

В связи с этим вся дальнейшая история шведской армии после Полтавы является бесславным примером вырождения и деградации. Швеция еще трижды воевала с Россией в 1741–1743, 1788–1790, 1808–1809 гг., и в каждой из этих войн ее армия отличалась феноменальными поражениями и неудачами, которые привели к потере всех шведских владений на территории Финляндии[809]. Причем в июле 1788 года под крепостью Фридрихсгам (Фредриксхамн, швед. Fredrikshamn) часть солдат шведской армии, приверженных принципам демократии (впервые показанной Левенгауптом), отказалась воевать, поскольку на ведение боевых действий шведский король Густав III не получил одобрения шведского парламента – Риксдага (швед. Riksdag). Как видно, если в России в ходе Северной войны происходило становление и укрепление имперской самодержавной власти абсолютистского характера, что способствовало милитаризации страны и ее военным успехам, то в Швеции в этот период даже военачальники оказались настроены демократически и стали толковать о вреде самодержавия, что привело не только к законодательному ограничению королевской власти, но еще и непрерывным неудачам и поражениям в войнах с русскими.

Следовательно, для Швеции Полтавская битва представляет в первую очередь не материальное, а моральное значение. Как заметил Г. Дельбрюк по поводу результатов сражения между римлянами и карфагенянами при Нараггаре (Заме), его значение заключалось не столько в положительной стороне – в самой победе, одержанной здесь Римом – оно было скорее отрицательного порядка; Карфаген был сломлен в своем последнем взлете, и граждане его утратили надежду на будущее[810]. Так же и шведы после Полтавы утратили надежду на возможность победить русских, что сделало бессмысленным продолжение борьбы со стороны короля и шведского правительства. Более того – видя, что из всей королевской армии практически ни один не вернулся на родину, шведы стали в массовом порядке бояться своего ближайшего соседа и противника, то есть психологически признали свое поражение, что и привело ко всем последующим военным неудачам в конфликтах с русскими.

Учитывая изложенное, первым и самым значительным итогом Полтавской битвы для Швеции явилось то, что страна утратила свою армию, качественный уровень состава которой оказалось невозможным никогда более восстановить. В то же время периодическая активизация боевых действий на разных театрах войны и связанные с этим потери не позволяли восстановить и количественный состав армии – так, в 1717 году в шведских действующих войсках насчитывалось всего 10 тыс. солдат и офицеров кавалерии и немногим более 11 тыс. пехоты, хотя в 1718 году размер полевой армии удалось довести до 36 тыс. солдат и офицеров, а общую численность полевых формирований – до 60 тыс. человек за счет формирования корпусов ополчения численностью 14 тыс. человек из местного населения в Финляндии и около 10 тыс. человек в Швеции[811]. Соответственно в ближайший после Полтавской битвы период Северной войны отсутствие армейского объединения шведских войск в Польше вначале отсрочило объявление Турцией войны России, вследствие чего турки и крымские татары упустили выгодную возможность использовать сосредоточение русских сил в Прибалтике, а затем уже сами шведы не воспользовались в полной мере Прутским походом царя Петра (корпус генерала Стенбока так и ограничился операциями в Померании). Потом уже сам король Карл XII, трезво оценивавший возможности своей новой армии, отказался от настойчиво предлагавшихся ему планов вторгнуться в Прибалтику, чтобы начать там активную борьбу с русскими. Король предпочел воевать против датских и норвежских войск в Норвегии, хотя располагал возможностями атаковать русских с не меньшими силами, чем это было в начале войны под Нарвой. Как видно, морально-психологический надлом, заключавшийся в испуге перед русскими, коснулся всех в Швеции, начиная даже с «неустрашимого» короля Карла. По мнению В. Артамонова, два разгрома – при Лесной и под Полтавой – заставили шведские сухопутные силы уклоняться от генеральных битв и сражений с русской армией не только в послеполтавском периоде Северной войны, но и в трех следующих войнах с Россией: в 1741–1742, 1788–1790 и 1808–1809 гг.[812]

Схожая ситуация сложилась для Тевтонского ордена после поражения под Грюнвальдом – гибель большого количества профессионально подготовленных рыцарей и сержантов потребовала длительного времени и значительных финансов для восстановления военных сил ордена, но ограниченные людские и материальные ресурсы не позволили в сравнительно короткие сроки решить эту задачу, а при отсутствии армии никакие дипломатические мероприятия уже не могли защитить орденское государство от внешней угрозы. Причем к таким значительным историческим последствиям приводили относительно небольшие людские потери, по крайней мере, по меркам последующих военных конфликтов.

Изучение информации о количественных потерях шведов под Полтавой показывает следующее[813]. Всего до Полтавской битвы шведская армия насчитывала около 26 тысяч солдат и офицеров регулярных войск, в том числе около 2000 офицеров и унтер-офицеров, 9270 солдат пехоты, 11 894 солдата кавалерии, 2250 больных и раненых солдат и офицеров всех родов войск, примерно 500 артиллеристов, саперов и ездовых. Если считать, что раненые и больные поровну принадлежали пехоте и кавалерии, то общее число пехотинцев составит около 10 400 солдат, а кавалеристов – 13 000. Из числа пехоты на поле боя были выведены 8100 человек, кавалерии – 7800. После Полтавской битвы и под Переволочной в плен были взяты 4954 солдата и офицера пехоты, 9833 – кавалерии, а также около 200 военнослужащих-артиллеристов. Вместе с королем ушли в Турцию 1300 рядовых и унтер-офицеров, из которых 200 пехотинцев и 1100 кавалеристов, а также значительное количество офицеров (в сентябре 1711 года при короле в Турции оставалось 130 офицеров разных полков) и 2–2,5 тыс. запорожских и гетманских казаков. Следовательно, из числа рядового и офицерского состава в битве под Полтавой шведы потеряли убитыми и пленными до 10 тыс. человек, из которых 1 тыс. офицеров, 7 тыс. пехотинцев и 2 тыс. кавалеристов (по шведским данным, в целом 6,9 тыс. убитых и 2,8 тыс. пленных). Учитывая потери, из числа пехоты в бою уцелели немногим более тысячи человек. Поскольку 6 батальонов из сводного отряда генерала Рооса в начале боя насчитывали около 2,5 тыс. солдат, то, следовательно, в результате прохода через линии редутов, штурма укрепленного лагеря и полевого боя с русской армией из оставшихся 5,6 тыс. пехотинцев в 12 батальонах были убиты, ранены и попали в плен около 4,5 тыс. человек. Ряд авторов высказывает предположение, что значительная часть из этого количества погибла при отступлении шведов.

Согласно русским источникам: «Обстоятельной реляции…» и «Гистории Свейской войны», на поле боя были обнаружены 8519 убитых из состава шведской армии, но совокупные потери неприятеля оцениваются в 9234–9334 убитыми и 2864–2977 пленными[814]. Поскольку при подсчете русские не делали разницы между шведами и немцами и их союзниками – поляками, волохами, украинцами, то эти цифры позволяют сделать вывод о потерях среди валашских гусаров, а также казаков гетмана Мазепы и запорожцев – около 2,5 тыс. человек.

По оценке В. Молтусова, который обобщил имеющиеся данные о потерях шведской армии, в ходе Полтавской битвы погибли немногим более 8,6 тыс. шведских солдат и офицеров, а еще примерно 2,8 тыс. были взяты в плен[815]. Тогда потери валахов и казаков составляют около тысячи человек.

Советские и российские авторы единодушно утверждают, что потерпевшая поражение под Полтавой шведская армия являлась в то время одной из сильнейших, если не самой сильной армией Европы, во главе которой стоял наиболее одаренный западноевропейский полководец. Однако Г. Дельбрюк совершенно справедливо замечает, что полевая армия Карла XII более напоминала войско времен Тридцатилетней войны, состоявшее из опытных профессионалов-ветеранов во главе с вождем-кондотьером, чем современные ей вооруженные силы наиболее могущественных Европейских держав – Франции, Англии, Австрии[816]. Сравнительно малая по численности (максимально не более 45 тыс. военнослужащих), шведская армия почти наполовину состояла из кавалерии (так, в 1707 году, в начале кампании против России, из 43 тыс. солдат и офицеров в кавалерийских частях служили около 19 тыс. человек; поскольку вербованные кавалерийские полки, укомплектованные по системе «varvarde», были больше по численности, чем другие кавалерийские части шведской армии, то доля кавалерии у шведов в среднем составляла до 50 % от общего количества солдат и офицеров, тогда как в других западноевропейских армиях – около 25 %[817]). Артиллерия шведской армии была представлена в основном трех– и шестифунтовыми орудиями, общее количество которых не превышало 40–45 стволов. Между тем, в сражении при Рамильи (Ramillies) 23 мая 1706 года со стороны англо-голландской армии участвовали 64 тыс. солдат и офицеров, а со стороны французской – 75 тысяч; в сражении при Мальплаке 11 сентября 1709 года со стороны англо-австрийской армии – 110 тыс. солдат и офицеров, а со стороны французской – 90 тысяч[818]. Кавалерия здесь составляла не более 30–35 % от общей численности, а огневая мощь каждой из сторон в этих битвах приближалась к сотне орудий, среди которых значительную долю составляли тяжелые крупнокалиберные пушки и гаубицы. Причем, если организация и тактика использования артиллерии в шведской полевой армии остались на уровне первой половины XVII века – все орудия группировались в одном смешанном армейском артиллерийском полку[819], то в других армиях уже учредили подразделения и части полковой и полевой артиллерии (только после возвращения из Турции, реформируя свою армию в 1716–1717 гг., король Карл XII решил частично перейти к новым формам организации артиллерии и стал придавать отдельные батареи пехотным и кавалерийским частям для их непосредственной огневой поддержки, хотя и не на постоянной основе; интересно, что в русской армии после смерти Петра I полковая артиллерия стала постепенно упраздняться и к 1731 году оставалась только в семи пехотных полках[820]).

Когда армии всех ведущих держав давно перешли на систему тылового обеспечения, требовавшую специальных организационных мероприятий и борьбы за коммуникации и магазины, армия Карла XII, по образному сравнению Г. Дельбрюка, двигалась по вражеской территории как корабль по морю, одинокая и самостоятельная, со всех сторон окруженная враждебными волнами. В этом были и свои преимущества, например, высокая маневренность армии – качество, которое верно оценил и умел хорошо использовать сам король. Вместе с тем пренебрежение Карла XII регулярным снабжением позволило русским с успехом проводить стратегию «выжженной земли». В то же время сами русские имели организованную систему снабжения с самого начала войны уже в 1700 году под Нарвой, где русская армия, в отличие от шведов, пользовалась подвозом предметов снабжения из Пскова по Чудскому озеру (озеро Пейпус, Peipus).

Соответственно, как уже неоднократно отмечалось, стратегия и оперативное искусство шведского командования были детерминированы требованиями снабжения войск за счет местных ресурсов, поэтому армейские операции определялись необходимостью установления контроля над территориями и объектами, позволяющими получать предметы снабжения. В то же время тактика и методы ведения боевых действий шведскими войсками оказались подчинены примитивной схеме навязывания ближнего боя, сложившейся в условиях вооруженной борьбы с неприятелями, слабейшими и с организационно-тактической, и с психологической стороны.

Противниками, над которыми одерживала верх шведская армия во главе с Карлом XII, были Дания, Саксония, Польша и Россия. Вооруженные силы этих стран в начале XVIII века никак нельзя отнести к числу первоклассных, особенно по уровню дисциплины и морально-психологической готовности солдат. Саксонский генерал Иоганн Шуленбург (Johann Matthias Schulenburg) доносил Августу II, что его воины совершенно теряют самообладание при одном виде шведов[821]; русская армия под Нарвой продемонстрировала острый антагонизм между не желавшей сражаться солдатской массой и наемным иностранным офицерством (вплоть до убийства офицеров-иностранцев, которые, чтобы спастись, сдавались в плен врагу); польская коронная армия представляла недисциплинированное средневековое ополчение, как и литовские отряды; датская регулярная армия обладала настолько низким боевым духом, что потерпела поражение под Гельсинборгом (Хельсингборг, Helsingborg) от шведских крестьян-ополченцев[822]. Этим и объясняется тот приоритет, который король Карл XII стал отдавать штыковой атаке после первых же сражений. Слабая дисциплина и отсутствие стойкости у вражеских солдат сделали сближение для атаки холодным оружием практически универсальным методом ведения боя у шведов. Однако при столкновении с новой большой русской армией, обладающей хорошо оснащенной и многочисленной артиллерией, где солдаты по своим индивидуальным боевым качествам превосходили прежних противников, немедленно сказались недостаточные по меркам первоклассных армий численность и огневая мощь королевских войск, а также их несбалансированный состав по родам войск с преувеличением доли кавалерии.

С другой стороны, хотя шведская армия в период правления Карла XII в целом отнюдь не являлась первоклассной армией по западноевропейским меркам, но качества шведского солдата, с точки зрения А. Констама, обязывают признать его самым лучшим и агрессивным солдатом в армиях Западной Европы того времени: шведские солдаты никогда не обращали внимания на превосходящую численность противника и не боялись этого, а лютеранская вера, стремившаяся примирить человека с неизбежностью смерти, делала их фаталистами, которые почти безразлично относились к возможной гибели в бою[823].

Соответственно в данных условиях от шведского командования требовалось объективно оценить качественную и количественную динамику соотношения сил в ходе войны, осознать слабые места собственной армии и компенсировать их за счет разработки соответствующей стратегии и применения нестандартных оперативных комбинаций и тактических приемов, осуществимых благодаря более высокому уровню индивидуальной боевой подготовленности солдат и офицеров. К сожалению для шведского великодержавия, ни сам король, ни избранные им военачальники оказались не способны преодолеть сформировавшиеся у них шаблоны оценки противника и ведения боевых действий.

§ 6.3. Ответственность

Главная ответственность за поражение под Полтавой, несомненно, лежит на короле Карле XII. Как уже упоминалось, король обладал интуитивным пониманием оперативной ситуации и развития боя, но это его качество проявлялось в оперативно-тактической области. В части стратегии он допустил длительное ведение войны, располагая ресурсами страны с населением около 1,5 миллиона человек (это население собственно Швеции к 1700 году, хотя, учитывая все провинции и подконтрольные территории, общая численность населения Шведского королевства в ходе Северной войны достигала около 2,5–3 млн человек), тогда как его основным противником являлась Россия, население которой по переписи 1719 года, то есть уже после основных потерь, понесенных в ходе войны, составляло около 14 миллионов[824]. В начале войны, после крупного успеха под Нарвой, король более полугода бездействовал, позволив противнику оправиться от поражения, а потом он вообще увел шведскую армию в Польшу, оставив на границе с Россией небольшие и разрозненные силы, не объединенные под общим командованием. Затем, когда русские уже захватили важнейшие опорные пункты в прибалтийских провинциях Швеции, решение о вторжении с небольшой армией в огромную по территории неприятельскую страну, для ведения там глубоких операций по удаленному от собственных баз операционному направлению, также представляется глубоко ошибочным, если оно не было подкреплено соображениями по поводу внутренней слабости политического режима в России, впрочем, также необоснованными. Пытаясь следовать стратегии сокрушения и ввязываясь в стычки и бои местного значения, Карл поддался русской стратегии истощения, с легкостью разменивая своих ветеранов на плохо обученных царских рекрутов.

В итоге, если бы шведы под Полтавой одержали победу, причем сокрушительную, с полным уничтожением русской полевой армии, надеяться на благоприятный исход войны они все равно могли только в случае последующих уступок со стороны царя. Растаявшая в походе королевская армия к лету 1709 года уже не представляла серьезной угрозы, а для дальнейшего наступления в центральные области России еще предстояло преодолеть развитую кордонную систему. При условии продолжения русскими стратегии отхода и разорения местности даже иррегулярная татарская конница – единственная сила, способная оперативно усилить шведов в Украине, – становилась малоэффективной из-за наличия большого числа укрепленных пунктов, находившихся в руках царской армии. В 1708 году царские инженеры и саперы укрепили Новгород-Северский, Стародуб, Почеп, Ахтырку, Лебедин, Белгород, Прилуки, Нежин, Коропу, Глухов, Пирятин, Макошин, Сосницы, Липовец[825], так что без мощной артиллерии (полевой или осадной), которой не было ни у шведов, ни у татар, ими стало трудно овладеть. Удержание этих опорных пунктов обеспечивало русскому командованию надежный контроль над территорией и коммуникациями, так что, если бы шведы решили следовать стратегии татарских войск и просто обойти кордоны, то все наступление в глубь России превратилось бы в обычный грабительский набег, лишенный верной оперативно-стратегической цели (согласно сообщениям перебежчиков, к весне 1709 года шведское командование, столкнувшись с оборонительной стратегией противника, окончательно решило не навязывать ему сражения, а быстро двигаться из Украины прямо к Москве, и пыталось создать запас продовольствия из расчета на двухмесячный марш со средней скоростью 22 км в сутки[826], но даже взятие этого столичного города, не представлявшего особой ценности для царя Петра, но усиленно готовившегося к защите, отнюдь не позволяло успешно завершить кампанию в России).

С другой стороны, беспрепятственное отступление из Украины после удачной битвы поставило бы короля перед необходимостью вновь изыскивать людские и материальные ресурсы. В таком заведомо неравном соревновании с Россией Швеция была обречена на поражение. Всего военные предприятия короля стоили шведам по приблизительным оценкам до 150 тыс. человек убитыми, ранеными, пленными и умершими от болезней в походах[827], то есть около 10 % коренного шведского населения или примерно 20–25 % мужской половины шведов (при этом в итоге войны Швеция утратила ряд принадлежавших ей густонаселенных земель и провинций, где проживали еще несколько сотен тысяч человек, так что демографические потери, даже не учитывая экономический ущерб, оказались для страны невосполнимыми).

В связи с этим, закономерным итогом ошибочной стратегии шведского командования стали вначале частные оперативные неудачи, а затем и кульминационная военная катастрофа под Полтавой, фактически перечеркнувшая все прежние военные достижения короля Карла. Когда в Англии получили отчет посла Витворта о битве под Полтавой, маршал Джон Мальборо, который встречался со шведским королем в Саксонии в апреле 1707 года, отметил, что после десяти лет непрерывных успехов Карл XII из-за невезения и дурного командования погубил себя и свою державу всего за два часа[828].

С точки зрения морального аспекта поведение Карла также не безупречно. Шведские историки отмечают, что если король не считал ситуацию безнадежной с точки зрения возможности шведов сопротивляться русским, то он должен был бы не оставлять войска в Переволочне под командованием Левенгаупта, а лично проконтролировать переправу армии через Ворсклу и убедиться в возможности для шведов начать марш на юг по восточному берегу Днепра.

Кроме этого, по мнению Б. Григорьева, король отучил шведских военачальников думать и принимать решения, поскольку вплоть до мелочей решал все сам и единолично, вследствие чего, когда Карл был ранен и выбыл из строя, управление армией со стороны шведского генералитета оказалось малоэффективным[829].

По мнению А. Констама, в ходе Полтавской битвы король Карл XII вследствие своего ранения играл ненамного большую роль, чем обычный свидетель происходивших событий[830]. Это не вполне верно, но влияние короля на ход битвы, несомненно, было крайне ограничено, а главное, он не мог вдохновлять солдат и офицеров своим личным примером, что всегда делал раньше. В результате шведы оказались в непривычной ситуации отсутствия вождя на поле боя и утратили важное психологическое преимущество и моральный стимул к борьбе. Кроме того, как отмечает тот же Констам, снижение роли короля обострило противоречия и углубило недопонимание среди командования шведской армии, в особенности, между фельдмаршалом Реншельдом и генералом Левенгауптом.

Соответственно, если говорить о дурном командовании, то следующую за королем долю ответственности несет фельдмаршал Карл Реншельд. Поскольку, по мнению некоторых историков и специалистов[831], он являлся автором почти всех оперативных планов, по которым до этого проходили боевые действия шведской армии в успешных для шведов битвах и сражениях, то король полностью доверял Реншельду[832]. Он прямо или косвенно повлиял на принятие основных оперативных и оперативно-тактических решений, которые привели шведскую армию к поражению в русской кампании. Однако, с точки зрения А. Констама, самоуверенность, надменность и грубость Реншельда, а также его сильная неприязнь к генералу Левенгаупту привели к острой конфликтной ситуации в среде шведского командования, что имело фатальные последствия как для всей кампании, так и в день битвы[833].

Действительно, еще на совещании в Старишах 11–13 сентября 1708 года Реншельд выступал за то, чтобы, не ожидая корпуса Левенгаупта с его большим обозом, главной шведской армии двинуться в Северскую землю Украины, и убедил в этом короля[834]. Причем, когда королевская армия находилась в Старишах, войска Левенгаупта и обоз были всего в пяти переходах от основных шведских сил[835]. По утверждению Гилленкрока, он вызвался найти запас хлеба для некоторых полков шведской армии и обеспечить фураж на недельный срок, чтобы в течение хотя бы недели корпус Левенгаупта оставался в безопасности, но король отказался от предложения и приказал немедленно выступать в Северскую землю[836]. Это решение привело к поражению сильного шведского корпуса, который по своей численности был равен половине королевской армии, и потере важнейших предметов снабжения, необходимых шведам для нормального обеспечения боевых действий.

В дальнейшем, после ранения, которое помешало Карлу XII лично рекогносцировать позиции русских после их переправы на правый берег Ворсклы, король должен был планировать действия войск на основании информации, получаемой от высших офицеров, первым среди которых был именно фельдмаршал Реншельд. Поэтому при обсуждении некоторых вопросов о дурном командовании, например о том, почему король не использовал в битве всю шведскую артиллерию, а только четыре трехфунтовые пушки, некоторые авторы склонны считать, что он был дезориентирован и дезинформирован Реншельдом[837]. В этом случае следует признать, что весь оперативный план наступления на русскую армию, разработанный королем и его фельдмаршалом, базировался на недостоверной информации (впрочем, вполне вероятно, что значительная часть дезинформации была получена от мнимого «перебежчика» из царской армии). Характерно, что, по информации полковника Гилленкрока, накануне битвы генерал Левенгаупт просил у фельдмаршала выделить ему прикрытие для разведки лагеря и позиции русских, но фельдмаршал сказал: «Не нужно. Я знаю место, где стоит неприятель, так же хорошо, как и то, которое мы занимаем»[838].

В ходе самой битвы Реншельд не использовал тактические возможности, появившиеся у шведов благодаря отходу и дезорганизации половины царской кавалерии, вначале пытавшейся завязать бой в районе редутов. Далее последовали его решения, во-первых, о перестроении оставшихся у шведов десяти пехотных батальонов из двух линий в одну, вследствие чего ими были утрачены преимущества эшелонирования, а фронт пехоты занял слишком много места, чем затруднил организацию боевого порядка кавалерии на правом фланге боевого порядка; во-вторых, решение об атаке русских тогда, когда кавалерия еще не была организована должным образом, а к пехоте не успели присоединиться два батальона. На завершающем этапе битвы Реншельд покинул войска и допустил бегство остававшихся под его контролем четырех правофланговых кавалерийских полков, которые еще могли послужить резервом для контратаки против перешедших в наступление русских частей.

В общем, по мнению А. Констама, даже если бы фельдмаршал Реншельд следовал планам, которые полностью разработал сам король Карл XII, именно Реншельд все равно несет полную ответственность за ход и результаты Полтавской битвы[839].

Рассматривая причины, которые с той или иной долей вероятности обусловили неудачные решения и приказы Реншельда, поставившие шведов в тактически невыгодное положение, следует остановиться на следующих наиболее вероятных вариантах.

Во-первых, в силу плохого самочувствия после контузии или по другим аналогичным причинам, фельдмаршал не контролировал события либо неадекватно реагировал на них. Тогда за происшедшее в большей степени отвечает все-таки король Карл, назначивший Реншельда главнокомандующим в таком психофизиологическом состоянии. Исчезновение интуитивного понимания ситуации и людей со стороны Карла XII заметно и по назначению им следующего главнокомандующего армией – генерала Левенгаупта, который принял решение о капитуляции под Переволочной (хотя Б. Григорьев отмечает, что Карлу не удалось адекватно оценить личностные особенности Левенгаупта еще раньше, в апреле 1708 года, когда король почти на месяц отозвал генерала из Прибалтики в лагерь шведской армии в Белоруссии, в Радошковичи под Минском, где и поставил ему задачу в ближайшее время выступить с полевыми войсками на соединение с основными силами – прямой приказ об этом был направлен в Ригу из Радошковичей 25 мая[840]).

Во-вторых, ошибочные приказы могли быть вызваны полным пренебрежением к противнику. Это пренебрежение к русской армии являлось хорошо заметным и у Карла XII, что неизбежно влияло на мышление командующих офицеров в ближайшем окружении короля[841]. Вместе с тем результаты боевых столкновений с русскими при Черной Натопе (Добром), под Лесной, при осаде Веприка и Полтавы, а также в других многочисленных стычках осенью, зимой и весной 1708–1709 гг., не могли не повлиять на оценку возможностей царской армии со стороны тех шведских военных руководителей, кто хотя бы в минимальной степени объективно оценивал ситуацию (в частности, Пипер и Левенгаупт стали очень высоко оценивать боевые качества русской армии). Таким образом, если приказы Реншельда были вызваны пренебрежением к царской армии, то он был необъективен и не способен всесторонне учитывать характеристики боевой работы противника, следовательно, недостаточно профессионален (хотя то же самое следует заметить и в отношении шведского короля, поскольку Роберт Петре отмечает, что в ходе осады Полтавы Карл XII неоднократно и очень подробно расспрашивал его по поводу битвы при Лесной, следовательно, как опытный военачальник он обязан был оценить качественные изменения, произошедшие в русской армии со времени битвы под Нарвой).

В-третьих, как отмечал Карл Клаузевиц (Carl von Clausewitz), те военачальники, которые не имеют иного разумения, кроме разумения опыта, склонны к методизму, то есть подражают характерному образу действий, уже ранее приносившему успех им или другим полководцам[842] (так же, как преступники придерживаются одного и того же способа совершения преступлений, хорошо зарекомендовавшего себя на практике. – П. Б.). Например, построение пехоты в одну длинную, выгнутую полукольцом линию было использовано Реншельдом под Фрауштадтом, где он победил русско-саксонскую армию под командованием генерала Шуленбурга[843]. Однако тогда главным условием победы шведов стало применение превосходящей противника по выучке кавалерии, которая атаковала с оконечностей пехотной линии, причем Реншельд расставил на каждом крыле по 2 пехотных батальона между конными частями, а 14 эскадронов разместил с большими интервалами во вторую линию позади пехоты, что придало устойчивость всему боевому порядку[844].

Вместе с тем, вероятно, сам Реншельд в итоге утвердился во мнении, что лучшим оперативно-тактическим методом для шведов является максимальное удлинение боевого порядка за счет растягивания линии построения пехоты, чтобы затем сильными кавалерийскими ударами превосходящей по выучке шведской конницы окружить противника с обоих флангов. Он дважды пытался реализовать данную схему, выстраивая шведскую армию для боя с главными силами противника 22 и 27 июня. Как видно, фельдмаршал Реншельд решил, что метод, примененный Ганнибалом под Каннами, является универсальным способом достижения победы (предвосхитив в этом фельдмаршала Альфреда Шлиффена (Alfred Schlieffen), что неудивительно, так как оба они были германскими военачальниками, вынужденными вслед за знаменитым карфагенянином искать способы победить превосходящего в силах противника). Однако использование под Полтавой этого же метода в тактической ситуации, когда пехота заведомо должна начинать атаку без поддержки конницы, причем не имея такой поддержки ни на одном из флангов, являлось совершенно необоснованным. Если решения Реншельда в данном случае были обусловлены методизмом, это также с отрицательной стороны характеризует его профессиональный уровень.

В-четвертых, болезнь и усталость от войны пожилого человека неминуемо должны были привести его к осознанному или подсознательному желанию быстрее закончить боевые действия и попасть в более или менее комфортные условия существования, которые в сложившихся обстоятельствах мог обеспечить только русский плен. Наличие такого желания, что неизбежно должно было отрицательно сказаться на качестве командования войсками, подтверждается поведением Реншельда. По воспоминаниям Гилленкрока, во время отступления шведов с поля битвы, когда некоторые высшие офицеры пытались собрать разрозненные группы кавалерии, выходившие из Малобудищенского леса, Реншельд направился в сторону русских редутов, а на предупреждение о неприятеле в той стороне, фельдмаршал ответил, что там свои[845]. Причем до этого фельдмаршала видели разговаривающим с графом Пипером, который вскоре направился в сторону Полтавы, чтобы сдаться там в плен[846]. По воспоминаниям самого Пипера, он трижды догонял Реншельда и просил фельдмаршала организовать отступление армии с поля боя, чтобы собрать войска в районе расположения обоза, но Реншельд каждый раз уезжал от него в поле в сторону противника (свое пленение Пипер объясняет тем, что его вместо обоза завел к Полтаве один из убегавших шведских офицеров, однако, по другим данным, Пипер подъехал к городу вместе со служащими королевской походной канцелярии и отрядом в составе 93 солдат и офицеров и здесь приказал бить в барабан, сигнализируя сдачу в плен)[847]. Даже генерал Левенгаупт, находившийся в эпицентре боя вместе со шведской пехотой, которая была разгромлена и почти вся перебита, достиг шведского лагеря, тогда как Реншельд, бывший вблизи от короля (также, кстати, спасшегося от плена), сдался русским. Поэтому не исключено, что фельдмаршал действительно сыграл под Полтавой роль Пармениона.

В данном контексте примечательно, что царь Петр, велев отобрать у пленных шведских генералов их шпаги, фельдмаршала Реншельда пожаловал шпагою российскою: «… государь, выхваляя мужество и храбрость фелтьмаршала Рейншилда в воинских делах, пожаловал ему шпагу свою и позволил ее носить»[848] (также шпаги были возвращены гражданскому чиновнику-министру Карлу Пиперу и волонтеру-иностранцу на шведской службе герцогу Максимилиану Вюртембергскому[849]). При этом, несколько позже, царь под видом подарка издевательски вернул саксонскому курфюрсту Августу II ту шпагу, которую вручил ему же, вступая в союз с Саксонией в начале Северной войны, и которую Август в 1707 году передарил Карлу XII в связи с заключением Альтранштадтского мира[850]. Эту шпагу русские обнаружили после Полтавской битвы среди личных вещей шведского короля. Возможно, дар Реншельду также был сделан с намеком со стороны Петра I, склонного к жестокому сарказму, характерному для шизоидных личностей. Тем не менее, сейчас уже достаточно сложно установить, получил ли Реншельд, находясь в плену, какие-либо деньги от царя и в какой сумме.

Также интересно, что Реншельду, одному из немногих плененных под Полтавой высших шведских офицеров, было разрешено вернуться в Швецию в 1718 году, еще до окончания Северной войны, после того как его обменяли на генералов Трубецкого и Головина, взятых в плен под Нарвой (в это время Реншельду было 67 лет, и он прожил еще до 1722 года[851]). Перед возвращением, будучи на обеде у князя Голицына в присутствии официальных лиц, Реншельд презрительно и критически высказался в адрес Карла XII, чего не позволял себе даже Петр I. При этом после возвращения из плена Реншельд успел в ноябре 1718 года в Норвегии встретиться и побеседовать с самим королем Карлом XII, за два дня до гибели Карла[852]. Сразу же после смерти короля Реншельд высказался на военном совете в пользу прекращения кампании в Норвегии, за что получил от наследников шведского престола крупную денежную выплату в размере 12 тыс. талеров. По мнению Б. Григорьева, это был норвежский вариант голосования по поводу капитуляции, уже проверенный в Переволочне и заключавшийся в поиске удобного предлога, чтобы уклониться от боевых действий, поскольку у шведского генералитета не хватило ни смелости, ни совести, ни чести, чтобы в трудный час проявить принципиальность и исполнить волю короля[853].

Вместе с тем Казимир Валишевский указывает, что, хотя после сражения под Полтавой на Реншельда пало обвинение в измене, однако не менее верно считать фельдмаршала всего лишь посредственным военачальником[854].

В свою очередь король Карл XII был убежден, что фельдмаршал Реншельд в битве под Полтавой исполнил свой долг, но ему плохо помогали генералы, которые делали свое дело неправильно[855].

Поэтому другая значительная доля ответственности за неудачный исход шведского похода в Россию лежит на генерале Левенгаупте.

Генерал Адам Людвиг Левенгаупт – один из наиболее значительных капитулянтов перед русской армией, личность и трагическая судьба которого во многом напоминают другого германского военачальника, генерал-фельдмаршала Фридриха Вильгельма Паулюса (Friedrich Wilhelm Ernst Paulus). Оба они изучали право в немецких университетах Ростока и Мюнхена, оба начинали службу с низших офицерских чинов и получили большой опыт, участвуя в боевых действиях как на территории Западной, так и Восточной Европы – в Венгрии и Румынии[856]. В качестве единоначальников оба одерживали победы над русскими войсками. Так, Левенгаупт, командовавший войсками в Лифляндии, одержал победы над русскими под Салатами, Якобштадтом и Гемауэртгофом. Паулюс, командуя 6-й полевой армией Вермахта, в период с 10 по 14 июня 1942 года исключительно собственными силами осуществил удачную операцию «Вильгельм» («Wilhelm») против войск 28-й и 38-й советских армий Юго-Западного фронта, в результате которой немцам удалось прорвать оборону фронта и нанести противнику существенные потери в живой силе и технике.

Если характеризовать «почерк» обоих военачальников, то и Левенгаупта и Паулюса отличали профессионализм и педантизм, способствовавшие тщательной и всесторонней подготовке оперативных и тактических решений, а также соответствующих боевых действий войск. Вместе с тем обоим не хватало лидерских качеств и репутации вождя: Левенгаупта в войсках прозвали «латинистом», а Паулюса – «самым элегантным джентльменом»[857]. Кроме того, в служебных характеристиках Паулюса отмечалось, что он медлителен, весьма методичен и ему недостает решительности[858]. Эту же оценку в полной мере можно отнести и к Левенгаупту, личностные качества которого отрицательно влияли на боевой дух подчиненных солдат, не позволяя ему установить среди них твердую дисциплину.

Вначале это привело к задержке движения отдельного корпуса под командованием Левенгаупта, сопровождавшего транспорт предметов снабжения из Прибалтики, что вынудило Карла XII, находившегося с армией в разоренной местности, принять решение об изменении операционного направления. В результате данное решение предопределило исход всей кампании, а корпус оказался изолирован от основных сил, подвергся нападению противника, и обоз оказался потерян. Как точно заметил царь Петр, эта неудача шведов явилась матерью Полтавской победы русских.

Поскольку после соединения с главными силами шведской армии под Стародубом все части из корпуса генерала Левенгаупта были отданы под командование других военачальников либо расформированы и использованы для восполнения потерь (были расформированы все кавалерийские и пехотные полки, потерявшие свои знамена и штандарты), то Левенгаупт почти восемь месяцев, вплоть до Полтавской битвы, оставался отстраненным от управления войсками, как и генерал Шлиппенбах. По-видимому, король Карл утратил доверие к обоим офицерам, потерпевшим поражение от русских (напротив, Стакельберг, мужественно руководивший пехотой в битве под Лесной, продолжал пользоваться расположением короля, поэтому он периодически командовал отдельными оперативно-тактическими группами шведских войск в ходе боевых действий в Украине, например, у Мезина и под Веприком).

По словам Левенгаупта, ему ничего не поручали и не доверяли, хотя король все-таки назначил его возглавлять армейский военный трибунал, так как Левенгаупт имел юридическое образование[859]. Тем не менее, по свидетельству Роберта Петре, король почти каждый день встречался с Левенгауптом и они вместе с другими офицерами выезжали к Полтаве и часто находились в осадных траншеях. 15 июня 1709 года король сам пришел в палатку к Левенгаупту, чтобы выслушать его мнение о сложившемся положении и оптимальном способе действий в данной оперативной ситуации, затем 17 июня генерал был приглашен на военный совет при фельдмаршале Реншельде (который, впрочем, выслушав всех шведских генералов, никаких важных решений не принял, предпочтя выжидать развитие событий), а 22 июня Левенгаупта уже поставили командовать пехотой при подготовке к отражению несостоявшейся атаки русских на шведский лагерь. В ходе проведения наступательной операции шведов под Полтавой генерал так же был назначен командовать всей шведской пехотой.

Во время Полтавской битвы Левенгаупт показал образцовую храбрость и дисциплину, хотя совершенно не проявил себя в ключевом эпизоде битвы – при неудачной атаке русского лагеря силами 10 шведских батальонов пехоты, после их прохода через линию редутов. Организация атаки пехоты под его командованием на русский лагерь и ее приостановка в решающий момент вновь вызывают сомнения относительно волевых качеств генерала (здесь вспоминается тот же Роос, который в это же самое время упрямо штурмовал русский редут).

Тем не менее, король более всего ценил в любом офицере его личное участие в бою, поэтому, когда Левенгаупт на переправе через Днепр у Переволочны попросил короля оставить его главнокомандующим, Карл согласился[860], хотя не мог не знать о депрессивных настроениях Левенгаупта, утомлении и болезненном состоянии генерала. На глазах короля Левенгаупту пришлось выдержать огромную психологическую нагрузку, командуя кровопролитными атаками на русский лагерь и пехотные линии в битве под Полтавой.

Так король Карл вновь собственными руками подготовил уже третью катастрофу шведской армии (после Лесной и Полтавы). В итоге 29 июня 1709 года Левенгаупт по собственному желанию остался под Переволочной командовать деморализованной шведской армией, не располагавшей возможностями без усилий переправиться через Днепр. Часть армии после поражения под Полтавой и последующего отступления психологически разложилась – массовый характер приобрели дезертирство и неповиновение, что являлось непреодолимым затруднением для Левенгаупта при осуществлении командования войсками. В этой новой критической ситуации Левенгаупт предпочел капитулировать при одном только появлении противника, далеко не исчерпав всех средств борьбы.

В целом, по мнению Б. Григорьева, длительные конфликтные отношения между главными лицами в шведском военно-политическом руководстве – Пипером, Реншельдом и Левенгауптом, создали такую нервозную и напряженную обстановку, которая при фактическом отсутствии раненого короля Карла послужила причиной всех ошибок и просчетов, допущенных шведами на поле битвы под Полтавой[861].

Вполне вероятно, что Швеция в целом успешнее провела и завершила Северную войну, если бы во главе ее полевой армии и отдельных корпусов оказался не Карл XII и назначаемые по его воле военачальники, а профессиональные военные, занимающие посты на основе коллегиальной оценки Государственного совета, такие, например, как генерал-фельдмаршал Магнус Стенбок (Magnus Stenbock)[862].

Стенбок прошел школу профессионального европейского офицера – воевал в Нидерландах и Германии, в составе шведской армии полковником отличился в битве под Нарвой, где был ранен, и после произведен в генерал-майоры. В 1702 году он принимал участие в битве под Клишовом, командуя батальонами пехоты первой линии боевого порядка шведской армии, а в 1703 году удачно провел через не контролируемую шведами часть Польши транспорт с материальными запасами и рекрутами из Швеции. С 1706 года Стенбок занимал пост наместника в шведской провинции Скония (швед. Skåne), где в марте 1710 года под Гельсинборгом (Helsingborg) разгромил датский корпус численностью 18 тыс. солдат и офицеров, командуя отрядом в составе 8 тыс. регулярных солдат и 12 тыс. крестьян-ополченцев.

Весной 1712 года Карл XII своим указом из Бендер назначил Стенбока командующим шведской померанской группировкой и в августе того же года шведский флот приступил к транспортировке экспедиционного корпуса, который должен был послужить основой для создания армии Стенбока в Померании. Высадка войск, перевезенных из Карлскроны (Карлскруна, Karlskrona) на остров Рюген (Rügen), прошла успешно, но шведский флот, которым командовал адмирал Ханс Вахтмейстер (Hans Wachtmeister), не смог прикрыть транспорты с предметами снабжения, и датская эскадра генерал-адмирала Ульриха Гюльденлеве (Ulrich Christian Gyldenlöwe) напала на транспорты и потопила или захватила 70 из 100 кораблей. В результате Стенбок вынужден был оставить Штральзунд (Stralsund), куда его корпус переправился с Рюгена, так и не дождавшись прибытия второго эшелона войск из Швеции.

В ноябре 1712 года Стенбок с корпусом из 16 тыс. солдат и офицеров, из которых около 6 тыс. кавалерии, прорвал оборонительные линии польско-саксонских войск в районе Дамгартена (Damgarten) и получил свободу оперативного маневра. Однако, располагая ограниченными силами, Стенбок не решился атаковать польско-саксонско-русскую армию под командованием Августа II, которая была сосредоточена в районе Трибзееса (Tribsees), чтобы прикрывать от шведов Польшу и Саксонию. Стенбок задумал разгромить слабейшего из своих противников – датчан, которых он уже побеждал ранее, поэтому, действуя вопреки воле Карла XII, направился сначала в Росток (Rostock, датчане оставили город еще до подхода шведов), а затем в герцогство Гольштейн-Готторпское. Совершив ряд маневров, в конце ноября 1712 года шведы, имея 14 тыс. солдат и офицеров, сблизились с датско-саксонской армией общей численностью около 20 тыс. солдат и офицеров под командованием генералов Йобста Шольтена (Jobst Scholten) и Якоба Флемминга (Jacob Heinrich Flemming), располагавшейся в районе Гадебуша (Gadebusch).

Воспользовавшись пассивностью союзного командования, Стенбок захватил инициативу и атаковал первым, но вначале подверг противника массированному артиллерийскому обстрелу, чем расстроил датскую пехоту в центре вражеского боевого порядка. Затем шведская пехота опрокинула датскую на центральном участке, а левофланговая шведская кавалерия обошла союзников с правого фланга, где датская кавалерия не смогла развернуться из-за неудачного построения собственной пехоты. Саксонская кавалерия на левом фланге союзников отбила все атаки шведов и организованно отошла с поля боя, но датские войска бежали в беспорядке. Общие потери шведов составили около 1,7 тыс. военнослужащих, а датчане и саксонцы потеряли приблизительно 6 тыс., в том числе 2,5 тыс. пленными.

После этой победы король Карл произвел Стенбока в генерал-фельдмаршалы, а датская армия вышла из боевых действий, передав свою кавалерию – 6 тыс. солдат и офицеров – в оперативное распоряжение русского и саксонского командования. Тем не менее, поскольку шведские войска, находясь на территории Германии, не имели возможности неограниченно продвигаться на запад, преследуя датскую армию, то они оказались заперты на территории Гольштейн-Готторпа большой русской армией под командованием Петра I, насчитывавшей около 40 тыс. солдат и офицеров. В феврале 1713 года союзникам удалось блокировать корпус Стенбока в крепости Тенинген (Тонинген, Töningen), в Гольштейне, где из-за отсутствия продовольствия шведы капитулировали в мае того же года (согласно русским источникам, в плен сдались немногим более 11,1 тыс. солдат, офицеров и служащих, а также было захвачено 19 полевых и полковых пушек[863]). Датчане отомстили Стенбоку, поместив 49-летнего фельдмаршала в Копенгагенской тюрьме в такие условия содержания, что он умер в декабре 1717 года.

В последующем шведские историки пришли к выводу, что вся кампания генерала Стенбока в 1712–1713 гг. была умышленно сорвана шведским военно-политическим руководством – генерал-губернатором шведской Померании фельдмаршалом Юргеном Меллином (Jürgen Mellin), командующим шведскими войсками и гарнизонами в Северной Германии генерал-губернатором герцогства Бремен и Верден генералом Морицем Веллингком и президентом Королевской канцелярии, членом Государственного совета (Риксрод, Riksradet) генералом Арвидом Горном (Хорн, Arvid Bernhard Horn), не желавшими активизировать войну в Германии и Польше из политических соображений и по социально-экономическим причинам в связи с тяжелым экономическим положением Швеции и нехваткой людских ресурсов. Шведские политики и военные воздействовали на командование флотом, которое не было так подвержено влиянию короля как сухопутная армия, и шведские флотоводцы вначале допустили гибель транспортов (шведский флот под командованием генерал-адмирала Ханса Вахтмейстера снял блокаду бухты Кеге (Köge bukt), где были заперты главные силы датского флота, что позволило датчанам начать операции против транспортных караванов противника), а затем так и не переправили в Померанию второй эшелон экспедиционного корпуса, затянув переброску до декабря 1712 года, когда этому уже воспрепятствовала погода.

Как видно, военачальники такого типа, как Стенбок, были вполне способны успешно бороться во главе шведской армии с датскими, саксонскими и польскими войсками, а русской армии навязать длительную маневренную борьбу в Польше и вокруг кордонной системы крепостей в Прибалтике. В результате, вероятно, Швеции пришлось бы уступить часть своих земель России, но для захвата всего, что удалось аннексировать Петру I, потребовались бы новые войны, в которые могли вмешаться ведущие западноевропейские державы, уже не связанные таким масштабным противоборством друг с другом, каким была война за испанское наследство.

С другой стороны, при более успешном исходе Северной войны Швеция, вынужденная поддерживать статус великой державы, навязывая соседям свою волю в области торговой политики и удерживая захваченные территории, еще длительное время оставалась бы милитаризованной страной с приоритетом военной сферы перед экономическими и социальными нуждами.

§ 6.4. Цена победы

Однако, если для Швеции битва под Полтавой означала безвозвратную потерю боеспособной армии, то для России итоги этой победы весьма неоднозначны. Политическое положение России по ходу Северной войны сильно изменилось. С одной стороны, по оценке международной дипломатии, полезность Швеции как поставщика стратегического сырья и военного союзника и одновременно ее опасность как возможного военного противника, критически уменьшились после поражения под Полтавой. Поэтому государства Балтийского региона (Дания, Польша и Саксония, Пруссия, Гольштейн-Готторп) предпочли снова образовать антишведскую коалицию либо упрочить дипломатические отношения с Россией[864]. Это привело к ряду династических браков, обусловивших появление на Московском престоле немцев по происхождению. Так Полтавская победа русских над германцами парадоксально способствовала «онемечиванию» правителей Московского царства.

С другой стороны, как отмечает Н. Молчанов[865], в 1708 году, еще до Полтавской битвы, Андрей Матвеев доносил царю, что представители германских государств – прусского и ганноверского дворов – внушают всем государям Европы опасаться усиления державы Московской: «… если Москва вступит в великий союз, вмешается в европейские дела, навыкнет воинскому искусству и сотрет шведа, который один заслоняет от нее Европу, то нельзя будет ничем помешать ее дальнейшему распространению в Европе. Для предотвращения этого союзникам (Англии, Голландии и Австрии. – П. Б.) надобно удерживать царя вне Европы, не принимать его в союз, мешать ему в обучении войска и в настоящей войне между Швецией и Москвой помогать первой». Ясно, что точка зрения Пруссии и Ганновера после Полтавы могла только еще больше утвердиться, а их страх и враждебность – увеличиться. В 1715 году союзники – Дания, Саксония и Пруссия, тогда же присоединившаяся к войне против Швеции, официально предупредили Россию, что не нуждаются в помощи русских войск для действий против шведов в Померании. Капитан Джеймс Джеффрис писал герцогу Мальборо после Полтавской битвы, что великий план московитов заключается в расширении своего влияния от Балтийского до Черного моря по Днепру вплоть до Крыма и дальше, в сторону Каспийского моря; отсюда герцог лучше всего сможет рассудить, насколько это совместимо с той расстановкой сил, которую Ее Величество королева Анна и Ее знаменитые предшественники всегда сохраняли среди европейских правителей[866].

Соответственно, ведущие западноевропейские державы (Франция, Англия, Нидерланды) быстро осознали потенциальную мощь России и увидели для себя опасность в усилении русского царизма, поэтому, даже воюя между собой, приняли меры к поддержанию Швеции и созданию на этой основе долговременного фактора, препятствующего реализации русских интересов в Балтийском регионе. Благодаря дипломатическим усилиям Франции, войну с Россией в 1710 году начала Османская империя. Англия и Нидерланды вначале пытались обеспечить нейтралитет в Северной Германии, выгодный России (согласно идее царя Петра I, сформулированной в декларациях Северного союза в Гааге осенью 1709 года, сильнейшие западноевропейские государства – Австрия, Англия и Голландия – в марте 1710 года заключили Гаагскую конвенцию, согласно которой территория Германии объявлялась нейтральной и там запрещалось проводить военные операции всем участникам Северной войны, то есть шведские войска оказывались заперты в германских провинциях Швеции, не имея возможности напасть на русских в Польше или наступать на Саксонию). Однако затем Англия изменила свою позицию, и, начиная с 1719 года, Швеции были предоставлены финансовые субсидии для продолжения войны, английская дипломатия предприняла ряд усилий по созданию антирусского военно-политического союза, а английское правительство неоднократно посылало военные эскадры на Балтику для поддержки шведского флота[867]. Надеясь на внешнюю военную помощь, шведское военно-политическое руководство (Государственный совет и члены правящей династии) затягивало военные действия и ожидало благоприятной возможности дипломатического возвращения захваченных русскими территорий, опираясь на свой все еще сильный флот и систему крепостей.

Поэтому основное военное значение победы под Полтавой, заключавшееся в высвобождении главных сил русской армии для действий в Польше, Прибалтике и Северной Германии, в действительности было ограничено окончательной оккупацией Курляндии и Эстляндии, где к осени 1710 года русские войска овладели Ригой, Ревелем, Пярну, Дерптом и Кексгольмом, а в дальнейшем взяли город-крепость Выборг, обеспечив прикрытие Санкт-Петербурга с северного направления. Для достижения же победы над Швецией и прекращения войны оказалось необходимым масштабное вторжение на территорию противника, однако для этого вначале потребовалось подготовить опорные пункты, обеспечить операционную базу в Финляндии и прикрыть сухопутные войска с моря, создав сильный галерный флот, способный противостоять шведскому в прибрежных водах. На все эти мероприятия ушли годы времени и огромные материальные ресурсы.

В целом, с точки зрения объективных факторов, хотя Полтавская битва и явилась переломным моментом в истории противостояния России и Швеции, однако она не повлекла за собой существенных стратегических изменений в ходе Северной войны. До Полтавы русская армия в течение шести лет пользовалась отсутствием главных сил шведской армии, занятых в Польше и Саксонии, и постепенно завоевывала Прибалтику. После Полтавы шведская армия практически перестала существовать, а русские войска закончили завоевание Прибалтики и также постепенно стали овладевать территорией Финляндии. Причем даже без таких крупных боевых столкновений, как Полтавская битва, к аналогичному результату привела бы сама длительность военных действий, поскольку шведские вооруженные силы не обладали существенными мобилизационными ресурсами и неминуемо оказались бы истощены боями местного значения, защитой укрепленных пунктов, санитарными потерями и возрастной ротацией состава. Так что, хотя собственно людские потери русской армии под Полтавой, по сравнению с большим неприятельским ущербом, были незначительны – 4615–4635 человек, из которых от 1323 до 1345 убитых и 3290–3292 раненых[868] (без учета иррегулярных формирований), но сама битва никак не способствовала сокращению длительности войны и, соответственно, снижению человеческих потерь и материальных убытков.

За время Северной войны Россия потеряла 120 тыс. солдат и офицеров убитыми и ранеными, а также 500 тыс. военнослужащих и рекрутов, умерших от болезней и больных, уволенных из армии по инвалидности[869] (общие потери Швеции, согласно данным шведских историков, составляют около 300 тыс. военнослужащих[870]).

Согласно исследованию П. Н. Милюкова, в связи с неконтролируемым ростом военных расходов (в период с 1701 по 1710 гг. «окладные» и «неокладные» расходы на содержание, вооружение, формирование и общее устройство сухопутных войск и военно-морского флота возросли в 1,8–3 раза[871]), царю Петру пришлось разрушить приказную систему хозяйства и вначале заменить ее на губернскую, чтобы исключить местные расходы и все доходы казны прямо обращать на военные нужды. Однако это вызвало хаос в экономике, поэтому затем губернская система была постепенно заменена коллежской, по образцу шведского королевства. В процессе реформирования с целью повышения доходов Петр прибег к перечеканке серебряной монеты с уменьшением ее фактической стоимости (понижение пробы), повысил оброчные подати более чем в два раза, удерживал в пользу казны половину жалованья приказных чиновников, ввел новые специальные прямые налоги – постоянные «повсегодные» и экстренные «запросные» (в числе прочих новых постоянных налогов царем были введены налоги на кошек, орехи, арбузы, огурцы, питьевую воду, дрова, гробы, свечи, число печных труб, ношение усов, ношение бороды и др.)[872].

В итоге возник серьезный кризис в социальной сфере. В 1709–1710 гг. была произведена подворная перепись впервые после 1678 года, которая показала убыль податного населения в связи с уменьшением количества дворов в среднем на 20 %, а в отдельных районах – до 40 %, причинами чего являлись рекрутские наборы и сборы людей для казенных работ, что вело к бегству и бродяжничеству[873] (от населения требовалось с каждых 20 жилых дворов предоставить одного рекрута в армию, а с каждых десяти дворов – одного работника для выполнения трудовой повинности, вследствие чего убыль мужского населения в возрасте от 15 до 60 лет к 1710 году составила 302,7 тыс. человек, из которых до 200 тыс. были призваны в армию, в том числе 100 тыс. призванных убыли безвозвратно[874]). Не имея возможности сократить доходы соответственно сокращению населения, царское правительство вынуждено было вначале игнорировать новую перепись, так что оставшиеся жилыми дворы должны были разделить и возмещать подати по прямому налогообложению с недостающего числа пустых дворов на основании переписи 1678 года, а затем было введено подушное налогообложение. При этом подушное налогообложение установили в размере 74 копейки с одного налогоплательщика, что фактически означало увеличение налога в два с половиной раза[875]. В связи с ухудшением качества жизни снизилась рождаемость. По имеющимся данным, в 1703 году в Москве число смертных случаев более чем на 2 тысячи превысило число рождений[876].

В области экономики ценой победы стала милитаризация, в результате которой в конце царствования Петра I, в 1724 году, расходы на военные нужды – содержание армии и флота, поглощали 6 из 8,5 миллиона рублей годового дохода государства, то есть свыше 70 %, для чего пришлось в три раза увеличить сумму взимаемых с населения податей[877] (по другим данным, в 1710 году величина военных расходов была еще выше – 78 % годового дохода, так как военные расходы увеличивались медленнее, чем доходы, благодаря тому, что прямые и косвенные налоги при Петре I возросли в пять с половиной раз[878]). Соответственно, если по расчету, сделанному в 1710 году, доходы государственной казны составляли 3134 тыс. рублей, то в 1725 году уже свыше 10 186 тыс., то есть за 15 лет они увеличились в 3,3 раза; при этом численность податного населения в 1722 году равнялась 5969 тыс. человек, следовательно, каждый из них должен был выплатить примерно по 1,5 рубля в год (дворцовые, монастырские и помещичьи крестьяне по-прежнему платили по 74 копейки с души, а государственные по 1 рублю 14 копеек)[879]. Для оценки реальной величины этого налогового бремени представляет интерес тот факт, что шведы под Полтавой продавали своих лошадей по цене в талер или полуталер, что составляло от 64 до 32 русских копеек; царь Петр осенью 1708 года указал своему сыну царевичу Алексею Петровичу закупать лошадей для драгунских полков по цене 7 рублей за голову (эту же цену указывает в своих воспоминаниях посол Чарльз Витворт[880]); согласно указу Петра I, изданному в ноябре 1708 года, за каждого пленного вражеского солдата гражданскому населению («всякому из народа») выплачивалось по 5 рублей, а за доказанное убийство солдата противника («за убиение каждого неприятеля по свидетельству явному») – 3 рубля[881].

Учитывая такую грабительскую по отношению к населению внутреннюю политику царя Петра, в 1708 году, одновременно с наступлением шведской армии, произошли вооруженные выступления против царской власти в Башкирии и на Дону. Восстание башкир и примкнувших к ним татар Казанского уезда царь Петр жестоко подавил с помощью калмыков, усиленных небольшими воинскими отрядами из Астрахани (где в 1706 году фельдмаршал Шереметев, в свою очередь, с помощью все тех же калмыков подавил бунт сосланных стрельцов и местного населения, за что калмыкам было заплачено 14 163 рубля[882]). Здесь царь искусно воспользовался межнациональными и межконфессиональными противоречиями в регионе, направив ламаистов-калмыков против мусульман-башкир, что привело к кровавой резне, в результате которой было уничтожено около 300 сел и деревень и погибли более 12 тыс. человек[883]. Восстание донских казаков во главе с атаманом Кондратием Афанасьевичем Булавиным, вначале имевшее успех, столкнулось с отсутствием у донских казаков необходимых средств вооруженной борьбы – в июле 1708 года им не удалось захватить крепость Азов, после чего Булавин застрелился (или был убит казацкой старшиной в Черкасске), а в ноябре того же года, почти одновременно со взятием украинского Батурина, царским карательным отрядам под общим командованием майора гвардии князя Василия Долгорукова (Василий Владимирович Долгоруков[884]) удалось овладеть главным опорным пунктом восставших казаков, станицей Решетова (по утверждению А. Широкорада, царь Петр организовал настоящий геноцид донских казаков – царские каратели, в том числе вновь отряды калмыков, уничтожили около 23,5 тыс. мужчин, женщин и детей и сожгли несколько десятков населенных пунктов[885]; в карательной операции был задействован даже один батальон Лейб-гвардии Преображенского полка).

В субъективном плане прямым следствием победы под Полтавой стала возникшая у царя Петра иллюзия своего военного превосходства, которая привела к неудачному Прутскому походу против Турции. Кроме того, субъективное решение царя дать бой шведской армии под Полтавой, обусловленное желанием отомстить за разгром русских под Нарвой, содержало не столько опасность проиграть битву, так как это все равно не могло привести к поражению в войне, сколько опасность для жизни самого Петра. Поскольку под Нарвой царь бросил армию, постольку теперь он считал себя морально обязанным принять участие в сражении и в переписке заранее просил Меншикова предупредить о возможной близости решительного боя с армией Карла XII, так как «… эта чаша не должна его миновать»[886]. В результате амбиции и болезненное самолюбие царя позволили бы осуществиться самым несбыточным мечтам шведского короля о разделении России и смене царствующей династии, не говоря уже об исходе самой битвы под Полтавой.

В тот момент битвы, когда царь лично двинул вперед второй батальон Новгородского полка, он оказался менее чем в ста метрах от противника. Тогда, если верить русским источникам, в него и его лошадь попали три пули, которые, однако, не причинили вреда, поскольку одна только пробила шляпу, другая застряла в седле, третью отразил медный нагрудный крест[887]. В битве при Лесной аналогичным образом погиб один из командующих офицеров русской кавалерии, ландграф Фридрих Гессен-Дармштадтский, убитый шведами выстрелом из мушкета (согласно воспоминаниям прапорщика Роберта Петре, заметив ландграфа Фридриха перед боевой линией противника, он специально отрядил группу из четырех мушкетеров, которые вышли из строя и застрелили вражеского командира). В той же битве генерал Рудольф Бауэр был тяжело ранен в лицо и упал с лошади, частично парализованный, не владея рукой и ногой, так что русские драгуны вытаскивали его с поля боя (лечение Бауэра потребовало нескольких месяцев постельного режима). В Полтавской битве из числа высшего и старшего командного состава царской армии были убиты ружейными выстрелами бригадир Пфейленгейм, полковник Нечаев и подполковник Лов (Лоу, Лоф, Low, офицер Киевского драгунского полка[888]), ранены генерал Ренне, бригадир Полонский, полковники Воейков, Инглис, Леонтьев, Лесли и Шамордин[889]. У фельдмаршала Шереметева была прострелена рубаха, выбившаяся на груди из-под мундира. Как видно, шведы снайперски метко стреляли по вражеским военачальникам и командирам, если только не предположить, что часть выстрелов сделали сами же русские солдаты – вчерашние крепостные крестьяне и бывшие стрельцы, ненавидевшие царя и своих офицеров – помещиков и иностранцев. В связи с этим, трудно судить, как повели бы себя русские солдаты под Полтавой, если в критической ситуации царь вдруг упал на землю тяжело раненный или хотя бы потому, что под ним убили лошадь. В шведской армии в той же битве слух о смерти короля привел к панике и бегству части кавалерии. Еще труднее предугадать политические последствия тяжелого ранения или смерти Петра под Полтавой.

Вся внешняя и внутренняя политика Московского Царства в этот период, включая ведение Северной войны, диктовались волей одного человека – царя Петра I. Поэтому гибель царя должна была кардинальным образом изменить ход военных действий, аналогично тому, как это произошло через 52 года, когда исход Семилетней войны предопределила смерть дочери Петра – императрицы Елизаветы Петровны. Как справедливо замечает Б. Григорьев, если бы Карл XII был убит под Полтавой, то это была бы только потеря человека и Швеция осталась бы такой, какой она была и должна была быть, но если бы был убит Петр I, то с его смертью потерпело бы крушение все его дело, а значит, не было бы и последующей истории России[890].

Однако боги и демоны войны отвернулись от короля Карла и его армии, поэтому даже профессионализм шведских солдат, умело поразивших мишень – вражеского главнокомандующего офицера, оказался бесполезен[891]. Случай либо плохое качество пороха помешали шведам использовать очередную благоприятную возможность выиграть битву, предоставленную им царем Петром.

Русскому самодержцу была назначена иная участь. Хотя духи войны отказали Карлу XII в победе, они все-таки наградили его легкой солдатской смертью – внезапно, от вражеской картечи, в осадной траншее у крепости Фредрикстен (Fredriksten) под городом Фредриксхалл (Fredrikshald), хотя, вероятнее всего, Карл был убит из нарезного оружия, а выстрел специально изготовленной пулей нестандартного калибра сделал французский наемник, подполковник шведской службы и генерал-адъютант Андре Сигье (Andre Siguier), подосланный заговорщиками из шведской политической элиты, желавшими прекратить войну, во главе с принцессой Ульрикой-Элеонорой (Ulrika-Eleonora) и ее мужем ландграфом Фридрихом Гессен-Кассельским (Friedrich Landgraf von Hessen-Kassel, будущий король Швеции Фредрик I Гессенский, Fredrik I Hessians), но это ничего не меняет относительно характера смерти короля). Как заметил однажды Карл XII, вероятно, оценивая свою жизнь после Полтавской битвы, счастье может изменить, ибо над ним мы не властны; но нельзя перестать оставаться честным человеком[892] (поэтому Карл оставался честным человеком в своем понимании честности короля. – П. Б.).

С другой стороны, царь Петр I, который и после Полтавы все продолжал пытать и предавать мучительной смерти тысячи людей, в том числе и собственного сына, долго (в течение января 1725 года) и тяжело умирал от уремии – болезненное состояние, при котором нарушение функций почек и мочевыводящих путей приводит к острой задержке мочи и накоплению в крови азотистых шлаков (по одной из версий, основанной на данных патологоанатомического исследования трупа Петра I, причиной уремии послужила стриктура уретры в районе выхода из мочевого пузыря, развившаяся в связи с плохо вылеченной гонореей и последующим хроническим уретритом)[893].

Заключение

Любое исследование какой-либо крупной битвы требует в итоге дать оценку как стратегическим последствиям данного вооруженного столкновения, так и боевой работе войск противников, с целью выявить наиболее значимые тенденции и закономерности, существенно повлиявшие на ход и исход военного конфликта в целом. При этом целесообразно использовать, прежде всего, количественные критерии оценки, чтобы избежать субъективизма, многозначности и недоказуемости мнений и суждений, что неизбежно при оперировании одними только качественными показателями. Данное требование в особенности относится к определению эффективности боевой работы войск обеих сторон, поскольку при этом необходимо комплексно учитывать как соотношение сил и средств противников, так и соотношение их материальных и людских потерь.

Соответственно, в заключение исследования нами предлагается следующий метод оценки эффективности боевой работы войск противников в ходе отдельных боевых столкновений (безотносительно к исходу столкновения и его последствиям).

На первом этапе оценки определяются частные показатели относительной эффективности (Э) боевой работы войск противников, определяемые на основе соотношения их потерь с использованием метода, предлагаемого В. Артамоновым (И. Б. Р. Веннерхольмом):

Э(1) = (ЛСП(2)/ЛСЗ(1)) / (ЛСП(1)/ЛСЗ(2));

Э(2) = (ЛСП(1)/ЛСЗ(2)) / ЛСП(2)/ЛСЗ(1)),

где ЛСП – потери личного состава той или другой стороны (чел.), а ЛСЗ – численность личного состава войск противников, реально задействованного в боевом столкновении (чел.), то есть, чем выше потери противника и меньше свои, причем для достижения данного результата было задействовано меньшее количество личного состава по сравнению с неприятелем – тем выше эффективность.

На втором этапе оценки рассчитывается показатель соотношения сил сторон (СС), определяемый как среднее арифметическое значение отношений количественных показателей по наличию основных родов войск:

СС(1) = (ЛСПех(2)/ЛСПех(1) + ЛСКав(2)/ЛСКав(1)) / 2;

СС(2) = (ЛСПех(1)/ЛСПех(2) + ЛСКав(1)/ЛСКав(2)) / 2,

где ЛСПех – количество личного состава пехоты (чел.), ЛСКав – количество личного состава кавалерии (чел.). При необходимости силы можно дифференцировать и по другим видам, включив их соотношения в расчетную формулу, что позволяет оценивать преимущество той или другой стороны по каждой войсковой составляющей. В том случае, если в войсках одного из противников отсутствует пехота, кавалерия или другие виды сил, то показатель рассчитывается на основе отношения общей численности войск каждой из сторон.

Данный показатель учитывает совокупный людской потенциал сторон, то есть те силы, которыми противники в целом располагали перед столкновением и потенциально могли использовать в бою, что отличается от количества реально задействованных бойцов. Соответственно, показатели соотношения сил показывают превосходство в численности войск того или другого из противников. Поскольку сам факт такого превосходства уже повышает вероятность достижения успеха в вооруженном противоборстве при прочих равных условиях, то, чем больше по абсолютному значению численность бойцов по родам войск, тем меньше будет коэффициент по показателю соотношения сил и ниже эффективность боевой работы войск.

Далее рассчитывается следующий показатель, необходимый, чтобы учесть использование боевых средств, в данном случае – результативность действий артиллерии противников (РДА). Показатель рассчитывается как нормированная величина следующим образом:

РДА(1) = (ЛСО(1)/САО(1) + ЛСП(2)/САЗ(1) + ЛСП(2)/САП(1)) / (ЛСО(1)/САО(1) + ЛСП(2)/САЗ(1) + ЛСП(2)/САП(1) + ЛСО(2)/САО(2) + ЛСП(1)/САЗ(2) + ЛСП(1)/САП(2));

РДА(2) = (ЛСО(2)/САО(2) + ЛСП(1)/САЗ(2) + ЛСП(1)/САП(2)) / (ЛСО(1)/САО(1) + ЛСП(2)/САЗ(1) + ЛСП(2)/САП(1) + ЛСО(2)/САО(2) + ЛСП(1)/САЗ(2) + ЛСП(1)/САП(2)),

где ЛСО – общее количество сил (чел.), САО – общее количество средств артиллерии (ед.), САЗ – количество средств артиллерии, непосредственно задействованных в боевом столкновении (ед.), а САП – безвозвратные потери артиллерии (ед.). Показатель, рассчитываемый как нормированная величина, отражает то, насколько численность собственного личного состава и величина потерь сил и средств каждого из противников соотносится с общим людским потенциалом сторон и их потерями, причем все параметры берутся в зависимости от артиллерийской вооруженности и использования средств артиллерии обеими сторонами. Из расчетной формулы в целом следует, что, чем большее количество средств артиллерии любой из сторон было использовано в боевых действиях, тем ниже эффективность боевой работы войск данной стороны.

В том случае, если одна из сторон вообще не имела артиллерии, для нее данный показатель не рассчитывается – он приравнивается к единице, а если не задействовала ее в бою либо не имела потерь, то соответствующий параметр по количеству задействованных или утраченных артиллерийских средств (САЗ, САП) также принимается равным единице.

Помимо артиллерии, аналогичным образом, на основе приведенной выше формулы могут быть рассчитаны показатели результативности действий любых других боевых средств.

Итоговый показатель сравнительной оценки общей относительной эффективности боевой работы войск (ЭБР) определяется нормированной суммой произведений частных показателей относительной эффективности, соотношения сил и результативности действий артиллерии:

ЭБР(1) = (Э(1) ∙ СС(1) + Э(1) ∙ РДА(1) + СС(1) ∙ РДА(1)) / (Э(1) + СС(1) + РДА(1));

ЭБР(2) = (Э(2) ∙ СС(2) + Э(2) ∙ РДА(2) + СС(2) ∙ РДА(2)) / (Э(2) + СС(2) + РДА(2)).

Индикатором показателя является его абсолютное значение, выраженное в относительных единицах – чем больше значение индикатора, тем выше эффективность боевой работы войск данной стороны.

Предлагаемый авторский метод оценки эффективности боевой работы войск позволяет уточнять оценку с использованием и других показателей, просто включаемых в указанные выше расчетные формулы в качестве дополнительных членов математического выражения.

Если использовать данный метод оценки применительно к наиболее значительным боевым столкновениям Северной войны – 16 полевых битв и сражений, то получаются результаты, анализ которых показывает, что, во-первых, ни в одном из важнейших боевых столкновений в ходе Северной войны шведы не имели преимущества над противником в силах и средствах, за исключением битвы при Гельсингборге. Численность личного состава шведских войск, непосредственно задействованного в битвах и сражениях, не превышала 12–13,5 тыс. человек, а в среднем составляла 7–8 тыс. военнослужащих при 15–20 орудиях. Исключение из этого представляют только битвы под Полтавой и Гельсингборгом, где шведы задействовали 21 и 15 тыс. человек соответственно. При этом противник во всех случаях (за исключением битвы под Гельсингборгом) имел численное преимущество над шведами, превосходя их по силам в среднем в 1,5–2 раза, а иногда и более (под Полтавой превосходство русских составило 2,7:1). Тем не менее, во-вторых, с учетом потерь каждой из сторон, а также использования ими артиллерии, рассчитанные показатели свидетельствуют, что эффективность боевой работы шведских солдат и офицеров оказалась кратно или на порядок выше, чем у их противников. Наилучшие результаты достигнуты русскими в битве при Лесной, где показатели эффективности боевой работы русских и шведских войск практически идентичны. Однако в битве под Полтавой эффективность боевой работы русских в 10 раз ниже, чем у шведов. Аналогичное соотношение наблюдается и в некоторых других боевых столкновениях, где шведские войска кратно уступали неприятелю как в силах, так и в средствах. Как видно, расчеты объективно подтверждают превосходство шведских бойцов, которые уверенно вели бой в условиях численного неравенства с врагом, уступая ему в силах в 2–3 раза, и имея в 1,5–2 раза меньше пушек, чем у неприятеля, либо действуя вообще без поддержки артиллерии (помимо прочего, чтобы воевать при таком соотношении сил и средств, требуется огромное мужество). При этом более половины из указанных битв и сражений – 9 из 16 – были выиграны шведами.

В частности, сравнительные данные показывают, что Полтавская битва являлась для шведской армии экстраординарной ситуацией в плане неблагоприятного для шведов соотношения сил и средств сторон. Преимущество противника в силах примерно в 2 раза оставалось типичным и постоянным условием тех оперативно-тактических ситуаций, в которых шведское командование проводило свои операции и достигало в них успеха. Однако отличительной особенностью Полтавской битвы является многократное преимущество противника над шведами одновременно по численности личного состава и по количеству артиллерии, фактически задействованной в битве, что нетипично для других крупных боевых столкновений в ходе дополтавского периода Северной войны. Примерно трехкратное преимущество в силах и абсолютное превосходство русских в артиллерии представляет нарушение закономерности в соотношении сил и средств сторон, сложившейся в ходе Северной войны, что показывает одну из главных объективных причин поражения шведской армии под Полтавой, где шведское командование и личный состав армии впервые встретились с небывалой до этого огневой мощью многочисленнейшего противника.

В таких условиях главной субъективной причиной поражения стало отсутствие во главе армии короля Карла XII с его интуицией и тактическим видением боевой обстановки, которые неоднократно обеспечивали шведам успех в критических ситуациях, грозивших полным поражением. В противоположность русской армии, где одной из главных проблем в дополтавский период Северной войны оставалась нехватка квалифицированного офицерского состава, шведский король перед началом похода в Россию укомплектовал все роты кавалерийских и пехотных полков двойным штатом офицеров[894]. Это предусмотрительное организационное мероприятие в дальнейшем обеспечило шведским войскам высокую устойчивость в кризисных ситуациях. Вместе с тем король допустил крупные просчеты в сфере подбора высших командных кадров. В отличие от Фридриха II и Наполеона Бонапарта, королю Карлу XII, в силу его психологических особенностей, не удалось собрать вокруг себя талантливых военачальников, «наполеоновских маршалов», которые были бы способны самостоятельно решать сложные оперативные задачи. Вместо этого, стремясь ни в чем не отступать от принципов абсолютистской монархической власти, король подобрал на высшие командные должности ряд пассивных исполнителей его воли, которые оказались способны хорошо действовать лишь в рамках полученных свыше приказов и инструкций. Однако, в случае необходимости добиваться результата самостоятельно, эти офицеры начинали допускать грубые ошибки даже на тактическом уровне руководства войсками. Причем почти все ведущие шведские военачальники ко времени Полтавской битвы были уже людьми немолодого возраста – около 50 лет и старше, что отнюдь не способствовало проявлению активности и инициативы с их стороны.

В то же время сам король Карл XII также оказался не способен выполнить одну из главных функций военачальника, – трезво оценить объективные и субъективные факторы сложившейся ситуации, – экстраординарное преимущество противника в силах и средствах и собственное отсутствие во главе армии из-за ранения, чтобы принять действительно обоснованное решение о направлении и характере дальнейших операций шведов против русских под Полтавой.

Для более точного выявления и оценки основных факторов, определивших результаты важнейших боевых столкновений в ходе Северной войны, в данной работе было проведено математико-статистическое исследование количественных характеристик тех же шестнадцати полевых битв и сражений, которые отражают наличие и использование в боевых действиях сил по родам войск и средств артиллерии. В качестве метода исследования был применен корреляционный анализ, послуживший для выявления тех факторов, которые в наибольшей степени повлияли на исход боевых столкновений. При этом, поскольку исход битвы или сражения, являющийся качественной характеристикой, был представлен в качестве (нормализованной) номинальной величины бинарного вида (1 – победа, 2 – поражение), то расчеты для установления наличия или отсутствия корреляционной связи между факторами производились по формуле точечной бисериальной линейной парной корреляции Ч. Пирсона (Charles Pearson).

Результаты исследования показали, что существует определенная связь между исходом боевого столкновения и таким фактором, как количество артиллерийских средств, задействованных в этом столкновении со стороны шведов. Коэффициент корреляции в данном случае равен – 0,46, причем отрицательное значение коэффициента показывает, что изменение данного фактора находится в обратном отношении к такому исходу, как победа шведов, то есть, чем меньше орудий использовало в ходе боя шведское командование, тем больше была вероятность поражения шведских войск, и наоборот. Это подтверждает сделанную ранее качественную оценку относительно наиболее серьезных оперативно-тактических ошибок, допущенных шведским командованием, прежде всего, в части применения своей артиллерии под Полтавой. Кроме того, произведенные количественные расчеты математически подтверждают качественный вывод по поводу того, что стремление Карла XII решать исход боя исключительно за счет натиска конной и пешей солдатской массы с холодным оружием было уже не оправданным в эпоху широкого развития огнестрельного вооружения. Данный тактический метод должен был применяться в сочетании с огневым боем пехоты и массированным использованием артиллерии, как это делал Фридрих II Прусский, который до совершенства довел методику ведения боя на основе линейной тактики, одерживая победы над численно превосходящими армиями ведущих военных держав Европы (напротив, русский генералиссимус Александр Суворов, в общем придерживавшийся методов Карла XII, избежал поражения в полевых битвах только потому, что ему, как и шведскому королю, до определенного времени удавалось избегать столкновений с первоклассными западноевропейскими армиями с их высокой огневой мощью, хотя Карл XII все-таки столкнулся с русской артиллерией под Полтавой, а вот Суворову повезло так и не встретиться в сражении с главными силами французской армии под командованием Наполеона Бонапарта – офицера-артиллериста по образованию). Соответственно односторонняя приверженность единственному тактическому методу в ущерб организации взаимодействия всех родов войск на поле боя стала одним из тех главных факторов, которые в совокупности закономерно привели шведского короля Карла XII и его армию к катастрофическому поражению в Полтавской битве.

С другой стороны, русское командование под Полтавой с успехом применило против шведов тактическую доктрину, выработанную на основе боевого опыта, накопленного за весь предшествующий период Северной войны. Как совершенно справедливо отмечает В. Молтусов, суть мероприятий русского командования накануне Полтавской битвы сводилась именно к инженерной обработке территории и созданию максимально выгодных условий для применения огнестрельного вооружения[895].

Следовательно, высокорезультативной методике шведских атак с холодным оружием царское командование намеренно противопоставляло всю мощь огнестрельного вооружения, применение которого отрабатывалось год от года. Шведам не только не удалось полностью нейтрализовать превосходство русских в артиллерии, но даже избрать тактику действий, которая ограничила бы фактически использованное противником число орудий или интенсивность их применения. Русская артиллерия была применена в битве в полном составе и с максимально возможной по условиям интенсивностью. Это стало едва ли не главной причиной неоправданно больших потерь шведской армии под Полтавой.

Фактически русская артиллерия оказала решающее влияние на ход и исход Полтавской битвы в следующих оперативно-тактических ситуациях:

– воспрепятствовав шведской кавалерии преследовать русскую конницу, отступающую из района редутов;

– отразив атаку десяти батальонов шведской пехоты на южный фас укрепленного лагеря русской армии;

– нанеся значительные, а на некоторых участках критические потери шведским пехотным частям и подразделениям, атакующим боевой порядок русских войск в поле перед лагерем;

– способствуя русской пехоте в уничтожении окруженной пехоты противника.

Царь по достоинству оценил вклад в победу своих артиллеристов, которые все до единого (офицеры, бомбардиры – прислуга при гаубицах и мортирах, канониры – прислуга при пушках, фузилеры – пехотное прикрытие и тягловая сила при орудиях) были повышены чином, а фурлейты (ездовые без воинского чина) получили невзачет денежное жалованье[896].

Наряду с этим, одним из главных объективных факторов, определивших успех русской армии под Полтавой, являлось участие в военном строительстве русских вооруженных сил иностранных военных специалистов – офицеров из Голландии, Австрии и Германии, которым принадлежало и непосредственное командование значительной частью русских войск на поле Полтавской битвы. Так, среди высшего командования иностранцы руководили штабом – Верден и Гольц, артиллерией – Брюс и Гинтер, а также почти всей кавалерией на дивизионном и бригадном уровне – Бауэр, Бем, Вейсбах, Гейнске, Ренне, Шаумбург. Вместе с тем, среди командиров кавалерийских полков офицеров-иностранцев было сравнительно мало, менее 30 % (9 из 30 командиров кавалерийских частей). В русской пехоте наблюдается обратное соотношение – среди высшего командования выделяются только Алларт, Беллинг и Ренцель, но вот среди командиров полков иностранцы составляют более 50 % (22 из 41 командира пехотных частей), так что в дивизии Алларта, например, все командиры полков, за исключением одного, были иностранцами, в дивизии Репнина и в гвардейской бригаде – все были русскими по происхождению, а в дивизии Меншикова – примерно поровну и тех и других. Причем в ротном и батальонном звене пехотных частей иностранцев было не меньше, особенно, учитывая так называемых «новокрещеных иноземцев», то есть католиков и протестантов, принявших православное вероисповедание для лучшей адаптации к жизни в России (в частности, Н. Зезюлинский указывает, что к новокрещеным иноземцам относится и комендант Полтавы Алексей Келен или Келлинг[897]).

При этом отношение к иностранцам со стороны русского офицерства и самого царя Петра было в целом негативным. Например, Моро-де Бразе свидетельствует, что в ходе Прутского похода фельдмаршал Шереметев постарался устроить так, что командующие дивизиями иностранные генералы – Людвиг Алларт и Николаус Энсберг (Енезберг, Энзберг, Nikolaus Friedrich Enzberg) – не имели положенного по штату (комплектного) числа помощников[898]. Это было сделано, чтобы они чаще допускали ошибки и дискредитировали себя. В то же время, когда на конно-гренадерский полк Христофора Роппа напали намного превосходящие силы татарской конницы, то бригадир Алексей Чернецов (участник Полтавской битвы в должности командира Рязанского драгунского полка), находившийся поблизости вместе с подчиненными ему частями численностью около 2,5 тыс. солдат и офицеров, не предпринял никаких действий, чтобы помочь полку Роппа, оправдываясь потом тем, что должен был охранять лагерь (Моро-де-Бразе называет этого русского офицера Шенсов или Ченцов (Chensof))[899].

С субъективной стороны, царское командование умело использовало ситуацию с ранением шведского короля – решение о переходе на правый берег Ворсклы для сближения с противником и создания возможностей атаковать его было принято царем между 17 и 18 июня, после получения первых сведений о ранении Карла XII, а перемещение русского лагеря в сторону Полтавы было определено 24 июля в связи с подтверждением информации о тяжелом состоянии здоровья короля. По нашему мнению, ранение Карла XII явилось прямым следствием спланированной акции русского командования по покушению на жизнь шведского короля.

В целом все изложенное позволяет сделать следующие выводы:

1. С учетом только объективных факторов, неблагоприятный для Швеции исход Северной войны был предопределен значительным превосходством ее главного противника – России – в материальных ресурсах, силах и средствах, успешно сосредоточенных благодаря длительности военных действий, затягивавшихся по вине короля Карла XII.

2. Тем не менее, исторический опыт военного противостояния России и Швеции свидетельствовал, что повлиять на исход противостояния должны были и субъективные факторы – превосходство шведов в качестве профессиональной подготовки солдат и офицеров, высоком уровне их боевого духа, а также уровне оперативного искусства командования, однако сам Карл XII нивелировал это превосходство своими ошибочными решениями в части выработки общей стратегии войны, планирования и проведения отдельных операций, кадрового подбора военачальников на ключевые посты.

3. В результате ошибочных оперативно-стратегических решений Карла XII шведская армия под Полтавой оказалась ограниченно боеспособной и практически блокированной русскими войсками, что неминуемо в дальнейшем вело либо к ее уничтожению без боя, из-за голода и отсутствия боеприпасов, либо отступлению армии с театра военных действий с потерей значительной части вооружения, средств транспорта, материальных запасов и предметов снабжения, то есть фактически ее выходу из боевых действий вследствие небоеспособности.

4. Учитывая сложившееся оперативное положение обеих сторон, решение вступить в сражение с противником было принято царем Петром I вопреки предыдущей стратегии русского командования, связано с неоправданным риском поражения, ненужных потерь и гибели самого царя, но оно объясняется индивидуально-психологическими особенностями его личности – желанием отомстить королю Карлу XII за поражение русской армии под Нарвой.

5. При подготовке и непосредственном ведении битвы русскими войсками был допущен ряд оперативно-тактических ошибок, целиком обусловленных руководством войсками со стороны царя Петра, которыми шведская армия, тем не менее, не воспользовалась в силу ранения и временной недееспособности Карла XII.

Фактически ход и исход Полтавской битвы определила дуэль из двух выстрелов. Первый и удачный выстрел сделали русские, ранив короля Карла, что исключило его дальнейшее участие в боевых действиях в Украине. Ответный выстрел шведов, хотя и более меткий, остался безрезультатным, так как царь Петр не был ни убит, ни даже ранен. Как видно, по тем же объективным причинам, которые ослабили шведскую армию на пути к Полтаве, даже ситуативные факторы в ходе самой битве стали действовать в пользу сильнейшей стороны, не оставляя шведским солдатам и офицерам практически никакой возможности победить противника.

6. В свою очередь, ошибки в управлении войсками, совершенные замещавшими короля фельдмаршалом Карлом Реншельдом и генералом Адамом Левенгауптом, их приверженность стандартным, стереотипным методам ведения боевых действий и отсутствие творческого подхода привели к тому, что шведская армия была раздавлена многократным превосходством русских в силах и средствах, потерпела разгром и капитуляцию. Гибель армии обернулась безвозвратной утратой боеспособности вооруженных сил Швеции.

А. Констам задает в своей работе такие вопросы как, что было бы, если, например, король Карл XII не был ранен и мог лично возглавлять армию в битве под Полтавой; генерал Роос не стал упрямо штурмовать третий редут в поперечной линии и успел присоединиться со своим отрядом к главным силам шведской армии; фельдмаршал Реншельд решил не останавливать преследование русской кавалерии после удачного для шведов исхода боя в районе редутов; шведская армия атаковала русских в период их выхода в поле из укрепленного лагеря; шведской кавалерии на заключительном этапе битвы удалось построиться на правом фланге пехотной линии и атаковать противника в координации с пехотой[900]. По мнению данного автора, все это могло изменить результаты Полтавской битвы точно так же, как изменились бы исторические реалии, останься король Карл со своими солдатами под Переволочной, чтобы вдохновить их на бой с корпусом Меншикова.

На наш взгляд, реализация любого из этих вариантов по отдельности не повлияла бы решающим образом на ход и исход Полтавской битвы, а все в совокупности они не могли состояться в связи с тем, что последующие события битвы были детерминированы предыдущими эпизодами. Изменить реальность Полтавской битвы мог бы только альтернативный план всей операции по наступлению на русский укрепленный лагерь – разработанный, принятый и реализованный шведской стороной.

7. Оперативно-стратегические результаты битвы под Полтавой для России ограничились захватом еще удерживаемых Швецией территорий в Прибалтике – Курляндии, Лифляндии и Эстляндии. Воспользоваться итогами битвы под Полтавой для того, чтобы добиться стратегического перелома в ходе Северной войны и успешно окончить ее в короткие сроки, уменьшив общие людские и материальные потери России, руководству страны так и не удалось в связи с рядом военных и политических факторов. Одним из влиятельных и долговременных факторов здесь стало изменение оценки России ведущими западноевропейскими державами, которые после Полтавы организованно противодействовали дальнейшему усилению русской стороны.

8. В субъективном плане после Полтавской победы у царя Петра сформировалось не соответствующее действительности представление о своих полководческих качествах и русской военной мощи, что привело к повторению оперативно-стратегических ошибок Карла XII и собственных стереотипных оперативно-тактических ошибок в ходе Прутского похода, стоившего значительных людских, территориальных и материальных потерь.

9. Наибольшую значимость для России результаты битвы под Полтавой приобрели в сфере идеологии, оправдав милитаризацию страны и экспансионистские устремления Московского царства, быстро превращавшегося в Российскую империю.

По мнению А. Констама, историческое значение Полтавской битвы состоит в том, что она является тем событием, где из многих различных альтернативных вариантов развития исторического процесса оказался реализован тот единственный, который в дальнейшем объективно привел к утрате Швецией доминирующей роли в Балтийском регионе и возвышению России в качестве империи, начавшей осуществлять активную экспансионистскую внешнюю политику, базирующуюся на господстве тоталитарного политического режима внутри страны[901]. Таким образом, Полтавская битва укрепила русский тоталитаризм.

По весьма точной оценке В. Молтусова, не впечатляя масштабами и размахом и не поражая воображение мощью противоборствующих сторон, Полтавская операция запомнилась как классический образец долговременной подготовки сражения пусть и слабейшим объективно соперником, но сумевшим извлечь уроки из поражений и научившимся искать и перенимать лучшее[902]. По существу, сказанное относится практически ко всем успехам русского оружия во всех войнах и битвах России против западноевропейских государств.

Напротив, благодаря поражению под Полтавой и в Северной войне в целом, в Швеции самодержавие было ограничено со стороны представительных органов государственной власти сразу же после гибели последнего абсолютного самодержца короля Карла XII. Швеция встала на путь постепенной демилитаризации, развития демократических институтов, социальной сферы и экономики. Благодаря международной системе военно-политического сдерживания, эта страна, не имея сильной армии и флота, сохранила свой суверенитет и конкурентные возможности на мировом и европейском рынке, войдя вместе с Данией, Норвегией и Швейцарией в число тех государств, которые Адольф Гитлер называл прыщами на теле Европы. Как видно, именно благодаря Карлу XII шведы парадоксальным образом обрели высокий уровень жизни, поэтому памятник королю, погубившему свою армию, вполне оправданно высится в Стокгольме на площади Кюнгстрэдгорден (Kungstradgarden), указывая на Восток, где решилась судьба Швеции (С. Ю. Куняев верно написал по данному поводу: «А все-таки нация чтит короля…»). Хотя сам Карл вряд ли бы обрадовался тому, что через сорок лет после его смерти, во время Семилетней войны, шведские солдаты прославятся тем, что они «пронырливы как лисицы, но трусливы как зайцы»[903].

Главными участниками этой следующей большой войны русских против германцев оказались уже не шведы. Экспансионизм Московского царства, важной идеологической вехой на пути которого стала Полтавская победа, встретился теперь с агрессивностью прусского милитаризма, чтобы существенно пополнить счет жертв русско-германского противостояния.

Вместе с тем, в отличие от войны с Пруссией, Великая Северная война против Швеции является переломным периодом в истории российской государственности, что выделяет ее из ряда других военных конфликтов. По-видимому, именно в связи с угрозой гибели царя Петра, Северная война входит в число тех военных и политических событий, которые угрожали самому существованию русской и российской государственности в ее исторически сложившемся виде. Это показывает графическая интерпретация хронологии такого рода военных конфликтов и событий по их датам (дата события или начала конфликта), включающая нападение монгольского войска на Киевскую Русь (1237 год), Куликовскую битву (1380 год), противостояние войск Московского царства и Большой Орды на реке Угре (1480 год), начало Смутного времени (1605 год), Северную войну (1700 год), нападение Наполеоновской Франции и ее союзников на Российскую империю (1812 год), Первую мировую войну (1914 год), нападение Германии и ее союзников на СССР (1941 год), распад СССР (1991 год). Распределение указанных дат, взятое в их хронологической последовательности, образует гладкую кривую, хорошо аппроксимируемую степенной и полиномиальной математическими функциями (коэффициент достоверности аппроксимации во всех случаях превышает значение 0,95 и близок к 1,0). При подстановке в ряд указанных выше событий иных дат (например, начала Ливонской войны, восстания Степана Разина, Семилетней войны, любой из русско-турецких войн, Крымской войны, русско-японской войны), то есть при включении в рассмотрение других военных конфликтов и событий из российской истории, которые не представляли угрозу существованию российского государства, точность аппроксимации остается практически без изменений или ухудшается. Это подтверждает значимость выбранных исторических инцидентов, а также позволяет использовать выявленную зависимость для математического прогнозирования наступления следующего конфликта или события аналогичного рода. Прогнозируемые даты для каждой из найденных аппроксимирующих функций различаются – это 2018 год (степенная функция) или 2042 год (полиномиальная функция). С учетом среднего арифметического значения двух приведенных дат, наступление очередного военного конфликта или политического события, по своим масштабам и последствиям угрожающего существованию России как государства, следует ожидать около 2030 года плюс-минус 12 лет.

Примерно этот же период возможно получить и другим способом, дополнительно уточнив даты. Однако, предварительно, в качестве некоторых поясняющих замечаний к дальнейшему изложению, необходимо отметить следующее.

Немецкий ученый Конрад Лоренц (Konrad Lorenz), бывший солдат 6-й армии Вермахта, попавший в советский плен под Сталинградом в 1943 году, после войны стал основоположником теории этологии и сформулировал один из ее основных законов, согласно которому внутривидовая борьба отличается большей напряженностью и остротой, чем межвидовая. Это вполне естественно, поскольку представители одного вида оказываются главными конкурентами друг друга при удовлетворении своей постоянной потребности в поглощении идентичных ресурсов. Успешное развитие вида приводит к дефициту этих ресурсов и обострению внутривидовой борьбы, способствуя дальнейшей эволюции и развитию за счет выживания и размножения сильнейших особей. Соответственно война представляет особую форму внутривидовой борьбы, которой человек придал социальный характер и превратил из конкурентного столкновения двух индивидуальных особей в групповую борьбу между кланами, племенами и народами.

Отсюда, хотя война и сохранила основную цель внутривидовой борьбы – установление контроля за использованием ресурсов, но благодаря социализации утратила прежнее биологическое значение, превратившись в одно из главных средств эволюции не столько индивидуума, сколько социума. Поэтому в течение последних трех тысяч лет интенсивных войн человечество стократно превзошло все, что было достигнуто в области технологического развития за пять миллионов лет существования данного биологического вида. Вместе с тем эволюция собственно вида не только остановилась, но превратилась в деволюцию. Все более массовый характер войн, прямое и косвенное (идеологическое) социальное принуждение к военной службе, формирование многомиллионных армий из наиболее физически и психически здоровых мужчин, колоссальный прогресс в научно-техническом обеспечении военных действий как можно более эффективными средствами поражения (показывающий полную безнравственность и аморальность так называемых «ученых»), все это привело не к выбраковке слабых и нежизнеспособных особей, а наоборот – гибели лучших представителей вида и снижению качества генофонда. Таким образом, благодаря войнам человечество само ослабляет себя и постепенно уничтожает, причем, чем более развивается так называемый «технический прогресс», тем более эффективными становятся средства уничтожения, поэтому каждая новая война способствует все большей внутривидовой деградации и дегенерации.

Учитывая изложенное, войны можно считать инструментом планетарной саморегуляции, с помощью которого Земля постепенно очищает себя от человека, поскольку по мере своего развития он оказывает все более разрушительное действие на экологическую систему и природный баланс планеты. Здесь можно заметить явное действие системной обратной связи – чем больше развивается технология, тем больший вред наносится планете, но одновременно, тем более губительными для человечества оказываются последствия ведущихся им войн. Критическим порогом стало изобретение химического, ядерного и термоядерного оружия массового поражения. После этого тотальных войн между ведущими странами мира пока еще не было, однако это совсем не означает, что их вообще больше не будет. Человечество продолжает увеличиваться количественно и деградировать качественно – потребности социального управления привели к тому, что господствующей стала идеология неограниченного материального потребления, повсеместно насаждаемая средствами телекоммуникации. Эта идеология приводит к истощению ресурсов планеты, добыча которых ведется хищническими методами, уничтожению различных видов животных и растений, загрязнению воды и воздуха, различным генетическим экспериментам с «живой» материей. Поэтому, по нашему мнению, если Земля все-таки представляет из себя высшую систему по отношению к своим элементам, образующимся в виде различных форм живой и неживой материи, то новая тотальная война, которая закончится уничтожением значительной части человечества, – неизбежна. Главный вопрос заключается в сроках ее начала.

Предполагая, что война – это один из механизмов саморегуляции планеты Земля, можно заключить, что сроки начала войны и ее масштаб также в той или иной мере зависят от планетарных воздействий, так как сама Земля, в свою очередь, входит в солнечную систему, где центром притяжения и энергии выступает звезда по имени Солнце. В настоящее время уже не требует доказательств утверждение по поводу огромного влияния Солнца на все физические процессы и биологические организмы на Земле. Так, например, согласно данным последних исследований, даже скорость радиоактивного распада заряженных частиц, которая по известным физическим законам есть величина постоянная, в действительности изменяется в зависимости от расстояния между Солнцем и Землей. Относительно человеческого общества, влиянию Солнца на социальные процессы и явления посвящена основополагающая работа А. Л. Чижевского «Физические факторы исторического процесса», опубликованная в 1924 году в городе Калуге[904]. В этой работе Чижевский обоснованно связал ход истории с 11-летним циклом солнечный активности. Тем не менее, воздействие Солнца на Землю еще не полностью изучено, в особенности касаясь действия различных видов солнечного излучения на психику людей.

Собственно само Солнце представляет аналог термоядерного реактора, где выделение энергии связано с протеканием взаимосвязанных цепных реакций деления и синтеза ядер тяжелых и легких химических элементов. При этом ряд ученых придерживается той точки зрения, что ядерные и термоядерные процессы на Солнце саморегулируются внутренней кинетикой протекания ядерных реакций. Однако в ядерном реакторе кинетика процессов определяется управляющими органами, при отсутствии которых реакции или затухают, или нарастают. Поэтому есть и другая теория, согласно которой процессы на Солнце управляются потоком нейтронов, приходящих из космоса, причем нейтроны должны иметь определенную энергию (в ядерных реакторах с целью создания нейтронов с энергией требуемого спектра используются замедлители). Каким образом в космосе образуется достаточно узкий энергетический спектр потока нейтронов, не совсем ясно, но можно предположить, что это связано с взаимным расположением и кинематикой движения планет солнечной системы. Соответственно влияние Солнца на Землю может определяться расположением других планет.

Тогда то или иное циклически повторяющееся расположение планет должно приводить к определенным событиям на Земле, также повторяющимся и сходным по природе. Для установления подобных закономерностей появилась система знаний, именуемая астрологией, которая по мере своего развития пришла к выводам, что влияние планет солнечной системы не только распространяется на любое живое существо, но даже детерминирует отдельные события жизни любого человека, что является, на наш взгляд, не вполне оправданным предположением. Планетарное влияние направлено на биомассу Земли в целом, и только таким образом его действие следует учитывать относительно каждого живого организма.

В 1993 году в журнале «Astrological Journal» была опубликована статья специалиста в области астрологических исследований Р. Дуларда (Robert Dulard) под названием «Войны и циклы планет: 1700–1992», в которой была высказана идея о влиянии взаимного расположения некоторых планет солнечной системы на время начала и характер военных конфликтов на Земле[905]. Свои выводы Дулард основал на применении концепции циклических показателей, разработанной астрологами А.-Ж. Гушоном (Henri-Joseph Gouchon), А. Барбо (Andre Barbault) и К. Гано (Claude Ganeau). Базовая методика данной концепции состоит в изучении изменения суммарного углового расстояния между «медленными» планетами. Первоначально Гушон предположил, что значимые тенденции в развитии человечества, устойчиво наблюдаемые в течение относительно длительных периодов времени, определяются так называемыми «высшими», медленно движущимися планетами, к которым относятся Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун и Плутон (хотя в августе 2006 года Международный астрономический союз лишил Плутон статуса планеты солнечной системы и перевел его в разряд малых планет (по каталогу – астероид № 134340), влияние и положение Плутона данное решение не изменило. – П. Б.). Если из этих планет составить пары, то получится в общей сложности 10 пар: Юпитер – Сатурн, Юпитер – Уран, Юпитер – Нептун, Юпитер – Плутон, Сатурн – Уран, Сатурн – Нептун, Сатурн – Плутон, Уран – Нептун, Уран – Плутон, Нептун – Плутон. Для каждой пары планет на заданный момент времени может быть определено угловое расстояние в градусах между планетами, составляющими пару. Если такие расстояния вычислить, к примеру, на начало астрологического года – 21 марта, а затем сложить все полученные значения, то получится некое число, характеризующее данный год, или, согласно определению Гушона, «годовой показатель концентрации медленных планет». Этот показатель, названный циклическим показателем Гушона или циклическим индексом, взятый за ряд лет, при графическом отображении представляет волновую функцию, которая в наибольшей степени зависит от движения наиболее «быстрой» планеты – Юпитера. Когда Юпитер движется к соединению с более медленными планетами (сходящаяся фаза или волна), то значение функции убывает, а когда Юпитер движется в направлении к оппозиции (расходящаяся или верхняя фаза), то функция возрастает.

После того как данное предположение привлекло внимание астрологов, идеи Гушона получили развитие в книге А. Барбо «Звезды и история», а также статьях К. Гано в журнале «L’Astrologue». Барбо детально проработал методику применения циклического показателя Гушона, а Гано решил сравнивать общую сумму градусов расходящихся, растущих фаз циклов, с общей суммой градусов сходящихся, убывающих фаз, и назвал это «индексом циклического равновесия».

Согласно выводам Дуларда, включившего в свое исследование 492 войны, состоявшиеся за период с 1700 по 1991 гг., в каждой из которых зарегистрировано 1000 и более смертей, а всего в этих войнах погибли около 134 880 000 человек, война может разразиться в любой неожиданный момент, независимо от фазы циклического индекса[906]. Тем не менее, 88 % жертв приходится всего на 18 военных конфликтов, которые начались преимущественно в убывающей фазе волны, причем 90 % общего количества жертв погибает в войнах, которые начинаются во время убывающей волны Юпитера. Однако одновременное убывание Сатурна и Урана усиливает негативный эффект в части общего разрушительного характера войны. В целом, чем страшнее война, тем вероятнее она начинается во время убывающей фазы циклического индекса.

Если обратиться к первой половине XXI века, то циклический индекс убывает в период с 2015 до 2023 гг., но это скорее показывает общую тенденцию – ранее периоды убывания наблюдались в 1978–1984 и 1991–1998 гг. В то же время, индекс циклического равновесия достигает минимума в 2016 году, причем, предыдущий минимум наблюдался в 1991 году – в год распада СССР, а ранее самые значительные минимумы были в 1978, 1941, 1915, 1902 гг., то есть в начале или непосредственно перед началом самых тяжелых или неудачных войн и внутренних конфликтов (революционных событий) в России в XX веке (включая две мировые войны). После 2018 года индекс циклического равновесия находится в убывающей фазе в период с 2026 до 2032 гг., а затем – с 2041 по 2047 гг., что в целом соответствует прогнозу, полученному математическим путем.

Следовательно, если доверять математическому и астрологическому методам прогнозирования, то полномасштабный и разрушительный военный конфликт с участием России наиболее вероятен в 2016–2018, 2028–2030 и 2042–2044 гг., плюс-минус 1–2 года. В дальнейшем его вероятность уменьшается, сохраняясь на относительно низком уровне вплоть до 2079–2080 гг.

Учитывая потребительское направление развития мировой цивилизации, главной целью новой большой войны, по-видимому, явятся разнообразные природные ресурсы, причем как запасы углеводородов, так и ресурсы по производству продовольствия и источники пресной воды. Следовательно, основные военные действия с большой вероятностью развернутся именно за контроль над российской территорией, богатой всеми видами природных ресурсов, где имеются самые большие запасы пресной воды в мире и около 40 млн гектаров плодородных земель, выведенных из сельскохозяйственного оборота.

Список литературы

1. Аргументы и факты, № 8, 2008 г.

2. Артамонов В. А. 1708–2008. Мать Полтавской победы. К 300-летию победы Петра Великого при Лесной. – СПб.: Общество памяти игумении Таисии, 2008. – 208 с.

3. Артамонов В. А. Полтавское сражение. К 300-летию Полтавской победы. – М., МППА БИМПА, 2009. – 686 с.

4. Артиллерия Петра I / И. Гусев.; Худож. А. Бушкин. – М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2002. – 48 с.

5. Бакланов Г. В. Ветер военных лет. – М.: Воениздат, 1977. – 288 с.

6. Баскаков В. Северная война 1700–1721 гг.: кампания от Гродно до Полтавы. 1706–1709 гг. Критико-историческое исследование. Выпуск первый. – СПб.: Типография “Петербургской газеты», 1890. – 264 c.

7. Бескровный Л. Г. Стратегия и тактика русской армии в полтавский период Северной войны // Полтава: К 250-летию Полтавского сражения. Сб. статей. – М.: Изд. АН СССР, 1959. – С. 21–62.

8. Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. – М.: Военное издательство министерства вооруженных сил союза ССР, 1947. – 640 с.

9. Беспалов А. В. Битвы и осады Великой Северной войны (1700–1721 гг.): Монография. – М.: Академия ГПС МЧС России, 2010. – 491 с.

10. Беспалов А. В. Потери шведского офицерского корпуса в Полтавском сражении // Полтава: к 300-летию Полтавского сражения: сб. ст. / Ин-т рос. истории Рос. акад. наук; [редкол.: О. Г. Агеева, В. А. Артамонов (отв. ред.) и др.]. – М.: Кучково поле, 2009. – 397, [2] с. – С. 154–165.

11. Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. Путь от Копенгагена до Переволочной. 1700–1709. – M.: TOO «Рейтар», 1998. – 48 c.

12. Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. – М.: «Рейттаръ», 2000. – 192 с.

13. Бородулин А. Л., Каштанов Ю. Е. Армия Петра I // «Техника – молодежи». – М., 1994. – 64 с.

14. Бриккнер А. Г. История Петра Великого / А. Г. Брикнер. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 666, [6] с.

15. Брикс Г. Примечания к «Истории конницы» Денисона // Денисон Дж. История конницы. Кн. 2. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. – 480 с.

16. Буганов В. И., Буганов А. В. Полководцы. XVIII в. – М.: Патриот, 1992. – 432 с.

17. Бушков А. А. Россия, которой не было: загадки, версии, гипотезы. – М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование; СПб.: НЕВА; Красноярск: Бонус, 2003. – 608 с.

18. Валишевский К. Петр Великий. – М.: СП «Квадрат», 1993. – 448 с.

19. Варлимонт В. В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала. / Пер. с англ. И. А. Игоревского. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. – 575 с. С. 326–333; Стенограмма совещания в Ставке Вермахта. Приложение II // Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны: От Сталинграда до Берлина / С. М. Штеменко. – М.: АСТ: Транзиткнига, 2005. – 746, [6] с.

20. Возгрин В. Е. Россия и Европейские страны в годы Северной войны (история дипломатических отношений в 1697–1710 гг.). – Ленинград: Издательство «Наука», 1986. – 296 с.

21. Воронов И. Психотехника воина // Журнал «Кэмпо», Мн., 1996. – № 2. – С. 11–12.

22. Генералиссимусы / Авт. – сост. А. В. Веко. – Мн.: Литература, 1997. – 736 с.

23. Гилленкрок А. Сказание о выступлении его величества короля Карла XII из Саксонии и о том, что во время похода к Полтаве, при осаде ее и после случилось / Пер. с нем., введ. и примеч. Я. Турунова // Военный журнал, 1844. – № 6. – С. 1–105.

24. Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого) / Составитель Т. С. Майкова, под общей редакцией А. А. Преображенского. – В 2-х выпусках. Выпуск 1. – М.: «Кругь», 2004. – 632 с.

25. Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого) / Составитель Т. С. Майкова, под общей редакцией А. А. Преображенского. – В 2-х выпусках. Выпуск 2. – М.: «Кругь», 2004. – 656 с.

26. Голландец Яков Янсен и его крах в России в конце XVII в. / Н. Б. Голикова // Вестник Московского университета. – Серия 8 «История»: Науч. журнал. – 07/2004. – № 4. – С. 11–29.

27. Граля И. В июле 1410-го. Спорные вопросы вокруг великой битвы // Российский исторический журнал «Родина», 2010. – № 7. – С. 9–14.

28. Григорьев Б. Н. Карл XII, или Пять пуль для короля. – М.: Молодая гвардия, 2006. – 550 [10] с.

29. Джагдиш С. Д. Влияния и связи. – М.: Изд. Дом “Грааль”, 2001. – 304 с.

30. Дельбрюк Г. История военного искусства. Античный мир. Германцы / Пер. с нем. Л. Гринкруга, В. Авдиева. – Смоленск: Русич, 2003. – 480 с.

31. Дельбрюк Г. История военного искусства. Средневековье. Новое время / Пер. с нем. Л. Гринкруга, В. Авдиева. – Смоленск: Русич, 2003. – 632 с.

32. Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России в царствование Петра Великого, с 1721 по 1725 год. В 4 ч. Ч. 3 / Ф. В. Берхгольц; пер. с нем. И. Аммона. – 2-е изд. – М.: тип. Лазаревского ин-та восточных языков, 1860. – 186 с.

33. Денисон Дж. История конницы. Кн. 1. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. – 480 с.

34. Дулард Р. Войны и циклы планет: 1700–1992 // Исследования в астрологии. – 1996. – № 1. – С. 11–24.

35. Зезюлинский Н. К родословию 34-х пехотных полков Петра I. – Петроград: Тип-я П. Усова, 1915. – 126 с.

36. Игина Ю. Ф. Полтавская баталия в донесениях английского капитана Джеймса Джеффриса // Сборник исследований и материалов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. – СПб., 2010. – Вып. IX. – С. 64–79.

37. История Северной войны. 1700–1721 гг. / Под ред. И. И. Ростунова. – М.: Издательство «Наука», 1987. – 215 с.

38. Кавалерия Петра I // Новый солдат. – № 190.

39. Калюжный Д. В., Жабинский А. М. Другая история войн. От палок до бомбард. – М.: Вече, 2003. – 544 с.

40. Керсновский А. А. История русской армии в 4 томах. Т. 1. – М.: Голос, 1999. – 304 с.

41. Клаузевиц К. О войне: Пер. с нем. – М.: Издательская корпорация «Логос»; Международная академическая издательская компания «Наука». – 448 с.

42. Колосов Е. Е. Артиллерия в Полтавском сражении // Полтава: сборник статей к 250-летию Полтавского сражения. – М.: Академия наук СССР, 1959. – С. 91–111.

43. Колтунов Г. А., Соловьев Б. Г. Курская битва. – М.: Воениздат, 1970. – 400 с.

44. Кони Ф. История Фридриха Великого / Ф. Кони. – М.: Алгоритм, 1997. – 512 с.

45. Константен де Турвиль. Беспримерное свидетельство или воспоминания / Воспоминания Константена де Турвиля о походе Карла XII в Россию // Вопросы истории, 1989. – № 3. – С. 127–134.

46. Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. – М.: Книга, 1989. – 239 с.

47. Кречмер Э. Строение тела и характер / Пер. с нем. – М.: Изд-во Эксмо, 2003. – 416 с.

48. Крман Д. Итинерарий / Пер. Л. М. Попова, М. И. Цетлин // Вопросы истории, 1976. – № 12. – С. 93–111. – В ст.: Шутой В. Е. Малоизвестный источник по истории Северной войны.

49. Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы) // Мавродинские чтения. Сборник статей. – СПб., 2002. – С. 125–128.

50. Кротов П. А. «Наступающая крепость» Петра I в битве под Полтавой (к изучению инженерно-фортификационного обеспечения баталии) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы Шестой ежегодной научной конференции (14–16 апреля 2004 г.). – СПб.: РХГА, 2005. – С. 89–98.

51. Кротов П. А. Преследование российскими войсками отряда Карла XII и Мазепы за Днепром // Меншиковские чтения – 2011: научный альманах / гл. науч. ред. П. А. Кротов. – СПб.: XVIII век, 2011. – Вып. 2 (9). – 149, [3] с. С. 57–74.

52. Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы Пятой ежегодной научной конференции (23–25 апреля 2003 г.). – СПб., 2004. – С. 74–83.

53. Кротов П. А. Численность русской кавалерии в Полтавской битве // Проблемы истории России и стран Северной Европы: от Средних веков до наших дней (к 90-летию со дня рождения И. П. Шаскольского). / Сост. В. Е. Возгрин. – Санкт-Петербург: ООО «АИК», 2009. – 360 с. С. 73–79.

54. Лаврин А. П. Хроники Харона. – М.: Моск. Рабочий, 1993. – 511 с.

55. Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Регулярная пехота: 1698–1801 / История Российских войск. Художник О. К. Пархаев: прилож. Б. Ю. Степанов. – М.: ТКО «АСТ», 1995. – 296 с.

56. Лубченков Ю. Н. Все полководцы мира. Новое время. – М.: Вече, 2001. – 384 с.

57. Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. – М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2005. – 800 с.

58. Манштейн Э. Утерянные победы / Сост. С. Переслегин, Р. Исмаилов. – М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 1999. – 896 с.

59. Меринг Ф. Очерки по истории войн и военного искусства. – М.: Военное издательство народного комиссариата обороны союза ССР, 1941. – 340 с.

60. Милюковъ П. Государственное хозяйство Россiи въ первой четверти XVIII столѣтiя и реформа Петра Великаго. – Изданiе второе. – СПб: Типографiя М. М. Стасюлевича, 1905. – 680 с.

61. Митчем С. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. – Смоленск: «Русич», 1998. – 576 с.

62. Молтусов В. А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. – М.: Объединенная редакция МВД; Кучково поле, 2009. – 512 с.

63. Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. – 3-е издание. – М.: Междунар. отношения, 1990. – 448 с.

64. Монтгомери Бернард Лоу. Краткая история военных сражений / Пер. с англ. В. П. Михайлова. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. – 460 с.

65. Наполеон Бонапарт. Войны Цезаря, Тюренна, Фридриха Великого. Пер. с фр. / Послесл. В. А. Золотарева; Коммент. В. Е. Климанова и Е. Ф. Морозова. – М.; Жуковский: Кучково поле, 2005. – 480 с.

66. Наступление немецкой армии летом 1942 года и битва за Сталинград (краткий обзор и отдельные эпизоды). Приложение II // Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны: От Сталинграда до Берлина / С. М. Штеменко. – М.: АСТ: Транзиткнига, 2005. – 746, [6] с. С. 643.

67. Нахапетов Б. А. Тайны врачей Дома Романовых / Борис Нахапетов. – М.: Вече, 2012. – 320 с.

68. Ненахов Ю. Войны и кампании Фридриха Великого / Под общ. ред. А. Е. Тараса. – Мн.: Харвест, 2002. – 816 с.

69. Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков. – М.: Издательство «Наука». 1981. – 200 с.

70. Пауль Карель. Восточный фронт. Книга первая. Гитлер идет на Восток. 1941–1943. М.: Изографус, ЭКСМО, 2003. – 560 с.

71. Переслегин С. Б. Искусство стратегии // Манштейн Э. Утерянные победы / Сост. С. Переслегин, Р. Исмаилов. – М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 1999. – 896 с. С. 757–822.

72. Пехота Петра I // Новый солдат. – № 189.

73. Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). – В 2-х выпусках. – М. – Л.: Издательство Академии Наук СССР, вып.1, М.-Л. 1950.; вып.2, М. 1952. – 1621 с.

74. Послыхалин А. Ю. Шведские военнопленные времен Северной войны 1700–1721 гг. в Москве и Подмосковье // Историко-литературный информационный журнал «Щёлково», 2009. – № 3–4. – С. 2–27.

75. Прокопий Кесарийский. Война с готами. – М.: Арктос – Вика-пресс, 1996. – 336 с.

76. Прочко И. С. История развития артиллерии / С древнейших времен и до конца XIX века. – СПб.: Изд. ПОЛИГОН, 1994. – 496 с.

77. Пушкин А. С. Записки бригадира Моро-де-Бразе: (Касающиеся до Турецкого похода 1711 года) // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. – Т. 10. История Петра. Записки Моро-де-Бразе. Заметки о Камчатке. – 1938. – C. 293–339.

78. Рабинович М. Д. Полки петровской армии. 1698–1725: Краткий справочник (Труды ГИМ, выпуск 48) / Под ред. Л. Г. Бескровного. – М.: Изд. «Советская Россия», 1977. – 112 с.

79. Раус Э. Танковые сражения на Восточном фронте / Эрхард Раус; пер. с англ. А. Больных. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2005. – 523, [5] с.

80. Романов С. Русская конкиста // Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию / Е. В. Тарле. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 656 с. С. 593.

81. Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Харперская энциклопедия военной истории с комментариями издательства «Полигон». ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ ВОЙН. Книга вторая. – М.: “Издательство Полигон”; СПб., 1997. – 896 с.

82. Самовичев Е. В. Серийные убийства: поисковые признаки преступников // Оперативно-розыскная работа, 1995. – № 4. – С. 41–52.

83. Свечин А. А. Эволюция военного искусства. – М.: Академический проект; Жуковский: Кучково поле, 2002. – 864 с.

84. Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. I (1700–1709 гг.) / Под ред. Л. Г. Бескровного и Г. А. Куманева. – М.: Объединенная редакция МВД РФ; Кучково поле, 2009. – 528 с.

85. Серчик В. А. Полтава, 1709: Пер. с пол. / В. А. Серчик. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 192 с.

86. Сильва Х., Стоун Р. Б. Получение помощи от «другой стороны» по методу Сильва / Перев. с англ. П. А. Самсонов; Худож. обл. М. В. Драко. – 2-е изд. – Мн.: ООО «Попурри», 1999. – 256 с.

87. Собчик Л. Н. Диагностика индивидуально-типологических свойств и межличностных отношений. Практическое руководство. – СПб.: Речь, 2002. – 96 с.

88. Собчик Л. Н. Модифицированная методика Сонди. Тест восьми влечений. – СПб.: Речь, 2003. – 128 с.

89. Соловьев О. Эротика в русских дворцах: О. Соловьев. – М.: ЗАО «Издательский дом «Гелеос», 2004. – 464 с.

90. Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. – М.: Издательство «Наука», 1984. – 232 с.

91. Сунь-Цзы. Трактат о военном искусстве / Конрад Н. И. Избранные труды. Синология. – М.: Главная редакция восточной литературы, 1977. – 622 с.

92. Сытин П. В. Из истории Московских улиц (очерки). – М.: Моск. Рабочий, 1952. – 562 с.

93. Сьюард Д. Наполеон и Гитлер. Сравнительная биография. – Смоленск: Русич, 1995. – 384 с.

94. Татарников К. В. Русская полевая армия 1700–1730. Обмундирование и снаряжение / Под ред. В. И. Егорова. – М.: Любимая книга, 2008. – 352 с.

95. Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию / Е. В. Тарле. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 656 с.

96. Теория военного искусства / Мориц Саксонский. Военные принципы Наполеона / Уильям Кейрнс; пер. с англ. Л. А. Игоревского. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2009. – 255 с.

97. Уитворт Ч. Россия в начале XVIII века / Соч. Ч. Уитворта; отв. ред. М. П. Ирошников; пер. с англ. Н. Г. Беспятых. – М.; Л.: Изд-во АН СССР (ленингр. отд-ние), 1988. – 222 с.

98. Урланис Б. Ц. История военных потерь. Войны и народонаселение Европы. Людские потери вооруженных сил Европейских стран в войнах XVII–XX вв. (историко-статистическое исследование). – М.: «Издательство «Полигон»; СПб., 1998. – 558 с.

99. Цветков С. Э. Александр Суворов: Беллетризованная биография. – М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2001. – 505 с.

100. Цветков С. Э. Иван Грозный: Беллетризованная биография. – М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2001. – 587 с.

101. Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. – М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2000. – 474 с.

102. Цветков С. Э. Петр I: Беллетризованная биография. – М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2001. – 585 с.

103. Чистяков А. С. История Петра Великого / Репринтное воспроизведение издания 1903 г. – М.: Изд-во «Буклет» (РИА «Двойная радуга»), 1992. – 524 с.

104. Чуйков В. И. От Сталинграда до Берлина. – М.: Воениздат, 1980. – 672 с.

105. Шефов Н. А. Самые знаменитые войны и битвы России. – М.: Вече, 2000. – 528 с. С. 172.

106. Широкорад А. Б. Северные войны России / Под общ. ред. А. Е. Тараса. – М.: ООО «Издательство АСТ»; Мн.: Харвест, 2001. – 848 с.

107. Шокарев Ю. В. Артиллерия / Ю. В. Шокарев. – М.: ООО «Издательство АСТ»: ООО «Издательство Астрель», 2001. – 270 с.

108. Энглунд П. Полтава. Рассказ о гибели одной армии. – М.: Новое литературное обозрение, 1995. – 288 с.

109. Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age / Campaign series // OSPREY MILITARY, 1995. – № 34. – 96 p.

110. Ostrowski Donald. Peter’s Dragoons: How the Russians Won at Poltava // Poltava 1709: The Battle and the Myth, edited by Serhii Plokhii / Cambridge, MA: Harvard Ukrainian Research Institute, 2012. – P. 81–106.

111. Tincey J. Blenheim 1704. The Duke of Marlborough’s masterpiece / Campaign // OSPREY Publishing, 2004. – № 141. – 96 p.

Интернет-сайты:

http://adjudant.ru/

http://books.google.com/

http://www.battle.poltava.ua/svensk/

http://militera.lib.ru/

http://regiment.ru/

http://www.rusarchives.ru/federal/rgada/

http://sv.wikipedia.org/wiki/Slaget_vid_Poltava

http://www.slavgorod-museum.com/

http://trojza.blogspot.ru/

http://zlatyfond.sme.sk/

Примечания

1

Григорьев Б. Н. Карл XII, или Пять пуль для короля. – М.: Молодая гвардия, 2006. – 550 [10] с. – С. 5.

2

Граля И. В июле 1410-го. Спорные вопросы вокруг великой битвы // Российский исторический журнал «Родина», 2010. – № 7. – С. 9–14. – С. 9.

3

Молтусов В. А. Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009. – М.: Объединенная редакция МВД; Кучково поле, 2009. – 512 с. – С. 14–28.

4

История Северной войны. 1700–1721 гг. / Под ред. И. И. Ростунова. – М.: Издательство «Наука», 1987. – 215 с. – С. 4.

5

http://www.rusarchives.ru/federal/rgada/.

6

Артамонов В. А. 1708–2008. Мать Полтавской победы. К 300-летию победы Петра Великого при Лесной. – СПб.: Общество памяти игумении Таисии, 2008. – 208 с. – С. 13–14.

7

Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы Пятой ежегодной научной конференции (23–25 апреля 2003 г.). – СПб., 2004. – С. 74–83. – С. 76.

8

Энглунд П. Полтава. Рассказ о гибели одной армии. – М.: Новое литературное обозрение, 1995. – 288 с. – С. 76–77, 153.

9

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. – М.: «Рейттаръ», 2000. – 192 с. – С. 170; Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 222.

10

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 7; Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 222; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 278–280.

11

Территориальная система воинского набора, связанная с выделением рекруту и его семье специального земельного надела, которая позволяла быстро формировать однородные пехотные или кавалерийские части, сплоченные местными традициями. – Прим. авт.

12

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 170–179.

13

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 170; Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию / Е. В. Тарле. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 656 с. – С. 367.

14

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 59.

15

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 16; Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. – М.: Военное издательство министерства вооруженных сил союза ССР, 1947. – 640 с. – С. 143; Беспалов А. В. Указ. соч. С. 43–44; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 180–182.

16

Милюковъ П. Государственное хозяйство Россiи въ первой четверти XVIII столетiя и реформа Петра Великаго. – Изданiе второе. – СПб: Типографiя М. М. Стасюлевича, 1905. – 680 с. – С. 133.

17

Tincey J. Blenheim 1704. The Duke of Marlborough’s masterpiece / Campaign // OSPREY Publishing, 2004. – № 141. – 96 p. P. 17–18.

18

В кн.: История Северной войны. 1700–1721 гг. С. 106.

19

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 122, 124–125, 128–129, 132–133, 140–141.

20

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age / Campaign series // OSPREY MILITARY, 1995. – № 34. – 96 p. – P. 32.

21

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 268.

22

Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков. – М.: Издательство «Наука». 1981. – 200 с. – С. 17.

23

В кн.: Возгрин В. Е. Россия и Европейские страны в годы Северной войны (история дипломатических отношений в 1697–1710 гг.). – Ленинград: Издательство «Наука», 1986. – 296 с. – С. 222.

24

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 174; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 414, 420.

25

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 177; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 405.

26

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 381, 410.

27

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 179.

28

Гилленкрок А. Сказание о выступлении его величества короля Карла XII из Саксонии и о том, что во время похода к Полтаве, при осаде ее и после случилось / Пер. с нем., введ. и примеч. Я. Турунова // ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ, 1844. – № 6. – С. 1–105. – С. 17.

29

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). – В 2-х выпусках. – М. – Л.: Издательство Академии Наук СССР, вып.1, М.-Л. 1950.; вып.2, М. 1952. – 1621 с. – С. 117–118, 135 (вып. 1).

30

Рабинович М. Д. Полки петровской армии. 1698–1725: Краткий справочник (Труды ГИМ, выпуск 48) / Под ред. Л. Г. Бескровного. – М.: Изд. «Советская Россия», 1977. – 112 с. – С. 99.

31

Фактически это был карательный отряд такого же типа, что и те «части особого назначения», которые через двести с лишним лет вновь боролись против казачества по всей России, например, в Хакассии таким «полком» командовал будущий советский детский писатель Аркадий Петрович Гайдар (Голиков). – Прим. авт.

32

Широкорад А. Б. Северные войны России / Под общ. ред. А. Е. Тараса. – М.: ООО «Издательство АСТ»; Мн.: Харвест, 2001. – 848 с. – С. 252.

33

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 191, 192 (вып. 1).

34

В кн: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 425; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 243.

35

Серчик В. А. Полтава, 1709: Пер. с пол. / В. А. Серчик. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 192 с. – С. 106.

36

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 168–169.

37

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 126, 127; Серчик В. А. Указ. соч. С. 105; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 182; Шефов Н. А. Самые знаменитые войны и битвы России. – М.: Вече, 2000. – 528 с. – С. 183.

38

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 92; Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 201; Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 229; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 280–281; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 176, 196.

39

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). – В 2-х выпусках. – М. – Л.: Издательство Академии Наук СССР, вып.1, М.-Л. 1950.; вып.2, М. 1952. – 1621 с. – С. 581, 582 (вып. 2).

40

Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. – 3-е издание. – М.: Междунар. отношения, 1990. – 448 с. – С. 241.

41

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 229–230.

42

Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 218.

43

Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 225–227.

44

Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 224, 228.

45

Крман Д. Итинерарий / Пер. Л. М. Попова, М. И. Цетлин // Вопросы истории, 1976. – № 12. – С. 93–111. – В ст.: Шутой В. Е. Малоизвестный источник по истории Северной Войны. – С. 103–104.

46

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого) / Составитель Т. С. Майкова, под общей редакцией А. А. Преображенского. – В 2-х выпусках. Выпуск 1. – М.: «Кругь», 2004. – 632 с. – С. 248.

47

В кн.: Игина Ю. Ф. Полтавская баталия в донесениях английского капитана Джеймса Джеффриса // Сборник исследований и материалов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. – СПб., 2010. – Вып. IX. – С. 64–79. – С. 68, 75.

48

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 155–156.

49

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 95.

50

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 94.

51

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 275.

52

Серчик В. А. Указ. соч. С. 37.

53

Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 185.

54

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 203, 235, 320.

55

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 92; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 232, 239.

56

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. С. 620–621 (вып. 2).

57

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 9.

58

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. – М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2005. – 800 с. – С. 150.

59

Валишевский К. Петр Великий. – М.: СП «Квадрат», 1993. – 448 с. – С. 202.

60

Чуйков В. И. От Сталинграда до Берлина. – М.: Воениздат, 1980. – 672 с. – С. 362.

61

Манштейн Э. Утерянные победы / Сост. С. Переслегин, Р. Исмаилов. – М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 1999. – 896 с. – С. 573.

62

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 39.

63

История Северной войны. 1700–1721 гг. С. 106–107.

64

Лубченков Ю. Н. Все полководцы мира. Новое время. – М.: Вече, 2001. – 384 с. – С. 64.

65

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 385.

66

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 198, 199; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 243.

67

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 94–102.

68

В кн.: Колтунов Г. А., Соловьев Б. Г. Курская битва. – М.: Воениздат, 1970. – 400 с. – С. 328–329.

69

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 646–669.

70

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 99, 100, 116.

71

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 100.

72

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 10–30.

73

В кн.: Денисон Дж. История конницы. Кн. 1. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. – 480 с. – С. 277; Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Харперская энциклопедия военной истории с комментариями издательства «Полигон». ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ ВОЙН. Книга вторая. – М.: “Издательство Полигон”; СПб., 1997. – 896 с. – С. 699; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 521.

74

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 301.

75

Брикс Г. Примечания к «Истории конницы» Денисона // Денисон Дж. История конницы. Кн. 2. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. – 480 с. – С. 154.

76

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 34.

77

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 384.

78

Бескровный Л. Г. Стратегия и тактика русской армии в полтавский период Северной войны // Полтава: К 250-летию Полтавского сражения. Сб. статей. – М.: Изд. АН СССР, 1959. – С. 21–62. – С. 42.

79

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 110.

80

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 103.

81

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 222 (вып. 1).

82

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 45.

83

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 106–113, 179; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 383, 422.

84

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 179; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 170, 284–286; Энглунд П. Указ. соч. С. 74–75.

85

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 285.

86

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 73.

87

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 81–90, 104, 109, 138, 182; Керсновский А. А. История русской армии в 4 томах. Т. 1. – М.: Голос, 1999. – 304 с. – С. 31; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 131.

88

Брикс Г. Примечания к «Истории конницы» Денисона. С. 161.

89

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 224.

90

Валишевский К. Указ. соч. С. 258.

91

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 447.

92

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 400.

93

Лубченков Ю. Н. Указ. соч. С. 64.

94

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 279–280.

95

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 354–355 (вып. 1).

96

Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России в царствование Петра Великого, с 1721 по 1725 год. В 4 ч. Ч. 3 / Ф. В. Берхгольц; пер. с нем. И. Аммона. – 2-е изд. – М.: тип. Лазаревского ин-та восточных языков, 1860. – 186 с. – С. 178.

97

В кн.: Серчик В. А. Указ. соч. С. 93.

98

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 131.

99

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 135.

100

Бушков А. А. Россия, которой не было: загадки, версии, гипотезы. – М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование; СПб.: НЕВА; Красноярск: Бонус, 2003. – 608 с. – С. 392, 393.

101

Пехота Петра I // Новый солдат. – № 189. – С. 21–22.

102

Прокопий Кесарийский. Война с готами. – М.: Арктос – Вика-пресс, 1996. – 336 с.

103

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 138.

104

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 129.

105

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 38, 39; Шефов Н. А. Указ. соч. С. 172.

106

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 39; Урланис Б. Ц. История военных потерь. Войны и народонаселение Европы. Людские потери вооруженных сил Европейских стран в войнах XVII–XX вв. (историко-статистическое исследование). – М.: «Издательство «Полигон»; СПб., 1998. – 558 с. – С. 55; Шефов Н. А. Указ. соч. С. 172.

107

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 21; Беспалов А. В. Указ. соч. С. 88, 89.

108

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 15.

109

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 257.

110

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 166; Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. – М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2000. – 474 с. – С. 229, 230.

111

Цветков С. Э. Указ. соч. С. 230.

112

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 19.

113

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 130.

114

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 78.

115

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 14.

116

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 34–35.

117

Цветков С. Э. Указ. соч. С. 235.

118

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 34; Гилленкрок А. Указ. соч. С. 46.

119

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 45, 52.

120

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 37–38.

121

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 271.

122

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 47.

123

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 33–34.

124

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 249.

125

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 103.

126

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 45, 82; Беспалов А. В. Указ. соч. С. 68, 69, 78.

127

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 51.

128

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 68, 69; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 204, 251.

129

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 87.

130

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 35–36.

131

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 70.

132

Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 286.

133

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 29–30, 48–49.

134

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 55.

135

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 286.

136

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 135.

137

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 54–55.

138

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 136.

139

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 287.

140

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 61.

141

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 80.

142

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 89.

143

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 72, 73.

144

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 100.

145

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 100, 114, 123.

146

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 288.

147

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 288.

148

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 287–288.

149

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 288.

150

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 109.

151

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 107.

152

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 74–75.

153

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 255.

154

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 108, 166.

155

Ненахов Ю. Войны и кампании Фридриха Великого / Под общ. ред. А. Е. Тараса. – Мн.: Харвест, 2002. – 816 с. – С. 436.

156

Меринг Ф. Очерки по истории войн и военного искусства. – М.: Военное издательство народного комиссариата обороны союза ССР, 1941. – 340 с. – С. 149.

157

Энглунд П. Указ. соч. С. 161.

158

В кн.: Буганов В. И., Буганов А. В. Полководцы. XVIII в. – М.: Патриот, 1992. – 432 с. – С. 202.

159

Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 236.

160

В кн.: Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 195.

161

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 107, 123.

162

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 289.

163

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 123, 172; Беспалов А. В. Указ. соч. С. 77–78; Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 290.

164

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 169, 171.

165

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 128, 152.

166

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 76.

167

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 135–136.

168

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 154–155.

169

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 287.

170

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 150, 151.

171

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 152, 158.

172

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 46.

173

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 77; Гилленкрок А. Указ. соч. С. 55; Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 274.

174

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 151.

175

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 273–274.

176

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 136–137.

177

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 124–125.

178

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 124.

179

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 123, 172.

180

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 173.

181

Энглунд П. Указ. соч. С. 62.

182

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 504.

183

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 145–146.

184

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 269–270.

185

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 275.

186

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 295; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 171–172.

187

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 275, 287, 291.

188

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 273–277.

189

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 127; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 250.

190

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 128; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 408; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 251.

191

В кн.: Игина Ю. Ф. Указ. соч. С. 67.

192

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 133; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 461.

193

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 179; Энглунд П. Указ. соч. С. 215.

194

Крман Д. Указ. соч. С. 103.

195

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 272.

196

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 300.

197

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 129–130; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 441.

198

Серчик В. А. Указ. соч. С. 108.

199

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 445.

200

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 79.

201

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 131.

202

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 131.

203

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 271.

204

В кн.: Игина Ю. Ф. Указ. соч. С. 72.

205

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 259.

206

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 66.

207

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 259.

208

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 211.

209

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 246.

210

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 187, 244; Серчик В. А. Указ. соч. С. 107.

211

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 131.

212

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 294.

213

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 204, 205 (вып. 1).

214

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 200–205.

215

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 133; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 193, 195, 196.

216

Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 79; Прочко И. С. История развития артиллерии / С древнейших времен и до конца XIX века. – СПб.: Изд. ПОЛИГОН, 1994. – 496 с. – С. 95; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 195, 198–199; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 467.

217

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 196, 251–253.

218

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 467–468.

219

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 253; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 275–276.

220

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 207.

221

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 443; Энглунд П. Указ. соч. С. 64.

222

Крман Д. Указ. соч. С. 106.

223

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 191–192; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 507.

224

Серчик В. А. Указ. соч. С. 115.

225

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 407–474, 508.

226

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 125, 179.

227

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 507.

228

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 449, 464.

229

В кн.: Керсновский А. А. Указ. соч. С. 37.

230

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 385.

231

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 126.

232

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 124.

233

Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 143.

234

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 432; Энглунд П. Указ. соч. С. 218.

235

Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Регулярная пехота: 1698–1801 / История Российских войск. Художник О. К. Пархаев: прилож. Б. Ю. Степанов. – М.: ТКО «АСТ», 1995. – 296 с. – С. 30; Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 652.

236

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 277.

237

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 371.

238

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 455.

239

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 189–190.

240

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 119, 190–191.

241

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 133; Керсновский А. А. Указ. соч. С. 37; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 191; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 464.

242

Энглунд П. Указ. соч. С. 51.

243

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 436, 437.

244

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 436, 437.

245

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 129; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 191–192.

246

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 131; Игина Ю. Ф. Указ. соч. С. 72; Крман Д. Указ. соч. С. 103; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 193; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 442.

247

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 125.

248

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 443.

249

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 456.

250

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 216–217, 225 (вып. 1).

251

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 456, 457.

252

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 462–464.

253

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 203, 258–259; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 257.

254

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 218 (вып. 1); С. 672–673 (вып. 2).

255

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 482.

256

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 211, 258–259, 262–264.

257

Крман Д. Указ. соч. С. 104.

258

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 262.

259

В кн.: Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 79.

260

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 103.

261

Артамонов В. А. Указ. соч. С. 162.

262

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 278.

263

Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 225–227.

264

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 83, 86, 90–95, 102.

265

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 183–186.

266

Валишевский К. Указ. соч. С. 88–90.

267

Кречмер Э. Строение тела и характер / Пер. с нем. – М.: Изд-во Эксмо, 2003. – 416 с. – С. 67.

268

Кречмер Э. Указ. соч. С. 69.

269

Кречмер Э. Указ. соч. С. 119, 120.

270

Валишевский К. Указ. соч. С. 88–90.

271

Кречмер Э. Указ. соч. С. 170.

272

Кречмер Э. Указ. соч. С. 229–278.

273

Бушков А. А. Указ. соч. С. 368, 369.

274

Голландец Яков Янсен и его крах в России в конце XVII в. / Н. Б. Голикова // Вестник Московского университета. – Серия 8 «История»: Науч. журнал. – 07/2004. – № 4. – С. 11–29.

275

Валишевский К. Указ. соч. С. 112.

276

Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. – М.: Книга, 1989. – 239 с. С. 114–115, 117.

277

Валишевский К. Указ. соч. С. 114.

278

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 247.

279

Послыхалин А. Ю. Шведские военнопленные времен Северной войны 1700–1721 гг. в Москве и Подмосковье // Историко-литературный информационный журнал «Щёлково», 2009. – № 3–4. – С. 2–27.

280

Серчик В. А. Указ. соч. С. 46.

281

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 232–233.

282

Энглунд П. Указ. соч. С. 266.

283

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 166, 277; Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 1129 (вып. 2).

284

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 482.

285

Энглунд П. Указ. соч. С. 266.

286

Крман Д. Указ. соч. С. 104.

287

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 147–148.

288

Валишевский К. Указ. соч. С. 258.

289

Серчик В. А. Указ. соч. С. 55; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 238.

290

Валишевский К. Указ. соч. С. 193.

291

Самовичев Е. В. Серийные убийства: поисковые признаки преступников // Оперативно-розыскная работа, 1995. – № 4. – С. 41–52.

292

Кречмер Э. Указ. соч. С. 149, 153–154, 155, 157.

293

Валишевский К. Указ. соч. С. 185–228.

294

Уитворт Ч. Россия в начале XVIII века / Соч. Ч. Уитворта; отв. ред. М. П. Ирошников; пер. с англ. Н. Г. Беспятых. – М.; Л.: Изд-во АН СССР (ленингр. отд-ние), 1988. – 222 с. – С. 75.

295

Бушков А. А. Указ. соч. С. 372; Валишевский К. Указ. соч. С. 187, 188; Соловьев О. Эротика в русских дворцах: О. Соловьев. – М.: ЗАО «Издательский дом «Гелеос», 2004. – 464 с. – С. 116.

296

Кречмер Э. Указ. соч. С. 157.

297

Милюковъ П. Указ. соч. С. 542–545.

298

Собчик Л. Н. Модифицированная методика Сонди. Тест восьми влечений. – СПб.: Речь, 2003. – 128 с. – С. 5.

299

Сьюард Д. Наполеон и Гитлер. Сравнительная биография. – Смоленск: Русич, 1995. – 384 с.

300

Валишевский К. Указ. соч. С. 94–95; Серчик В. А. Указ. соч. С. 20; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 159.

301

Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Указ. соч. С. 12.

302

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 408.

303

Цветков С. Э. Указ. соч. С. 54.

304

Валишевский К. Указ. соч. С. 238.

305

Кречмер Э. Указ. соч. С. 73.

306

Кречмер Э. Указ. соч. С. 79.

307

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 115; Цветков С. Э. Указ. соч. С. 189.

308

Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 204, 205; Цветков С. Э. Указ. соч. С. 217.

309

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 30.

310

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 137.

311

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 394–395.

312

Цветков С. Э. Указ. соч. С. 54.

313

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 395.

314

Керсновский А. А. Указ. соч. С. 52.

315

Собчик Л. Н. Диагностика индивидуально-типологических свойств и межличностных отношений. Практическое руководство. – СПб.: Речь, 2002. – 96 с. – С. 8–11.

316

Керсновский А. А. Указ. соч. С. 52.

317

Выдержки из этого труда в переводе на русский язык, а также переведенные на русский отрывки из дневников Фредерика Вейе и Роберта Петре, которые были использованы при подготовке данной работы, размещены на интернет-сайте: http://www.slavgorod-museum.com/. – Прим. авт.

318

Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 203.

319

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 227.

320

Цветков С. Э. Иван Грозный: Беллетризованная биография. – М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2001. – 587 с. – С. 225.

321

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 856–857 (вып. 2).

322

Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 164.

323

В кн.: Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 204, 205.

324

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 399.

325

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 123.

326

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 49–50.

327

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 105.

328

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 66, 123; Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 176, 232, 272, 273; Шефов Н. А. Указ. соч. С. 183; Энглунд П. Указ. соч. С. 43.

329

В кн.: Энглунд П. Указ. соч. С. 100.

330

Константен де Турвиль. Беспримерное свидетельство или воспоминания / Воспоминания Константена де Турвиля о походе Карла XII в Россию // Вопросы истории, 1989. – № 3. – С. 127–134. – С. 128.

331

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 105.

332

Клаузевиц К. О войне: Пер. с нем. – М.: Издательская корпорация «Логос»; Международная академическая издательская компания «Наука». – 448 с. – С. 206.

333

Сытин П. В. Из истории Московских улиц (очерки). – М.: Моск. Рабочий, 1952. – 562 с. – С. 311–314.

334

В кн.: Цветков С. Э. Александр Суворов: Беллетризованная биография. С. 498.

335

Кречмер Э. Указ. соч. С. 38–44.

336

Кречмер Э. Указ. соч. С. 65.

337

Кречмер Э. Указ. соч. С. 229–278, 369, 370, 391.

338

Прочко И. С. Указ. соч. С. 170–174.

339

Цветков С. Э. Александр Суворов: Беллетризованная биография. С. 365.

340

Баскаков В. Северная война 1700–1721 гг.: кампания от Гродно до Полтавы. 1706–1709 гг. Критико-историческое исследование. Выпуск первый. – СПб.: Типография “Петербургской газеты», 1890. – 264 c. – С. 13.

341

Артиллерия Петра I / И. Гусев.; Худож. А. Бушкин. – М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2002. – 48 с. – С. 9; Баскаков В. Указ. соч. С. 51.

342

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 71.

343

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 142; Прочко И. С. Указ. соч. С. 76.

344

Прочко И. С. Указ. соч. С. 76.

345

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 89; Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 96.

346

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 92; Романов С. Русская конкиста // Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию / Е. В. Тарле. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 656 с. – С. 593; Энглунд П. Указ. соч. С. 33.

347

Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 649

348

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 93.

349

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 94–95.

350

Валишевский К. Указ. соч. С. 237, 238; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 160.

351

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 62.

352

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 384.

353

Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 649.

354

Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 157.

355

Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 649; Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 99.

356

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 98.

357

Переслегин С. Б. Искусство стратегии // Манштейн Э. Утерянные победы / Сост. С. Переслегин, Р. Исмаилов. – М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 1999. – 896 с. – С. 757–822.

358

Сильва Х., Стоун Р. Б. Получение помощи от «другой стороны» по методу Сильва / Перев. с англ. П. А. Самсонов; Худож. обл. М. В. Драко. – 2-е изд. – Мн.: ООО «Попурри», 1999. – 256 с. – С. 194, 195.

359

Джагдиш С. Д. Влияния и связи. – М.: Изд. Дом “Грааль”, 2001. – 304 с. – С. 260.

360

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 27–30.

361

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 142.

362

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 142.

363

В кн.: Брикс Г. Примечания к «Истории конницы» Денисона. С. 158; Милюковъ П. Указ. соч. С. 124.

364

Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 101; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 164.

365

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 142.

366

В кн.: Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 137.

367

Сунь-Цзы. Трактат о военном искусстве / Конрад Н. И. Избранные труды. Синология. – М.: Главная редакция восточной литературы, 1977. – 622 с. – С. 34.

368

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 209–210.

369

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 125; Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 104.

370

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 208.

371

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 125.

372

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 108.

373

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 114–115.

374

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 125.

375

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 301.

376

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 216–217 (вып. 1).

377

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 215–216, 218 (вып. 1).

378

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 197, 203, 210.

379

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 207.

380

Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 261.

381

В кн.: Игина Ю. Ф. Указ. соч. С. 73.

382

Серчик В. А. Указ. соч. С. 115.

383

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 458.

384

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 288.

385

В кн.: Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 286, 287; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 254, 255.

386

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 133.

387

Здесь следует упомянуть еще одну версию по поводу причины болезненного состояния шведского короля, совершенно непроверенную и основанную на устной традиции, согласно которой в то время, когда король Карл был якобы ранен, он в действительности неловко повернул левую ногу, вследствие чего у него разыгрался приступ подагры. Вначале врачи пытались купировать приступ с помощью применения апитерапии, используя эффект от укусов пчел и пчелиного яда, но это не помогло и лишь привело к серьезному воспалительному процессу, после чего им пришлось прибегнуть к операции. Об этом знал только узкий круг приближенных короля, тогда как всем остальным рассказывали, что Карл ранен. Тем не менее, даже если данная информация верна и версия соответствует реальности, то она мало что меняет по существу происходивших событий. Отсюда следует только то, что русское командование, возможно, не имело определенного плана физического устранения шведского короля и всего лишь воспользовалось естественно сложившейся ситуацией. – Прим. авт.

388

В кн.: Игина Ю. Ф. Указ. соч. С. 69.

389

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 9, 30.

390

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 292–293.

391

Лубченков Ю. Н. Указ. соч. С. 302.

392

Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 160.

393

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 70; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 170.

394

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 196.

395

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 311–312; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 195; Серчик В. А. Указ. соч. С. 114; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 457.

396

Энглунд П. Указ. соч. С. 55.

397

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 311–312.

398

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 98–101.

399

Серчик В. А. Указ. соч. С. 116.

400

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 103–104.

401

В кн.: Игина Ю. Ф. Указ. соч. С. 74.

402

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 463.

403

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 240.

404

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 213, 239–240.

405

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 62.

406

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 213.

407

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 213, 214.

408

Кротов П. А. «Наступающая крепость» Петра I в битве под Полтавой (к изучению инженерно-фортификационного обеспечения баталии) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы Шестой ежегодной научной конференции (14–16 апреля 2004 г.). – СПб.: РХГА, 2005. – С. 89–98.

409

В обязанности генерал-квартирмейстера русской армии, согласно должностному регламенту, утвержденному 20 февраля 1702 года резолюцией царя Петра I для князя А. Ф. Шаховского, входило разрешение вопросов расположения и передвижения войск (в настоящее время 20 февраля считается днем образования Главного оперативного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации). – Прим. авт.

410

В кн.: Брикс Г. Примечания к «Истории конницы» Денисона. С. 162; Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Указ. соч. С. 51; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 155–156.

411

Кротов П. А. «Наступающая крепость» Петра I в битве под Полтавой (к изучению инженерно-фортификационного обеспечения баталии). С. 98.

412

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 197, 212, 248.

413

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 134; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 224–225; Энглунд П. Указ. соч. С. 60; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 254.

414

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 214–215, 218–225, 262–263.

415

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 226–227.

416

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 229–233.

417

Бородулин А. Л., Каштанов Ю. Е. Армия Петра I // «Техника – молодежи». – М., 1994. – 64 с. – С. 34; Прочко И. С. Указ. соч. С. 82; Шокарев Ю. В. Артиллерия / Ю. В. Шокарев. – М.: ООО «Издательство АСТ»: ООО «Издательство Астрель», 2001. – 270 с. – С. 75.

418

Ненахов Ю. Указ. соч. С. 214; Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 643.

419

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 229–233.

420

Татарников К. В. Русская полевая армия 1700–1730. Обмундирование и снаряжение / Под ред. В. И. Егорова. – М.: Любимая книга, 2008. – 352 с. – С. 163–164.

421

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 233.

422

Свечин А. А. Эволюция военного искусства. – М.: Академический проект; Жуковский: Кучково поле, 2002. – 864 с. – С. 256.

423

Кротов П. А. «Наступающая крепость» Петра I в битве под Полтавой (к изучению инженерно-фортификационного обеспечения баталии). С. 91–92.

424

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 408.

425

Например, см. в кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 134, 135; Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 78; Керсновский А. А. Указ. соч. С. 39, 54; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 524–529.

426

Теория военного искусства / Мориц Саксонский. Военные принципы Наполеона / Уильям Кейрнс; пер. с англ. Л. А. Игоревского. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2009. – 255 с. – С. 125–133.

427

Калюжный Д. В., Жабинский А. М. Другая история войн. От палок до бомбард. – М.: Вече, 2003. – 544 с. – С. 215.

428

Денисон Дж. Указ. соч. С. 269.

429

Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 662.

430

Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 665.

431

Денисон Дж. Указ. соч. С. 268, 269.

432

Теория военного искусства. С. 130–132.

433

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 309.

434

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 307.

435

Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 143–149.

436

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 544–550; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 122.

437

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 250.

438

Керсновский А. А. Указ. соч. С. 28.

439

Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 218.

440

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 135.

441

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 130.

442

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 130.

443

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 37.

444

Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 193.

445

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 389; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 295, 296.

446

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 390.

447

Керсновский А. А. Указ. соч. С. 45; Шефов Н. А. Указ. соч. С. 189; Романов С. Русская конкиста // Тарле Е. В. Указ. соч. С. 625.

448

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 389.

449

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 249.

450

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 72, 73.

451

История Северной войны. 1700–1721 гг. С. 108; Керсновский А. А. Указ. соч. С. 42.

452

Пушкин А. С. Записки бригадира Моро-де-Бразе: (Касающиеся до Турецкого похода 1711 года) // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. – Т. 10. История Петра. Записки Моро-де-Бразе. Заметки о Камчатке. – 1938. – C. 293–339. – С. 303.

453

Артамонов В. А. Указ. соч.; Беспалов А. В. Указ. соч.; Шефов Н. А. Указ. соч.

454

Керсновский А. А. Указ. соч. С. 42.

455

В кн.: Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 101; Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 374.

456

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 371.

457

Пушкин А. С. Указ. соч. С. 320.

458

Молчанов Н. Н. Указ. соч. С. 285.

459

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 374.

460

Пушкин А. С. Указ. соч. С. 326–327.

461

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 370.

462

Чистяков А. С. История Петра Великого / Репринтное воспроизведение издания 1903 г. – М.: Изд-во «Буклет» (РИА «Двойная радуга»), 1992. – 524 с. – С. 338.

463

Пушкин А. С. Указ. соч. С. 320–323.

464

В кн.: История Северной войны. 1700–1721 гг. С. 114.

465

В кн.: Зезюлинский Н. К родословию 34-х пехотных полков Петра I. – Петроград: Тип-я П. Усова, 1915. – 126 с. – С. 74; Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 155, 157 (вып. 1); С. 618, 619, 748, 749, 1128 (вып. 2); Уитворт Ч. Указ. соч. С. 87.

466

Пушкин А. С. Указ. соч. С. 338–339.

467

Бородулин А. Л., Каштанов Ю. Е. Указ. соч. С. 37.

468

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 374.

469

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 372.

470

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 374; Пушкин А. С. Указ. соч. С. 337.

471

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 343–344.

472

Наполеон Бонапарт. Войны Цезаря, Тюренна, Фридриха Великого. Пер. с фр. / Послесл. В. А. Золотарева; Коммент. В. Е. Климанова и Е. Ф. Морозова. – М.; Жуковский: Кучково поле, 2005. – 480 с. – С. 53–57, 106, 231–233.

473

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 328.

474

С учетом артиллерии в Полтаве. – Прим. авт.

475

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 142.

476

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 83.

477

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 178.

478

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 436, 448, 451.

479

В кн.: Беспалов А. В. Указ. соч. С. 125, 179; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 283.

480

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 286.

481

Энглунд П. Указ. соч. С. 54.

482

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 286.

483

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 284.

484

Крман Д. Указ. соч. С. 107.

485

Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 341.

486

Кротов П. А. «Наступающая крепость» Петра I в битве под Полтавой (к изучению инженерно-фортификационного обеспечения баталии). С. 95.

487

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 154–156, 182.

488

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 214.

489

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 313.

490

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 225–226.

491

Кротов П. А. «Наступающая крепость» Петра I в битве под Полтавой (к изучению инженерно-фортификационного обеспечения баталии). С. 97.

492

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 154.

493

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 64–65.

494

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 288–289.

495

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 141; Энглунд П. Указ. соч. С. 69.

496

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 481.

497

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 482; Энглунд П. Указ. соч. С. 63.

498

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 472.

499

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 465.

500

Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 79; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 482.

501

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 472, 496.

502

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 496.

503

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 205–206; Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого) / Составитель Т. С. Майкова, под общей редакцией А. А. Преображенского. – В 2-х выпусках. Выпуск 2. – М.: «Кругь», 2004. – 656 с. – С. 307.

504

В кн.: Бриккнер А. Г. История Петра Великого / А. Г. Брикнер. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 666, [6] с. – С. 393.

505

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 315.

506

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 481–482.

507

В 1704 году в Германии вышла брошюра-памфлет, изданная под названием «Письма знатного немецкого Офицера к Тайному советнику одного высокого Владетеля о дурном обращении с немецкими Офицерами, которых вызывали на свою службу Московиты». Эта брошюра была направлена против опубликованного в 1702 году русскими агентами «Манифеста о призыве иноземцев на русскую службу», а ее автором являлся Мартин Нейгебауэр (Нойбауэр, Martin Neugebauer, Neubauer), бывший воспитатель царевича Алексея Петровича, высланный из России и впоследствии перешедший на службу к Карлу XII. В дальнейшем Нейгебауэр опубликовал еще несколько памфлетов, где, помимо примеров телесных наказаний немецких офицеров и незаконного удержания их жалованья, он рассказывал и о сексуальной распущенности царя Петра и его любимца – Александра Меншикова, которые принуждали немецких офицеров жениться на своих любовницах крайне низкого происхождения, в том числе уже беременных. Царь Петр поручил ответить на памфлеты барону Генриху Гюйссену, который сменил Нейгебауэра в должности воспитателя царевича, и Гюйссен выполнил поручение в 1705 году, не вполне удачно попытавшись разоблачить и опровергнуть Нейгебауэра в ответном памфлете «Пространное обличение преступного и клеветами наполненного пасквиля, который за несколько времени был издан в свет под титулом «Письмо одного знатного немецкого офицера к тайному советнику одного высокого владетеля, о дурном обращении с иноземными офицерами, которых московитяне привлекают к себе в службу». – Прим. авт.

508

Энглунд П. Указ. соч. С. 70.

509

Беспалов А. В. Указ. соч. С. 147.

510

Колосов Е. Е. Артиллерия в Полтавском сражении // Полтава: сборник статей к 250-летию Полтавского сражения. – М.: Академия наук СССР, 1959. – С. 91–111. – С. 100–102; Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы) // Мавродинские чтения. Сборник статей. – СПб., 2002. – С. 125–128. – С. 125, 126.

511

Беспалов А. В. Битвы и осады Великой Северной войны (1700–1721 гг.): Монография. – М.: Академия ГПС МЧС России, 2010. – 491 с. – С. 270–271.

512

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 391–392.

513

Энглунд П. Указ. соч. С. 94; Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 146.

514

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 6; Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 141.

515

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 289.

516

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 288.

517

Энглунд П. Указ. соч. С. 81–90.

518

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 291.

519

Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 152–154.

520

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 153.

521

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 229–233.

522

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 304–305.

523

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 65, 94.

524

В кн.: Игина Ю. Ф. Указ. соч. С. 69.

525

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 264.

526

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 56, 57.

527

Энглунд П. Указ. соч. С. 73–90.

528

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 295.

529

Воронов И. Психотехника воина // Журнал «Кэмпо», Мн., 1996. – № 2. – С. 11–12.

530

Энглунд П. Указ. соч. С. 82, 84.

531

Крман Д. Указ. соч. С. 105.

532

Крман Д. Указ. соч. С. 107.

533

В кн.: Артамонов В. А. Указ. соч. С. 47; Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 136–142, 173–179; Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы). С. 125–128; Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 74–83; Кротов П. А. Численность русской кавалерии в Полтавской битве // Проблемы истории России и стран Северной Европы: от Средних веков до наших дней (к 90-летию со дня рождения И. П. Шаскольского). / Сост. В. Е. Возгрин. – Санкт-Петербург: ООО «АИК», 2009. – 360 с. – С. 73–79; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 243–261, 278–286, 292–295; Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. I (1700–1709 гг.) / Под ред. Л. Г. Бескровного и Г. А. Куманева. – М.: Объединенная редакция МВД РФ; Кучково поле, 2009. – 528 с. – С. 524–525; Энглунд П. Указ. соч. С. 75.

534

Батальоны Вестманландского, Нерке-Вермландского, Йончепингского (левофланговая колонна), Вестерботтенского, Уппландского, Эстгетского (левое крыло центра), Далекарлийского (правое крыло центра), Кальмарского, Скараборгского (правофланговая колонна) линейных пехотных полков и Лейб-гвардии пешего полка (разделен пополам побатальонно между двумя колоннами правого фланга). – Прим. авт.

535

Конные роты и эскадроны Аболандского (Або-Бьернеборгского), Нюландского, Уппландского, Эстгетского рейтарских полков, Сконского драгунского полка, немецких вербованных драгунских полков Гюлленшерны и Дюккера (три левофланговые колонны); конные роты и эскадроны Лейб-регимента, Смоландского, Северо-Сконского и Южно-Сконского рейтарских полков, Лейб-драгунского полка Реншильда, немецких вербованных драгунских полков Таубе и Ельма, корпуса Лейб-драбантов (три правофланговые колонны). – Прим. авт.

536

Конные роты и эскадроны Карельского и Лифляндского рейтарских полков, Шведского (Шведско-Финского) рейтарского полка дворянского знамени, Уппландского драгунского полка, Лифляндских вербованных драгунских полков (Шрейтерфельта и Шлиппенбаха), немецкого вербованного драгунского полка Альбедиля. – Прим. авт.

537

Конные роты и эскадроны Южно-Сконского рейтарского полка (сводный отряд), немецких вербованных полков Дюккера (сводный отряд) и Мейерфельдта. – Прим. авт.

538

Астраханский, Бутырский, Вологодский, Ингерманландский, Инглиса, Казанский, Каргопольский, Киевский, Копорский, Лефортовский, Московский, Нарвский, Невский (Апраксина), Новгородский, Нижегородский, Псковский, Ростовский, Саксонский (Ренцеля), Сибирский, Тобольский, Троицкий, Фихтенгейма, Шлиссельбургский линейные пехотные (солдатские) полки, Гренадерские пехотные полки Ласи, д’Буа, д’Бука, Буша, Лейб-гвардии Преображенский и Семеновский пехотные полки. – Прим. авт.

539

Архангелогородский, Владимирский, Воронежско-Раненбургский (сводный), Вятский, Казанский, Каргопольский, Невский, Нижегородский, Санкт-Петербургский, Смоленский, Троицкий, Ямбургский, Ярославский драгунские полки, – Прим. авт.

540

Лейб-регимент князя Меншикова, Азовский, Вологодский, Ингерманландский, Киевский, Московский, Нарвский, Новгородский, Ново-Троицкий, Пермский, Рязанский, Сибирский, Тверской драгунские полки, Конногренадерские полки Г. Кропотова, А. Кропотова, Х. Роппа, Генеральный шквадрон князя Меншикова. – Прим. авт.

541

Белгородский и Ямбургский линейные пехотные полки, Московский стрелецкий полк Нечаева, солдатские полки Дельдена, Неклюдова и Нелидова. – Прим. авт.

542

Предположительно, Пермский линейный пехотный полк (без одного батальона), а также Белозерский драгунский полк, отдельный Козловский драгунский шквадрон и Домовый шквадрон графа Шереметева. – Прим. авт.

543

Гадячский, Киевский, Лубенский, Миргородский, Нежинский, Переяславский, Полтавский, Прилуцкий, Черниговский городовые (гетманские) полки. – Прим. авт.

544

Тверской и Устюжский линейные пехотные полки, по одному батальону из Невского (Апраксина) и Пермского пехотных полков и полка Фихтенгейма. – Прим. авт.

545

Предположительно, Ивангородский и Санкт-Петербургский линейные пехотные полки. – Прим. авт.

546

Переяславский линейный пехотный полк. – Прим. авт.

547

Кротов П. А. Численность русской кавалерии в Полтавской битве. С. 76.

548

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 250, 381.

549

Кротов П. А. Преследование российскими войсками отряда Карла XII и Мазепы за Днепром // Меншиковские чтения – 2011: научный альманах / гл. науч. ред. П. А. Кротов. – СПб.: XVIII век, 2011. – Вып. 2 (9). – 149, [3] с. – С. 57–74.

550

Кротов П. А. Численность русской кавалерии в Полтавской битве. С. 73–79.

551

Артамонов В. А. Полтавское сражение. К 300-летию Полтавской победы. – М., МППА БИМПА, 2009. – 686 с. – С. 531–545.

552

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 244.

553

В кн.: Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. I (1700–1709 гг.). С. 524–525.

554

Денисон Дж. Указ. соч. С. 270.

555

Энглунд П. Указ. соч. С. 173, 177.

556

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 306.

557

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 306; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 112.

558

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 24.

559

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 63.

560

Керсновский А. А. Указ. соч. С. 32.

561

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 307, 386.

562

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 271; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 459.

563

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 253.

564

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 123.

565

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 297.

566

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 148.

567

Энглунд П. Указ. соч. С. 91.

568

Беспалов А. В. Потери шведского офицерского корпуса в Полтавском сражении // Полтава: к 300-летию Полтавского сражения: сб. ст. / Ин-т рос. истории Рос. акад. наук; [редкол.: О. Г. Агеева, В. А. Артамонов (отв. ред.) и др.]. – М.: Кучково поле, 2009. – 397, [2] с. – С. 154–165.

569

Кротов П. А. Преследование российскими войсками отряда Карла XII и Мазепы за Днепром. С. 64.

570

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 296–297.

571

Энглунд П. Указ. соч. С. 96, 97.

572

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 469.

573

Энглунд П. Указ. соч. С. 101.

574

Крман Д. Указ. соч. С. 107.

575

Энглунд П. Указ. соч. С. 98.

576

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 298–299.

577

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 68.

578

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 172; Энглунд П. Указ. соч. С. 83.

579

Наличие в одном полку стольких офицеров с именем «Юхан» («Johan») напоминает ситуацию на русском Балтийском флоте в Первую мировую войну, когда флотом командовал адмирал Николай фон Эссен, который приказал укомплектовать офицерский состав одного из кораблей исключительно офицерами с фамилией «Иванов». – Прим. авт.

580

В кн.: Беспалов А. В. Битвы и осады Великой Северной войны (1700–1721 гг.). С. 274–275.

581

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 226–227, 229.

582

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 229.

583

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 69.

584

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 177, 185.

585

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 314.

586

Энглунд П. Указ. соч. С. 122.

587

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 314–315.

588

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 74.

589

Энглунд П. Указ. соч. С. 127.

590

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 321–322.

591

Беспалов А. В. Потери шведского офицерского корпуса в Полтавском сражении. С. 154–165.

592

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 155.

593

Сводный драгунский полк в составе Воронежского и Раненбургского (Ораниенбургского) отдельных эскадронов (шквадронов, шквандронов). – Прим. авт.

594

Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы). С. 127; Кротов П. А. Численность русской кавалерии в Полтавской битве. С. 76–77; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 321–322.

595

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 74.

596

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 321–322.

597

Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы). С. 127.

598

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 144.

599

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 76.

600

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 76–77.

601

Энглунд П. Указ. соч. С. 141.

602

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 299.

603

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 72.

604

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 250.

605

Энглунд П. Указ. соч. С. 107.

606

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 485; Керсновский А. А. Указ. соч. С. 39.

607

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 345; Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 856, 1257–1259 (вып. 2).

608

Энглунд П. Указ. соч. С. 83, 103, 110.

609

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 302.

610

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 305, 317–318.

611

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 302.

612

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 484.

613

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 485.

614

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 302.

615

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 310.

616

В кн.: Кротов П. А. Численность русской кавалерии в Полтавской битве. С. 74–77.

617

Керсновский А. А. Указ. соч. С. 31.

618

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 204; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 222.

619

В кн.: Артамонов В. А. 1708–2008. Мать Полтавской победы. К 300-летию победы Петра Великого при Лесной. С. 47; Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 161; Шефов Н. А. Указ. соч. С. 175.

620

Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 162; Генералиссимусы / Авт. – сост. А. В. Веко. – Мн.: Литература, 1997. – 736 с. – С. 353; Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 271–274; Шефов Н. А. Указ. соч. С. 175; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 223.

621

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 209.

622

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 485.

623

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 303.

624

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 493.

625

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 305–310.

626

Энглунд П. Указ. соч. С. 114.

627

Энглунд П. Указ. соч. С. 111, 113; Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 72.

628

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 312.

629

Энглунд П. Указ. соч. С. 112–113.

630

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 73.

631

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 311.

632

В кн.: Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 77–79.

633

Энглунд П. Указ. соч. С. 115, 116.

634

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 227–228.

635

Энглунд П. Указ. соч. С. 116.

636

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 154.

637

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 302.

638

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 317.

639

Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 80–81.

640

В кн.: Кавалерия Петра I // Новый солдат. – № 190. – С. 29; Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы). С. 125–128; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 234–235, 238.

641

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 212.

642

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 317.

643

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 348.

644

Энглунд П. Указ. соч. С. 115, 116.

645

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 322–323, 348–349.

646

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 302.

647

Прочко И. С. Указ. соч. С. 96.

648

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 153.

649

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 72–73.

650

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 74.

651

Энглунд П. Указ. соч. С. 136.

652

Энглунд П. Указ. соч. С. 137.

653

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 158.

654

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 319.

655

Энглунд П. Указ. соч. С. 138.

656

Энглунд П. Указ. соч. С. 139, 151.

657

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 77.

658

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 319.

659

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 494, 495.

660

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 329.

661

Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 77; Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 157.

662

Вологодский, Казанский, Московский, Псковский, Нижегородский, Сибирский линейные пехотные полки и гренадерский пехотный полк Буша (дивизия генерала Алларта), Бутырский, Киевский, Нарвский, Новгородкий, Шлиссельбургский линейные пехотные полки и гренадерский пехотный полк Ласи (дивизия генерала Репнина), Лейб-гвардии Преображенский и Семеновский, Астраханский и Ингерманландский пехотные полки (гвардейская бригада генерала Голицына), гренадерский пехотный полк д’Бука. – Прим. авт.

663

Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 77.

664

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 159; Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Указ. соч. С. 26.

665

Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Указ. соч. С. 29, 33.

666

Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы). С. 127.

667

В кн.: Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 79.

668

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 303.

669

Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы). С. 127.

670

В кн.: Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 149.

671

В кн.: Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 79; Кротов П. А. Численность русской кавалерии в Полтавской битве. С. 77.

672

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 327.

673

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 495.

674

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 493.

675

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 80.

676

Энглунд П. Указ. соч. С. 139.

677

Энглунд П. Указ. соч. С. 151.

678

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 80-81.

679

Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Указ. соч. С. 24.

680

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 244, 350.

681

Энглунд П. Указ. соч. С. 153.

682

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 350.

683

Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 79.

684

Бородулин А. Л., Каштанов Ю. Е. Указ. соч. С. 24.

685

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 183.

686

Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 79–80; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 410.

687

Кротов П. А. «Совершенный камень в основание Санкт-Петербурха» (Полтавская битва: некоторые перспективы и итоги изучения). С. 79.

688

Дельбрюк Г. История военного искусства. Античный мир. Германцы / Пер. с нем. Л. Гринкруга, В. Авдиева. – Смоленск: Русич, 2003. – 480 с. – С. 170.

689

Энглунд П. Указ. соч. С. 153.

690

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 81.

691

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 279.

692

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 172, 173, 184.

693

Энглунд П. Указ. соч. С. 83, 111, 157.

694

Энглунд П. Указ. соч. С. 153.

695

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 99.

696

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 350, 351.

697

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 350.

698

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 314–315.

699

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 103.

700

В кн.: Беспалов А. В. Битвы и осады Великой Северной войны (1700–1721 гг.). С. 154.

701

Кальмарский (1 батальон), Нерке-Вермландский (1 батальон), Скараборгский (1 батальон), Уппландский (2 батальона), Эстгетский (1 батальон) пехотные полки, Лейб-гвардии пеший полк (4 батальона). – Прим. авт.

702

Энглунд П. Указ. соч. С. 154.

703

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 81.

704

Энглунд П. Указ. соч. С. 170.

705

Беспалов А. В. Потери шведского офицерского корпуса в Полтавском сражении. С. 154–165.

706

Энглунд П. Указ. соч. С. 177.

707

В кн.: Бородулин А. Л., Каштанов Ю. Е. Указ. соч. С. 32; Энглунд П. Указ. соч. С. 92.

708

Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Указ. соч. С. 34; Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 641.

709

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 355; Энглунд П. Указ. соч. С. 163.

710

Керсновский А. А. Указ. соч. С. 54.

711

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 354–355; Энглунд П. Указ. соч. С. 163; Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 81.

712

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 361.

713

Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы). С. 127–128.

714

Кротов П. А. Артиллерия в Полтавской битве 1709 г. (некоторые спорные вопросы). С. 126–128; Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 81.

715

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 349.

716

Прочко И. С. Указ. соч. С. 99.

717

Крман Д. Указ. соч. С. 108.

718

В кн.: Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 82.

719

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 356.

720

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 360.

721

Артиллерия Петра I. С. 33.

722

В кн.: Энглунд П. Указ. соч. С. 171.

723

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 159; Энглунд П. Указ. соч. С. 170.

724

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 500.

725

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 361.

726

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 181; Бородулин А. Л., Каштанов Ю. Е. Указ. соч. С. 34.

727

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 181; Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Указ. соч. С. 19.

728

Энглунд П. Указ. соч. С. 179.

729

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 246.

730

Энглунд П. Указ. соч. С. 164.

731

Энглунд П. Указ. соч. С. 173.

732

Керсновский А. А. Указ. соч. С. 56; Леонов О. Г., Ульянов И. Э. Указ. соч. С. 29; Р. Эрнест Дюпюи и Тревор Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 712.

733

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 364.

734

Энглунд П. Указ. соч. С. 171.

735

Беспалов А. В. Битвы и осады Великой Северной войны (1700–1721 гг.). С. 155.

736

Энглунд П. Указ. соч. С. 172.

737

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 500.

738

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 140; Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 304.

739

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 304.

740

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 362.

741

Энглунд П. Указ. соч. С. 176, 180.

742

Энглунд П. Указ. соч. С. 180, 182.

743

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 351.

744

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 84.

745

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 365.

746

Энглунд П. Указ. соч. С. 189.

747

Константен де Турвиль. Указ. соч. С. 130.

748

Павленко Н. И. Указ. соч. С. 51; Энглунд П. Указ. соч. С. 175.

749

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 84.

750

Энглунд П. Указ. соч. С. 182.

751

Энглунд П. Указ. соч. С. 184.

752

В кн.: Энглунд П. Указ. соч. С. 211.

753

Энглунд П. Указ. соч. С. 187.

754

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 365.

755

Энглунд П. Указ. соч. С. 178; Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 84–85.

756

Энглунд П. Указ. соч. С. 185, 186; Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 84–85.

757

Энглунд П. Указ. соч. С. 192.

758

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 160; Буганов В. И., Буганов А. В. Указ. соч. С. 82.

759

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 497; Энглунд П. Указ. соч. С. 187.

760

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 304.

761

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 499.

762

Энглунд П. Указ. соч. С. 190.

763

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 508.

764

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 370, 375.

765

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 140.

766

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 151.

767

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 372.

768

В кн.: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. IX (январь-декабрь 1709 года). С. 1067 (вып. 2).

769

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 353–355.

770

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 357.

771

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 294, 381.

772

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 275.

773

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 389; Энглунд П. Указ. соч. С. 233, 235.

774

Бакланов Г. В. Ветер военных лет. – М.: Воениздат, 1977. – 288 с. – С. 125.

775

Раус Э. Танковые сражения на Восточном фронте / Эрхард Раус; пер. с англ. А. Больных. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2005. – 523, [5] с. – С. 364–365.

776

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 362, 371–372, 378.

777

В кн.: Энглунд П. Указ. соч. С. 264.

778

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 387.

779

Лейб-гвардии Семеновский и Преображенский пехотные полки, Астраханский пехотный полк, Белгородский, Каргопольский, Ростовский, Санкт-Петербургский, Ямбургский, Ярославский драгунские полки. – Прим. авт.

780

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 141; Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 164; Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 304; Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 352; Кавалерия Петра I // Новый солдат. – № 190. – С. 12; Энглунд П. Указ. соч. С. 250; Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 86.

781

Энглунд П. Указ. соч. С. 259.

782

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 361.

783

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 86.

784

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 173–179; Энглунд П. Указ. соч. С. 260, 263.

785

В кн.: Наступление немецкой армии летом 1942 года и битва за Сталинград (краткий обзор и отдельные эпизоды). Приложение II // Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны: От Сталинграда до Берлина / С. М. Штеменко. – М.: АСТ: Транзиткнига, 2005. – 746, [6] с. – С. 643.

786

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 314–316.

787

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 86.

788

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 386.

789

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 393–394.

790

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 385–386, 392.

791

Константен де Турвиль. Указ. соч. С. 131.

792

Серчик В. А. Указ. соч. С. 125.

793

Энглунд П. Указ. соч. С. 256, 257.

794

Энглунд П. Указ. соч. С. 258.

795

Аргументы и факты, № 8, 2008 г. – С. 48; Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 537, 538.

796

Послыхалин А. Ю. Указ. соч. С. 2–27.

797

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 537.

798

Лубченков Ю. Н. Указ. соч. С. 373.

799

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 540; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 389.

800

Энглунд П. Указ. соч. С. 271.

801

Пауль Карель. Восточный фронт. Книга первая. Гитлер идет на Восток. 1941–1943. М.: Изографус, ЭКСМО, 2003. – 560 с. – С. 547.

802

Манштейн Э. Указ. соч. С. 418.

803

Манштейн Э. Указ. соч. С. 392.

804

В кн.: Варлимонт В. В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала. / Пер. с англ. И. А. Игоревского. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. – 575 с. – С. 326–333; Стенограмма совещания в Ставке Вермахта. Приложение II // Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны: От Сталинграда до Берлина / С. М. Штеменко. – М.: АСТ: Транзиткнига, 2005. – 746, [6] с. – С. 597, 599.

805

В кн.: Тарле Е. В. Указ. соч. С. 559.

806

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 94.

807

Крман Д. Указ. соч. С. 107.

808

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 86.

809

Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 347–494.

810

Дельбрюк Г. Указ. соч. С. 174.

811

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 491, 495; История Северной войны. 1700–1721 гг. С. 148.

812

Артамонов В. А. 1708–2008. Мать Полтавской победы. К 300-летию победы Петра Великого при Лесной. С. 168.

813

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 161–162, 172–185; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 382, 387; Энглунд П. Указ. соч. С. 222–223, 266–267.

814

В кн.: Бескровный Л. Г. Хрестоматия по русской военной истории. С. 141; Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 306–307.

815

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 373.

816

Дельбрюк Г. История военного искусства. Средневековье. Новое время / Пер. с нем. Л. Гринкруга, В. Авдиева. – Смоленск: Русич, 2003. – 632 с. – С. 544.

817

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 18.

818

Дельбрюк Г. История военного искусства. Средневековье. Новое время. С. 519–529.

819

Энглунд П. Указ. соч. С. 95.

820

Татарников К. В. Указ. соч. С. 163.

821

Дельбрюк Г. История военного искусства. Средневековье. Новое время. С. 544.

822

Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 375.

823

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 15.

824

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 87; Серчик В. А. Указ. соч. С. 6, 10.

825

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 78.

826

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 159, 166.

827

Урланис Б. Ц. Указ. соч. С. 62, 65.

828

В кн.: Цветков С. Э. Петр I: Беллетризованная биография. – М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2001. – 585 с. – С. 380.

829

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 362.

830

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 12–13.

831

Монтгомери Бернард Лоу. Краткая история военных сражений / Пер. с англ. В. П. Михайлова. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. – 460 с. – С. 246.

832

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 106.

833

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 14.

834

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 231.

835

Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 237.

836

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 46.

837

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 147.

838

Гилленкрок А. Указ. соч. С. 104–105.

839

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 14.

840

Артамонов В. А. 1708–2008. Мать Полтавской победы. К 300-летию победы Петра Великого при Лесной. С. 18; Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 239–242.

841

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 525.

842

Клаузевиц К. Указ. соч. С. 154.

843

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 23.

844

Брикс Г. Примечания к «Истории конницы» Денисона. С. 157.

845

Энглунд П. Указ. соч. С. 205.

846

Энглунд П. Указ. соч. С. 206.

847

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 346–348, 351.

848

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 304.

849

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 369.

850

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 579.

851

Лубченков Ю. Н. Указ. соч. С. 302.

852

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 516.

853

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 519–520.

854

Валишевский К. Указ. соч. С. 257.

855

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 359.

856

Лубченков Ю. Н. Указ. соч. С. 213; Митчем С. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. – Смоленск: «Русич», 1998. – 576 с. – С. 307.

857

Митчем С. Указ. соч. С. 62.

858

Митчем С. Указ. соч. С. 308, 309.

859

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 275.

860

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 559.

861

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 308.

862

Лубченков Ю. Н. Указ. соч. С. 318; Романов С. Русская конкиста // Тарле Е. В. Указ. соч. С. 622–625; Цветков С. Э. Карл XII: Беллетризованная биография. С. 374, 375; Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 293–296.

863

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 396–398.

864

Возгрин В. Е. Указ. соч. С. 256–262.

865

Молчанов Н. Н. Указ. соч. С. 259.

866

В кн.: Игина Ю. Ф. Указ. соч. С. 75–76.

867

История Северной войны. 1700–1721 гг. С. 143–176.

868

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 319; Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 161; Молтусов В. А. Указ. соч. С. 375–376.

869

Урланис Б. Ц. Указ. соч. С. 55, 262.

870

В кн.: Брикс Г. Примечания к «Истории конницы» Денисона. С. 158.

871

Милюковъ П. Указ. соч. С. 137–138.

872

Милюковъ П. Указ. соч. С. 138, 528–541.

873

Милюковъ П. Указ. соч. С. 532.

874

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 202–203; Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. – М.: Издательство «Наука», 1984. – 232 с. – С. 113.

875

Милюковъ П. Указ. соч. С. 540.

876

В кн.: Соловьев С. М. Указ. соч. С. 109.

877

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 540–541, 546.

878

В кн.: Бушков А. А. Указ. соч. С. 384–385.

879

В кн.: Соловьев С. М. Указ. соч. С. 136.

880

Уитворт Ч. Указ. соч. С. 89.

881

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 173, 250, 272.

882

В кн.: Милюковъ П. Указ. соч. С. 651.

883

В кн.: Соловьев С. М. Указ. соч. С. 112.

884

В начале лета 1708 года восставшие убили брата Василия Долгорукова – полковника князя Юрия Владимировича Долгорукова, а за 43 года до этого, в 1665 году, их родственник князь Юрий (настоящее имя – Софроний) Алексеевич Долгоруков казнил брата донского атамана Степана Разина – Ивана Тимофеевича Разина, что спровоцировало мятеж казаков против царской власти, подавленный, в том числе, тем же Юрием Долгоруковым, который впоследствии был убит вместе с сыном Михаилом во время восстания стрельцов в Москве в 1682 году. – Прим. авт.

885

Широкорад А. Б. Указ. соч. С. 230–231.

886

Валишевский К. Указ. соч. С. 95.

887

Беспалов А. В. Северная война. Карл XII и шведская армия. С. 159; Тарле Е. В. Указ. соч. С. 500, 503.

888

В кн.: Северная война 1700–1721 гг. К 300-летию Полтавской победы. Сборник документов. Т. I (1700–1709 гг.). С. 374–375.

889

В кн.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Выпуск 1. С. 318.

890

Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 324.

891

Вместе с тем, нельзя исключать и того, что меткость попаданий в царя объясняется стрельбой в него не только со стороны шведских, но и русских солдат. – Прим. авт.

892

В кн.: Григорьев Б. Н. Указ. соч. С. 23.

893

Лаврин А. П. Хроники Харона. – М.: Моск. Рабочий, 1993. – 511 с. – С. 458; Нахапетов Б. А. Тайны врачей Дома Романовых / Борис Нахапетов. – М.: Вече, 2012. – 320 с. – С. 28–36.

894

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 123.

895

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 241, 407.

896

В кн.: Молтусов В. А. Указ. соч. С. 349–350.

897

Зезюлинский Н. Указ. соч. С. 35.

898

Пушкин А. С. Указ. соч. С. 312.

899

Пушкин А. С. Указ. соч. С. 311.

900

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 94–95.

901

Konstam A. Poltava 1709. Russia comes of age. P. 88.

902

Молтусов В. А. Указ. соч. С. 411.

903

В кн.: Кони Ф. История Фридриха Великого / Ф. Кони. – М.: Алгоритм, 1997. – 512 с. – С. 291.

904

Чижевский А. Л. Физические факторы исторического процесса. – Калуга: 1-я Госполитография, 1924. – 72 с.

905

Дулард Р. Войны и циклы планет: 1700–1992 // Исследования в астрологии. – 1996. – № 1. – С. 11–24.

906

Дулард Р. Указ. соч. С. 21–24.

Content

Пётр Букейханов
Как Пётр Первый усмирил Европу и Украину, или Швед под Полтавой

Введение

Глава 1. От Дрездена до Полтавы

§ 1.1. Стратегическое положение и планы сторон. Развитие кампании шведской армии в России

§ 1.2. Оборонительная стратегия русского командования

§ 1.3. Битва под Лесной

§ 1.4. Оперативные планы и мероприятия русского командования под Полтавой

§ 1.5. Оперативные возможности шведского и русского командования под Полтавой

Глава 2. Психология и особенности военного мышления противников

§ 2.1. Психология царя Петра I

§ 2.2. Психология короля Карла XII

§ 2.3. Первая встреча противников. «Почерк» полководца короля Карла XII

Глава 3. Оперативная ситуация и положение сторон накануне Полтавской битвы

§ 3.1. Ранение короля Карла XII и передача командования шведской армией фельдмаршалу Реншельду

§ 3.2. Инженерно-топографическая характеристика поля битвы под Полтавой. Укрепления русской армии

§ 3.3. «Почерк» полководца царя Петра I

§ 3.4. Оперативные планы и мероприятия шведского командования под Полтавой

§ 3.5. Особенности тактики действий русских и шведских войск на поле боя

§ 3.6. Альтернативные варианты наступательной операции шведской армии под Полтавой

Глава 4. Битва под Полтавой (первый этап)

§ 4.1. Выдвижение ударной группировки шведской армии. Дислокация и количественный состав сил и средств сторон на поле боя

§ 4.2. Прорыв шведских войск через систему редутов противника. Отделение от основных сил и разгром группы генерала Рооса. Снятие осады Полтавы

§ 4.3. Поражение русской кавалерии в районе редутов и ее отход с поля боя

§ 4.4. Атака лагеря русской армии шведской пехотой

Глава 5. Битва под Полтавой (второй этап)

§ 5.1. Пассивность шведского командования. Выдвижение из лагеря и построение главных сил русской армии

§ 5.2. Организация боевых порядков русских и шведских войск

§ 5.3. Шведы атакуют и проигрывают. Поражение и отступление шведских войск

Глава 6. Последствия и ответственность

§ 6.1. Ближайшие последствия Полтавской битвы

§ 6.2. Отдаленные последствия Полтавской битвы

§ 6.3. Ответственность

§ 6.4. Цена победы

Заключение

Список литературы

Примечания