Фазиль Ирзабеков

День рождения Омара Хайяма

© Ирзабеков Ф., 2014

© Издательский дом «Сказочная дорога», оформление, 2014

* * *

Моей драгоценной Валеньке – жене, самому искреннему и преданному другу

Дорогой читатель!

Так уж случилось, что первым серьёзным литературным текстом, написанным мною почти 30 лет назад, стала повесть. Однако опубликовать её в ту пору не представлялось возможным ещё и потому, что вскоре последовали события, приведшие в итоге к распаду единого, ещё недавно могущественного государства. Много с тех пор утекло воды, изменился и сам автор. И не только потому, что лет прибавилось вдвое. Он давно не бакинец, а москвич. Ни разу не возвращался на родину, покинув её в 1992 году. Крестился в православную веру с именем Василий. Стал, как и мечталось с юности, писателем, автором четырёх книг, посвящённых, главным образом, любимому русскому языку, но не только, – писались в эти годы и рассказы, эссе, статьи. Понятно, что не могли не измениться взгляды на жизнь, самого себя, иными стали оценки истории страны и её тогдашних вождей. Но сумел-таки преодолеть соблазн и, готовя повесть к печати, не поменять в ней ни единого слова. Думается, так честнее.

В основу повествования легли впечатления детства, вызванные бурными событиями середины 50-х и начала 60-х годов XX века. Это была пора крушения незыблемых ещё вчера идеалов и рождения новых надежд, кажущихся такими наивными из нашего сегодня. Моя мудрая бабушка любила говаривать, что счастье – это если б можно было соединить несоединимое: тогдашний возраст с сегодняшним умом. А ещё это было время, когда стали возвращаться из ГУЛАГа бывшие политзаключённые… Удивительно, но ни один эпизод, ни одно событие в этой повести, по сути, не выдуманы, какими бы невероятными они ни показались читателю. Иное дело, что по праву автора из них было соткано некое подобие ширванского ковра с его причудливой вязью. Не без этого.

Повесть «День рождения Омара Хайяма» была опубликована в интернет-журнале «Живое слово».

…Помню, как впервые поведал об этой своей тайне женщине, которую, верилось тогда, буду любить всегда. Давно это было. Поздно вечером мы ехали в автобусе, и она в ответ протянула мне руку: «Давай!»

«Что?» – не понял я.

«Повесть давай!»

Ну да, есть люди, которые верят только в то, что можно подержать в руках.

«Знаешь, она у меня уже сложилась в голове, осталось только записать. И я уже знаю последнее в ней слово – компот».

«Ну вот, – рассмеялась она, – а говоришь, что написал серьёзную вещь. Ну как серьёзная вещь может так оканчиваться?!»

А вот на этот вопрос предлагаю ответить тебе самому, мой добрый читатель.

С Богом!

Фазилъ Ирзабеков

Всё на свете: и хорошее, и дурное – даётся человеку не по его заслугам, а вследствие каких-то ещё неизвестных, но логических законов, на которые я даже указать не берусь, хотя иногда мне кажется, что я смутно чувствую их.

И. С. Тургенев. Степной Король Лир

Дом этот принялись возводить, когда двадцатый век отсчитал первую дюжину несхожих смутных лет, и сложили быстро, за год с небольшим. И хотя разменял пятый десяток наполовину, стоял всё так же уверенно, с молчаливым достоинством взирая большими окнами трёх высоченных этажей на неказистые строенья, что лепились кругом, словно испрашивая подаяния у внезапно разбогатевшего сородича, явно не торопящегося раскошелиться. Да ещё на ржавые, изломанные сумасшедшими ветрами деревья, все как одно согбенные, повёрнутые туда, к югу, к слабо различимому отсюда тёплому морю… Привычно провожал пустыми глазницами высеченных по фасаду каменных своих чудищ дребезжащие трамвайные вагоны, противно лязгающие на стыках рельсов, царапающие изношенными деревянными туловищами извилистый горб древней бакинской улицы.

Косматые львиные морды привычно стерегут парадный вход с мозаичным мраморным «salve», нестрашно грозя редкими уцелевшими клыками… оберегают хрупкий покой своих жильцов, их незатейливые радости и неподдельные муки.

И пусть каждый занимается в этот час своим привычным делом – не оставалось теперь почти никого, кто сомневался бы в том, что это всё-таки случится…

…Душным июльским вечером Зейнаб вошла-таки в этот ненавистный отныне дом – прокралась полутёмным парадным и воровато пробежала мимо самых окон Азизы, словно можно было этим сейчас хоть что-то исправить. Ничто, впрочем, не укрылось от внимательных взоров: и то, как она приостановилась, даже попятилась робко, пытаясь повернуть, но передумала и с чуть преувеличенной решимостью двинулась дальше, на ходу то и дело поправляя и без того правильно завязанную косынку, сильно потряхивая при этом большой дерматиновой чёрной сумкой… Едва ли это был жест, заслуживающий хоть какого-то внимания, но и он не остался незамеченным.

Да, всё в ней было сегодня необычно: и то, что приберегла этот дом напоследок, чего раньше не случалось, и то, что почту начала разносить не в привычном своём, годами заведённом порядке, а спешно взобралась на четвёртый чердачный полуэтаж, что было непросто для немолодой женщины в самом конце многотрудного почтальонского дня.

Самым же невероятным было то, что всё это она проделывала молча, лишь мимолётными, невпопад, кивками отвечая на шумные приветствия высыпающих навстречу хорошо знакомых ей людей.

С плотно сомкнутыми устами проносилась по бесконечным лестницам и внутреннему, заморского итальянского покроя, кольцевому балкону третьего этажа самая болтливая в округе женщина.

Нам не понять этих мук, эту снедающую чуть не с рождения и лишь усиливающуюся с годами главную жизненную страсть, эту пагубу: всегда всё про всех знать и всем всё обо всех рассказывать.

То привечаемая и желанная, а то прогоняемая с бранью и клятвенными обещаниями впредь не подпускать и близко к порогу глупую сороку – в зависимости от принесённой в клюве информации, – была она сейчас нема. И недобрым веяло от этого её молчания. Так живёт, до поры затаившись, зловещее ожидание беды в стволе оружия, даже незаряженного, если в него заглянуть…

…любопытствующая публика заполняла внутренний балкон, окна нижних этажей тоже не пустовали, из последних сил тянули шеи за край карниза люди с чердачной надстройки. Впрочем, заметно было по лицам, что многим уже известно что-то и им не терпится поделиться завидной своей осведомленностью с недоумевающими простаками, которые живут и живут себе на белом свете, не утруждая себя вопросом: а что же в нём на самом-то деле происходит?!

…в ненарушимом молчании, вжав птичью головку в костлявые плечи, почтальон Зейнаб спускалась всё ниже и ниже, а следом за ней, как тускнеющий шлейф за низвергнутой королевой, опускалось над маленьким двором безмолвие, вздымая крошечные облачка пыли с отбитых ступеней старой лестницы…

…и это напоминало чем-то театр перед самым началом представления, тот волшебный миг, когда медленно гаснут светильники и смолкают шорохи, затихает речь и наступает тот непередаваемый трепетный миг, когда всё уже потонуло во тьме, а занавес вот-вот упадёт…

В надвинувшемся зловещем затишье неуютно почувствовали себя дети – стайка мальчишек, сбившихся в тесную кучу под чёрной дворовой лестницей.

В этот невыносимо душный липкий час в навечно пропахшем кошками углу, пиная друг дружку локтями, толкая в грудь, а кто позадиристей – и в лицо кулаком, затыкая болтунам рты перепачканными ладонями, шикая непрестанно, то и дело прикладывая указательный палец к губам и страшно тараща глаза, громко сопя и брызгая слюной, сочиняли они какой-то важный документ.

Слог и содержание рождались буквально в муках. И было это нечто страшное и торжественное: не то клятва, не то приговор.

Заметно выделялся среди них смуглый кучерявый мальчик, пожалуй, самый младший в компании, с большими прекрасно опушенными грустными глазами на некрасивом худом личике. Некоторые из взрослых поговаривали о нём с лёгкой опаской, что, мол, умён и грамотен не по годам, а что растёт медленно, так это именно потому, что рано и о многом начал разуметь.

Он сидел сейчас в белых коротких штанишках на пяти сложенных кирпичах и старательно записывал что-то в тонкую ученическую тетрадь, которую придерживал на подранных коленках. Был серьезен и держался с подчеркнутым достоинством, а писал почему-то химическим карандашом, часто смачивая его полными, красиво изогнутыми, словно с чужого лица, перемазанными губами.

Валентина Мстиславовна, одиноко доживающая в тесной комнатке на втором этаже, этот последний тускнеющий осколок некогда знатного рода, нарекла эту его особенность «луком амура». Манера изъясняться несколько вычурно была, похоже, её последней, чудом сохранившейся дворянской привилегией. Но это шло ей, хотя и вызывало нередко плохо скрываемые насмешки, но она, казалось, и не замечала их вовсе. Более того, шло удивительно, как фарфоровые, промытые до единой, тонкие морщинки – её умному личику, хранящему следы былой привлекательности, застиранные кружева – немногим ветшающим туалетам, а поблёкшим, в мелкий цветочек, обоям – подслеповатые дагеротипы её славных родичей, давным-давно вымерших.

Ребятня охотно оказывала даме разные мелкие услуги: сбегать за хлебом, вынести мусорное ведро или поднять уроненную во двор бельевую прищепку. Словом, все те пустяки, которых домашние добивались от них нередко боем. И ведь дело не только в конфетах или печенье, неизменно вознаграждавших услужливость, вовсе нет. Дело тут было в ином: каждому ребёнку страстно хотелось хотя б один-единственный разочек побывать в её удивительном, не похожем на многие иные, жилище из другого, загадочного времени, что однажды так таинственно и навсегда оставило нас.

В особенные минуты чрезвычайного расположения духа увядающая аристократка обращалась к знакомым мужчинам всех возрастов с капризным полушутливым требованием обращаться к ней ласково, а именно: «Свет моих очей». Так и звали её за глаза насмешливые туземные соседки.

Девочки обмирали, слушая рассказы счастливчиков. Каждая мечтала подержать в слабеющих от восторга, самим себе не верящих руках изящный лорнет с ажурной рукоятью из слоновой кости. Или обмахнуться, раскрыв во всю его фантастическую ширь, сказочным веером из перьев настоящего страуса, дабы вдохнуть, замирая, от плавного его качания, вместе с горестным запахом неумолимого тлена дряхлеющий аромат полузабытых умирающих духов. Можно ещё – если уж совсем повезёт – полистать, всякий раз в предвкушении чуда, бархатные неподъёмные альбомы с золочёными вензелями, а в них – стихи, выведенные старательной рукой безнадёжно влюблённого каллиграфа… Но тщетно! Путь сюда был им заказан на веки вечные. «Свет моих очей» чуралась всех женщин, независимо от возраста, делая исключение лишь для немногих, но и с теми общалась неохотно, дозированно (её словечко!), разве только в случае крайней нужды.

Бездетная, к мальчику она относилась с деятельной нежностью, грозилась выковать из него истинного рыцаря, каждый раз плохо сдерживая восторги от лицезрения его лубочных губ и ресниц. И не только ровесницы из соседней школы для девочек и молодые соседки по дому, но даже их мамы и старшие сёстры считали необходимым при встрече подробно расспросить второклашку об учёбе, здоровье домашних и прочих глупостях, откровенно любуясь этими его «прелестями».

Дерзить тогда он ещё не умел, был по-восточному вежлив, но смущался безумно, а потому взял привычку, беседуя, как можно дольше не смыкать век, от чего глаза потом чесались и краснели, приходилось часто моргать. Губы же он прикусывал – они потом кровоточили и покрывались изнутри долго не заживающими язвочками. Не помогали даже угрозы домашних, что от этого может случиться страшная болезнь – рак.

…Теперь, когда Зейнаб решилась-таки прийти в этот дом и с её появлением над обычно шумным двориком нависла недобрая тишина, мальчик первым высунулся из укрытия. Его охватило волнение. Подумалось, что вот оно, наконец, и наступило… Он спешно уговорил соратников перейти в подвал, подальше, чтобы уже там, и как можно быстрее, все, наконец, и завершить.

Старательно выведя последнее слово, он послюнявил лиловыми губами карандашный огрызок, поставил три восклицательных знака и закрыл кавычки. Затем бегло, сильно понизив голос, перечёл текст. После чего в последний раз попытался убедить мальчиков заменить одно очень нехорошее слово на просто нехорошее. Наткнувшись на единодушный отказ, вздохнул и, кажется, смирился. Дело было за малым: аккуратно переписать вымученное на большой белый лист. И только потом пририсовать по углам таинственные символы и грозные знаки.

Спешно расстелили в два слоя старые газеты, положили на них бумагу, придавили её коленками, грубо расхватали цветные карандаши и жадно принялись за творчество: отпихиваясь пыльными головами, больно наступая на растопыренные пальцы, высунув пересохшие языки, размывая кой-где рисунки каплями обильного пота… шумно дыша широко раскрытыми ртами – совсем как стая взбешённых от жары собак. Все молча.

И хотя мальчик любил рисовать, он незаметно покинул единомышленников и вынырнул во двор, который сразу же показался лучшим местом на земле после затхлого сумрака с его вечной сыростью и едкой неистребимой вонью, толстой доисторической чёрной паутиной, покрытой плотным слоем махровой пыли, с узорчатыми липкими блёстками, что оставляют на облупленных, затянутых бархатистой плесенью стенах неспешные фиолетовые слизни, да ещё гадкими назойливыми насекомыми и ещё чем-то невыразимо мерзким, что доживает, пугая маленьких детей, в заброшенных подвалах старых домов.

Первоначально затея эта целиком и полностью принадлежала кучерявому писарю, и ему так хотелось вместе с посвящёнными довести её до финала, а потому он оставлял их сейчас неохотно. Но то, что должно было произойти здесь сегодня, – он чувствовал это всей своей кожей, – волновало его больше. Ибо речь шла о друге.

Тем, кто и вправду считал их друзьями, оставалось лишь недоумевать по поводу такой внушительной – аж в девять лет! – разницы, которая должна бы изрезать это космическое пространство частой сетью глубоких незаполнимых рвов. Но этого всё не случалось. У каждого из них, конечно же, была куча приятелей из числа сверстников, что непостижимым образом никак не мешало их взаимной приязни, которая всё росла.

Младшие пацаны решили было поначалу, что в основе её лежит вполне конкретный практический интерес. Чингиз (для своих просто Чина) рос единственным субтильным ребёнком в интеллигентной семье и, конечно же, нуждался в защитнике. Отчасти это и было правдой, но лишь отчасти.

Кто же, давайте вспомним, в этом возрасте не бредит старшим братом, сильным и отважным? Всеми этими, и даже куда большими, качествами как раз и обладал Али, в этом мальчик был убеждён. Что-то он, несомненно, дорисовывал, а что-то и наверняка заштриховывал подсознательно, доведя образ юноши до кристалла слёзной чистоты. Ну, а то, что этот подретушированный Алик никоим образом не противоречил вполне земному реальному парню… ну что ж, неужто мы позабыли очаровательную магию этого возраста?

Так ведь правдой было и то, что Чина ни разу не воспользовался высоким покровительством, даже когда его, подло подкараулив в парадном, больно поколотил этот верзила Лёшка, чтобы он не смел подкармливать красавца Джульбарса, который от этого, оказывается, добреет, что будущему пограничному псу не к лицу. Это не могло не вызвать уважение дворовой ребятни.

Что же до того случая, о котором немногие старожилы улицы помнят до сих пор, то после него верное сердечко Чины дрогнуло, сдвинулось с привычного своего места и надолго – тогда казалось, что на всю жизнь, – привязалось к этому рослому загорелому парню с непрестанно улыбающимися тёмно-карими глазами.

Случилось это на самом исходе августа, когда старшие ребята из соседних домов решили наконец-то свести счёты с давними своими противниками. «Будем бить этих фраеров на их же улице!» – так или приблизительно так прозвучала дерзкая заявка.

Боюсь, сформулировать сейчас изначальный мотив застарелой вражды с молодыми обитателями дальней бухты Баилово было бы непросто. Он слабо проступал в очертаниях знакомой формулы, служившей, впрочем, достаточным основанием для изрядной потасовки, а именно: когда-то кто-то из них тронул кого-то из наших, который гулял с какой-то их девчонкой (за что, собственно, и «тронул»). Но факт оставался фактом и торчал упрямо и укоризненно: была задета честь улицы.

Драться решили на горе, неподалеку от зоопарка. В условленный час враждующие стороны и сошлись здесь, сбившись в две волнующиеся стаи. Заметно было, что местных пришло чуть меньше, нежели ожидалось, но держались они спокойнее, наглее, разговаривали нарочито развязно и громко, прохаживались с вызывающим видом, часто и шумно сплёвывая, упорно стараясь не глядеть в противную сторону. Чина тоже оказался здесь и вертелся в числе прочей мелюзги добровольным ординарцем возле старших парней. Условились заранее, что драка будет честной – на кулаках, без применения какого-либо оружия, будь то жёсткая самодельная плётка-татарка, сплетённая из разноцветных телефонных проводов, велосипедные цепи с приваренными рукоятями или кожаные армейские ремни.

Впрочем, в отношении последних, достававшихся по наследству от старших братьев и друзей, отслуживших в армии, уговор, как правило, не выполнялся почти никогда. Их судорожно срывали с залатанных брюк, уклоняясь от встречных ударов, в кризисный момент рукопашной, чтобы хоть как-то уберечься от неминуемого позора. Когда же превосходство было явным и уже была слышна виктория, все нападающие, как один, словно повинуясь чьему-то неслышному жестокому приказу, намотав крепкую кожу на грязные, разбитые в кровь кулаки и размахивая натёртыми до умопомрачительного блеска медными бляхами, с диким улюлюканьем и разбойничьим посвистом, с визгливой грязной руганью преследовали поверженных, и без того оставляющих поле брани – спешно и бесславно.

…Прошло около четверти часа, как Алик отошёл потолковать один на один с местным предводителем, Робиком, по прозвищу Чёрный. Это был долговязый жилистый парень с очень смуглым потным лицом и непомерной шапкой жгучих чёрных вьющихся волос, почти полностью прикрывающих мутноватые смолянистые глаза. Одет он был ослепительно мрачно: чёрные, сильно расклешённые перешитые флотские брюки, такой же масти башмаки и рубаха, надетая под немыслимую антрацитовую кожаную куртку, вопреки зною. Довершал портрет обугленный циферблат больших наручных часов. И в самом деле, чёрный.

«Долго межуются», – нарочито громко произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь, Чина. Общаясь с ребятами постарше, он стремился приправлять собственную речь, как острыми специями, грубоватыми жаргонными словечками. Любой другой наверняка схлопотал бы за это по загривку, но на него сейчас не обратили внимания, все были напряжены… Долгожданного сигнала к бою всё не было. Зато Алик развернулся и подчёркнуто неспешным шагом направился к своим, а подойдя вплотную, заявил, стараясь держаться как можно небрежнее: «Вот что, господа, драки не будет». И далее, не давая никому опомниться: «Общей драки не будет… будет дуэль… всё!». Затем, всё в той же непривычной манере, театрально шаркнув разношенными сандалиями, шутливый полупоклон в сторону Чины: «Вас, сударь, попрошу быть моим секундантом!»

Ничего не поняв толком, мальчик тем не менее расплылся в счастливейшей из улыбок; остальные же зароптали разом, зашумели, требуя разумных объяснений, не скрывая при этом явного своего неудовольствия. Предводитель же заметно не спешил.

Похоже, он наслаждался сейчас произведённым эффектом: совсем как мистер Шерлок Холмс после очередного заковыристого сногсшибательного умозаключения. И только то, что заговорил он как «Свет моих очей», изъясняясь почему-то на великосветский манер, чего за ним не водилось, выдавало опытному глазу нешуточное волнение. И ведь было отчего!

Как выяснилось немногим позже, он и вправду предложил почему-то Чёрному заменить массовое побоище поединком. Причём уговорить того было непросто, что тоже вполне объяснимо: мужчины собрались подраться, у всех кулаки чешутся, а тут на тебе – дуэль! Блажь, да и только. Но Алику всё-таки удалось каким-то манером склонить мрачного полководца к согласию, сыграв, как видно, на его неуёмном стремлении к экстравагантности.

Суть же затеи состояла вот в чём: сейчас вся орава перекочует в зоопарк (за большим вольером с орлами есть лаз в стене, местные проведут). Кормление животных, судя по времени и заметному оживлению, доносящемуся из-за высокой каменной ограды, только началось, и зверьё наверняка не успело сожрать свою порцию, что и было необходимым условием для поединка. А требовалось по его условиям всего-то ничего – достать голой рукой мясо из клетки льва, уведя его, таким образом, из-под самого носа, чуть не из самой пасти ненасытившегося хищника…

Бросили монету, и первым выпало Алику. Чёрный вздохнул при этом с таким заметным облегчением, шумно выпустив из лёгких воздух, что некоторые из его старших ребят зыркнули на атамана укоризненно. Да и сам он сразу как-то обмяк: глаза уже не таращились угрожающе, жило в них сейчас одно лишь жестокое детское любопытство – что-то будет дальше?!

А дальше было вот что. Все сгрудились вокруг большой клетки; впрочем, вряд ли она казалась таковой косматому её обитателю, который возлежал сейчас, шумно отфыркиваясь, мотая непомерно крупной рахитичной головой и судорожно поводя впалыми боками, крепко держа в передних лапах крупную сильно пахнущую мясную кость, которую грыз неспешно, часто слизывая большим розовым языком.

Посетителей в будние дни бывает немного, а те, что прохаживались возле, сами отошли от греха подальше при виде ватаги недобро настроенных парней.

Следовало, однако, поторопиться: всё ведь могло случиться, а главное, в любую минуту мог нагрянуть милицейский патруль, такое случалось, а перспектива принудительного контакта с суровыми мужчинами в синей форме никого, понятно, не радовала.

В наступившей тревожной тишине – слышно только, как хищник рвёт жёлтыми клыками мясо и смачно его жуёт – Алик мягко оттолкнулся и перевалил через невысокий барьер, приблизившись к толстым прутьям клетки почти вплотную. Зверь тотчас скосил на него один свой внимательный глаз, продолжая, впрочем, неспешно есть, и только уши – чуткие, торчком – выдавали в нём злую насторожённость.

Очень нужно было хоть как-то, на один-единственный миг оторвать его от этой проклятой кости. Смельчак инстинктивно повернулся к своим: было бы славно, если бы ребята как-нибудь вспугнули льва. Но это противоречило одному из двух главных условий – только одному. И только руками…

Позади маячил вконец размякший Чёрный. Даже не видя его, Алик всей спиной ощущал наглый самовлюблённый взгляд, которым тот подталкивал его сейчас с самодовольной ухмылкой: «Ну чё, струхнул, керя? А зря, я тя предупреждал». И крупно пожалел он, наверное, в этот момент об этой своей затее… следом припомнил, как откровенно вздохнул Чёрный после жеребьёвки (у, трус поганый!), и нешуточная злость подкатила к скулам, прихватив накрепко присохший к нёбу неживой язык. С телом своим он сейчас совладать не мог, оно словно вышло на время из его подчинения. Противно вибрировали ладони. Слушалась только голова, наполненная лёгким противным звоном, и он снова, на сей раз неспешно, повернул её в сторону своих.

…Ребята стояли, сбившись в тесную кучу, разинув от волнения рты и впившись в его фигуру вытаращенными глазами, в которых читались только надежда и страх. И были они в эту минуту немного смешны и до того похожи, – ну, все до единого, – что парень невольно улыбнулся. Чина, как и всегда, счёл этот знак обращённым к нему лично, а потому не замедлил просиять в ответ, да ещё подмигнул другу, подбодрив его своим маленьким, перепачканным в извёстке, воинственно сжатым кулачком. Алик тоже подмигнул ему, а заодно и всем своим парням, глазам его вернулся прежний, такой знакомый всем, озорной блеск. В следующий миг он стремительно зашёл сбоку и неожиданно сильно дёрнул льва за кисточку на кончике хвоста, что свешивалась, нервно подрагивая, из-за прутьев клетки.

Огромная кошка вскочила резко, отбросив кость к самому краю. Всё произошло так стремительно, что зверь и рявкнуть не успел.

Уязвлённый, он стоял сейчас на мягких своих, могучих лапах и не мигая всматривался в лицо этого самоубийцы, который невольно отшатнулся от тяжёлого, недоброго взгляда. Зрители разом и как-то утробно охнули, когда лев вскинулся, но продолжали стоять всё так же, пригнувшись к барьеру, вцепившись в перила побелевшими пальцами, ожидая развязки.

Хозяин клетки между тем пребывал всё в той же позе, смахивающей на собственное изваяние, и только едва различимо недовольно урчал. В глазах его не было уже прежней озлобленности. В их непроглядной желтоватой глубине притухли на время зеленоватые сполохи, а взор всё легчал, утрачивал, светлея, колючую свою, пугающую тяжесть, пока и вовсе не стал прозрачным. Сейчас он ясно струился, не задевая, впрочем, ни этого высокого бледного юношу, стоявшего перед ним, ошеломлённого от собственного же безрассудства, ни столпившихся за барьером мальчиков, взмокших от страха и волнения, разинувших глупые рты…

…минуя холмистое, объятое острым, щекочущим ноздри нечистым звериным духом опостылевшее пространство с пыльной листвой полуживых деревьев и дохлой затоптанной травой, взор его устремился вниз, к начинающему свежеть вечернему морю, и уже там, легко скользнув по прохладной солоноватой воде, прочь бегущей от изнурённого убийственным зноем тёмного песчаного берега, он мирно отплывал, минуя благополучно маяк на дальнем острове, за призрачную линию горизонта…

…Оправившись от давешней дерзости, Алик вновь заметно осмелел. В следующий миг он просунул руку между толстыми металлическими прутьями и, нащупав кость, сжал её. Всё так же не отрывая пристального, в упор, взгляда от успокоенного, казалось, хищника, он медленно, очень медленно потянул руку обратно. Оставалось совсем уже немного: поднести её бережно к самому краю и выдернуть сильным рывком.

Тут-то и произошло непредвиденное… В самой глубине клетки, из овального обгрызенного отверстия в толстой деревянной перегородке раздался угрожающий рык, и оттуда тотчас высунулась голова рассерженной львицы.

Парень вздрогнул от неожиданности, мгновенно переведя взгляд со льва на его оскорблённую подругу, но добычи своей почему-то не выпустил, словно забыл о ней вовсе. И тогда случилось самое ужасное: изловчившись, одним точным движением, лев накрыл руку парня своей мощной лапой. Похожим жестом дети ловят кузнечиков…

Вокруг завопили, всех точно прорвало…

Львица выпрыгнула из укрытия, Алик же… Алик молча, закусив посеревшие губы, дёрнул изо всех сил руку и вырвал её, окровавленную, так и не выпустив то, что было зажато в ней теперь намертво…

Что тут началось!

Кричали что-то бестолковое ребята, разом бросившись к своему вожаку и перетаскивая его через барьер, кидались на прутья клетки взбешённые львы, грозя разорвать всех в клочья. Они прыгали, встав на задние лапы, как гигантские разъярённые собаки, потрясая всё пространство вокруг диким оскорблённым рёвом. Ярость их немедленно передалась обитателям соседних клеток, потом её подхватили и в дальних… Отовсюду бежали сюда люди, их оказалось неожиданно много.

А посреди этой паники, оглушённый невообразимым гвалтом, не слыша ничего и виновато улыбаясь, правда, одним только бескровным пересохшим ртом, застыл красивый бледный юноша, цепко сжимая в разодранной до кости, изуродованной руке странный трофей – большую, сильно пахнущую мясную кость.

О том, что происходило после, он знал в душераздирающих подробностях от младшего друга, который пересказывал ему все перипетии того злополучного дня. Что до самого героя, то больше других ему запомнилась женщина, та единственная, что не потеряла самообладания в жуткой неразберихе, и пока кто-то бежал, наконец, на поиски телефона, решительно, но бережно, дабы не причинить излишней боли, усадила парня на заднее сиденье своей «Победы», не побоявшись испачкать кровью светлые парусиновые чехлы, и куда следом влез почему-то Чёрный и прошмыгнул Чина, свято соврав, что он родной брат пострадавшего… Ещё запомнилось нагромождение склонившихся над ним потных возбуждённых лиц и бешеная езда по неровным улочкам, напоминающая частой сменой окон, стен домов и вывесок магазинов кадры виденного-перевиденного детектива… да ещё, пожалуй, тот накативший внезапно, так некстати, тяжёлый приступ тошноты…

Из потока звенящих вокруг фраз слух выхватил и впечатал в память слово, повторяемое чаще других, пульсом бьющее в самый висок, а потому пугающее, – столбняк! Неумолимо разрасталась в израненной руке большая боль…

Когда же в первой попавшейся на пути аптеке рану стали обрабатывать, он изо всех сил старался не срываться на крик, резко играя при этом мышцами упругого живота. Всё происходящее казалось до того неправдоподобным и пугающим, что Чина вжался в самый дальний угол кабинета, объятого сейчас испарениями йода и нашатыря, и только нижняя челюсть его дрожала мелко-мелко.

Исчез, словно испарился, Чёрный, когда вошёл провизор, огромного роста и обхвата молодой мужчина, неожиданный обладатель красивого женского голоса. Стоя со сложенными на самом верху колыхающегося живота маленькими ослепительно чистыми ладошками и заняв, таким образом, чуть не половину помещения, перекрывая вскрики Алика и причитания двух девушек, напрочь забывших о прилавке, он угрожал, требовал милицию, с какой-то особенной интонацией выпевая слова «криминал» и «протокол». Это вконец доконало мальчика, и без того насмерть перепуганного…

Домой мужчины возвращались всё на той же «Победе», расположившись на заднем сиденье. Чина всю дорогу молчал и только робко отвечал на немногие вопросы водителя. Затих и Алик, виновато уставясь в спину женщины, такой необычной, неведомо каким ветром занесённой в этот южный приморский город.

А непохожим в ней было всё: и то, что вела машину (такого здесь не случалось!), и то, что курила открыто, но не отставив манерно пальцы, как курят женщины в трофейных кинолентах, но и не так противно, как Азиза; она курила так, как делают это немногие из мужчин – глубокими неровными затяжками, как последним воздухом дыша этим дымом и не умея надышаться. Непостижимо, но это никоим образом не убавляло её удивительной женственности. Напротив, приметное наблюдательному глазу изящество виделось во всём, но проявлялось отчего-то сдержанно, чуть не робко, словно долго и вынужденно таилось.

Могло ещё показаться всё подмечающему зоркому взору, что эта всё ещё молодая женщина непрестанно занята напряжённым вспоминанием чего-то очень важного, возможно, себя самой, желанием вновь обрести то, чем обладала прежде, но почему-то утратила. Было в ней, похоже, всё: и щемящая угловатость, надломленность жестов, и фасон летнего платья, который наверняка казался ей чересчур легкомысленным, и даже сам её голос. Каждую новую фразу после долгой паузы начинала она с высокой, чуть резкой ноты, но, словно опомнившись, меняла её звучание, наполняя теплом и мягким чарующим тембром – как отогревала в горячих ладонях выпавшего из гнезда примороженного птенца… Эти мысли – непривычные, неожиданные – неужели они сейчас переполняли голову измученного юноши? Вряд ли.

Это случится потом, много позже, томя неискушённую душу незнакомым прежде волнением, неизъяснимой тревогой… Сейчас же он, как заворожённый, всё пытался поймать в прыгающем водительском зеркальце её глаза, стараясь запомнить. Никогда прежде не встречал он таких удивительных глаз. И дело было вовсе не в том, что были они особенно хороши. Тут было иное: никогда прежде не приходилось ему встречать такого взгляда, он и не подозревал, что человек способен так смотреть.

Глаза её жили, казалось, своей, совершенно особенной, отделённой ото всего жизнью, но что поражало в них больше всего – это оставшееся почему-то, странным образом задержавшееся в самой глубине зрачков явственное ощущение муки, минувшей, быть может, давно. Наверное, так же долго и мучительно болит и ноет уже несуществующая ампутированная конечность у инвалида.

Бесчисленное количество раз потом, много позже, не умея подавить в себе неослабевающий интерес, будет он вспоминать эту женщину, пытаясь воссоздать её мысленно, вспомнить всю… все юношеские видения так и останутся чужими портретами других неинтересных женщин, незрячих к тому же, без её глаз.

…Так кто же была она, эта женщина? Как оказалась она в этом городе? И чем была так терзавшая её, так надолго поселившаяся во взгляде эта пожизненная боль?!

Машину она вела ровно, старательно избегая рытвин, но они всё равно попадались, как назло. На потемневшем осунувшемся личике мальчика, как в зеркале, отражалась каждая неровность дороги, отдавался каждый, даже самый незначительный, укол боли. И глядя сейчас на него, Алик вспомнил вычитанное в журнале «Вокруг света» о том, как муж-индеец, чтобы хоть как-то помочь бедняжке-жене, вдохновенно изображает, повторяя, страдания роженицы, страшно корчась на земляном полу вигвама, в то время как верная его подруга в подлинных муках рожает ему на свет дитя.

Его тронуло это наивное, такое искреннее участие совсем ещё маленького человека. Ещё ему впервые подумалось о том, как верно и в то же время красиво древнее народное присловье, с которым обращаются к самому близкому, самому родному существу: «Да перейдёт в моё сердце твоя боль!»

И сама мысль, пришедшая так неожиданно, и сами чувства эти были так новы для него, так непривычны. И уже не найдя сил защититься от взявшейся неведомо откуда и подступившей к самому горлу, к самым глазам нежности, он бережно притянул к себе ребёнка здоровой рукой.

Чина, конечно же, расценил это движение по-своему, приняв за попытку утешить его, уставшего за день и перепуганного. И чтобы тотчас же круто изменить мнение о себе, встрепенулся, осведомившись бравым тоном бывалого вояки: почему, собственно, их лишили удовольствия (именно удовольствия, малыш тщательно выверил фразу) поколотить баиловских забияк?! И хотя выходка эта была неожиданной, лицо Алика выразило не удивление, а скорее растерянность. А потому ответил он не сразу и тихо, как равному: понимаешь, не получилось бы сегодня поколотить… они ведь анаши накурились… и ножи у них были…

Помолчал немного, что-то припоминая, и добавил уже жёстче: «Точно, были». Следом улыбнулся чему-то, но не своей привычной, а слабой улыбкой больного и, шутливо ткнув малыша в самый кончик носа, как в кнопку дверного звонка, закончил совсем уже по-детски: «А вы и не чухнули!»

Словом, Алик не мог не стать кумиром мальчика. И именно таким, как это случается у мужчин и только в детстве. Уморительное для постороннего глаза стремление ребёнка подражать старшему парню буквально во всём не могло не привести к комичной ситуации, впрочем, вряд ли она казалась таковой для самого Чингиза. А случилось, на сей раз, то, что сразу после новогодних праздников его угораздило тайно влюбиться в ту самую девушку, с которой Алик, как сказали бы ныне, начал встречаться. Тогда же принято было говорить – дружил.

Настоящая зима в этом городе всегда редкость, а потому снегопад – повод для поистине языческого неистовства. Неудивительно поэтому, что после многочасовой снежной баталии Алик слёг надолго с тяжёлой простудой, чертыхаясь и кляня всё на свете за то, что вынужден так бездарно проводить чуть ли не последние в своей жизни школьные каникулы. Однокашники и взрослые соседские парни забегали проведать товарища, но задерживались теперь у постели больного недолго. Целыми днями пропадали где-то: у многих в ту пору завелись подружки, но это никак не афишировалось, более того, тщательным образом скрывалось, говорить об этом даже в самом тесном кругу позволялось лишь лёгкими полунамёками (болтунов презирали!) – сказывались незыблемые традиции восточной мужской этики.

Нелегко приходилось теперь Диляре-ханум. Вот как оно бывает, горестно думалось женщине: растишь-лелеешь сокровище своё, единственную память, и всегда и во всём – одна. Лучший кусок – ему, самое ласковое словечко – ему, самые заветные мечты – о нём же, только о нём, потому как о себе и мечтать-то нечего, забыла себя давным-давно… Господи, давно ли?! Сколько же лет прошло?.. Лет?! А может, веков?.. В какой же жизни это было?.. «Приди, – звала усталая женщина, – хоть во сне явись ненадолго, помоги, подсоби, посоветуй, – как быть? Как жить?! Парень наш вон какой вымахал, красавец, машаллах (чтоб не сглазить!), совсем уже взрослый, и заботы теперь все новые, взрослые, ой, непростые это заботы! А что он мне отвечает иной раз? Повторить стыдно, да и обидно очень, потому как нет во мне этого, да и не было никогда… А так меня любая мать поймёт, если, конечно, дитя своё так же любит…

…Да разве ж я против той девушки была, когда просто дружили, – убеждала она своего многолетнего незримого собеседника, – ничего такого не было, что ты?! Не такой он парень, наш Али, да и девушка не вертихвостка, это сразу видать, зачем Бога гневить… только вот. Да не против я, ну и дружили бы как дружили, только дело-то, по всему видать, идёт к серьёзному. Вот и всполошилась я, говорю ему, сынок, а он… ты бы только видел. Разволновался так, что аж заикаться начал. А ведь до этого никогда голоса на меня… тут же не то чтобы кричал, а лучше бы кричал. Как не стыдно, мама, откуда это в тебе, что сказал бы отец?! И что бы ты сказал, а? Молчишь? Молчишь… так-то… «Откуда это в тебе?!» Да всё оттуда же! Разве ж я одна такая и разве ж не таковы все люди? А если кто не говорит в открытую, – тот, стало быть, просто рисуется – так я понимаю. Или я не права? Опять не права?! Разве не сбиваются птицы, такие похожие, но каждая – в свою стаю. Ведь и природа на земле, и жизнь наша от века так устроена… вот и люди, вроде и похожи, а обычаи у всех – разные. Это ведь пока молод, думаешь: подумаешь, обычаи. А как войдёшь в зрелые годы, – куда тебе без обычаев? Весь ты, человек, в них, как в броне, – от пят и до макушки, словно рыба в чешуе… больно, небось, когда ту чешую, да ножом?!

Хотя, если взять те же обычаи, у них тоже свинину не едят. Да тут ещё Зейнаб, ты ведь знаешь её, бесстыдницу, намекала мне как-то про ещё один общий обычай. Он, правда, по вашей мужской части. Да и мечети их, я слышала, похожи на наши: нет никаких картин, мужчины с покрытыми головами. Да что это я говорю, прости меня Аллах! Мечеть – это ведь у нас. А у них… как же это… ну, сколько раз пыталась запомнить и всё забываю. Слово такое, ещё оканчивается, как грузинское имя… Ой, что же с мальчиком нашим было, когда я это самое слово решила у него уточнить, ты бы посмотрел на него! А мне, грешно признаться, и больно смотреть на него, а и любуюсь им, так он на тебя похож становится, когда сердится, так похож. Так и не довелось вам, отцу с сыном, ни разу свидеться, он-то тебя только по фотокарточкам и знает… будь она трижды проклята, эта война!

…Солтан, единственный мой, хозяин мой, свет моего дома, огонь моего очага, помоги мне, бедной твоей Диляре, подсоби, подскажи, хотя бы во сне явись, давно не снишься мне, ой как давно… Ну, что мне делать? Что? Что?!»

В ту давнюю зиму Чингиз впервые познакомился с самым модным, самым дивным чудом из всех чудес. С виду это был большой, тёмной полировки, ящик с глазом-экранчиком и громоздкой линзой перед ним в виде плоского запаянного аквариума, заполненного какой-то волшебной жидкостью. По вечерам этот циклопий зрак таинственно вспыхивал идущим из загадочной глубины голубоватым мерцающим светом. И тогда ребёнку казалось, что аппарат этот на самом деле существо одушевлённое. И не они смотрят по нему передачи, а он сам долгими вечерними часами с каким-то тайным умыслом пристально и недобро разглядывает дюжину собравшихся перед ним восторженных простаков сквозь подслеповатую линзу странного дальнозоркого монокля…

Но даже этот маг не мог теперь надолго удерживать мальчика возле себя. Как оказалось, были на то солидные причины.

Об азербайджанцах говорят, что они учатся вначале петь, а уж потом говорить. Не был исключением и Алик, но особенное удовольствие доставляло ему пение малыша и, случалось, просил сделать для него одолжение. Обычно робкий, неимоверно стеснительный на людях, Чина, тем не менее, пел другу со всегдашней радостной готовностью, и чаще других песен свою любимую – «Я встретил девушку, полумесяцем бровь, на щёчке родинка, а в глазах – любовь».

Слова этой красивой песни в устах ребёнка звучали довольно комично, и сольное пение, бывало, прерывалось заливистым смехом Алика, впрочем, необидным; особенно в этом месте: «…ах, эта родинка меня с ума свела, разбила сердце мне…».

Потом они заходились уже вместе, до колик, до слёз, два друга – большой и маленький.

В те почти неправдоподобные теперь времена, кроме упоительного счастья ухаживать за обожаемым больным, возникло у мальчика ещё и другое – мучительное…

Ежедневно, ближе к вечеру, проведать Алика приходила теперь девушка. Надо ли говорить, что для Чингиза она была, конечно же, самой прекрасной на всём белом свете. И имя у неё, как вы сами уже догадались даже без моей помощи, было на свете самое нежное и в то же самое время самое звучное, просто сказочное такое имя, только вслушайтесь: ТАМАРА!

Помнится, он тогда ещё вымучил о ней длинное-предлинное стихотворение, которого сам же долго ещё стеснялся (хотя и не знал об этом никто) и пытался забыть вовсе, но услужливая не по делу память зацепила-таки надолго четыре волнительные строчки:

Каждый вечер я Тому встречаю,

Каждый вечер домой провожаю.

Никому не скажу, что её обожаю,

Потому что я Алика, друга своего, уважаю…

Справедливости ради надо сказать, что ситуация, описанная в пылком стихотворном отрывке, не была лишь плодом поэтического вымысла (вполне, впрочем, допустимого) пусть малолетнего, но уже по-восточному классически безнадёжно влюблённого стихотворца. И вот почему.

Диляре-ханум пришлось-таки уступить настояниям заметно повзрослевшего сына и позволить визиты Тамары, а это, согласитесь, известная вольность – ведь не невеста ещё, куда в их-то годы?! И не в Париже живём, – что люди скажут?!

Но, во-первых, Алик и Тома уже давно (безумно!) любили друг друга и дали обет верности до самой могилы. Об этом знали все, включая школы, в которых они учились, окрестные улицы, начиная от Губанова до Советской, от Большого дома и до самой последней Параллельной. Да чего там, – полгорода уже знает! А во-вторых, и это было главное, и о чём Диляре-ханум, как и Чине, а также будущей невестке даже думать было больно: Алик твёрдо решил сразу после окончания школы призываться на воинскую службу. Ещё бы, ведь настоящий мужчина обязательно должен в самом начале взрослого жизненного пути достойно отслужить в рядах славной Красной Армии!

Итак, мучительная тяжба матери с единственным чадом завершилась уступкой со стороны первой, и Тома получила на время болезни Алика полуофициальное право доступа в эту квартиру. Единственное условие, на котором сумела-таки настоять уступившая под нешуточным напором родительница, – это обязательное присутствие Чингиза (огонь и вату не держат рядом!). Это формальное обстоятельство позволяло смущённой вдове громко (чтобы и добрые соседи слышали, и враги!) и как бы невзначай во всеуслышание произносить во дворе фразы типа «дети втроём чай пьют» или же «дети втроём пластинки слушают».

На самом же деле во всё время этих свиданий, которые Алик окрестил тюремными, не было произнесено почти ни единой фразы, если не считать беседой традиционные слова восточного приветствия и прощания, а также нудных расспросов о здоровье домашних. Чтобы хоть как-то скрыть лихорадочное волнение, «дети» в течение этих полутора-двух часов выпивали сумасшедшее количество чая с вареньем и только изредка, как бы невзначай, встречались взглядами на одно летучее мгновение… Но что это были за взгляды!

Зимой даже в южных городах темнеет рано, да и вообще даму принято провожать до самого её дома, чтобы, не дай Бог, не обидел кто, мало ли что может случиться, позора после не оберёшься. Все знают (полгорода!), что у неё стоящий парень, не возвращаться же хорошенькой девушке одной вечером домой, в самом деле. Эта почётная и ответственная миссия и была поручена Чингизу.

То ли время после томительного домашнего сидения срывалось бешеным каспийским нордом, то ли жила Томочка неподалёку, но только провожания эти казались малышу досадно короткими, да ещё влюбчивое сердечко толкалось в груди сильно-сильно, опасался даже, что и она услышит его предательский стук.

В тот сказочный январь мальчик, кажется, впервые распознал и надолго сохранил в памяти зримые приметы подлинного счастья. Оно было одето в коротенькое тёмно-вишнёвое суконное пальто с цигейковым воротником и в такого же цвета ажурный фетровый берет. Носило высокие коричневые ботиночки на лёгкой ноге. У счастья были свои неповторимые запахи. Почти неуловимо оно кружило голову нежной отдушкой пудры, чуткие ноздри провожатого улавливали сладкую истому «Красной Москвы». К этим летучим ароматам настойчиво примешивался, причудливо их смешивая, терпкий запах снежного ветра, бьющего наотмашь упругим холодным кулаком в лоб. А ещё маленький мужчина ощутил тогда, что мурашки на коже случаются не только от озноба, но и когда тебе так хорошо рядом с девушкой, в которую влюблён… до того сладостно, что и локотком на мгновенье прикоснуться страшно, а так хочется…

В конец изнемогла Зейнаб. Слабую грудь её, того и гляди, разорвёт от непосильной муки. Оставаться единственной хранительницей сокровенной тайны и далее становилось невыносимо. Попросту поделиться с одной из товарок, как случалось прежде, она откровенно побаивалась, неспроста опасаясь гнева своей благодетельницы и давнишней кумушки, к которой забегала первым же делом, приходя в этот дом. Здесь, на первом этаже у Азизы, она, бывало, с облегчением сбрасывала прочь ненавистную сумку, больно истёршую за день худое плечо, и привычно пристраивалась возле окна, зорко высматривая бегающим взором незатейливую дворовую жизнь.

Отпивая спешными шумными глоточками ритуальную порцию медленно остывающего чая из маленького грушевидного стаканчика, ежедневная гостья мигом выплёвывала свежую сплетню и уже дожидалась новой, нетерпеливо ёрзая костлявым задом на высоком шатком табурете.

Собеседница же её заметно не торопилась. Хриплые, словно придушенные, слова, то и дело прерываемые утробным мужским кашлем, выползали с неимоверными усилиями, спотыкаясь и падая, из плотных клубов едкого табачного дыма.

По-индюшачьи выгнув жилистую шею, Зейнаб с трудом постигала невнятную речь, больше напоминающую лай простуженного пса, брезгливо разгоняя при этом ядовитое голубоватое облачко сухим усатым ртом.

Известный насмешник Мирза Зияд любил заметить при случае, что этот «пучеглазый дымоход» закуривает от спички только первую утреннюю папиросу. А ещё он называл её Черчилль-ханум. Случилось так, что в самый канун новогоднего праздника Азиза неожиданно поведала Зейнаб личную тайну, предварив откровение жуткой клятвой о неразглашении и плотно затворив окна. Получила, говорит, после стольких лет полнейшей безвестности, через одного моряка известие от старшей сестры, давным-давно, ещё до войны, уехавшей с мужем к нему на родину, в иранский город Тебриз. Как стало теперь известно, сестра, её супруг и четверо детей (да хранит их всех Аллах!) живы и здоровы. Неплохо устроились, переехали недавно в портовый Пехлеви, может, и свидятся когда-нибудь, если будет на то воля Всевышнего. При этих словах Азиза ткнула в закопчённый потолок веранды, служившей одновременно кухней, прокуренным указательным пальцем правой руки, ладонью другой утирая внезапно повлажневшие глаза.

Адрес благой вестник записал по памяти при ней же на пачке «Беломора» на тот случай, если младшенькая решится ответить почтой. Правда, Азиза крупно подозревала, что не могла любимая сестрица не присовокупить к радостному известию посылочки, да этот проходимец наверняка её зажилил, все они жулики. Да только как докажешь?!

«Ничего, – хрипела обретшая кровиночку Азиза, страшновато тараща и без того выпуклые, под самый лоб, жёлтые мутноватые белки, – ничего, будем считать, что собака стянула, ничего-ничего! Мы своё ещё получим, своё-то мы ещё возьмём, ещё поимеем… О-о-о-о!!! Азиза вам себя ещё покажет… А знаешь ты, какая там хна?! А какие отрезы, знаешь?!». Бедняга Зейнаб оцепенела, даже приподнялась от волнения, так и застыв в нелепой позе. А охваченная нешуточным вдохновением подруга всё шире и шире, всё красочней разворачивала пред её ошарашенным взором дерзкие перспективы скорейшего чудесного обогащения. И да ниспошлёт, конечно, Всевышний крепчайшего здоровья её милой, её самой любимой, все эти долгие годы обожаемой сестричке, а также её замечательному супругу, достойнейшему из достойных, всем её чудесным, прекрасным ангелочкам-деткам!

…Азиза до того увлеклась, неистово, почти жертвенно любя сейчас далёкую иранскую семью, что не замечала перемен в лице несчастной Зейнаб, задёрганной крикливой женщины, трудно, буквально горбом зарабатывающей свой горький ломоть, с натугой и окриками таща на себе дом, не просыхающего от беспрестанного питья мужа-инвалида (подарок Гитлера, как она горестно шутила) и троих вечно голодных деток.

Такая обида взяла её сейчас, что ни слова вымолвить не в силах, ни рукой-ногой шевельнуть. Так и застыла, посеревшая, скорбно ссутулившаяся, закусив блеклые губы и уже не умея скрыть откровенного злого завидущего взгляда. Азиза же, всё более увлекаясь и ничего не замечая сейчас вокруг, всё сыпала и сыпала полными горстями золото, деньги, деньги, опять золото, золото… в надорванном сердце почтальона кровавым стуком отдавался его надвигающийся благостный звон…

И Зейнаб разом позабыла, как сморгнула всё, что сделала для неё, её деток и хромого Тофика эта добрая душа. Словно заговорённая, она не могла уже думать ни о чём другом, кроме как о скором чудесном обогащении Азизы. Позволяла себе даже, страшно сказать, роптать на Бога, чего не случалось с ней даже в самые чёрные дни войны, даже в самые лютые, самые голодные первые послевоенные годы. Огрызалась теперь: «Тяни, тяни выше свой толстый нос, старая дура! Счастье твоё, что времена сейчас другие. Посмотрели бы мы на тебя, иностранной сестры родственницу, лет эдак пять назад, как бы ты тогда порадовалась, миллионерша вонючая!» И проклинала: «Да чтоб ни волосам твоим, ни ладоням век хны не видать! Да чтоб подавиться тебе этим персидским шёлком, да чтоб он на саван тебе и пошёл!» Опомнилась, кажется: «Ой, прости меня, Боже милостивый, прости дуру неблагодарную… но ведь правду же говорю, истинную правду! Ну, зачем Ты, Справедливейший, одним, недостойным милости Твоей, посылаешь плов, а другим, жаждущим Твоих благ и давно заслужившим их, – лишь аппетит?!»

…В бессмертной поэме «Искандер-наме» великого Низами цирюльник разглядел случайно рога у Александра Македонского и стал, волею судьбы, посвящённым в страшную тайну. Томление его, однако, стало со временем столь невыносимым, что он, даже мучимый пугающим призраком лютой расправы, изыскал-таки способ облегчить изболевшуюся душу и прошептал сокровенное в глубокий колодец. Вытекшая из него влага напоила тростник, из которого пребывающий в идиллическом неведении пастух срезал себе свирель. И знаете, о чём она запела? Верно, первым же делом этот немудрёный духовой инструмент с благостным облегчением выдохнул миру: «А у Искандера рожки! А у Искандера рожки!»

Царский брадобрей поспешил с терзавшей его тайной к старому колодцу, а советский почтальон Зейнаб не придумала ничего лучшего, как рассказать обо всём… ну, как вы думаете, кому? И не старайтесь, вам этого в век не угадать. Так вот, теряющая от свалившихся на неё мучительных дум последние остатки и без того небогатого разума, она не нашла ничего лучшего, как поведать обо всём… Алику. Да-да, вы не ослышались, именно ему. И надо ведь отдать должное её выбору, не такая уж и глупая она, оказывается, женщина.

Итак, рассуждала Зейнаб, детишкам не расскажешь, отпадает сразу. Взрослый мужчина или сразу слушать не станет, да и пошлёт за такую информацию куда подальше, или всё как есть немедленно доложит своей ненаглядной (э-э-э, разве остались теперь настоящие мужчины?!), а это куда как опасно. Парня же этого, даром что молод, уважали на улице ещё и потому, что слово у него было настоящее мужское, умел (что ты, – могила!) крепко держать язык за зубами. Но даже с него взяла она, в свою очередь, клятву о молчании. И он её не нарушил.

Азиза долго ещё прикидывала, как бы понадёжнее да побезопаснее наладить коммерческие отношения с закордонной родственницей: по почте не решалась, откровенно боясь известно чего, моряку тоже не особенно доверяла – жулики они все, жулики и воры… мучительно нащупывала третий, неведомый пока оптимальный вариант.

Алик же времени своего на мучительные раздумья не тратил, хотя и было его у парня той зимою в изобилии. Храня обещанное гробовое молчание, он вначале задумался ненадолго после ухода облегчившего душу почтальона. Потом так же безмолвно закутался в одеяло, обложился поудобнее подушками и, приняв, таким образом, позу шахского писаря, единым махом накатал от имени Азизы презанятнейшее письмо в заморский портовый город по тому самому адресу, что ловко выведал у Зейнаб, которая профессионально запомнила его, разок узрев на пачке папирос.

Так была задумана и приведена в исполнение мальчишеская месть за многолетние обиды и слёзы детворы всего двора в память о замечательных кожаных мячах, покупаемых в складчину, которые, раз влетев в раскрытые окна бывшей дворницкой квартиры, тут же испускали безвременно дух под немилосердными ударами тяжёлого мясницкого ножа.

И всё же, и всё же… прежде нежели воздать должное вашему терпению и вознаградить его, передав содержание свеженачертанного послания, нельзя не сказать несколько слов и о самой Азизе, втором ребёнке кривого Аббаса, первого и пожизненного дворника этого дома (а ведь была некогда и такая должность!).

О нём самом соседи долго ещё предпочитали не вспоминать вовсе. В самом начале войны часть подвальных помещений в срочном порядке была превращена во временные склады. А вот каким образом расторопному хозяйчику пустеющего с каждым днём дома удавалось запускать в заманчивые хранилища цепкую руку, так и осталось тайной. Неласковое то время приучило поневоле горожан приторговывать: сносной одёжкой, обувкой, какая есть; обыватели потянулись на ближнюю барахолку с экзотическим названием. Волокли на Кубинку отрезы, у кого сохранились, старинную посуду, разом потерявшие цену древние книги и драгоценные ковры. Меняли на что поесть: хлеб, соль, масло, брали по случаю керосин, спички. У кого золотишко какое или камушки от бабушки припасены, те, случалось, заглядывали в Торгсин. Жили нервно, голодно, крутились, кто как мог, особо не роптали, оно и понятно – война ведь… не подличали, боялись опуститься.

И только семью дворника Аббаса крикливая разорительница-ворона упорно не задевала жёстким своим чёрным крылом. Общая беда только поначалу растревожила её, но потом, словно извиняясь, вдохнула в их стены спокойствие и тщательно скрываемое благоденствие: бегал по улице крепенький последыш Назим, сбивая близоруких стрекоз липким смолистым шариком на длинной бечёвке; пёстро разодетая, стремительно хорошеющая полнотелая Азиза, любимица родителей, резвилась в дальнем сквере с гладкими кавалерами; бодро поливал из большой зелёной лейки свой асфальтовый надел отец семейства. И только мухи, эти чёртовы мухи – ну, кто же ещё сотворил этих гнусных насекомых, в самом деле – то и дело тревожили ритуальный послеобеденный сон дворничихи Назиры, рыхлой бабы с отёчными от беспрерывного спанья руками, ногами и побитым оспинами большеносым лицом, не проработавшей за долгие годы своего земного несуетного пути ни единого рабочего денёчка. Трезвенник-муж, гроза мелкой шпаны и жалких окрестных пьянчуг, чистюля и аккуратист (двор при нём просто сиял!), благоговел перед супружницей; поговаривали, что даже побаивается её, хотя никому не довелось даже разочек услышать, чтобы из их окон доносилась просто громкая речь, а не то чтобы брань или ещё того хуже. Всякий раз, когда детвора затевала в неурочный час возню, рыцарь метлы возникал тотчас на пороге дворницкой, как на капитанском мостике, и, прижав корявый палец к редким, как у китайца, усам, возвещал торжественным шёпотом: «Ты-ыс-с-с, мадам дворник спит!»

Но ведь всему на свете когда-нибудь, да приходит конец. Вот и зябким февральским утром двор проснулся, неполитый и неметёный, уставился в низкое свинцовое небо заспанными глазницами мутных окон, а дворника Аббаса нет… и только бессердечный норд сердито хлопал незапертой створкой тяжёлой двери в гулком, насквозь продуваемом пустом парадном…

Прошёл, должно быть, месяц, когда потускневшая и разом подурневшая Азиза (что ж, горе никого не красит) собралась и надолго, на много лет, покинула отчий кров. Куда укатила – никому не ведомо. Уже год спустя прошёл по улице слушок, будто осела она где-то в Средней Азии, а кто-то даже уточнил: в Самарканде пристроилась к какому-то живому хлебному делу, хорошую, звонкую монету зашибает.

Переменился Назим. После ареста отца сразу посерьёзнел, стал немногословен (видать, стыдился), пропадал теперь целыми днями на старой рыночной площади в мастерской у жестянщиков, терпеливо учился прибыльному ремеслу.

И только «мадам дворник» даже получасом не стала почивать меньше. В нечастые минуты просыпа копошилась у себя в коморке; ходили к ней какие-то невежливые люди, перебирали подолгу мятые рубли, как-то жила и она.

Уже после того, как отменили хлебные карточки, пронеслась по улице скорая дурная весть, будто крупно прогорела Азиза на нечистом, но изобильном своём промысле, да и получила в подарочек от прокурора доброго срок богатый… Господи, и чего только люди не болтают! И ведь не лень день-деньской языками чесать, перемывать чужие косточки, ворошить не свои скорбные дела, – да всё и попусту!

Она возвратилась – как угадала – накануне материной кончины, и супруг при ней: небольшого росточка, худощавый, выцветшая тюбетейка на голом смуглом черепе, без правой по локоть руки. Встретишь их вдвоем в поздних сумерках и не разглядишь толком, что муж, – больше смахивает на дородную мамашу с сыночком заморышем.

Оплакала, откричала Азиза, да и вселилась основательно в старую отцовскую двухкомнатную квартирку. Назим с сестрой ни ругаться, ни делиться не стал, но только не дождался сороковин, а сразу после седьмого поминального дня перебрался в общежитие какого-то завода, сумел договориться. Но скучал по ребятам, забегал на неделе. Во двор, однако, старался не заходить: постоит с пацанами на улице возле парадного, покалякают о том о сём, обсудят последнюю игру «Нефтяника», а то и по бутылочке-другой «Бархатного» у палатки Мамеда на углу Искровской – да и обратно к себе, в общагу. Понятное дело, тосковал. Уйти из такого двора – это такая потеря. Всё равно что уехать из такого города…

После сорокового дня Азиза умело и разом, в какую-то неделю, распродала весь скарб, что скопился за долгие годы по углам бывшего дворницкого жилья. Торговалась с умом, много не запрашивала (откуда сейчас у людей?!), но и за бесценок ничего не отдала, да и высвободила скоренько обе комнаты. Спали с мужем на полу, побросав матрацы. Соседей, проходящих в обеденные часы мимо их окон, не дразнили пряные ароматы. Сидели на хлебе, зелени и дешёвом остро пахнущем сыре, запивая чаем. Соседки шептались, что копит Азиза денежки, одна к одной, для важного какого-то дела.

Прошло ещё немного времени, и она уже бойко орудовала на дальнем, открывшемся недавно рынке… мясником. Рано утром, ещё засветло, спешила на работу, возвращалась поздно вечером, смертельно усталая. Супруг ожидал её, как правило, в одной и той же позе: сидя бочком на широком подоконнике, в голубой выцветшей солдатской майке, в наброшенном на плечи потёртом бостоновом пиджаке, правый пустой рукав аккуратно заправлен в боковой карман. На макушке неизменная во все времена года, как потрёпанный флаг на некогда грозном флибустьерском судне, линялая плюшевая тюбетейка.

Однако ни у кого не повернулся бы язык назвать калеку нахлебником при добытчице-жене. Крутился, как мог, и он. Проворная супруга выхлопотала-таки мужу заброшенный с послевоенных лет павильончик, прямо через дорогу. Управлялся муженёк на удивление ловко: весело шлёпали о мраморный прилавок брикеты мороженого, день-деньской пузырилась в стаканах ледяная недослащенная газировка, крошечное облачко влажного тумана призывно струилось из тёмного горлышка лихо откупоренной бутылки свежего пива, магически приковывая вожделенные взоры жаждущих. Жизнерадостно отстукивала дробь обильная мелочь об истёртое дно плоского фанерного ящичка – не к лицу мелочиться мужчинам из-за копья, то и дело цокали языками сердобольные клиенты, жалея инвалида…

И надо же такому случиться, что этот человек, показавшийся поначалу угрюмым и нелюдимым, прослыл вскоре в округе шутником. У продавца Адиля и вправду шуток и «номеров» невпроворот: на каждое время суток, на любую публику, под любое настроение. Но под самое шумное развесёлое веселье-гулянку припасена забава совсем иного рода, можно сказать, избранная, всем хохмам хохма, – ну и шутник этот Адиль, ну и весельчак, это надо же придумать такое!

В неприютные зимние сумерки набивались в его хмельной задымлённый раёк великовозрастные бездельники со всех окрестных улиц: гоняли мальцов за водярой, у хозяина закусочка завсегда припасена, ну, и пиво с кипяточком. «Грелись». Не обходилось, конечно, без развлечений. Вот тогда-то развесёлый хозяйчик, душа лихой компании, выдавал свою фирменную штучку под названием «водка даром».

Осмотрись как следует вокруг, и взгляд наверняка отыщет разнесчастного бедолагу, пропадающего ни за грош и без него же в худом кармане. Уже давно не ждущего от жизни ничего хорошего, не томимого более ни одним из былых желаний. Кроме, пожалуй, одного – напиться. Да так, чтобы на самом зловонном донышке мутного тепловатого полусна отдалить, пусть ненадолго, пусть на чуть-чуть, жестокие призраки блеклой опаскудившей яви… частенько выступал в этой жалкой роли Тофик, непутёвый муж почтальона Зейнаб.

«Я добрый, – вещает предводитель местных кайфовистов, – я сейчас, может, самый добрый человек на всём белом свете! В этот холод собачий, при такой дороговизне даром водкой угощаю, целых сто грамм (да ещё подмигнет, – сталинских!), как мужчина говорю, не обманываю, честью клянусь! Мы же с тобой, брат, фронтовички-инвалиды, пей, родной, на здоровье! Знай, солдатская душа не скупится. Не для того мы маму этого сукиного сына Гитлера плакать заставили, не для того! Но и ты уважь, выпей сначала для аппетита минералочки (подмигнул красномордому детине и тянет ладонь – бей пять!). Вот, специально для тебя, персонально, бутылочку «Бадамлы» открываю, берёг для такого случая. Клянусь, целую неделю охлаждал, льда не жалел (взрыв хохота: ну и даёт, вот сыплет, настоящий артист, комик, настоящий Аркадий Райкин!), потерпи-потерпи, открываю, не жалко… но чтобы всё честь по чести, как у настоящих мужчин, до самого донышка, залпом… ну как, по рукам?!» – и тянет из-за стойки мокрую ладонь, ожидая ответного шлепка. Давай, бурчит Тофик, сконфуженно потирая недельную щетину мелко трясущейся рукой. Но и это ещё не всё, ибо, как и у всякой игры, существуют и здесь свои непреложные правила. И вот уже какая-то вертлявая шестёрка скоморошьим жестом услужливо распахивает уютно запотевшую изнутри дверь – и калека, слышно скрипя протезом, пробирается сквозь раззадоренную толпу на вьюжную сумеречную улицу.

А Адиль уже бросает мальцам по тряпке: «Эй, протрите-ка экран получше, цветное кино смотреть будем, производство киностудии «Адиль-фильм», для членов клуба – бесплатно!» Публика заходится от восторга.

…Потерпите, остаётся совсем уже немного: повернуться сутулой спиной к бесчеловечному норду, ухватившись слабой потной ладонью за ледяную металлическую рукоять, чтобы попытаться хоть как-то устоять под его свирепыми порывами и испить, не отрываясь, пятьсот граммов колючей, леденящей, кажется, саму живую душу, жидкости, режущей изнутри глотку крупным наждаком…

Как описать неровные толчки жалкого небритого кадыка, судорожное подёргивание дряблых щёк, белого, заострившегося, как у мертвеца, носа, какими словами передать потерянное выражение неживых глаз, когда несчастный приподнимает багровые припухшие веки?!

…Если не случалось никогда видеть такое, будем считать, что вам всё-таки не всегда не везло в этой жизни.

Пока не улеглась всегдашняя суета с похоронами, третьим и седьмым поминальными днями, традиционными четвергами вплоть до завершающих сорока дней, люди и не разглядели, как следует, Азизу. Да и что разглядывать-то особо: вся в чёрном, копна обильно поседевших, пожалуй, раньше положенного срока, волос охрипший, видать от плача, низкий резковатый голос, да ещё налитые кровью глаза навыкате с жёлтыми, чуть мутноватыми, белками. Оно и понятно: плачет, бедняжка, убивается целыми днями, мать ведь родную схоронила, шутка ли сказать.

И лишь одно бросалось в глаза сразу, было непривычно, а потому шокировало соседок, – курила. Но вот отошли, убывая, скорбные ритуалы. И оказалось, что хрипота в голосе своя, давняя, шла из самой утробы. Выпученные белки подёрнулись кровавой паутинкой, похоже, давно, и только волосы, длинные, густые, окрашены теперь хной в сочный медный цвет – как петух на голову сел. Да ещё ярко подкрашены ею же крепкие неженские ладони и стопы коротких толстоватых ног, когда выставляет их погреться на солнышке, опасно балансируя массивным задом на низеньком табурете.

Да, изменилась, сильно изменилась Азиза, что и говорить: ведь какая была раньше надменная да смешливая, а без-заботна-я-я-я!.. Пёстрой легкокрылой бабочкой порхала над многотрудной жизнью исстрадавшихся людей, граждан великой страны, втянутой в кровавую жесточайшую бойню.

Кто из прошлых кавалеров признал бы сейчас былую вертихвостку в этой грузной, рано состарившейся женщине с тяжёлым взглядом из-под припухших век, набожной к тому же, как выяснилось. И то правда: ни за трапезу усесться, ни из-за стола обеденного подняться ни себе, ни мужу не позволит, не произнеся во всеуслышание имени Всевышнего. Утром, чуть глаза продерёт: «Бисмиллах!», отломит ли от мягкого чурека ломоть или кощунственно брошенный кем-то кусокхлеба с земли подымет: «Бисмиллах!», упомянет ли в беседе кого из усопших, испугается ли чего, услышит ли благую или дурную весть: «Бисмиллах!» – «С Богом!».

К мужу отношение ровное, уважительное, даром что инвалид: ни разу не пройдёт мимо, чтобы тюбетейку на макушке не поправить или подтянуть бережно сползший с левого плеча пиджак. Смирна, немногословна. Спросит о чём-нибудь мужа в полхрипа или кивнет согласно на его беззвучный вопрос. Тихо живут, мирно. Нищему, если подойдёт к порогу, обязательно хоть медяк, но подаст, много их ходило по дворам в те годы. Ну, а в святые праздники, дорогие денёчки – обязательно в мечеть, тут и говорить нечего: всё приготовлено, отделено заранее, чуть не за неделю. Накинет на голову широкий платок чершаб, прихватит с собой Зейнаб да парочку соседок-старушек победнее и понесёт щедрые дары в храм. По дороге – ни колечка дыма!

Правильно говорит о ней Зейнаб – добрая она женщина. Да и курит-то понятно отчего, – от нелёгкой жизни. Одно горе у сироты – нет детишек. Но тут, по всему видать, сама только и виновата, навредила себе по молодости-глупости, переусердствовала. Вот все мы так, за глаза качают головами старушки-богомолки, не бережём себя поначалу-то, потом глядь – опомнились, а уж и поздно! Только себя и надо винить, сокрушаются бабушки, кого же ещё?! Нет, чего уж там говорить, добрая она женщина, зачем и спорить-то об этом, и за примером ходить далеко не надо. Взять ту же Зейнаб: Азиза ей, горемыке, нет-нет, да потрошков подбросит – это чтоб подешевле да посытнее. Деньги, опять же, когда сразу возьмёт, а когда и не то чтобы очень торопит. Бывало, что списывала должки те под хорошее настроение (жаль, что редкое, сетует Зейнаб). Или вон платье своё подарит какое – перешей да и донашивай на здоровье! Нет, добрая она женщина, что ни говори, зачем зря Бога гневить? Впрочем, Азиза любит, к примеру, пожаловаться на то, какая у неё трудная работа, да такая же и неблагодарная, грязная и тяжёлая; к концу рабочего дня устаю, говорит, как шахтёр в забое, нелёгкое, ох нелёгкое это дело – мясо рубить. С лёгкой руки Валентины Мстиславовны, точнее, с меткого её язычка, многие и звали её теперь за глаза не иначе как Мясорубкой. Или вот ещё: не могу, говорит, уважаемый сосед, отделаться от навязчивого ощущения, что яркие ладони нашей Мясорубки – это не следы хны, а несмываемые пятна крови.

Фраза эта была адресована Мирзе Зияду, но не миновала чутких ушей его внука; потом как-то погладила его Азиза по голове; хороший, говорит, мальчик, уважительный. И невдомёк ей, что уважительному мальчику сделалось в тот момент до того омерзительно, чуть не до тошноты: долго потом отмывал волосы, чуть не половинку «Земляничного» смылил. Неспроста, видать, твердила «Свет моих очей»: «В жилах этого мальчика течёт голубая кровь».

Есть такие люди, их ничтожно мало, и в каждое новое время кажется, что ещё немного – и их не станет вовсе, но они всё упрямо не переводятся. Ничего не желают эти странные существа принимать как есть, как все остальные. О многом, очевидном для многих, норовят поспорить, при этом непременно полезут в самую непроглядную глубину. Им ведь что важнее всего, – им всего важнее в каждой вещи и в каждом явлении до сущности докопаться. Ну, а как доберутся до неё, родимой, тут им всенепременно надо её, с таким трудом добытую, покрепче за шиворот ухватить, да и вывернуть наизнанку.

Вот и об Азизе, когда бы ни зашла речь, у всех одно, а у Мирзы Зияда иное, своё, особое мнение. «Во всяком явлении, – упрямо твердит старик, – важны нюансы, а в такой хрупкой материи, как человеческое общение, тем более». Это он про то, что если пошлёшь к ней, скажем, иной раз ребёнка с просьбой одолжить денег на пару деньков или за кусочком козьего сала на растирку (другого средства при сильной простуде и не ищите!), никогда сразу не даст. Откажет, правда, мягко, обязательно скажет: «золотце» – она всех детей так называет. Но если взрослый человек не поленится и придёт к её порогу самолично, так сказать, удостоит, редко когда не получит то, за чем пожаловал. Ну, промается минут пять-семь: степенна хозяйка, несуетна. Есть, прямо скажем, есть у неё такая вот маленькая слабость, да что там слабость, так, слабиночка: любит, когда дяди и тёти собственными ножками, да попросят, да то, да сё… только и гордых ведь хватает, пусть времена и несытные. Вот и не ходят к ней много. Но ведь и не откажет сразу, как некоторые, мол, нету и всё. А что до слабостей, – так у кого ж их нет?!

Только старый Зияд твердит по-прежнему: «Важны оттенки… важны нюансы…» – да присовокупит сбоку что-нибудь эдакое по-латыни. Это он любит, это уже его, чудака, слабость. Что и говорить, человек он образованный, старики потому и обращаются к нему не иначе, как Мирза, что значит «учёный человек». Да и то сказать, персидским владеет как русским, Священную Книгу толкует не хуже иного богослова, даже по-французски разумеет. Оно и понятно: окончил гимназию в николаевское время, классическое образование получил. Потом университет, и не где-нибудь, а в самом Петербурге, – к большому, блестящему будущему готовился, мечтал стать востоковедом, а стал… садовником.

Не верите?! Многие не верили, специально – на спор – ходили полюбоваться на то, как ловко орудует он лопатой в скверике, где блестит чугунный фонтан у древней крепостной стены. Всё кругом подстрижено, умыто и ухожено, узенькие кривые дорожки посыпаны хрусткой кирпичной крошкой, тёмно-розовой после дождя.

Трудно так вот сразу рассказать о нём, непростой судьбы он человек и очень неожиданный. И это, пожалуй, главное, что сразу выделяет его среди множества похожих пожилых мужчин, доживающих свой век в этом южном приморском городе. Ничего ему не стоит при всех человеку правду в лицо залепить, задирист бывает до невозможности, а ведь борода-то давным-давно седая… вот и получается как-то несолидно, не по возрасту легко. А главное, непредсказуем! Это всех пугает.

Вспомнить хотя бы недавние поминки в доме. И ведь не выпил тогда ничего. Это, говорит, очень дурно – потреблять горячительные напитки по данному поводу, и в этом пункте я полностью с верой нашей в ладу, тут я, как говорится, обеими руками голосую «за». И опять старики не знают, как к его словам отнестись: вроде правильные вещи говорит, но всё равно как-то у него получается не так, непривычно…

Так вот, попросил тогда слова сосед Гюль-Ахмед, отставной майор милиции, и произнёс вполне подобающий в этом случае траурный тост. Красиво так сказал, торжественно, напомнил собравшимся о заслугах покойного Васо Шалвовича перед родиной, про его доблестную службу на недавней войне, про долгую безупречную работу буровым мастером на Нефтяных Камнях… Ничего не забыл, даже ордена и медали все перечислил, когда и за что были получены.

Очень получилось красиво, люди слушали тихо, почтительно. И только одному Мирзе Зияду что-то пришлось не по душе. А не понравилось ему то, что обо всём этом говорил именно этот человек. «Да какое право ты, ты имеешь об этом… – коршуном налетел на оратора, – ты, который немцев до сих пор боится даже в кино! Почему ты сам не воевал?! Почему здесь отсиживался с детьми да бабами… И если бы только зад свой бабий от пули берёг, а то ведь гадил кругом, как последний сукин сын!»

Взвился старик, теперь уже не остановить: «…Или это я рыскал во время воздушной тревоги и пугал бедных стариков, стращал несчастных, ослепших от горя и слёз, что помогают врагу и умышленно нарушают светомаскировку, штрафами грозил, деньги вымогал, лампочки откручивал, а у них детки на фронте… и кто потом эти лампочки на Кубинку сплавлял?!»

…Гюль-Ахмед стоит бледный, слово вымолвить не в состоянии: только рука трясётся мелко-мелко да водка из гранёной стопочки расплёскивается на бумажную скатерть, расходится пахучими тёмными кружками… Но разве ж остановить разгневанного Зияда? Вконец разошёлся, бросает бывшему гражданину начальнику в посеревшее ненавидящее лицо (кажется, руками бы разорвал паршивого старикашку, кабы волю дали!), бросает, как плюет в глаза: «Или не ты, выродок, обесчестил бедную Сураю?! Где она сейчас, знаешь? Знаешь, подлец! А где дочь её от тебя, сводника, тоже знаешь?!»

…Трясущийся от ненависти отставник на неверных ногах пробирается уже к двери, и последние слова неуёмного старика шлёпают его вдогонку прямо по плешивому затылку. И что можно возразить, когда всё тут одна правда: красавица Сурая, продавщица из хлебной лавки, любимица улицы, сирота, состарится в пригородной психиатрической лечебнице.

Ребёнок же от этого ловеласа – не успели даже имя девочке дать – вырастет, повторяя горестную судьбу несчастной своей матери, в детском доме.

Все до единого знают, что в словах Зияда одна правда – от первого до последнего слова, – но всё равно шокированы. Очень уж резко получилось, прямолинейно, в лоб, неожиданно, не к месту, не по-восточному, не по-стариковски…

Такой вот человек этот Мирза Зияд. Много связано с ним интересного, хватает и откровенно странного, если не сказать больше.

Невероятно, но даже тот загадочный документ, что старательно расписывали сейчас взопревшие мальчишки в полутёмном подвале, наверняка не появился бы на свет, когда б не одна злополучная фраза старика, опрометчиво обронённая им в присутствии внука.

Оставив на время несгибаемого упрямца Зияда, вернёмся к Алику, который, утопая сейчас в ватном троне, легкомысленно сочиняет витиеватое послание. Надо отдать должное парню: сотворено оно было с неукоснительным соблюдением всех замысловатых канонов изысканнейшего восточного эпистолярного жанра. Первую его треть занимали пространные приветствия, пожелания здоровья и процветания, счастья и благополучия. Не были забыты почившие предки (мир праху их!), близкие и все предполагаемые дальние родичи, их дети, отвешивались поклоны друзьям и приятелям, их добрейшим соседям, членам их семей и родственникам… далее следовали подробнейшие расспросы о здоровье всей вышеперечисленной когорты, и только после этого автор осторожно позволил себе перейти к скромной своей, то бишь Азизы, персоне.

В этих строках она сообщала своей далёкой, но горячо любимой, все эти годы обожаемой сестричке, что они с мужем устроены в этой жизни просто прекрасно. У них дружная, хотя и крошечная, семейка (так уж распорядилась судьба!); главное же их счастье заключается в том, что они с Адилем люди увлечённые, одержимые наукой, которая одна, в сочетании с живой практикой, составляет суть и подлинный смысл их самозабвенного служения. Лично о себе она сообщала, что подвизается на поприще медицины, конкретно, хирургии. Не первый год трудится в такой перспективной области, как замораживание и размораживание. Правда, пока её хирургические вмешательства ограничиваются просто ампутациями, но результаты этих грубых (но только для непосвящённых!) операций часто высшей категории и первого сорта. Много усилий затрачивает на постоянное, но невидимое для обыкновенного глаза увеличение удельного веса костей для дальнейшего укрепления общего благосостояния.

О муже коротко сообщала, что он, в свою очередь, самоотверженно бьётся над проблемой понижения сахаристости воды, сохраняя при этом её приятные вкусовые свойства, а ведь это, если вдуматься, спасение для диабетических больных. Как и она, Адиль имеет определённое отношение и к проблеме замораживания, но в несколько ином аспекте. Тем не менее это всё та же медицина, благороднейшая и гуманнейшая из всех наук, без которой ни она, ни супруг не мыслят себе счастливой, полноценной жизни. «Важно ещё, – делилась младшая сестра, – что эксперименты наши протекают не в закрытых, отгороженных от живой реальности лабораториях; напротив, мы с мужем регулярно общаемся с великим множеством простых людей, в самом тесном живом общении видим смысл своей деятельности, ибо только так она способна по-настоящему обогатить человека…»

И наконец, самое важное, для чего, собственно, и решилась на нелёгкое письмо: это искренняя просьба никогда (слышишь, никогда!) не скрывать от сестры трудностей и проблем, в первую очередь материальных. Много ли нужно двум одержимым наукой немолодым людям? А зарабатывают немало – сколько потребуется помощи, столько и будет её оказано (как это осуществить практически, решится в своё время). Главное – не стесняться, быть как можно открытее, на то ведь они и сёстры, кто ещё есть у них ближе и роднее на всём белом свете?!

Ответное послание, которое обмирающая от ужаса Зейнаб решилась-таки вручить теперь Азизе, содержало шумные поздравления по поводу удачного замужества и блестящей научной карьеры. «Мы, – писала Лейла, – всей семьёй долго плакали, когда читали вслух дорогое письмо о ваших великих делах. Могли ли когда-нибудь даже мечтать об этом наши несчастные родители?!» Слова же младшей сестры о горячей готовности оказывать материальную помощь вызвали у домочадцев новый поток слёз, потому как коснулись, как оказалось, самого больного места. Постеснялась, делилась Лейла, писать об этом в первый раз и – Бог свидетель! – не заикнулась бы вовек, когда б не её, Азизы, страстные мольбы не отвергать протянутой от всей души щедрой руки богатой родни. Теперь, конечно же, можно, теперь совсем другое дело, но всё равно не время сейчас об этом. Об этом потом, об этом как-нибудь после, попозже, в следующем письме…

Раскололись с жутким треском, потонули в пенных водах Хазара караваны богатых торговых судов, медленно и неотвратимо потянулись ко дну тяжеленные рулоны сказочного китайского шёлка… диковинные глубинные рыбы замерли, выпучившись на медленно расстилающиеся по холодному песчаному дну неподъёмные персидские ковры… канули в пучину, окрасив её на время в мутноватый ржавый цвет, драгоценные тюки с пахучей хной…

…Всё погибло, так и не достигнув заветного берега, пропало безвозвратно, потонуло навсегда, кануло в солёную пучину, исчезло навечно, скрылось из глаз, накрылось последней тяжёлой волной… всё пропало…

Уже потом была масса разговоров и пересудов. Говорили, обсуждали, спорили на все лады, разыгрывали, как в шахматной задаче, комбинации, снова сходились в спорах, оправдывая и негодуя, гневно обвиняя и злорадствуя втихомолку, хихикая исподтишка и заново ссорясь. Назадавали друг дружке горы вопросов – и все без внятного ответа. Спрашивали себя, выпытывали у других: каким, к примеру, образом выведала Азиза о том злополучном письме? Кому ещё проболталась (а это наверняка!) неугомонная Зейнаб?

И самый главный, вопрос вопросов: почему, ну почему она всё-таки передала адресату это письмо из Пехлеви, неужто не прочла его тайком, как делала не раз, ведь наверняка знала, что несёт. Неужели нельзя было не отдать его вовсе?! Вот взять, да и не отдать. Не было никакого письма, – докажи! Имеешь что-то против – жалуйся в инстанции, интересно будет на это посмотреть.

И каждый рассуждал про себя примерно так: «Да окажись я на месте Зейнаб, не отдал бы письма ни за что!» Оно и понятно, нам-то с вами куда как легко. Потому как мы люди умные и смелые, прямо скажем, неглупые люди. А Зейнаб?! Господи, такая жалость, – мало того, что не умна, так ещё и труслива не в меру. В самую душу её прокрался этот подленький страх и сидит-посиживает там наглым хозяином; ничем не вытравить, хоть дустом сыпь, с тем, похоже, и помрёт, бедняжка, – такая, видать, порода. Каждый дурак знает, как поступают в критических ситуациях смелые люди, а вот до чего додумается трус, что он вообще выкинет, – этого ни один гений никогда и ни за что не вычислит!

Сказать, что происходящее вокруг не волновало Валентину Мстиславовну вовсе, значило бы погрешить против правды. И хотя, по обыкновению своему, не принимала участия во всей этой суете и кривотолках, была, тем не менее, – как это ни покажется странным, – пожалуй, ближе всех к разгадке гипнотической боязни, обуявшей немощное существо незадачливого почтальона. Ведь не жизни же лишит её Азиза, в самом деле, то и дело рассуждали вокруг, мешая сосредоточиться и вспомнить как следует, во всех подробностях… когда же это было… Бог ты мой, ну да!., в аккурат после Пасхи… ещё на кухне, домывая кофейную чашечку, услышала стук входной двери… «Добрый день, Зейнаб, – поприветствовала, помнится, письмоносца, – оставьте почту на кушетке!» Когда же, минуту спустя, вышла из кухни в общую галерею и направилась к двери своей комнатки… Боже, что же она разбила тогда?.. Ах, да! флакон с розовой водой… И как ловко успела тогда прошмыгнуть до трюмо, впрочем, не совсем, получается, ловко… Да, Зейнаб есть Зейнаб, ну что с неё возьмёшь?! Бог с ним, с флаконом, решила она тогда, хотя, понятное дело, жалко – уж очень стекляшка была мила… но эта растерянность, этот неподдельный ужас в глазах, эти трясущиеся руки… Тут бы в самый раз потребовать объяснений: неужто причина столь мятежного состояния взрослой женщины всего-навсего пустяшная парфюмерия да пятно на паркете? Вместо этого, однако, пришлось самой же и успокаивать набедокурившую пришелицу, до того стало её жаль. И тем не менее, без объяснений не обошлось, благо соседи были на службе.

Приходя в себя понемногу после обильных слёз, валерианы, горячих извинений, страстной мольбы не думать о ней совсем уж скверно – даже спички чужой не присвоила за всю свою многотрудную жизнь, а виновато во всём, конечно же, её тёмное первобытное любопытство, – она и поведала, в знак признательности за незаслуженное ею человечное отношение, нечто весьма странное.

Загрипповала, говорит, в этом году Азиза, да надолго и так некстати, ведь на носу Новруз, восточный новый год. Не встречать же любимый праздник в неприбранной квартире! Правда, врач не велел вставать, но та попыталась было нарушить его предписание, да куда там – закружилась голова, не помнит, как опрокинулась обратно на тахту. Да и грипп прилип не обычный, а с какими-то осложнениями. Вот когда и кликнули на подмогу её, Зейнаб. А как откажешь в такой ситуации, нудно оправдывалась она с привычной своей многословностью; словно неведомо жильцам, что не внове ей наводить лоск в бывшей дворницкой…

…И к чему мне все эти объяснения, досадовала на самою себя Валентина Мстиславовна, но прервать сейчас рассказчицу было делом невозможным… так вот, тараторила Зейнаб, не замечая уже насупленных слегка бровей своей слушательницы, так вот, просит, значит, подруга прибраться напоследок и на кухонных полках, но строго предупреждает: не смей касаться настенного зеркального шкафчика! «Лучше б не говорить ей этих слов, – сокрушается Зейнаб. – Да! Да! Заглянула я, заглянула! Столько раз сдерживалась, а тут, видать по всему, сам шайтан за руку вёл, не иначе!» Запричитала привычно: «Будь проклят тот день, когда покойная Лятифа родила на свет свою единственную дочь!.. Прости меня, Господи, дуру, вконец выжившую из ума. Но ведь одни муки кругом, одни беды да вечная нужда. Так и тут, приоткрыла я дверцу этого мерзкого шкафчика, этой могилы моего спокойствия, света дневного и сна, а там – не поверите! – тринадцать скляночек… («И ведь успела сосчитать, прохиндейка», – отмечает про себя мимоходом «Свет моих очей»). А в них – где чёрные спутанные нитки, где горсткой на донышке срезанные ногти… (фу! – и сама же передёрнулась брезгливо), а где и не поймёшь что, вроде как клок волос, но не похоже, что с головы… и все эти «сокровища» доверху залиты – чем, Валя-ханум, как вы думаете? А?! Никогда не отгадаете, – мочой!»

Тут настал черёд передёрнуться Валентине Мстиславовне. Она вновь попыталась было прервать тошнотворный монолог, но не тут-то было. «Так вот, – продолжала Зейнаб, – беру в руку этот самый пузырёк, ну, тот, который с волосами, хочу посмотреть на свет, а вдруг это не волосы, а шерсть».

(А всё-таки она на редкость глупа, глупа и примитивна, – сокрушается про себя слушательница поневоле, – но только придётся, похоже, дослушать, сама виновата, пожалела – теперь расплачивайся…)

Печальная повесть, между тем, стремительно близилась к финалу: вон как округлились горящие глаза, а смуглая кожа на жилистых руках пошла пупырышками и волоски на них торчком, чертовщина какая-то, скорей бы!..

«Сука!» – раздался за спиной хриплый лай…

Резко отпрянув, цепенея от ужаса и уже заходя в винтообразном падении с высокого табурета, Зейнаб успела, тем не менее, отметить мгновенным боковым зрением и возникшую в узком дверном проёме простоволосую босую Азизу, потрясающую кулаками… и то, как злополучная склянка выпрыгнула из непослушных пальцев и летит неумолимо вниз, чтобы разбиться через мгновение на мелкие ядовитые осколки… успевая осознать в мистическом ужасе, – ещё до удара, ещё до боли, – что почти одновременное их касание всё ещё влажного крашеного пола есть начало очередного, быть может, самого горестного витка её давно опостылевшей жизни…

Измучилась Зейнаб, вконец извелась, бедняга, бессонным ночам счёт потеряла, совсем стала дёрганая да крикливая.

Дети от неё по углам прячутся, лишь знакомая угловатая тень покажется за низким окном… а ступила сегодня в этот двор, так и ноги слабеющие не держат, и сумка не сумка, а мешок, доверху набитый свинцом, мелькает только её тёмный силуэт… и слова единого вымолвить не в силах, так сковал несчастную суеверный нешуточный страх…

А ведь, помнится, ещё на пороге решила бесповоротно: ни за что на свете письма треклятого не отдавать. И чёрт с ней, с благодетельницей, такая у неё, видать, судьбина, хотя жаль, конечно.

Куда важнее другое: что скандала не будет. Нет письма – и доказательств нет, а сплетни – не в счёт. И всё тут! Складно так всё решила и вроде как разумно, а вот почему-то идёт теперь сама, своими же отсыхающими на ходу ногами, да и несёт, несёт-таки это ужасное письмо прямо к ярко-синей двери бывшей дворницкой квартиры…

Чина увидел, как чуть живая Зейнаб положила продолговатый конверт на подоконник и тотчас испарилась, чтобы никогда больше не появиться в этом доме. Ещё он заметил, как высунулась из-за ставни рука и, сердито скомкав конверт, рванула обратно, мелькнув на мгновенье оранжевой крашеной ладонью.

Наглухо захлопнулись тяжёлые ставни, и всё стихло. Ждать, однако, оставалось недолго: не может человек выдержать больше получаса при таком умопомрачительном зное в задраенной наглухо квартире. Не выстоит, задохнётся.

…и тогда пришёл этот человек…

Необычным было то памятное время. Сменялись пёстрые, переполненные свежими впечатлениями непохожие дни, но было в них и нечто общее, что роднило, что позволяет и сегодня сказать о них – то время.

Вспоминается, как люди стали тогда помногу говорить. Они набрасывались на новые слова, как изголодавшиеся пленники, неожиданно приглашённые к роскошному пиршеству. Счастливцы словно заново ощутили пьянящий вкус высказанного вслух правдивого слова. Казалось, что говорящие откровенно любуются собственной свободной речью, следя за чарующим полётом фраз, как дети – за пущенным с силой стремительным бумажным голубем.

Иные по инерции осторожно взвешивали даже прежние, тщательно выверенные слова, словно скряга-ювелир, трепетно боясь нарушить баланс на точнейших, ими одними видимых крошечных весах; но их было всё же меньшинство.

Граждане спорили часами, заново открывая для себя всю неизъяснимую прелесть этой почти утраченной за последние десятилетия формы людского общения. Сходились неистово, бились громко, одержимо, случалось, ради самого процесса, радостно изгоняя из лёгких застоявшийся смрадный дух длительной спячки. Спорили, сидя в гостях и нервно сжимая в потных ладонях стаканы с безнадёжно остывшим чаем. Спорил рабочий люд, проверяя по утрам на прочность переполненные деревянные туловища скрипучих трамваев. Спорили степенные старцы в чайханах, бесшабашные юнцы в заплёванных подворотнях, отцы больших семейств за доской нард, путая ходы, солидные начальники в просторных кабинетах и усталые женщины в бесконечных продуктовых очередях.

Люди тогда стали много вспоминать. Они копались в памяти, извлекая из-под завалов её острых, больно режущих обломков запылённые имена, полузабытые фразы, милые некогда черты, сокровенные даты. Выдвигались шумно нижние тяжёлые ящики громоздких комодов, на самом дне которых под пожелтевшими газетами были опасливо припрятаны фотоснимки. Отчего-то было много групповых, где счастливые лица выпускников военных и гражданских учебных заведений были расположены строгими ярусами, обрамлённые в овальные одинаковые оконца виньетки. И были они озарённые дивным светом, строгими пучками нисходящим сверху от контуров суровых профилей их непоколебимых вождей. Впрочем, некоторых лиц не было вовсе: они, как и фамилии с инициалами, были густо замазаны чёрной двадцатилетней тушью, что портило снимок, делая его похожим на уродливую челюсть дряхлого, уже нестрашного чудища.

Люди старательно соскребали траурный налёт с некогда ясных черт, лихорадочно вспоминая по одной-двум проглянувшим буквам имена, чины, угадывая судьбы и запинаясь от горестных предчувствий, тщетно силясь подавить в себе с набегающими покаянными слезами тяжкое чувство застарелой смутной вины и горького стыда… только к чему всё это?!

Вот и Мирза Зияд, сторонясь вспыхивающих то и дело ожесточённых словопрений, с деланным спокойствием наблюдая реставрационную кутерьму, вздыхал иронично: «Высокий суд пересматривает дело в отсутствие обвиняемого… а также потерпевших». По причине чудачеств своих бывал он частенько предметом досужих домыслов; поговаривали, что давным-давно, ещё до того, как крепко обидели его, был он очень большим человеком. В дом этот переехал ещё до войны и с тех пор ни внешности своей, ни занятий не переменил – старел только, как и все мы. Ходил обычно в синем сатиновом пиджаке и таких же брюках, на всё ещё красивой гордо посаженой голове – невысокая круглая каракулевая шапка. Беседуя, поглаживал сухой крепкой ладонью левой руки седую стриженую бородку. В правой – янтарные чётки, неизменные в своём верчении, как маленькое колесико неотвратимо ускользающего времени…

…Смешная крошка Хоша превратилась с годами в стройную красавицу Хошгадам, вышла замуж, окончила медицинский институт, родила Чингиза и уехала вслед за мужем в Ленинград, где скрашивала аспиранту будни. Ризван в доме тестя бывал редко, так и не смог подобрать мудрёных ключей к сердцу строптивого старика. Дважды в год жена его приезжала к родителям отогреться, побыть с сыном, каждый раз педагогично, про себя, отмечая его замечательные способности и впадая временами в растерянность от его не по-детски серьёзных размышлений. И лишь одно огорчало её неизменно – неспешный рост маленького мудреца.

В последний раз мама приезжала к мальчику осенью и угодила аккурат ко дню рождения Омара Хайяма.

Лукав октябрь в этих краях. То дремлет себе спокойно, проживая недолгую череду схожих дней: ни холодных, ни тёплых – никаких. То начудит вдруг, да и перекупает разом беспечных горожан, от мала до велика, в ослепительной солнечной ванне – запоздалый кивок отошедшему лету. А то огорошит сырой промозглой ночью – первое заискивающее приветствие неслышно надвигающейся зиме. Таков здесь октябрь, ненадёжный спутник, обманщик и плут, сотворённый по капризу природы на стыке двух её вечных начал, их обоих угодливый служка.

А ещё он мелкий торговец, алчный меняла на стремительно затихающем летнем базаре. Исподволь, исподволь, да всё мелочью-мелочишкой норовит променять перезревшую зелень лужаек и крон, эти бесценные живые купюры, на лёгкое блёклое золото. Бьётся за каждую травинку, и всё шёпотом-шепоточком – еле слышно.

Да, это не ноябрь. Тот иной, у того нрав открытый, натура размашистая, ему нечего терять, он-то точно знает, чего хочет… уверенно владеет вечным философским камнем, всё обращающим в желанный, с мягким хрустом, сусальный металл. Каждый год является со своею неизбывной страстью: он ищет зиму, ждет её и нетерпеливо торопит её приход, и землю, что ляжет покорно под её ослепительными стопами, покрывает протяжными поцелуями ветров, холодея от непосильного желания. Скоро, скоро увидим, – только б дожить, – как закрутит бешено и бросит к её ногам мириады не звонких – каждая неизмеримого достоинства – жёлтых шершавых монет, только приди!

Редкая в этом крае гостья, она явится, как водится, изрядно припозднившись… да не к нему! Возникнет на пороге, всегда неожиданная, когда и ждать-то устали, и уже не чаяли… ступит в надменной своей колкой холодности, войдёт, как давно отсутствовавшая хозяйка, не взглянув даже краем прекрасных синих глаз на усеянные у её ног истлевающие сокровища, не удостоит, а только присыплет их небрежно чистейшими снегами, – да помягче, да поглубже, – заботливо уготовит просторное ложе для собственного избранника, такого же чистого и сильного… он явится по первому же зову… а кто им станет ныне, декабрь или январь, решать не нам, и не гадайте.

…Только бросятся они в объятия друг друга в кромешной вьюжной ночи, он сожмет её, невыразимо прекрасную, в нетерпеливых руках, да так, что вскинется посреди кромешной ночи от смятой своей постели наивный земной житель, облизывая пересохшие от натопленной печи губы, и, уже снова опрокидываясь в тёплый сон, успеет пробурчать: «Ну и ночка!» И неведомо ему, что это срывает с царственной красавицы ледяные покровы, устилая ими стынущую землю, мрачный её обожатель… и, стыдясь и румянясь, уже слабеющей рукой только и успеет спешно завесить плотным узором мерцающие окна любопытных человеческих жилищ… всякий раз девственна, стыдлива, чиста…

…Всё это случится позже, а пока поздний октябрь, этот кот-ворюга, крадётся неслышно по плоским кровлям приморского города, подметая попутно, что плохо лежит: сладостную осеннюю истому, мерцающий на самом донышке последний глоток летнего барства, бархатную сентябрьскую беспечность. Взамен норовит подсунуть беспричинную тревогу, едва уловимое, с привкусом горечи, смятение и чувство утраты: тепла, яркого солнечного света, ласковой морской воды. И ещё печаль. Поздний октябрь – время печали. Ею, кажется, напоены сам воздух и долго не просыхающие лужи в кривых переулках. Она бьёт скорбными крылами над крышами домов, носится вдоль загородного шоссе, трепетно вибрирует надо всем, как серая, в капельках росы, паутинка под навесом опустевшего дачного домика. Крепчающий с каждым днём ветер разносит кисловатый запах подожжённой палой листвы, горестный аромат невосполнимых утрат.

Темнеет рано. Уже не перепархивают бездумно шумные стайки детишек по размытым дорожкам погрустневшего сквера. Равнодушное, потерявшее ко всему интерес море натянуло по самые брови свинцовое, медленно колыхающееся покрывало и уставилось отрешённо в незрячие глазницы низкого осоловевшего неба. Тихо. Поздний октябрь – молчаливая пора.

В такие дни случалась со старым Зиядом самая дивная изо всех его причуд – он напивался. Смягчалась, отходила постепенно дежурная желчность, глаза утрачивали на время колкое беспокойство, теплели, глядели на окружающих умиротворённо. Даже вечные чётки, и те не щёлкали теперь громко. Отполированные его всё ещё крепкими пальцами, они вращались сейчас плавно, будто самим ходом своим, как волшебным маятником, пытались сдержать неумолимое пугающее мелькание убывающих на глазах мгновений.

Старикупорно искал одиночества, но если уединиться всё же не удавалось и немало удивлённый знакомец полушутливо, но всё же робея, пытался невинными полунамёками выведать причину нарушения трезвенником всегдашнего правила, Мирза Зияд слабо улыбался и отвечал, но, опять же, не своим обычным, а мягким, словно извиняющимся, тоном: «Понимаешь, дорогой, никак нельзя было сегодня не вкусить, ведь день рождения такого человека – Омара Хайяма!» И, легко похлопав по плечу озадаченного мимолётного собеседника, удалялся прочь, не желая расплёскивать по пустякам драгоценное состояние… Не трогать бы его в эти редкие минуты, не тормошить, не прогонять удивительных видений, возникающих пред его старческим умудрённым взором. Не мешать бы ему, а всё слушать и слушать, внимать молчаливо, пытаясь постичь такую непривычную, не расхожую его мудрость, что как диковинный цветок не этой земли, источающий причудливый терпкий аромат неизбывной печали, неспешно раскрывающий глубинные, самые нежные, самые сокровенные свои лепестки раз в году, в день рождения такого человека – Омара Хайяма.

Сейчас старик восседал, замкнув смуглые руки на остром колене закинутой ноги, медленно покачивая ею в такт собственной речи, и обращался к давней своей соседке, отпивая крошечными глотками густое тёмное вино из тонкого стакана: «…Вижу я как-то на днях, дорогая Валентина Мстиславовна, как импозантный гид подводит к стенам Старого города гостей, похоже, пишущая братия… И важно так изрекает в позе провинциального трагика… Взгляните, говорит, на эти древние седые крепостные стены (не правда ли, свежее сравнение?!)… Вглядитесь, говорит, повнимательнее: их крепкие, почти не тронутые чередой веков камни хранят навечно свои военные отметины… Они напоминают нам не только о мужестве защитников, но и о бесстрашных выстрелах дерзких врагов… Боже мой, какая чушь, какая красивая чушь и нелепица!» – перевёл задумчивый взгляд с опустевшего сосуда на взволнованную собеседницу.

«Конечно, чушь, – встрепенулась женщина, – совершенная нелепица!» Смущённо умолкла… Нет, право, ей всегда нравился этот интересный туземный мужчина, состарившийся по соседству, завсегда тянулась она к нему, но и опасалась слегка, нередко терялась в его присутствии, уж очень он был своеобычным в суждениях своих и поступках.

Вот и сейчас она сидела перед ним немного растерянная, чуть смущённая и оттого внезапно похорошевшая, словно барышня гимназического возраста, страстно желая поддержать разговор и не умея нащупать его подоплёку, заметно досадуя на себя за это. Старик, похоже, не замечал её смятения и рассуждения свои завершил, как и всегда, неожиданно: «Ну, растолкуйте вы этому попугаю, что всё это ложь, красивенькая такая и напыщенная, но ложью от этого быть не перестающая! Лучшие выстрелы никогда, слышите, никогда не оставляют отметин на «седых стенах». И именно потому, что всегда попадают в цель… Правда, о них не помнят, о них давным-давно позабыли. Понимаете?! По-за-бы-ли! Не оставили они о себе ни единой отметины – все они там, за высокой стеной…»

Ему не дали договорить. Сверху, с внутреннего кольцевого балкона третьего этажа старика окликнула жена. В другое время он наверняка рассердился бы, заупрямился, но не таков был сегодняшний день. А потому Мирза Зияд всё-таки приподнялся неспешно, отвесил собеседнице молчаливый полупоклон и неспешно удалился, шаркая по истёртому паркету полутёмного коридора. Проходя мимо жены, он сказал негромко: «Стыдно, Фатима». «Почему это мне должно быть стыдно? – излишне пылко возмутилась женщина. – Я вот сижу у себя дома, а не шатаюсь по соседкам… да ещё в… ну, и женился бы на этой русской, если тебе с нами неинтересно…» Похоже, решилась-таки разойтись не на шутку, но тут вмешалась дочь: «Мама, вы специально ждали моего приезда?!» Зияд смолчал, но покачал укоризненно головой, кивая в сторону внука, и повторил, на сей раз одними глазами: «Стыдно, Фатима!»

В иное время, желая разрядить обстановку, он наверняка прибег бы к одному из любимых своих присловий, ещё и подмигнул бы озорно: «Великий мудрец, день рождения которого мы чествуем ныне, поучал, помнится… хотите, говорит, прожить подольше, так чаще любуйтесь на свежую зелень, струящуюся воду да на женщин прекрасных. По роду основного занятия своего два первых завета именинника я исполняю регулярно, но третье условие, вернее его роковое отсутствие, лишает меня всякой надежды помереть глубоким старцем. А что поделаешь, так уж пришлось жениться! Ведь женщина в чадре, считай, кот в мешке, поди, разбирайся потом…»

А Фатима-ханум, бывало, возмутится притворно, налетит на мужа: «И не стыдно тебе при малом-то такое говорить, а ещё дед! Выдумал тоже – кот в мешке! Сам кот и есть, только старый уже, облезлый… да и с пустым мешком!» Да, в другое время всё наверняка было бы по-иному, но вот уже пятый день жило в семье хрупкое насторожённое перемирие. Шаткий мостик, наведённый стареющей хозяйкой, грозил в любой миг обрушиться в испепеляющую пучину затянувшегося яростного спора, всякий раз грозящего перейти в полный разрыв.

«В войну жили трудно, порой страшно, так ведь оно и понятно, – сокрушалась женщина, – а сейчас?! И ведь как любит её, а вот – на тебе – и кусок в мирное время в горло не лезет. И кто же это придумал, чтобы родных людей сталкивать друг с другом, и слово это гадкое – «политика» (женщина даже поморщилась брезгливо), будь она неладна!»

Всю последнюю неделю старалась она не вспоминать разговора Зияда с дочерью, а то сердце начинало вдруг бешено колотиться; хотелось, как в детстве, накрепко зажмуриться и заткнуть уши, только бы не видеть бледного, в багровых пятнах, лица дочери, не слышать этих не всегда понятных, но грозных, а потому пугающих слов мужа, его трясущихся пальцев.

«Папа, ну пойми же, наконец, что нельзя так, недопустимо. Ведь мы его, все мы, весь наш народ, называли отцом, и не просто называли, а так считали и не мыслили иначе, папа! Забыли, что он такую страшную войну выиграл, что воины наши погибали с именем его на устах, под танки с этим именем бросались! А вы… подумайте только, самые последние слова в этой жизни – люди ясно осознавали это – о нём! И вдруг – такое! Нельзя так! Нельзя! Нельзя!.. У кого нет ошибок? У великой личности и ошибки большие, под стать ей, но надо же быть милосерднее! А так вот нельзя!»

«Нельзя, говоришь? – взвился старик. – Пойми, если перебить львов, будут хозяйничать шакалы… пойми, дочь, хорошие, настоящие люди так вот просто, сами по себе, не нарождаются, трава – и та, на корнях растёт. Их приход нужно терпеливо готовить не одному поколению… как же много ихбыло, неужели не помнишь?! Впрочем, откуда, ты была ещё ребёнком… Знаешь, это были за-ме-чательные люди, лучшие из всех, кого я знал! Тогда, правда, не казалось, что их, на самом деле, всё же не так много, как хотелось бы. Наверное, потому, что каждый из них – это очень много, это – целое, понимаешь, целое, а не дробь!.. И где они все, я тебя спрашиваю, где?! И какое ты, ты имеешь право решать сегодня, кто был на самом деле прав?! Это право принадлежит не нам с тобой, а только им, слышишь, им! И каждому из них в отдельности. Заладили – нельзя!

Только вот что я вам скажу – нельзя лишить державу стольких хороших, замечательных людей, лучших её граждан, и чтобы это прошло безнаказанно для её народа, для её будущего. Вот что нельзя, вот что преступление! И это ещё отплачется нам кровавыми слезами, ещё отзовётся поздним раскаянием, когда кинутся: «Граждане, а где же честные? А где принципиальные? Где идейные? Почему так мало добрых и бескорыстных, неужто всех в войну как градом повыбивало?! Нет, не всех в войну, ой не всех… И ты это знаешь, и все знают… Может, и воевали потому так долго и с такой большой кровью…» Устал вдруг. Сел. «А войну, доченька, выиграл не он. Все мы её выиграли…» Помолчал: «Слово-то какое – «выиграли»… Будто в карты играли…»

Ну, кажется, успокоился, поспешила обрадоваться Фатима, как снова: «Ничего, скоро сама их увидишь, скоро они вернутся, обязательно вернутся… ведь кто-то же должен вернуться! Вот-вот приедет Жорик, сын нашей Майрик, сам слышал. Вот это был парень! Пусть кровля рухнет в доме того подонка, что его оклеветал! Это, доченька, с большой буквы человек… Фатима, – окликнул он жену, – ты помнишь нашего Жорика?»

Женщина вздрогнула от неожиданности, но ответить неуспела, а старикуже продолжал, но говорил теперь, как могло показаться, с самим собой: «Вернётся, обязательно вернётся, многие из этих людей вернутся, а как же иначе? Иначе и нельзя – жизнь остановится. Нам, доченька, без таких людей просто никуда…»

Помолчал, остывая постепенно, но вот сверкнул глазами непримиримо: «А о нём в моём доме – больше ни слова!» И вышел вон, сильно хлопнув дверью.

Так в жизни Чингиза появилась настоящая тайна. И она сразу же стала для мальчика главным, отодвинув вчерашние забавы, стала интереснее шумных дворовых игр, заманчивее самых увлекательных книг. Он начал ждать. Скоро, ведь так сказал дедушка, скоро вернутся откуда-то издалека хорошие люди, а этого так хотелось! Ведь стоило ему только представить будущую совершенно новую жизнь, которая начнётся с их возвращением, как мальчик буквально задыхался от предощущения грядущего абсолютного счастья.

Они вернутся, и всё станет красивым и справедливым: не станет грязных кривых улочек и жалких нищих, даже на работу все будут ходить в праздничной новой одежде, не будет заплат и дырявых башмаков, которых так стыдишься. Люди перестанут, наконец, противно ругаться, обманывать, кричать друг на друга, бросать камнями в бездомных собак и пинать беззащитных кошек. И бабушка бросит сетовать, что денег всё нет и нет; вернутся папа с мамой из Ленинграда, чтобы больше никогда без него никуда не уезжать, совсем не будет бедных и голодных – нигде!.. И везде, на каждой улице, будет громко играть красивая музыка… Только бы скорее, как можно скорее вернулись эти люди! Мальчик неистово торопил их благостный приход.

Правда, была одна тревожащая его неясность, а потому Чина подсел сейчас к деду, задумчиво листающему какую-то книгу. Он обнял Зияда за шею и шепнул на ухо: «Деда, ты ведь хороший человек?» При этом ребёнок произнёс свой вопрос так, чтобы не слышали мама с бабушкой. «А что тебе, собственно, нужно? – улыбнулся старик. – Говори прямо, проси, ничего не жалко, тем более для лучшего мальчика Советского Союза, да ещё в день рождения лучшего друга старших и детворы, товарища Омара…» Но внук не дал ему договорить. Обняв ручонками седую бороду деда, он повернул его голову к себе и, совершенно серьёзно посмотрев Зияду прямо в глаза, повторил всё так же негромко: «Деда, ты ведь хороший человек? Ты понимаешь, что я у тебя спрашиваю?! Я тебя очень люблю, я тебя люблю больше всех, но ведь ты очень хороший человек… Почему ты не ушёл с ними? Я слышал, бабушка говорила, что тебя очень сильно обидели, но почему ты не ушёл тогда с ними?! Почему, деда?»

Медленно трезвея, Мирза Зияд, кажется, только сейчас понял, о чём, собственно, допытывался у него внук. Всегда находчивый, он не мог скрыть растерянности, не знал, что ответить, даже перестал перебирать чётки, молчал, обдумывая ответ…

Наконец сказал тихо: «Ты не волнуйся так, дед твой, наверное, не самый гадкий человек, только вот… знаешь, я ведь сам дописал свою сказку».

Чингиз, как и многие, привык к тому, что дед нередко изъясняется мудрёно, а потому по привычке терпеливо ждал, и старик продолжил чуть погодя: «Вот так, сам взял, да и дописал… помнишь сказку про богатыря, как он ехал на коне искать свою судьбу и на распутье трёх дорог прочёл на вещем камне: направо пойдёшь – славу найдёшь, налево пойдёшь – богатство найдёшь (так, кажется?), а прямо пойдёшь – погибель найдёшь… Вспомнил? Молодец, всё-то ты у нас знаешь… Так вот, Знайка, дед твой придумал свой, четвёртый вариант, которого на том камне не было. Хочешь знать, какой? Никогда не догадаешься… Так вот, слушай, дед твой слез с коня, расседлал его да и отпустил восвояси, а сам поселился у того камня… вот так».

Старик сделал вид, что снова углубился в чтение, но, похоже, с головой желал сейчас спрятаться в книгу (или прикрыть ею повлажневшие глаза?). «Я не понял», – простодушно признался мальчик. «Немудрено, – пробурчал старик, – вот мать твоя тоже никак меня понять не может. А почему бы это дочери родной не понять отца?! А? Видать, не она одна в этом виновна…»

Хошгадам услышала лишь конец фразы, но виду не подала, только напряглась вся. Зияд же, всё ещё глядя в раскрытую книгу, обращался, для вида, к одному внуку: «Вот, только послушай, что мудрый человек написал, тоже врач, между прочим… Вот это место… «Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не более недели, а жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая жизнь, не запрещённая циркулярно, но и не разрешённая вполне…» – он нетерпеливо перевернул страницу, – вот главное, слушай, это самое главное… «Видеть и слышать, как лгут и тебя называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей и самому лгать, улыбаться, и всё из-за куска хлеба, из-за тёплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, – нет, больше так жить невозможно!» Ну что, слышали?! Вот как сказал! Написал – как пощёчину залепил!»

Старик порывисто поднялся со стула и посмотрел на дочь, но не было в его взоре ни давешней злобы, ни ярости, а только боль и горечь. Она же молчала, опустив голову и нервно теребя бахрому бордовой плюшевой скатерти. Фатима стояла тут же, за спинкой её стула, и только переводила встревоженный взгляд с дочери на мужа. Пауза становилась томительной…

Много лет спустя, взрослым мужчиной, Чингиз всё же вспоминал иногда, как той давней ночью он проснулся от стука ног идущей вниз по улице людской толпы. Шум этот был так хорошо знаком ему и всегда напоминал о чём-то радостном и торжественном. Бывало, в праздничные дни под их балконом с раннего утра проходили колонны демонстрантов, и, когда умолкали ненадолго звуки духовых оркестров, слышался вот этот знакомый мягкий оптимистический стук по асфальту тысяч пар ног идущих вниз по улице в сторону моря, к главной площади города, пёстро разодетых весёлых людей, несущих флаги и транспаранты, разноцветные шары и большие бумажные цветы на деревянной ручке… Сейчас же, ночью, шум этот пугал… Но почему?.. Что насторожило ребёнка? Точно, не было слышно не только музыки, но даже и людской речи, смеха, привычного монотонного гомона толпы. В следующий миг он уже стоял на балконе, провожая глазами нескончаемую колонну бредущих вниз людей. Они шли, не растекаясь беспечно и нестройно по тротуарам, как бывало в праздники, а двигались плотно сомкнутыми рядами вниз по мостовой, низко опустив головы, так что лиц не было видно вовсе.

Поначалу ему даже показалось, что мрачное это скопище состоит из одних только мужчин, но это было не так. Все они были одеты в одинаковые тёмные одежды, или это только казалось из-за непроглядной ночной тьмы… Не курили, не пели, не шутили. Шли молча. И только слышался этот топот, топот, топот многих тысяч ног, вышагивающих по ночному городу.

В окнах соседних домов не светилось ни единого окошка. Ещё подумалось: неужели он один-единственный не спит сейчас? Это удивляло и пугало одновременно. Но уже в следующее мгновенье мальчик заметил, как за уходящими молча наблюдает весь город, прильнув белыми лицами к холодным стёклам затемнённых окон… молчаливо, одними глазами провожая уводимых людей…

Стало жутко, и он закричал.

И проснулся. И заплакал.

Все, кто знал эту женщину, запомнили её пребывающей одиноко в неизменной своей позе: неподвижно сидящей в рассыпающемся плетёном кресле на веранде у большого окна, выходящего на внутренний кольцевой балкон третьего этажа.

Она походила на большую черепаху, вынутую из панциря, в которой, тем не менее, теплилась почему-то жизнь. Дряблая кожа её крупного бледного лица с набухшими, как от непрестанных слёз, чуть приоткрытыми тяжёлыми веками, была сплошь изрезана густой сеткой мельчайших морщин. Она выглядела такой древней, что, казалось, должен был истлеть сам язык, на котором изъяснилась судьба, нанеся причудливые письмена на этот смуглый ветшающий пергамент.

Так же недвижно встретила она благую весть о возвращении сына: скомкала в трясущихся, обтянутых глянцевитой пятнистой кожей, плохо слушающихся руках платок, задышала шумно, зашаркала ногами, придвигая на ощупь шлёпанцы, захлопала сухими веками, поднесла к ним конверт, прижала плотно. Просидела так долго…

Надо было знать, с каким нетерпением, еле сдерживаемым восторгом, с каким внутренним, готовым прорваться в любую минуту ликованием ожидал теперь Чингиз этого приезда. Ещё бы! Ведь дядя Георгий, которого старожилы называли между собой оскорбительно несолидно Жорой, а то и просто Жориком, был первым из тех, которые вернутся, обязательно вернутся. Ведь об этом говорил дедушка маме, а она его всё не понимает, и они ссорятся. Очень он досадовал на взрослых за этого «Жорика». Ну, разве можно так звать этих людей?! Да можно ли вообще звать их запросто, как прочих других?! Нет, нет и нет! А тут – Жорик! Очень это огорчало мальчика.

А дети этого человека, захотят ли они играть с ним? (О дружбе с ними он и мечтать не смел!) Страшно интересно, какие же они всё-таки? Впрочем, кое-что о них он уже знал: девочке шесть лет и зовут её Эмма (какое удивительное имя, не правда ли?!), а Тельман (очень мужественное имя!) старше сестры на целый год.

Ещё он прознал, что маму этих детей зовут так же, как и дочь, и в этом виделось мальчику некое таинство. Как же иначе? Ведь были они ближайшим окружением, семьёй этого человека.

А эта женщина по имени Эмма (какое нежное имя!), должно быть, похожа на артистку Любовь Орлову, – красивей женщины Чина просто представить себе не мог, как ни пытался, всякий раз ловил себя на том, что смущённо отводил глаза, не выдерживая её ослепительного взгляда с киноэкрана… А сам дядя Георгий, как выглядит он? И тут Чине приходилось совсем непросто. Самым красивым и мужественным представителем сильной половины человечества был для него Алик. Представить себе кого-то, превосходящего друга, мальчик не мог, как ни напрягался. Позже, однако, нашёлся-таки спасительный вариант: Чина несколько состарил портрет старшего друга – поднажал, в основном на виски, изрядно их подбелив, добавил несколько широких морщин на лбу и складки вокруг рта, как нельзя к месту оказалась широкая и добрая, но как бы слегка усталая и чуть снисходительная улыбка. Получилось то, что нужно.

Оставшись доволен проделанной работой, он переключился на думы иные, но не менее важные. Как было бы здорово, размышлял мальчик, если бы этот человек приехал со своей семьёй в какой-нибудь большой праздник. Летом же, как назло, нет ни единого всенародного торжества, хоть плачь. Ну, тогда хотя бы в воскресенье, чтобы все соседи были дома. Итак, мечталось Чине, в прекрасный солнечный день гости проедут по всему городу в большом блестящем чёрном открытом автомобиле, как Валерий Чкалов, чтобы всем было видно героя. Машина, сверкая хромом и никелем, остановится у родного дома, они выйдут из неё, не спеша, улыбаясь чуть смущённо, проследуют в широко распахнутые большие двери и, минуя ярко освещённое парадное, вступят во двор.

Изо всех окон, с кольцевого внутреннего балкона третьего этажа им будут улыбаться и радостно махать руками соседи, шумно приветствуя… Навстречу торжественно выйдет дедушка Зияд, который бережно поведёт под руку бабушку Майрик (представить её активно движущейся было почти невозможно, но ничего, ничего, волновался мальчик, это мелочи!). Они сойдутся, наконец, и станут обниматься и целовать друг друга, у всех на глазах (как теперь вот у Чингиза, когда он представляет всё это) будут счастливые слёзы, сладковатые на вкус. Заиграет торжественная музыка, и все громко зааплодируют. И вот тогда изо всех окон, со всех этажей к ним полетят букеты прекрасных цветов, целое море…

В этом месте сладостные грёзы ребёнка неизменно грубо обрывались, стоило ему только представить, как свежие охапки ярких роз шлёпаются на пыльный заплёванный асфальт тесного дворика…

Промучившись некоторое время и с этой проблемой, мальчик нашёл, кажется, удачное решение. Он вспомнил, как смотрел недавно с ребятами в летнем «Улдузе» художественный фильм, снятый в их родном городе. Удивительно, но не только новые проспекты, но даже знакомые старые дома и улицы смотрелись совсем по-иному, нежели в жизни: на экране всё сверкало, радуя глаз свежестью и чистотой, и это ещё притом, что фильм-то чёрно-белый. Уже потом ему объяснили, что в кино всегда так делают: заранее тщательно поливают улицы и площади, да так здорово, что они потом сверкают на экране, радуя глаз, как столешница рижского полированного стола. Такое вот чудесное превращение привычных вещей.

Оставалось ждать телеграмму. В самый день её получения, вернее, в ту же ночь, накануне долгожданного приезда дорогих гостей, он проснется сам и, никому ничего не открывая (пусть это будет сюрпризом для всех!), выметет всю пыль и уберёт весь мусор, а после польёт двор из шланга, вычистит его до праздничного блеска, будет не хуже, чем в кино. Жаль, что нет рядом Алика. Как не терпится рассказать ему обо всём, уж он-то обязательно придумал бы такое!.. Но Алика нет и не будет ещё долго, укатил на всё лето к родственникам отца в деревню, работает в колхозе – помогает убирать табак, хочет заработать денег перед уходом в армию. Невесело, конечно, только что поделаешь… Скорее бы несла тетя Зейнаб заветный голубенький бланк с тесно наклеенными рядами радостных строк…

Они приехали глубокой ночью, когда улица забылась ненадолго хрупким июньским сном. Прилетели, не уведомив заранее, и, таким образом, нисколько никого не побеспокоив. Вспоминали потом, что Майрик не позволила той ночью увести себя, как обычно, в комнату и встретила сына на веранде, не спала. Георгий вернулся в этот дом так же, как и оставил его некогда, – тёмной ночью, внезапно и неслышно.

Тех, кто знал его прежде, удивляло в облике теперешнего гостя, пожалуй, всё. Происшедшие в нём перемены были до того разительны, что вызвали поначалу не то чтобы разочарование или, того хуже, жалость, – нет. То было неузнавание.

Ранним утром, на редкость свежим, какое в этом городе бывает лишь в самом начале лета, любопытствующим взорам нетерпеливых соседей был явлен обильно потеющий, сильно полысевший робкого вида пожилой мужчина, облачённый в тёмную сорочку с длинными рукавами, аккуратно застёгнутую, к тому же вплоть до самой верхней пуговки, так, что даже смотреть на него было душно.

Входящих к нему в комнату с шумными приветствиями соседей он встречал у обеденного стола, всякий раз вставая и снимая с головы серую с клиньями кепи, протягивая мужчинам слабую ладонь: «Здравствуйте, проходите, пожалуйста… спасибо, что зашли… не стоило так беспокоиться… спасибо, товарищи…» В нём, теперешнем, находили немало странного, да что там странного, – многое казалось просто неправдоподобным. Взять для примера хотя бы женитьбу. И хотя знали о ней ещё задолго до приезда, были, тем не менее, поражены тем обстоятельством, что там, оказывается, люди тоже обзаводятся семьями, никак это не укладывалось в головах. Или то, что жена его, как выяснилось, была немкой. Тут, правда, все как один признавали, что женщина она хоть и не видная, но скромная, тихая, под стать мужу. Все перечисленные качества общественным мнением двора как раз одобрялись единодушно, но всё-таки шокировало – немка!

К величайшему огорчению Чины, ему так и не довелось поиграть с Эммой и Тельманом. Дети выходили из квартиры только в сопровождении родителей, цепко держась за руки старших.

Ежедневно, ближе к вечеру, семья уходила на приморский бульвар, днём же было не до игр – всё семейство дружно хлопотало по дому: выносился застарелый хлам, из углов выметалась лежалая пыль, заменялись прокладки в насморочных кранах, покрывались свежей известью стены и высоченный потолок, бегал по ним лёгкий резиновый валик, оставляя за собой ровный узор, сотканный из серебристых кленовых листьев…

Через восемнадцать дней гости вернулись обратно, так и не склонив к переезду Майрик. Что творилось на душе у Чингиза?! Мальчик отказывался верить тому, чему сам же был печальным свидетелем, не желал слышать того, о чём шушукались кругом. Чудилась ему во всём этом какая-то зловещая тайна, какая-то трудно разрешимая загадка, чьи-то злые козни, – но чьи?!

Это предстояло разгадать во что бы то ни стало… Чего он только не передумал, бедняжка! Ещё бы! Ждать с самой осени, думать об этом непрестанно всю бесконечную зиму и тревожную осень, а тут – на тебе – уехали… да так прискорбно поспешно, чуть не бегом.

Вот и дед всё молчит и хмурится, разве ж добьёшься от него словечка, когда он смотрит так тяжело, в сотый раз за вечер вышагивая по скрипучему настилу внутреннего балконного кольца… И всё же мальчик не покидал его в эти грустные дни, всюду семенил за ссутулившимся стариком. Благо не гнали.

Вечером седьмого дня после отъезда гостей внук нашёл деда мирно беседующим с Валентиной Мстиславовной, и, хотя над подоконником веранды струился легчайший пар из рубинового грушевидного стаканчика, Чина как-то сразу почувствовал, что старик нетрезв. Это было так же неправдоподобно, как и всё, что происходило вокруг в последнее время, ведь подумать только – до дня рождения Омара Хайяма ещё столько…

«…Не доводилось ли вам, дорогой сосед, замечать удивительную метаморфозу в комнате ночью, когда выключишь свет? Вроде всё на своих местах, ничто не сдвинуто и в то же время всё удивительным образом разом омертвело… В этом может почудиться даже что-то потустороннее… Поверьте, все эти дни я всё силилась уразуметь: что же он мне так сильно напоминает, и только сейчас, буквально сию минуту пришло – он так живо напомнил мне покинутое жильё… жильё, в котором чья-то злая воля отключила тепло и свет, разом задула все свечи… похоже, навсегда… Право, не знаю, вам мои вздорные ассоциации наверняка кажутся надуманными, не так ли?.. Немного того, да?»

Старик же закивал головой, решительным жестом вытянутой вперёд руки снимая какие-то свои сомнения: «Это был не он… так вот… Знаете, накануне отъезда мы проговорили всю ночь, уговаривал его хоть немного подождать с отъездом, подумать… Не могу, говорит, нет нам здесь места, так прямо и сказал… И что на это возразить, не знаю, мы ему не судьи…»

«Святая правда, – поддержала его женщина, – только очень уж мне нашу Майрик жалко, ей, судя по всему…» Но мальчик уже не слушал, всё остальное его уже не интересовало. Понял! Он всё понял, наконец! И как это ему самому не пришло в голову?! Надо же, дядя Георгий сам признался дедушке, что им здесь нет места. Ну конечно, как они вообще помещались в этой крошечной комнатке, непонятно. Летом ещё туда-сюда, дети спали на веранде, а настанут холода, что тогда? Взять соседние дворы, там разве лучше? А как начнёт теперь возвращаться много этих людей, где ж они, бедненькие, будут ютиться, ведь кругом такая теснота! А столько плохих, столько злых людей живут себе поживают, как ни в чём не бывало, никому не делая добра, никого не согревая, а жизнь от них становится только всё хуже и хуже. Это что же получается – все они, как и дядя Георгий, вынуждены будут вернутся обратно, туда? Ну, нет! Так не пойдёт! Это нечестно и несправедливо… но как сделать, чтобы… что придумать? Что? Что? Что?!

А придумывать надо как можно скорее, неужели этого не понимают взрослые? Если же понимают, – почему бездействуют? Только и умеют, что качать головами да сокрушаться. Это ведь так понятно: если будет много места, дядя Георгий передумает и возвратится навсегда. И другие не уедут обратно, как пришлось тёте Эмме и их бедным детям (у ребёнка сжалось сердечко и повлажнели глаза)… Эти люди, которых он столько ждал и будет ждать всё равно, будет ждать всю свою жизнь, что бы ни случилось, до самой смерти…

Только вот что придумать? Что?! Ответить на этот мучительный вопрос внятно он пока не мог, но уже чувствовал смутно, как неумолимо вызревало в нём будущее решение… ещё немного – и оно оформится в нём: священное как клятва и неумолимое как приговор.

…и тогда пришёл этот человек…

Он вошёл с чёрного хода и пересекал сейчас двор, как пустеющую сцену. Его не заметили поначалу: то ли и вправду не до него было вовсе в ту тягостную минуту, то ли сам он был прост и невзрачен… Устало присел на ступень невысокой дворовой лестницы, облокотившись на приступку, чуть не под самым окном злополучной квартиры.

Может, ещё и потому не обратили тотчас же на него внимания, что всё это проделывал он с таким обыденным, будто выверенным годами, автоматизмом, словно каждое лето ежедневно в этот вечерний час занимал он именно эту, давно полюбившуюся ему, широкую деревянную ступень, истончённую к середине, одну из четырёх. Или это было общей способностью людей, коим выпала непростая планида вечных передвижений в нескончаемых поисках чего-то (лучшей доли?), а может, бегства (но от чего?!)…

…человек отдыхал. Ему здесь должно бы показаться неприютно от этой зловещей тишины, этого недоброго электричества, скопившегося в убийственном переизбытке в застывшем воздухе… но он и не замечал проплывающих над самой головой тёмных сгустков неразорвавшейся, глухо клокочущей злобы… человек отдыхал…

…громко стукнула синяя облупившаяся дверь, и на пороге возникла Азиза, второй, средний, ребёнок кривого Аббаса… Трудно передать выражение её лица в этот жуткий миг: оно было страшно своей мертвенной желтизной и бросающейся в глаза сплошной белизной корней не покрашенных в срок нечёсаных волос, с уродливо перекошенными серыми губами. Ненавидящими глазами женщина ощупала грубо этажи, пока не остановилась замутнёнными, в розовую сеточку, желтоватыми шарами на угловом внутреннем балконе третьего этажа. Сильные кулаки, сжатые до онемения, воздела она в тускнеющий квадрат неба и прокляла…

…Боже, что это были за проклятия! О, если бы только ругань, уж лучше бы ругань: даже самая тяжёлая, оскорбительная, самая что ни на есть грязная. Только бы не эти чёрные, изощрённые в безумной своей, изуверской фантастичности, напоённые безудержной клокочущей ненавистью мрачные напутствия. И если б чьей-то злой волею совершилось даже одно из этих чудовищных пожеланий, то несчастливца, на чью голову были они сейчас низвергнуты, должно было разорвать на тысячи окровавленных – кричащих каждый о нестерпимой муке – кусочков… чтобы в таком виде предстать пред обезумевшей от страдания, онемевшей от ужаса женщиной, в страшный час родившей его… казалось, что ярость проклинающей никогда не иссякнет, словно само собою кормится её неистовство…

…но устала. Грузно ввалилась обратно, с шумом распахнула оконную раму и уселась на излюбленном своём месте, постепенно остывая, неспешно обводя взором раскрытые настежь окна притихшего дома, упиваясь произведённым впечатлением. Но даже ей, похоже, становилось уже не по себе от установившегося оторопелого безмолвия. Настоятельно требовалось эту гнетущую тишину разорвать.

Тогда-то и заметили, вначале Азиза, а следом и жильцы, медленно выходящие из оцепенения, этого странного мужчину, примостившегося на пыльной истёртой дворовой лестнице, у самого входа в гулкое жерло парадного. Сам он и не сидел сейчас вовсе, а чуть приподнялся на слабых полусогнутых коленях, да так и застыл в нелепой своей позе. Да и только ли поза его была таковой?! Нездешняя и уж совсем не летняя шапка высилась на его коротко стриженной и оттого казавшейся неестественно вытянутой голове. Жакет же смахивал на женский: не то фасоном, не то расцветкой.

Впрочем, было заметно, что он вообще не придаёт какого-либо значения несуразному своему одеянию. Неужели и эти тяжёлые, на массивной подошве, грубые ботинки с высоким туго зашнурованным верхом не казались ему сейчас сущей печкой и неужто не хотелось ему скинуть их тотчас же, дабы, пошевелив облегчённо затёкшими пальцами, ощутить блаженство, впустив в усталое сопревшее тело живительную прохладу остывающего дерева?.. Или не решается? Но почему? Неужели смущается? И это в его-то положении?!

…преобразившаяся Азиза уже хлопотала возле: сунула в немытые ладони пол-литровую стеклянную банку с супом и большую алюминиевую ложку ломоть хлеба положила тут же рядом, на перила.

И всё с приговорками, со словами разными. Мол, кушай на здоровье, мне не жалко: накормить голодного, напоить страждущего – это дело богоугодное. Это и Аллаху угодно, и Посланнику Его… кушай, кушай, брат, всё чистое, всё домашнее, не подумай, что объедки, всё вкусное… не из замороженного мяса, из свежего… и лепёшки домашние, с рук куплены, настоящий чурек, не то что из магазина… только кушай, кушай же… сколько хочешь, столько и кушай, еды в доме много… ещё захочешь – ещё подолью… мне не жалко, мне для людей никогда ничего не жалко, только кушай, кушай, не стесняйся, да кушай же!

…Даже если ты очень голоден, как пойдёт кусок в горло?!..Ещё звенит противно в ушах, ещё колотится сердце от недавних страшных раскатов, а тут ещё эта лестница, эта банка… Заметно было, что она жгла ему руку, но он всё же терпел, ухватив большим и указательным пальцами за самый край и широко растопырив остальные, но всё никак не мог зачерпнуть полной ложкой – чуть перегнёшь банку, проливается на брюки… Морщился от каждого стука ложки о стекло, казавшегося очень слышным сейчас… Бедняга взмок, густо краснел смущённо – так и не удалось даже разочек зачерпнуть полной ложкой, впору было расплакаться от стыда и досады…

Он ушёл.

Поспешно покинул этот двор, унося с собой банку неостывшего супа и позабыв впопыхах на перилах большой ломоть хорошо выпеченного хлеба… Но ещё некоторое время раздавался чуть слышно над притихшим домом дребезжащий звук, так напоминающий постукивание ложкой о стеклянную банку… Или это только казалось?

…когда, наконец, стемнело, на примятом драными острыми коленками, мрачно разукрашенном листе александрийской бумаги при свете карманного фонарика багровыми буквами возникло первое имя…

«…и тогда я уговорю маму, и мы принесём тебе кольцо, обручимся и станем…» – пунцовая, забившись в самый дальний полутёмный угол просторной комнаты, не умея совладать с бьющимся, рвущимся к горлу ликующим сердцем, девушка в который раз, не веря собственным глазам, перечитывала дорогие строки заветного письма, вложенного в простой армейский конверт. И какой хитрец, какой противный, какой милый, всегда ведь упрячет самые ласковые слова в самый конец! А вначале, как обычно, полушутливый тон (или всё ещё считает её ребёнком? Нет! Теперь уж точно нет!). А как хвастает! Очень взрослый, ничего не скажешь! Никак не придёт в себя от счастья, что служит в пограничных войсках.

«Обязуюсь, – писал любимый, – в самое ближайшее время совершить подвиг: поймать шпиона или даже двоих сразу, или знамя вынести, рискуя жизнью, из объятого пламенем штаба, если его, по несчастью, подожгут враги. Или грудью заслонить командира, если в него нацелит оружие подлый нарушитель государственной границы. И тогда меня точно представят к ордену и уж, как пить дать, предоставят внеочередной отпуск, потому как нет никаких сил терпеть мучительную разлуку… и тогда я уговорю маму…»…В который раз, дойдя до этих слов, Тома всхлипывала радостно, прикладывая летящие строки к влажным глазам, целовала припухшими губами.

…Счастливая! Какая же я всё-таки счастливая, напевала девушка, но почему тогда, откуда эта тревога, в чём причина этих едва уловимых, чуть слышных и таких неуместных сейчас уколов беспокойства? Кто этот невидимый, ревнивый к чужой радости, что подмешал едкую капельку отравы в искрящийся душистый шербет? Кто? И откуда это?.. Откуда же?! Вспомнила, кажется… Да, из письма… Точно, из письма, но другого, того, что пришло неделей раньше… Вспомнила, это в том письме, где про кино…

…точно, он написал тогда «своему Томсику» (теперь уже невесте, своей невесте!), что неподалёку от их заставы снимают фильм о войне и его, в числе нескольких солдат, привлекли к съёмкам. И опять дурачился (и тут не удержался, чтобы не прихвастнуть! Мальчишка! Противный! Любимый!), доверительно сообщал, что «умирает» лучше всех… что же ей тогда ещё так не понравилось? Что всё-таки насторожило? Неужто расстроили эти дурачества ещё не повзрослевшего окончательно парня?.. А может, эти новые словечки, киношные выражения, которыми он буквально захлёбывается: пробы, занят в батальных сценах, отщёлкали восемь дублей…

…бегает себе в атаку по тёплому прибрежному песку, горланит во всю свою молодецкую глотку «ура», поливает из автомата холостыми патронами, падает и умирает понарошку… Ну, не мальчишка ли?! Тоже мне, жених!.. Но откуда, отчего эта щемящая тоска, не проходящая даже во сне, противно сосущая под самым сердцем?! Ну, сознайся, сознайся, глупенькая, самой-то себя зачем обманывать? Ну! Ну?! Наконец-то… Боже, какая же ты всё-таки ревнивая, дурочка-дурёха, какие там могут быть женщины, когда фильм про войну?! Ну, хорошо, а кто тогда играет разных там санитарок и медсестёр – дяденьки усатые? То-то же! Ведь если стреляют, то и перевязывать надо, а эти артистки, они же… Вот всегда так: сколько слёз выплакала, что служба у него опасная, – ведь на самой иранской границе любимый. А и случалось, радовалась втайне. Ну и хорошо, что граница, нет худа без добра. Туда ведь без специального пропуска ни за что не попадёшь – «погранзона»! Ну, и ладно, целее будет моё солнышко, когда от греха подальше, то есть без женского общества… Жены комсостава не в счёт, – у тех свои мужья… А тут – на тебе, – кино!

…А с другой стороны, кого же и снимать в кино, если не Алика, вон какой он у неё пригожий. Потому и заметили его, не могли не заметить: самого видного, самого смелого, самого благородного… хвастуна! Вот, пожалуйста, опять не удержался: «Режиссёр обещал занять меня в эпизоде на самых сложных батальных сценах на воде с пиротехническими эффектами»… Какие ж это мы бывалые служаки!.. И эти слова: «занять», «эпизод», «пиротехника»… Ладно, пусть себе снимается на здоровье, киношник любимый, «занятый», всё равно самый лучший, самый преданный, самый-самый на свете мой! Никому не отдам, никому-никому! «…И тогда я уговорю маму…» Нет, что это я, в самом деле?! Я счастливая! Ну, конечно, счастливая! Са – ма – я – сча – стли – ва – я – на – всё – ё – ё – м – све – е – те – е – е – е!!!

…только бы возвращался поскорее целый и невредимый!..Как ждала самого первого письма, а когда оно пришло, наконец, убежала, глупенькая, с ним на улицу… там есть такие слова, так хотелось прочитать их кому-нибудь (вот какая у нас любовь!), но даже маме не смогла. Это в начале про то, как необычно всё в этих краях.

Растёт, к примеру, дерево, которое тонет в воде, его и топором-то не разрубишь, лезвие тупится, а называется «дамир агач», что значит «железное дерево». А есть и другие, на которых растут, как яблоки, настоящие мочала. Видел диковинных птиц с нежным розовым оперением, каких встретишь не в каждом зоопарке, зовутся очень по-испански: гордо и нежно одновременно – фламинго!

Не переставал удивляться тому, как, приехав сюда осенью, словно по волшебству, оказался в вечнозелёном влажном субтропическом лете после бакинских ураганных ветров.

Ещё писал про бирюзовое море у подножья бархатистых изумрудных гор… и уже потом, в самом конце письма: «…Не грусти, любимая, мы ещё встретим вместе наше лето, нацелуемся с ним, а потом – нашу осень. Встретим вдвоём и вместе проводим, да? Как странно, у меня за эти полгода случились два лета и одна осень, и совсем нет тебя…»

…Какие же мы с ним дураки, думалось заплаканной девушке, так и не поцеловались по-настоящему, только когда бутылочку крутили на дне рождения и ещё когда уже прощались на призывном пункте, он притронулся два раза к самым уголкам губ… а это – не считается!

«Хорошие Люди всех стран, соединяйтесь!

Клянёмся!

Клянёмся, что до конца своей жизни, до самой последней капли крови будем бороться против злых и жестоких, против жадных и предателей!

Клянёмся!

Клянёмся, что все силы отдадим для того, чтобы Хорошие Люди вернулись и остались с нами навсегда!

Клянёмся!

Клянёмся, что у всех Хороших Людей всегда будет крыша над головой!

Клянёмся!

Клянёмся, что никогда не пожалеем ни одного плохого человека, даже если он наш родственник!

Клянёмся!

Наш девиз: Да здравствуют Хорошие Люди!

Смерть плохим людям! Смерть! Смерть! Смерть!

Кто нарушит эту нашу торжественную Клятву и нашу Тайну, тот не мужчина, а сука и гад, тот фашист и ещё хуже, и ему тоже смерть!

Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся!

Во имя жизни и счастья Хороших Людей мы приговариваем:

Наше дело правое! Мы победим!!!»

…Подходили к концу третьи сутки мучительного ожидания, когда к дому со львами подъехал наконец-то запылённый военный грузовик с высоким бортом. Его плотным кольцом обступили ссутулившиеся небритые мужчины, чтобы принять на плечи страшный груз… Когда же приблизились к внутренней дворовой лестнице, отчего-то закружили неловко, словно стая, внезапно лишившаяся вожака, по тщательно выметенному и заботливо политому кем-то пятачку съёжившегося дворика, оглушённого в эту минуту скорбными причитаниями женщин и плачем детворы… подслеповато нащупывая дорогу, начали восхождение на третий этаж, то и дело натыкаясь на стены, царапая их тупым жалом большого деревянного ящика. Из зловещего его нутра, им казалось, доносился еле слышно мягкий жутковатый перестук того, что осталось от славного парня с непрестанно смеющимися глазами, давнего соседа и товарища, лучшего парня и верного друга, общего любимца их улицы.

«Это должно было случиться!.. Это должно было случиться…» – твердит вполголоса потерянный старик, выстукивая давно опустевшим стаканом по острому колену в такт собственным полубезумным фразам. Его собеседница не спешит поддакивать ему, как бывало, не скрывает своего упрямого молчаливого вопроса: «Но почему же? Почему?!» И он же застыл в глазах обезумевшего от горя Чингиза.

«Какая ужасная смерть, – ползёт по двору шёпот, чёрной змейкой струясь из-за плотно прикрытых ставен, – какая лютая смерть! Господи, за что?! Какая нелепая гибель!.. О Боже!»

«Это должно было случиться…» – с маниакальной настойчивостью повторяет нетрезвый старик, медленно покачиваясь в полутёмном проёме широкого коридорного окна второго этажа… Заметил, наконец-то, невысказанный вопрос в заплаканных глазах состарившейся по соседству с ним женщины и припоминал теперь давнее, чуть было не преданное забвению: «Мудрая моя бабушка, усадив внуков рядком, поучала – так было у нас принято: больше всего, внушала покойница (мир её праху!), бойтесь, родные мои, огня и воды, бессилен человек перед этими стихиями, бед же они могут натворить столько: у-у-у-у!!! Ещё знала она толк в вещах, о которых сейчас говорить не принято, умная была женщина и прозорливая, даром что необразованная. Сердцем была мудра, да еще опытом многих поколений, который бережно хранила в чистой своей душе (да наполнится светом её могила!)… Так вот, когда уже собрался я уезжать надолго (как казалось тогда!) в Россию, усадила она меня, любимца своего, рядышком, обняла, помню, всплакнула да и принялась поучать – это меня-то, самодостаточного молодого человека, знающего, как мне тогда казалось, истинную цену всем и всему, эдакого всезнайку…

«…Больше всего на свете бойся, дитя моё, – наставляла бабушка Нигяр новоиспечённого покорителя имперской столицы, – всё же не воды и огня. Пуще всего остерегайся, сердце моё, проклятий падшей женщины!»…Признаюсь, тогда эти её откровения показались мне не более чем наивной попыткой предостеречь лихого юношу от известных соблазнов северных широт… Каюсь, чуть не целая жизнь понадобилась, чтобы разгадать, и только много позже… А вы говорите: «преступная оплошность пиротехника», «перепутали запалы»… Нет и нет!.. Поймите же, этого не могло не случиться!»

«Добрый вечер, дорогой внук, бравый солдат Чингиз-бек! В воскресенье получили твоё письмо и очень ему обрадовались. Ты уж старайся писать почаще, а то ведь знаешь бабушку, она волнуется за тебя, чуть не сходит с ума. Я ей посоветовал обратиться к высшему военному начальству с рапортом, может, найдётся в строю место и для старушки, да и я перед смертью, глядишь, отдохну…

Ты, конечно же, узнал почерк своего брата. Да, старость – не радость, так что пишу я пока своей головой, но уже Фаика руками.

В своём письме ты задал мне несколько вопросов, чем немало озадачил старика. Не то чтобы я не знал на них ответа, меня удивило другое – то, что именно ты спрашиваешь меня об этом, неужели всё так хорошо помнишь? А ведь был, кажется, совсем ребёнком.

Ну что ж, попытаюсь объяснить, как сам понял смысл того давнего бабушкиного наставления или, точнее, предостережения. Сводилось оно к тому, что… нет уж, давай по порядку, я ведь ныне каждое письмо к тебе пишу как последнее, ничего с этим не поделаешь, а потому попытаюсь изложить мысли так называемым литературным языком, дабы не стыдно было и тебе, в своё время, передать их уже своему потомству, чтобы, как говорится, не прервалась нить. Ты уж прости старику эту его страсть к изящному слогу на исходе дней…

А ведь я тогдашний был, пожалуй, ровесником тебя нынешнего. Ничего не желал принимать на веру, всё подвергал сомнению, бесстрастному, так сказать, анализу. Никаких канонов, никаких авторитетов: все мы страстно желали тогда переделать мир… и вдруг – это странное назидание. Таким абсурдом показались мне откровения старушенции (как жаль, сокрушался старик в душе, что не его рука водит пером, куда точнее был бы в выражениях, а тут безгрешные очи Фаика)…

Кого-кого, вопрошал я мысленно, мне должно опасаться?! Падшей женщины, говорите, её проклятий?! Да это полная чушь, хотелось возразить бабушке, да не принято так у нас, сам знаешь… рогатыми дивами из сказок, думал я тогда, привиделись тебе, милая бабуля, светлоокие белокурые обольстительницы твоего бесценного внука, нашла-таки способ уберечь пылкого восточного юношу. Вот если обидишь или, хуже того, унизишь, оскорбишь, вольно или невольно, женщину достойную, рассуждал я с железной логикой непобедимого рассудка, – вот это грех, вот чего надобно избегать. А падшая женщина – это же продажное существо, презреннее которого и представить себе нельзя, её ли суда следует мне опасаться, её ли проклятий бежать?! Так или примерно так мыслил твой старый дед в ту мезозойскую пору, и только когда случилось то, о чём ты, как оказалось, так живо помнишь…

Не уповай, дорогой мой, лишь на ясный ум да на логику. Старайся сердцем услышать свою неповторимую судьбу… она, милый, частенько с нашим сердцем перешёптывается, только сумей расслышать. Не знаю, прав ли я в своих догадках и то ли хотела донести до моих тогдашних глухих ушей твоя ископаемая родственница. А только мыслится теперь, что если, к примеру, случится такой тяжкий грех, что будет оскорблена достойная женщина, и если будет так велико нанесённое ей оскорбление, что решится она проклясть обидчика, то – почти уверен – не дойдут они до него… Допускаю, что судьба, в конечном счёте, всё же обойдётся с ним не лучшим образом; важно в данном случае, что не сбудутся самые жуткие проклятия, исторгнутые ею в страшную минуту, и именно потому, что будут исходить из её сердца. Ибо оно чисто, многое в этом мире для него свято, и, повторяю, именно это обстоятельство, возможно, и не осознанное ею же самою, и спасёт обидчика, оградит его…

Как ни суди, а только нет ничего святее для человека его доброго имени, его чести, так я понимаю. И если и страшен кто по-настоящему, так это бесчестный, падший человек, низкий, умудрившийся сотворить из бесчестья своего ещё и профессию, источник подлого существования. Однако есть, я думаю, и у этих людей душа, как ей не быть, хотя и помолиться о ней некому; и видится мне та душа нескончаемым мрачным колодцем, пустым и холодным, со склизкими зловонными стенами. И коль изрыгнёт она проклятия, их и остановить нечему, не за что уцепиться, понимаешь? Всё, что было некогда свято, – унижено и растоптано, продано, смято, пущено по ветру… И исторгнутые от всей мрачной полноты неудержимо кипящего испоганенного сердца, обуреваемого одной лишь ненасытной жаждой мести – за собственную же подлость, – вырвутся они наружу, и сильны, и страшны тогда. И чудо, если не сбудутся (дай передохну, устал, разволновался)…

Да, ты не спрашиваешь об этом в своём письме, но, уверен, обязательно спросишь в следующем, а потому, раз уж начали, давай поговорим об этом до конца (ой, не люблю я этого слова в последнее время… ну, да тебе этого, к счастью, долго ещё не понимать). Итак, спроси же, дорогой внук, своего выживающего из последнего ума деда: а что, разве можно грешить против благородных мужей, которые, как ни странно, всё ещё встречаются меж людей? Ведь хватает бесчестных ничтожеств и среди тех, кто гордо носит брюки и лихо закручивает усы?! Всё это так. Только вот испокон повелось так, что не пристало мужчине проклинать кого-либо, что бы ни случилось. Он всегда – и это в его природе – всё должен доказывать только через поступок, почему и случались дуэли только между мужчинами… Единственное, что позволено, – в мыслях перепоручить мерзавца воле Всевышнего, Его Суду. И всё!

Ведь как приучены мыслить: есть день и ночь, есть холодное и горячее, есть тёмное и светлое, есть сильное и слабое, есть мужчина и женщина. Весь мир раз и навсегда поделён нами, так и не постигшими его сокровенных тайн, на извечные противоположности. А ведь женщина не противоположна мужчине. Мы с ними не разные полюса одной планеты, вот в чём дело, и произрастает она из иной почвы и питается иными соками… Сколько бед на земле, сколько войн из-за этого досадного непонимания… Пойми, женщина – в ней всё иное, всё-всё… И та великая сила, что не даёт угаснуть жизни во все времена, – как велика она в них. И та, что творит зло и разрушения. И та, что продолжает рождать детей, сколько бы их ни убивали. Великая это сила – женщина, только вот как повернётся… Запомни пословицу, которую так любила твердить твоя мудрая прапрабабушка: дом, возведённый женщиной, не под силу возвести и фортуне, дом же, порушенный женщиной, не под силу разрушить даже злому року!

Все оскорблённые, все несчастные женщины на земле – это от нас, мужчин, это наше с тобой зеркало… так уж устроен мир, что только нам дана власть, даже и не власть – право, решающее право выбора: полюбить и возвысить, осчастливить или же… Ты уж будь побережнее в жизни с этим божественным огнём, умей согреть им душу, не опались…

И ещё, я всегда понимал, что женщина – это дверь: или в рай, или в ад, но всё равно дверь, мимо которой не пройти, как ни пытайся… Так-то вот непросто, сердце моё, оставаться истинным мужчиной. Это, пожалуй, так же трудно, как прожить истинной женщиной…

Вот и замкнулось ещё одно звено в вечной цепи: меня юношей наставляла моя бабушка, тебя – я… Хорошо бы, чтоб не прервалась эта цепь.

Однако ты ведь комсомолец и категорией чудесного, как, впрочем, и всякой иной мистикой, интересоваться вроде бы и не должен, почему меня и повергли в удивление твои вопросы, впрочем, я говорил об этом в самом начале письма…

Теперь о нашей стародавней соседке. Да, ты прав, имя у неё и вправду было необычным, если бы это действительно было имя. Просто все звали её Майрик, что по-армянски, как оказалось, значит «мама». Именно так обращались к своей родительнице её дети, а их у неё было аж девять. И которых так жестоко отняла судьба; всех, кроме Георгия. С этим именем она и въехала когда-то в наш дом, собственное же имя, данное ей при рождении, было Сусанна. Порою даже кажется, что всё на свете изотрут равнодушные жернова времени, а она всё будет сидеть на внутреннем балконе на своём рассыпающемся соломенном троне. Жизнь её по-своему замечательна и полна историй поистине фантастических. Но об этом в следующий раз, а то притомился я, да и слабеющие глаза нет-нет, да, различают грозные контуры неумолимого ангела смерти, моего Азраила (пиши-пиши, Фаик, чего остановился) в образе твоей любимой бабушки. Но ничего не поделаешь, какой ни есть, а всё же ангел, выбирать не приходится… тоже хочет поговорить с тобой. И не ленись, дорогой, пиши нам чаще, твои письма такая для нас радость…»

Так неужели теперь навсегда это чувство вины, исподволь отравляющее нечастые минуты бездумного юношеского счастья, настигающее в тяжёлых снах, вторгающееся в мирное течение неторопливых бесед, набегающее неуместной слезой, перехватывающее спазмом горло в часы излюбленного одиночества?..

…И в тысячный раз – всё те же вопросы из детства, как прежде, без ответа… Может, надо было всё тогда самому, не теряя драгоценного времени, и тогда, быть может, успел бы… И эта знакомая вечная неуверенность в себе, в собственных силах, а ведь дело предстояло – чтоб наверняка! Почему казался себе таким немощным?.. Из-за возраста? Но в нём ли только дело? Или это было инстинктивной догадкой – ещё оттуда, из пещеры, – что вместе всегда сильнее? Но так ли это?

…Вместе всегда спокойнее, увереннее и, в случае чего, раздробленнее чувство ответственности, а значит, и чувство вины… Или было это всё же иное: предощущение того, что напряжённая воля нескольких, пусть даже маленьких людей, их единый страстный порыв могут каким-то волшебным образом материализоваться и уже одним тем противостоять злу?.. Но опоздал…

…Как долго пришлось тогда объяснять, а главного, как оказалось, так и не поняли, превратили всё в игру: эти черепа, скрещенные стрелы… То, что напряжённо возводилось в собственной душе неким подобием храма… попробуй останови потом… поздно: ты сам поделился сокровенным, своей идеей, и она тебе больше не принадлежит… Да и оборвалась та давняя затея… уже без тебя, когда заслали-таки в пионерский лагерь на последнюю смену: сил не было смотреть на осунувшегося ребёнка с потупленным взором, отрешённо бубнящего какие-то беспощадные слова – не то клятвы, не то приговора…

…соратники же, как оказалось, разыгрались уже не на шутку – им теперь и слова сказать не смей. Чуть что не так – немедля угодишь в список! Тот старикан из угловой комнаты на первом этаже, что возле крана, угодил за сущий пустяк и стал, как оказалось, уже четвёртым… А он возьми, да помри через два дня! Такое вот жуткое совпадение… Как же звали его, – высокий, костлявый, угрюмый, дразнили немым… Недоумки, такое дело угробили, казаки-разбойники!.. Опоздал…

…а тот человек, что приходил тогда… Почему-то уверен до сих пор, что он и был самым важным для него, самым настоящим из тех, кого так ждал тогда, в той своей жизни. Сколько их тогда ходило, но запомнился навсегда, царапнул сердце именно он… и опять… ведь хотел ещё догнать, вернуть, не отпустить, привести к деду, умыть, накормить из тарелки, о чём-то очень важном спросить, на что-то очень важное получить ответ… Отчего же смутилась его незрелая душа?

…больше в их доме не появился ни один из тех людей.

…Так что же ещё осталось от того времени, что… Ах, да – эта странность, непонятная для окружающих, – да и как объяснишь! – особенно здесь, в грубом армейском быту. Представьте, не выносил (чуть не до ярости), если кто-нибудь ел при нём ложкой из стеклянной банки. Даже если это был обыкновенный компот.

Баку – Москва, 1983–1984

Content

Фазиль Ирзабеков
День рождения Омара Хайяма