Зяма Исламбеков

Дела адвоката Монзикова

© Текст – Зямы Исламбекова, 2005

© МАД, 2005

* * *

Посвящается всем мужикам высокого роста(от 180 см и выше)!

Часть первая

От автора

Все, что здесь написано – истинная правда. Более того, эти истории мне рассказал Александр Васильевич Монзиков – один из самых известных адвокатов нашего города. Быть может, в этих рассказах многое упущено, но это лишь оттого, что я испытывал острый дефицит общения с Александром Васильевичем, который особенно не баловал меня своим вниманием.

По профессии я – слесарь-сантехник и за перо взялся впервые. В результате перестройки заработки стали нерегулярными, часто шальными. Да и клиенты пошли не те. Приходишь в квартиру, а там такое… Иногда даже не поймешь, зачем вызывали. Случаи, когда начинаешь путать туалет с ванной или кухней стали типичны в моей профессии. Уже нет у «новых русских» привычных туалетов, нет убогих ванночек и кухонек до 5 м². Часто, очень часто, на вызовах к клиентам приходится надевать тапочки и слова «пожалуйста», «извините», и всякую другую ерунду употреблять вместо мата, т. е. через слово.

Я в жизни кем только не работал. Был и электриком, и плотником, и даже медбратом, хотя образование – 8 классов. Время теперь такое, что даже депутаты, не говоря уж о…

Читатель, извини, сорвалось, вдруг! Сев писать этот роман, дал зарок – ни слова о политике и ни слова из моего родного лексикона. Вместо мата будут вполне приличные слова. Вот и думаю, теперь, а я ли все это написал?

Когда я рассказал о своих мучениях и мытарствах Петровичу – тоже слесарю из нашего ПРЭО, то он посоветовал мне заняться сексом или кончить пить. Пробовал. Ничего не помогает. Если бросаешь пить, то на баб уже не тянет, а если завязываешь с женщинами, то можно просто спиться. Вот и получается, что надо заниматься чем-то другим. Детьми заниматься мне не надо, т. к. всю жизнь ими не занимался, а они выросли и в жизни теперь преуспевают.

Жена моя – Катенька – на самофинансировании и хозрасчете. Молодец, еще и мне нет-нет, да и поможет. Вот и выходит, что кроме писательства у меня выбора больше-то и не было. Сейчас все пишут. Пишут ведь не только в туалетах и на заборах?

Помню, попал я как-то в милицию, по-пьянке, и заставили меня написать на работе объяснительную. Написал, а начальник и говорит:

– Да, Зяма, ты прямо как писатель. Складно врешь!

Ну, писатель, не писатель, а слова эти мне в душу запали крепко, т. к. был я тогда почти трезвым. С той поры и пишу. Даже когда нет сил, заставляю себя и уж три-четыре главы за вечер «выдаю» легко.

Знакомство с Монзиковым

Если мужчина хочет женщину, то им восхищается большинство. Если женщина хочет мужчину, то тоже большинство ее осуждает.

Парадоксы мужской и женской психологии

Было воскресное утро, ярко светило солнце, стояла обычная, июльская жара. Дома делать было нечего, т. к. еще в пятницу моя Катерина уехала к мамочке. Она застукала меня с Петровичем во время распития второй бутылки спирта Рояля по случаю 300-летия граненого стакана. Вообще пятница – день тяжелый. Впереди два выходных, и, что делать с такой уймой времени – я даже не знаю. Обычно, по выходным, я хожу в гости к новым русским на сложные ремонты, после которых можно неплохо отдохнуть с тем же Петровичем, например, или купить чего-нибудь жене, детям. Но чаще получается, что выходные превращаются в отходные с опохмелением и подготовкой к новой трудовой пятидневке.

И вот, в тяжелые для моего организма часы, трезвый, гладко выбритый, с отягощенным двумя бутербродами с докторской колбасой желудком, я сидел на берегу озера и вяло созерцал купание дачников в двадцатиградусной мутно-зеленой луже, ежегодно цветущей в такую погоду.

Вдруг к скамейке, на которой я сидел, где рядом со мной лежала чья-то одежда, подошел мужчина среднего роста в мятых брюках и в рваной белой рубашке с закатанными чуть ниже локтя рукавами. С виду – вроде бы обычная хронь – на руках и безобразно волосатой груди были видны наколки. Но что-то сильно контрастировало в нем.

– Можно? – спросил с легким раздражением мой незнакомец и, не дождавшись ответа, лихо сдвинул в одну большую кучу, аккуратно разложенную на скамейке одежду.

Опустив свой непропорционально большой зад на грязную скамейку, незнакомец внимательно посмотрел на меня и спросил: «Курить будешь?»

– Можно, – ответил я.

– Тогда доставай и, это, угощай! Понимаешь мою мысль?

Когда я достал пачку Беломора, незнакомец спросил с явным удивлением: «А что, Мальборо нет?»

– Нет! Есть Беломор.

– Ну, Беломор, так Беломор. Ты, это, видишь вон ту дамочку?

– Беременную? – спросил я и взглянул на своего соседа.

– Сходи, стрельни у нее! Наверняка она плохих не курит. Понимаешь мою мысль, а? – И он начал с безразличием смотреть на озеро, небрежно прикрывая левой рукой почти беззубый рот, разинутый в львиную пасть в неимоверно долгом зеве.

Когда я принес две сигаретки и одну из них протянул соседу по скамейке, то он решительно взял обе, одну – в рот, а другую молниеносно сунул в нагрудный карман рубашки.

– А спички есть?

– Зажигалка. Устроит? – спросил я, продолжая удивляться такому развитию событий.

– Ну, зажигай. Молодец! – уже более миролюбиво буркнул с сигаретой в зубах мой сосед. После первой затяжки, не без гордости, мой сосед протянул мне небольшую и весьма безжизненную ладонь и несколько небрежно произнес – адвокат Монзиков, Александр Васильевич!

Рука была не то, чтобы мокрой или потной, но какой-то слегка влажной с аристократическими пальчиками. По виду Монзиков явно принадлежал к тому классу, который в 17-ом году называли гегемоном. А вот рука у него была, извините, вшивого интеллигента. Уголовные замашки никак не вязались с его миролюбием.

Когда я узнал, что передо мной сидит адвокат, то меня пронзил легкий холод. Затем бросило в жар, после чего начались видения и галлюцинации. Да, удар по психике оказался весьма сильным! При своей профессии я многое повидал. Общался, кстати, и с адвокатами. И если он не врал, то адвокат был, мягко говоря, нетипичен.

Судите сами, когда приходишь на ремонт к инженеру или учителю, то максимум, что может обломиться, так это чирик.

Адвокаты и стоматологи обычно отстегивают только за визит полтинник, а иногда и стольник. Бывает, что кидают зелененькие, двадцатку или даже полтишок. А здесь, адвокат стреляет закурить, да еще берет про запас.

– Зяма. Исламбеков, – вяло промямлил я и как-то судорожно сжал его руку.

– Еврей? Это хорошо! Понимаешь мою мысль, а? Догнал? – и, сощурив правый глаз, Монзиков внимательно стал меня разглядывать сверху донизу.

– Вообще-то я – русский, – как-то обиженно и с некоторым раздражением ответил я.

– Да ладно, уж. Ты это, ну… Давно? – и Монзиков правой ногой носком грязного модельного полуботинка стал пытаться нарисовать на песке какую-то букву.

– Чего давно? – не понял я.

– Ладно, не умничай! Лучше ответь мне, а чё это ты здесь сидишь, а? – невозмутимо рисуя на песке буквы и точки, продолжал беседу Монзиков. – Сходил бы лучше в лабаз, пивка бы купил, понимаешь мою мысль!?

– Ну, ты даешь!?

Моему удивлению и раздражению уже не было предела.

– Ладно, друг, не сердись! Жвачку хочешь? – и Монзиков по-дружески хлопнул меня по колену.

– Давай, – обрадовался я изменению ситуации.

– Это ты давай! Догнал, а!? – Монзиков серьезно посмотрел на меня, а затем окрикнул проходивших мимо девочек, лет 12-13, и спросил у них два ластика жвачки.

Читатель, не поверишь, но девочки дали Монзикову жвачку! Вообще-то, все, кому я рассказываю о первой встрече с адвокатом Монзиковым, мне не верят, пока сами с ним не познакомятся.

Мы сидели на скамейке, докуривали: я – Беломор, а Монзиков – халявные Мальборо, лениво жевали и наблюдали за игрой трех привлекательных девиц, то и дело эротично наклонявшихся на прямых, стройных и длинных ногах за падающим на мелководье волейбольным мячом.

– Шалавы, – многозначительно подмигнул мне Монзиков и бросил окурок в кусты сирени, кидавшие тень на нашу скамейку.

– Откуда ты знаешь?

– Раздетые, на пляже, втроем… Я правильно говорю, а? Понимаешь мою мысль? И, это, все время ржут как лошади. Догнал? – Монзиков пристально на меня посмотрел, а затем уже серьезно спросил, – Пить будешь?

– С тобой, что ли?

– А то?

На все это у меня ответа не было.

– Да, чуть не забыл, ты, это, будешь брать водку, так возьми две. Понимаешь мою мысль? – Монзиков при этом сощурился и слегка хрюкнул.

Историко-биографическая глава

Чем больше читаешь, тем больше возникает вопросов, на которые пытаешься найти ответы все в тех же книгах…

Парадоксы человечества

Спустя четыре часа, опустошив две пол-литровые бутылки Столичной, Монзиков рассказывал очередной случай из своей милицейской молодости.

Родился Александр Васильевич в деревне Красненькое, Советского района Новгородской области и был шестым ребенком в потомственной крестьянской семье. Его пять сестер были похожи на отца, а Сашка – вылитая мать. Так уж получилось, что, окончив 10 классов и имея серьезные намерения стать трактористом, Монзикова сначала угораздило сломать руку, а затем и ногу, после чего почти год в гипсе и на костылях шастал бедолага по деревне, приставая то к одной, то к другой девице. В осенний призыв его со сверстниками забрали в армию, точнее сказать – на 3 года на флот. Демобилизовавшись, Александр в деревню не вернулся, а подался в город, где за две недели стал милиционером, получил комнату в общежитии, а через год женился на обычной иногородней девушке, от брака с которой родилась дочка Аня, званная в честь любимой тещи.

Прослужив два с небольшим года в патрульно-постовой службе милиции, Монзиков без экзаменов поступил в среднюю школу милиции. Успешно заочно закончив за 8 лет двухгодичный курс обучения, написав рапорт на перевод из уголовного розыска в систему ИТУ[1], старший лейтенант милиции, старший опер[2] Монзиков стал начальником отряда одной из колоний строгого режима. Незаметно прошли годы. За 7 лет Александр Васильевич, уже капитан внутренней службы, получив диплом юриста Высшей школы милиции, перешел на службу в ГАИ[3], где честно оттрубил более трех лет на спецтрассе, обеспечивая беспрепятственный проезд делегаций и «первых» лиц города. Набрав денег на отдельную двухкомнатную кооперативную квартиру, отрастив солидную мозоль, уже лысый и совсем ленивый Монзиков подался на работу в следствие, чтобы стать майором и уйти на пенсию подполковником, а может быть и генералом. Прослужив пару лет, набрав 20-летнюю выслугу, Монзиков в 38 лет стал пенсионером от МВД – капитаном милиции в запасе. Решив, что юриспруденция – это его хлеб, Александр Васильевич подался в адвокаты, где за несколько месяцев сумел приобрести скандальную известность и занять свою нишу среди более 600 полуголодных адвокатов своей коллегии[4].

Работа Монзикову нравилась. Во-первых, она приносила определенные деньги, во-вторых, работая с клиентами, Монзиков постоянно что-нибудь читал. То Уголовный кодекс, то Уголовно-процессуальный, то Кодекс об административных правонарушениях. Новые термины, которые он каждый раз впервые для себя открывал, после заучивания удачно ввертывались во время беседы с клиентами, а порой становились и неотъемлемой частью лексикона. Словарный запас его расширялся, и к 40 годам составлял уже более 120 слов, из которых добрая половина были жаргоном и ненормативной лексикой.

Длительный контакт с уголовным миром в колониях и тюрьмах вкупе с патологической жадностью сделали из него классного цирика[5], с наколками и мелко-уголовными замашками. Работа в ГАИ довершила формирование его характера – он стал необычайно решительным и отважным.

Когда в ГАИ была плановая система штрафов, то Монзиков без труда приносил нужные «палки». Часто делился показателями с товарищами. Дело в том, что во времена перестройки в последние годы в СССР давались директивы, в том числе и правоохранительным органам, суть которых сводилась к тому, чтобы путем наращивания показателей в работе, где бы то ни было необходимо было ускорить строительство социализма, со всеми вытекающими последствиями, углубить процессы реформирования с дальнейшим переходом к рыночной экономике… В ГАИ, в частности, ввели систему отчетности, согласно которой каждое выявленное нарушение Правил дорожного движения отмечалось палочкой. Палочные показатели суммировались и учитывались, становясь предметом дискуссии, а порой и гордости инспекторского состава ДПС[6].

– У тебя, сколько палок сегодня? – спрашивал один инспектор ГАИ после смены другого.

– Двадцать пять, – не без гордости отвечал напарник, – а у тебя?

– Двадцать семь. Из них 25 – водители! – уточнял гаишник. И не зря уточнял, т. к. палка палке – рознь. Пешеходная палка чаще всего была безлика, а вот водительская палка характеризовалась и госномером, и Ф.И.О., и даже пунктом ПДД, который нарушил незадачливый водила. Правда, гаишники чаще всего штрафовали не пешеходов, а водителей, а данные брали либо из головы, записывая родственников, знакомых или сослуживцев, либо от фонаря. Для водителя важнее не то, куда пошли его деньги – на штрафы, в государство, или в карман инспектора, а сколько и как часто он платит на дороге. Вообще, не в обиду гаишникам, последние делятся на четыре группы. Первая группа – махровые взяточники, вторая – осторожные взяточники, третья – трусливые или их еще называют принципиальные. Они всем говорят, как впрочем, и осторожные, что взяток не берут, что это им противно, но если кто-нибудь им тихонечко, так чтобы об этом знали только инспектор и водитель-нарушитель, засунет в карман бумажку, то гнев моментально сменяется милостью и тогда они с легкостью расстаются с водителем-взяткодателем, чуть ли не друзьями. Четвертая категория – управленцы. Они на дороге не стоят, но взятки все равно берут. И берут уже не только с водителей и пешеходов, а с граждан-посетителей, с участников ДТП, с самих гаишников, в конце-то концов. Ведь попавшийся за руку гаишник мог оступиться и взять неосознанно. И кто же, как ни управленец может и должен помочь в трудную минуту, советом, разумеется, не бесплатным, или реальной помощью, которая во много раз ценнее и запоминается на долгие-долгие годы.

Александр Васильевич не вписывался, как это ни странно, ни в одну из четырех категорий. К последней, особенно, его при всем желании нельзя было отнести. Однако гаишная система его не отторгала. А дело было в том, что Монзиков воплощал в себе одновременно характерные черты сразу первых трех категорий. Александр Васильевич, помимо всего прочего, был и неплохим психологом. Он прекрасно ориентировался – с кем можно говорить с матом, а с кем только матом, с кого можно брать деньгами, а с кого и валютой.

Известно, что во все времена брали и берут все гаишники! Но, что удивительно, на Монзикова никто не обижался (сильно!), а если и обижались, то обида быстро сменялась апатией к инспектору и его действиям.

Нельзя сказать, чтобы Монзиков был дебилом или олигофреном, но какая-то ущербность в его лице и жестах бросалась в глаза с первых же секунд знакомства. Люди, общавшиеся с Александром Васильевичем более 10 минут, об этом забывали, но тяжелый осадок от контакта с Монзиковым оставался надолго.

Поступки, слова Монзикова подробному анализу никогда не подвергались, т. к. они, с одной стороны, были алогичны, с другой – кандибоберны. Сам термин, если можно так выразиться, кандибо-берный – означает что-то такое, от чего некоторые люди приходят в легкое замешательство, другие испытывают слабое влечение, а иные впадают в уныние, иногда заканчивающееся легкой прострацией. В толковом словаре Даля данное понятие отсутствует. Да это и понятно. Монзиков родился, когда Даля уже и в помине не было. Кстати, Петрович – специалист по бачкам и унитазам – любит называть кандибоберными неправильной формы гайки и разбавленную водку.

Трамвайная история

Be not surprised human nonsense. It has no borders.

Each people has heroes.

Что это значит по-русски – не знаю, но на английском – звучит красиво!

Однажды, Александр Васильевич, стоя на посту, понял, что даже у профессионалов его класса бывают серьезные упущения в работе. Оказывается, штрафовать ведь можно и водителей автобусов, троллейбусов, трамваев. Когда «горит» маршрут и водитель опаздывает на кольцо к диспетчеру, то он с радостью отдаст без квитанции свои кровные рубли. А как же иначе. Пассажиры нервничают, квартальная премия может накрыться. И все только из-за того, что пожалел несколько рубликов инспектору.

В таких ситуациях платят все, не вдаваясь в подробности и причины остановки.

Однажды, «работая по скорости» в паре с Кепкиным на прямом, как стрела, пустынном и широком проспекте, Монзиков получил по рации сообщение о том, что водитель белых жигулей проехал мимо Кепкина со скоростью 95 км/ч. Перепутать жигуленка было просто невозможно, т. к. было субботнее утро и машин – кот наплакал. Монзиков решительно вышел к трамвайным путям и остановил двухвагонный трамвай, только что повернувший с соседней улицы. Молоденькая девчушка с удивлением смотрела на инспектора ГАИ, который, раздраженно махая жезлом, что-то невнятно кричал. Минут через 7-8 девчушка поняла, что надо дать документы. Взяв в руки водительское удостоверение и путевой лист, Монзиков решительно направился через дорогу к стоявшей в соседнем скверике скамейке. Плюхнувшись на планшетку, он стал воровато оглядываться по сторонам, безуспешно ища планшетку, на которой сидел. Из трамвая с шумом выходили женщины и пенсионеры, которые нещадно материли мэра, президента, демократов и, естественно, молоденькую «водилу».

Накинув плащ, девчушка подбежала к инспектору.

– Товарищ капитан, что же Вы делаете, а? Ведь я так не то, что опоздаю, с маршрута сойду! Ведь пробка ж будет. Вы…

– Тыыы… Тихо! Ну-ка сядь! – Монзиков сурово глядел на стоявшую в полной растерянности девчушку, у которой начинали трястись руки и губы.

– Сейчас, вот, мы, это, составим протокол и, это! Понимаешь мою мысль? – Монзиков наконец-то нашел планшетку.

Вынув мятую бумажку, сложенную вчетверо, инспектор с кривой усмешкой взглянул на кусавшую губы девчушку, которая пыталась понять причину негодования инспектора.

Она бы и рада была ответить на вопросы гаишника, да не могла. Ей почему-то вспомнилась мать жены ее брата, которая 30 лет отработала в должности инженера в одном из оборонных НИИ. Пикантность истории была в том, что с образованием 10 классов инженер за 30 лет не сменил ни стула, ни кабинета, ни большой фаянсовой кружки, из которой раз по 10 в день она гоняла чаи. Манера разговора была точь-в-точь как у инспектора ГАИ – набор слов, звуков и жестов.

Неожиданно на помощь пришел сам гаишник.

– Ты что же, это, летаешь, понимаешь ли, по городу? Стольник! А?

– Как стольник, за что? – глаза у девчушки расширились до бутылочных донышек. Если бы не было ветра, то даже глухой мог бы услышать частое хлопанье ресниц. Удивлению не было предела.

– Это, как это? – вместо слов девица испускала невнятные звуки.

– Ладно, ваньку-то ломать. Лучше скажи, как тебе больше нравится штраф платить: на месте или по протоколу? Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков силился найти год рождения в правах.

– А штраф-то за что? – с изумлением промямлила водитель трамвая.

– Так ведь стольник у тебя, понимаешь мою мысль? Догнала?

– Да нет у меня таких денег, да и не пойму я, почему вдруг сразу стольник?

– Ты, что же это, издеваешься, понимаешь ли, а? Ты знаешь, что я могу? Лучше, давай по-хорошему, иначе будет по-плохому! Вот послушай-ка, чего сейчас будет, – и Монзиков стал запрашивать Кепкина по радиостанции.

– Семь сорок один! Семь сорок один, я семь сорок один-а. Прием. Как слышишь меня, прием? – Монзиков запрашивал Кепкина, сидевшего в патрульном жигуленке с прибором контроля скорости «Барьер-2» и передававшего в обе стороны движения нарушителей скоростного режима.

– На приеме семь сорок один. Семь сорок один-а, что хотел? – спросил Кепкин – победитель городского конкурса «Самый ленивый инспектор ГАИ».

– Семь сорок один, повтори нарушение.

– Девяносто пять.

– Принял. Ну что, теперь поняла, что дело – шварк? – Монзиков сочувственно посмотрел на водителя трамвая.

– Так ведь трамваи не летают!? – девчушка уже с легким удивлением взглянула на гаишника.

– В том-то и дело! Я правильно говорю, а? – обрадовался Монзиков. – Я же тебе тоже самое говорю, понимаешь мою мысль, а?

– Не-ет… – уже перестав трястись, нерешительно ответила девушка.

– Что нет? Ты ехала? Ты или где?

– Я ехала…

– Ты слышала, как семь сорок один повторил твое нарушение?

– Мое? Какое нарушение?

– Семь сорок один! Семь сорок один, я семь сорок один-а. Прием. Как слышишь меня, прием!? – Монзиков опять запрашивал по рации Кепкина.

– На приеме семь сорок один. Семь сорок один-а, что хотел? – спросил Кепкин.

– Семь сорок один, повтори нарушение.

– Девяносто пять.

– Принял. Ну что, опять не въехала или как? – Монзиков внимательно разглядывал водителя трамвая.

Из оцепенения девушку вывели гудки стоявших в очереди трамваев и теперь уже вереницы легковушек, которые ждали закрытия дверей трамваев, а их было более десятка. Пассажиры то выходили, то входили, не понимая причины остановки. Времени было 11 часов дня. Горели, как обычно, фонари на столбах. Свет на улице был. А трамваи и троллейбусы стояли вереницей. Чудеса, да?!

– Что ж ты делаешь, а? Посмотри, какую пробку организовала. Это просто здорово, что мы с тобой беседуем на скамейке, а то народ бы тебя побил, ха-ха! – Монзиков теперь искал сигареты.

– Товарищ инспектор! А что трамваи теперь летают со скоростью 95 км/ч?

– Ну, ты же сама слышала, как семь сорок один назвал твою скорость? Или как? – Монзиков сильно затянулся сигаретным дымом.

– А кто такой семь сорок один?

– Семь сорок один – это семь сорок один! Ты, вот что, давай кончай! Понимаешь мою мысль, а? Короче, будем платить или как?

– Хорошо. А где этот семь сорок один? – уже решительно спросила водитель злополучного трамвая.

– Что значит этот? – Монзиков даже попытался выпрямиться на скамейке и сделать что-нибудь значительное, что могло бы напугать нерадивую бабенку. – Это он мне – семь сорок один, а тебе, дура – товарищ инспектор. Поняла?

– Ну, это еще надо посмотреть кто из нас дура?!

– А чего тут смотреть? И так ясно, что ты и есть дура, причем круглая! Тут кроме тебя больше дур нет! Догнала? – и Монзиков снисходительно посмотрел на девчушку.

Рация у Монзикова все время пищала. Это пытались с ним связаться семь сорок один, 366 и «Север» – центральная радиостанция. 366 – командир взвода, где работал Монзиков, сорвался со своей точки и поехал выполнять указания «Севера» – рассосредотачивать пробку, которая могла войти в книгу рекордов Гиннеса. Из-за того, что подъехать к несчастному трамваю с обеих сторон было невозможно – плотно стоял транспорт, 366 истошно запрашивал семь сорок один-а, который в полемике уже ничего не слышал.

Жильцы в недоумении вылезали на балконы, пытаясь увидеть хоть что-нибудь. Ведь уже несколько лет в городе не было брежневских демонстраций, а тут, в субботний день – ни то авария, ни то опять демократы или коммунисты… А может, это – война?

– Ну что, рыбонька, не надоело тебе пререкаться? Лучше заплати и поедешь себе спокойно. Понимаешь мою мысль, а?

– У тебя голова или что? Или в ГАИ все такие? – с сожалением, уже без злобы спросила водитель трамвая.

– Хм, а ты как думаешь, а?

– Думаю, что Новый Год досрочно наступил и передо мной сидит клоун. Или Олейников со Стояновым прикалываются для Городка. Других версий нет. Но то, что ты не мент – это уж точно. Надо же, а я-то дурочка, даже испугалась. Молодец! – и она решительно попыталась вернуть свои документы. Но как только она слегка наклонилась и протянула руку за правами, раздался истошный крик.

– Ну-ка фу! Не мацать![7] – и Монзиков вскочил со скамейки, пытаясь принять единственно правильное решение: то ли достать табельное оружие, то ли ударить жезлом по голове, то ли…

– А-а-а-а! – заверещала девица.

На крик быстро сбежалась толпа. И, как это часто бывает, появились свидетели, очевидцы, которые видели, как водитель трамвая, пьяная в дымину, сбила девочку и пыталась скрыться, но доблестный милиционер ее догнал и…

Другие, их было не много, но, тем не менее, они были, рассказывали, что девица эта – воровка из соседнего магазина, которая пыталась спастись бегством через сквер, но на свою беду «нарвалась» на блюстителя порядка.

Однако большинство зевак придерживались мнения, что наглый гаишник пристал к красивой девушке и издевается над ней, а она, бедняжка, не может от оборотня вырваться и ей просто нужна помощь. Гул и гвалт нарастали с каждой минутой, грозя перерасти в гигантскую драку, благо в 100 метрах от Монзикова стояло 12-этажное общежитие завода им. Власова, из которого выбегали в основном крепкие парни и протискивались сквозь толпу к незадачливой девице.

Монзиков уже не мог встать, т. к. у него на коленях сидела несчастная девчушка, которую он не то держал, не то обнимал, а толпа грозила смять, растоптать на своем пути эту «сладкую парочку» и слиться воедино. Однако, когда девушка, на которую напирала толпа, упала на колени к Монзикову, то она дико вскрикнула и попыталась врезать по отвратительной роже похотливого капитана. Но степени свободы для активных действий у нее не было. Боль была адской от жезла и планшета, на которые плюхнулась бедняжка. Вне всякого сомнения, это было что угодно, только не мужское достоинство. Но что бы это ни было, а боль была такой сильной, что, в конце концов, она потеряла сознание. Монзиков, уже запустивший под ее плащ руку, нащупал несколько бумажек, из которых одна была червонцем.

– Ну вот, наконец-то! – раздался радостный крик. Монзиков тотчас ссадил девушку с жезла и передал ее толпе, которая, почему-то вдруг, начала приходить в себя. Правда, разогнуться она не могла, тело болело, голова кружилась. Но самое страшное – на плаще появилось обильное кровяное пятно, увеличивавшееся в размере с каждой секундой. Да и у Монзикова на планшетке, белом конце жезла и плаще тоже были следы крови.

Монзиков в левой руке держал документы, в правой – злополучную десятку. На правой руке, на резинке отчаянно болтался из стороны в сторону окровавленный жезл. Девушка истошно стонала. И вдруг какая-то женщина пискляво прокричала: «Люди добрые! Да вы только посмотрите! Да что же это такое!? Среди бела дня, в форме, на глазах у всех этот мент поганый трахнул такую молоденькую, такую…!». И толпа сомкнулась.

Через три минуты, подоспевшие на крик омоновцы волокли окровавленное тело растерзанного толпой, стонущего и тихо, но отчаянно матерившегося, Монзикова. О, чудо – пробка рассосалась, народ рассеялся. Через каких-то 10 – 15 минут окна и балконы близлежащих домов уже были пусты, в скверике опять никого не было, по проспекту одиноко пролетали легковушки. И только изуродованные кусты, сломанные три скамейки и человек 40 милиционеров – указывало на то, что что-то здесь все-таки было.

Никаких протоколов, никаких свидетелей на месте происшествия не было и в помине. Скорая помощь увезла Монзикова в третью городскую больницу. Водитель трамвая, высадив пассажиров, с неимоверной болью поехала в парк.

Под капельницей Монзиков пролежал четыре дня. Условия содержания были не ахти. Но, минимальный уход, относительная чистота и тишина, подобие внимания и даже сочувствия уловить можно было без труда. Монзикова из приемного покоя принесли на носилках подвыпившие санитары. Поскольку никаких вещей при полностью загипсованном и перебинтованном бесчувственном капитане не было, то ни родственники, ни сослуживцы его долго не могли найти. Сначала санитары поставили носилки с загипсованным Монзиковым около кучи грязного белья, которое должно было отправиться в прачечную и ждало своей очереди вторую неделю. Проходившие мимо двое – инвалиды-алкоголики – случайно зацепили костылем простынь с грязной кучи белья. Совершенно случайно эта грязная тряпка накрыла Монзикова с головы до ног.

Тем временем санитары, найдя свободную койку в палате, вернулись за носилками. Обнаружив пропажу носилок и сымитировав поиски, полупьяные санитары, безбожно матерясь и чертыхаясь, отправились в столовую, которая была этажом выше.

– Ты только подумай, этого говнюка мы тащили, надрывались, а он взял, да и убег! Паскуда!

– Наверное, в женское отделение. На баб потянуло, чтоб его…!

– Слушай, после обеда давай ему вломим, а? Чтоб не издевался над нами! Надо, обязательно надо! Ему же лучше будет. Потом, если выживет, спасибо скажет, что дурь из его поганой башки вышибли!

Монзиков, на секунду придя в сознание, услышал только концовку разговора и моментально потерял сознание. Крикнуть он не мог – челюсть была сломана. Практиканты-второкурсники впервые в своей жизни наложили ему на челюсть гипс. Поскольку гипса было много, а опыта не было никакого, то уже с расстояния 1-1,5 м то, что раньше, еще утром называлось головой, походило на развороченную австралийскую канализационную трубу. Дело в том, что в Австралии в предместьях Аделаиды обнаружены большие залежи гипса. Аборигены, ведущие свободный образ жизни и добывающие корм на пропитание, в последние десятилетия стали сгоняться, как индейцы, в резервации. Умельцы из их числа стали из гипса лепить трубы, которые, в большинстве случаев, были странной, иногда даже чрезмерно изогнутой формы. Когда гипсовали и бинтовали Монзикова, то никто не мог понять, почему, как только капитан приходил в сознание, так сразу же он свои руки прятал в обнаженную мошонку и похотливо изгибался. Медики с многолетним опытом не смогли понять первопричины, хотя она лежала на поверхности. Дело в том, что в левой руке по-прежнему была зажата злополучная десятка, которая являлась уже по праву «компенсацией» Монзикова за полученный им моральный и материальный ущерб.

После больничного обеда санитары, вконец окосевшие, так и не нашли ни носилок, ни Монзикова, которого еще бы чуть-чуть и увезли в прачечную. Ему крупно повезло. Проходившая мимо медсестра, обронила медицинскую карту с историей болезни 75-летней старухи – Диасомидзе Сулико Акакиевны. Шедшая следом практикантка, поднимая разбросанные по полу бумаги, увидела нечто сопевшее и хрюкавшее, стонущее и шипящее на носилках. Через 5 минут Диасомидзе Сулико Акакиевна – она же Монзиков Александр Васильевич – лежала в 14-местной женской палате для старух, которым было далеко за 70. Бедняги стояли одной ногой в могиле, другой в морге. Они вовсе не догадывались, что случайно задержались на этом свете, где уже были даже не гостями, а так, просто прохожими. К таким пациентам в России обычно применяется клизма, пурген и димедрол. Клизму ставят тем, на кого не действует пурген, но кто, еще хотя бы дышит. Димедрол дают в качестве снотворного активистам, т. е. стонущим, плачущим и требующим лечения старухам.

Лица у Монзикова не было, зато была история болезни и диагноз – перитональный аппендицит, то есть то, с чем не то чтобы долго, а и пару дней не живут.

Грузинские «параметры», гипс и непонятные звуки, исходившие из маленького отверстия в гипсовой трубе, постоянно плачущие глаза – вызывали жалость у медперсонала. Два дня Монзикова пичкали димедролом и клизмой при всем притом, что из еды ему давали капельницу с физиологическим раствором и… димедрол.

Монзиков был не промах. Почуяв опасность еще в приемном покое, Александр Васильевич начал грызть сломанными челюстями гипс. От плача и слюноиспускания на четвертые сутки удалось случайно зашедшую медсестру басом послать на три буквы. Началась паника. К вечеру четвертых суток Монзиков лежал в трехместной палате для выздоравливающих мужчин. Одно только настораживало – никто не приходил навестить больного.

В ту несчастную субботу, когда произошла эта история с исчезновением больного с носилками, бабка – Диасомидзе Сулико Акакиевна – все-таки скончалась, не приходя в сознание. Т. к. документов на нее не было, то валявшаяся рядом с ней история болезни Монзикова была положена в ящик, где хранились дела умерших. Родственников старуха в городе не имела, в больнице оказалась случайно – ее сняли с поезда, следовавшего из солнечной Грузии в Мурманскую область. Вскрытия никто не делал. На ее кремацию и похороны ушло 2 дня.

Водитель трамвая, добравшись «на автопилоте» до трамвайного парка, рассказав о случившемся подругам, через 40 минут давала показания следователю о том, как её изнасиловал гаишник. Руководство ГАИ о гибели инспектора Монзикова проинформировало не только Главк, но и Министерство МВД, откуда пришла телеграмма следующего содержания:

Начальнику ГУВД

генерал-майору милиции

Васильеву Г.П.

Подготовить наградные документы трехдневный срок отправки спецсвязью присвоения медали отвагу посмертно капитану милиции Монзикову.

Министр МВД

генерал армии С.В. Синица

Совпало, что когда из реанимации Монзикова перевели в обычную палату, а руководство батальона, где служил Александр Васильевич, получило свидетельство о его смерти, медаль ехала спецсвязью для вручения семье милиционера, геройски погибшего на своем посту.

Однако из 27 отделения милиции старший оперуполномоченный Уходько с гр. Павловой Н.В. – заявительницей – явились на опознание Монзикова только в воскресенье, когда тело старухи было уже кремировано. Узнав о скоропостижной смерти, уголовное дело даже не было возбуждено.

На пятые сутки своего пребывания Монзиков дал знать своей семье о случившемся через соседа по палате, которого выписывали после трехмесячного пребывания в травматологическом отделении больницы. Домочадцы, получив столь радостное известие, отреагировали на новость своеобразно. Быстро оформив необходимые документы, жена Монзикова получила крупные по тем временам деньги, затем навестила мужа и лишь, когда его выписывали, сообщила на работу о том, что муж ее жив и находится на излечении в городской больнице. Она также обратилась с небольшой просьбой – прислать транспорт для доставки супруга домой.

Медаль ждала героя. Но получить ее Монзиков не мог, т. к. везде говорилось о награждении посмертно. Какой-то шутник из отдела кадров ГАИ то ли спьяну, то ли с горя взял да и приписал перед посмертно не. Да так удачно, что кто смотрел, так и не мог ничего заметить.

От многомесячного лежания и постоянного клизмирования фигура у Монзикова обабилась. Появились вертлявость и… одышка. Зубов, правда, прибавилось. Взамен 5 выбитым удалось вставить сразу 11, и теперь общее число с родными зубами равнялось 18.

Авторитет Монзикова был на такой высоте, что отцы-командиры даже начали побаиваться его. А не станет ли он вместо одного из них?

Предлагать уйти на пенсию было, мягко говоря, не серьезно, т. к. во-первых, Монзиков заканчивал Высшую школу милиции, во-вторых, у него немного не дотягивало до пенсии, и, в-третьих, на нем все заживало как на собаке и он реально мог работать на дороге. В ГАИ всегда была нехватка личного состава, особенно на низовые должности, хотя желающих было хоть отбавляй. Одних привлекала романтика, других жажда наживы, а третьим надо было просто «отмазаться» от армии. Других, сколь значимых побудительных мотивов для вновь поступавших на службу в ГАИ просто не было.

И руководство затаилось, заняло выжидательную позицию.

А тем временем…

На медкомиссии

And among doctors there are full idiots

Эту историю следовало бы рассказать гораздо раньше, а может быть и вообще не рассказывать, поскольку её и так все знают. Как-то раз, в пивной, летом, приняв на грудь 7 или 8 кружечек пива, я рассказал историю, приключившуюся с Монзиковым Александром Васильевичем, который только-только устраивался на службу в ГАИ. Как и других кандидатов на службу его отправили на медкомиссию.

Председателем медкомиссии, а правильнее – окружной военно-врачебной комиссии (!) – был щупленький, маленького роста, молодой, но уже достаточно лысый капитан, который чем-то смахивал на постаревшего мальчиша-плохиша. Глядя на председателя, невольно возникала ассоциация с гестаповцами-неудачниками, которые никогда не бывали на фронте, никогда не работали в лагерях, которые всегда мечтали о сногсшибательной карьере и успехе в амурных делах и которые ничего не могли сделать путного, кроме как где-нибудь, кому-нибудь капитально насрать. У таких людей, как правило, бывает слащавая, приторная улыбка, вкрадчивый голос, утонченные черты лица. Они любят показать свою значимость и оригинальность, делая изо всего фарс.

Александр Николаевич – так, а может быть и не совсем так, точно не помню, звали председателя, собрал в своем маленьком кабинете всех кандидатов-гаишников и сказал, что после того, как все они пройдут специалистов – венерологов, окулистов, эндокринологов и пр. им предстоит тестирование, которое однозначно определит их умственные способности и позволит врачам, т. е. ему, разумеется, дать кадровикам рекомендации по целесообразности использования их в должностях, которые значатся в направлениях на ОВВК.

– А скоко стоит положительный ответ по тестированию? – Монзиков сначала сказал, а уж только потом подумал и добавил – это как всегда или тоже, того…?

– Чего того? Вы, голубчик, выбирайте, пожалуйста, выражения! И без намеков! Ясно? А то я Вас быстренько отсею, понятно? – капитан картинно насупился, внимательно, неспешно окинул пристальным взором стоявших уже только в одних трусах будущих гаишников, которые, почему-то все, как один, скрестили руки возле своих достоинств и то и дело переминались с ноги на ногу.

– Да я же только того! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков криво улыбнулся и зачем-то вдруг щелкнул себя по шее, как это обычно делают алкаши, приглашая собутыльника на вино-водочную дискуссию.

Александр Николаевич не долго думая, подошел к Монзикову, быстро достал из нагрудного кармана своего белоснежного медицинского халата молоточек, которым пользуются невропатологи, и молниеносно нанес прицельно точный удар по лбу Александра Васильевича.

– Ты чё? Оборзел, да? – Монзиков раскрыл рот от удивления и стал бешено моргать своими широко раскрытыми глазенками.

– Будешь знать, как пургу гнать! – громко и четко, отделяя каждое слово одно от другого, произнес председатель.

И когда Монзиков хотел, было почесать место удара, т. е. свой лобешник, то он получил быстрый, короткий и сильно расслабивший его удар по пикантному месту все тем же молоточком.

Уже в коридоре один из гаишников, который, видимо, в детстве много читал, т. к. у него были очки-окуляры и ярко выраженное косоглазие, заметил сходство председателя с Джери Фином – героем романов Марти Ларни.

Ожидание тестирования было длительным. В душном и пыльном закутке, куда согнали всех будущих гаишников, слабо мерцала 25-ватная лампочка, которую с довоенных времен никто ни разу не мыл и не протирал. По стенке, напротив Монзикова, ползал здоровенный, усатый таракан, который то и дело срывался вниз. Каждый раз его пытались поймать и раздавить, но толи он был слишком шустрым, толи не было реакции у потенциальных гаишников, толи просто не везло, но только каждый раз, как мужики кидались на таракана, кто-то из гаишников с грохотом падал, после чего раздавался трехэтажный мат перемат.

– Молодые люди, нельзя ли потише?! – Председатель высовывал полголовы в районе дверной ручки и делал вкрадчивым голосом, томившимся в ожидании гаишникам, замечание.

– А чего они того? – лепетали ребята, всё ещё пытавшиеся хотя бы ногой раздавить вредного таракана.

– Да будет вам баловать! Лучше бы готовились к тестированию! – и председатель лукаво подмигивал Монзикову, который был более остальных суетлив и взволнован неудачной борьбой с тараканом.

Часам к 16 к председателю зашли две тетки. Одной было лет 45, другой – между 30 и 70. Возраст определить было невозможно, т. к. по фигуре она тянула на все 100, а по голосу – она должна была бы ещё быть школьницей. Обе нещадно курили. После 15-минутного междусобойчика медики, похихикивая, с беломоринами в зубах, вышли к гаишникам и попросили их проследовать за ними в психофизическую лабораторию, которая располагалась в соседнем здании. Уже на улице председатель вдруг заметил, что лучше бы было мужикам одеться.

– Возьмите-ка свои вещи и подходите к кабинету номер 1, – Председатель показал рукой на обитую ржавым железом дверь одноэтажного барака, имевшее разительное сходство с трансформаторной будкой.

– А это где? – спросил Монзиков у председателя, искренне полагая, что его любознательность будет воспринята хотя бы с должным вниманием.

– Не умничай, умник! Лучше беги за своими манатками! – дерзко ответила молодая медичка.

Через 10 минут к бараку стали подходить взволнованные предстоявшим тестированием гаишники. Они были в обуви, но по-прежнему в одних трусах. Вещи держали в руках.

Когда все были в сборе и, когда от холода тело покрылось мурашками, Монзиков решил ускорить процесс и постучал в дверь кабинета номер 1.

– Ну! – как-то слишком приветливо ответил Александр Николаевич. За большим столом восседал председатель, по бокам на маленьком от него расстоянии примостились медички. – Заходите, пожалуйста. Только прошу всех одеться. Ведь не май месяц?! Ха-ха!

– Так команды же не было? – удивленно пролепетал двухметровый громила.

Все 17 человек быстро оделись. Посадочных мест было много. Но все, почему-то, расселись за последние столы. Видимо, срабатывал так называемый «школьный» рефлекс, когда первые ряды не заполняются. Кстати, подобная картина достаточно типична на всех служебных совещаниях во всех без исключения правоохранительных органах, где не пряники раздают, и где могут спустить три шкуры с ни в чем не повинного козла отпущения. Был бы только сам козел, а повод – всегда найдется.

– Товарищи! Пожалуйста, пересядьте поближе. – Председатель старался не волноваться, но видно было, что это ему дается с трудом. – За один стол садиться по одному. Понятно?

– Понятно, понятно! – хором ответили наспех одетые, еще дрожавшие от холода гаишники.

Через пару минут первые два ряда были забиты. За каждым столом сидело 3-4 амбала. Середина и галерка были свободны.

– Так, я не понял, вы что, а? Вы должны все сесть по одному за стол! – Председатель стал помогать рассаживаться по одиночке гаишникам, которые явно нервничали.

После того, как все расселись по своим местам, медички достали пять коробок и стали ходить по рядам, раздавая каждому деревянный брусок с отверстиями различного профиля и деревянные стержни различного сечения. Отверстий и стержней было соответственно 6. Были профили: треугольник, квадрат, прямоугольник, круг, овал и пятигранник.

– Друзья! – Председатель сделал маленькую паузу, внимательно обведя взглядом весь зал. – Записывать ничего не надо!

– А это что за хренотень? – на этот раз Монзиков молчал. Зато его сосед проявлял повышенное беспокойство, т. к. тестирование проходил вторично – с первого он был удален за то, что не уложился в норматив по времени.

– У каждого из вас на столе лежат стержни и специальная обойма, куда за 5 минут вы должны будете по команде вставить стержни. Понятно? – Председатель внимательно посмотрел на двухметрового амбала, который пытался найти обойму среди шести стержней.

– Вот, нашел! Вот она, колодка… – радостно заметил Монзиков, поднимая вверх деревянный брусок с семью отверстиями. – Только не могу понять, а почему здесь семь отверстий, а стержней только 6?

– Пожалуйста, не задавайте вопросов раньше времени. Лучше приготовьтесь к тестированию, которое мы начнем после третьего короткого свистка. – Председатель достал из того же кармана свой молоток, в рукоятке которого был сделан свисток.

После того, как прозвучали три коротких свистка, раздался длинный, противный и громкий четвертый свисток.

– Стоп, стоп, стоп! Так не годится! Я же сказал, что тестирование длится пять минут и начинается только после третьего короткого свистка! Вынимайте, пожалуйста, кто успел вставить, и будем заново начинать. – Председатель приготовился к подаче команды.

– А чего вынимать-то? Еще ничего и не вставили. Сами-то, небось, не можете, вот и даете воткнуть другим…

По залу прокатился легкий хохот. Одна из медичек прохаживалась по рядам, другая – наблюдала из-за стола, где лежал список всех 17 испытуемых.

Лишь с третьего захода пошло тестирование. Затем после длинного свистка председатель сделал объявление.

– Пожалуйста, напишите свои ФИО на листочке, который у каждого лежит на столе и выйдите в коридор. – Председатель хотел было повернуться спиной к гаишникам и пройти к столу, но вдруг добавил, – Да, будете выходить, ничего с собой не берите! А то потом не шесть, а пять будет стержней.

– А у меня на столе два листочка. Мне на каждом писать своё ФИО? – Монзиков изобразил удивленное лицо.

– Нет, можно только на одном, – ответил председатель.

– А на каком из них писать? – Монзиков поднял оба листочка и достаточно артистично показал их Александру Николаевичу.

– На том, который слева! – председатель начинал явно нервничать.

– На этом? – Монзиков поднял выше правую руку.

– Ну, хорошо, на этом! – Александр Николаевич злобно посмотрел на Монзикова.

– Так это же правая рука? – Не унимался Монзиков.

– Да какая разница? – Председатель вдруг яростно зашипел.

– Разница, разница… Зачем же тогда писать и, это, тестироваться?

– Молчать!!! – Председателя всего трясло. В зале воцарилась гробовая тишина.

– Ну, ладно, раз нет никакой разницы, тогда я своё ФИО напишу на обоих листочках, ладно? – и Монзиков не спеша, вывел свою фамилию на обоих листочках.

Не прошло и 10 секунд, как один за другим стали возвращаться на свои места будущие гаишники, чтобы, как и Монзиков, надписать оставшиеся чистые листочки. Те, у которых был только один листок на столе, стали, зачем-то, разрывать его на две части. Медики молча смотрели на всё это, не зная даже что сказать.

Наконец, председатель через полчаса пригласил всех зайти в зал. Гаишники долго не решались, переминались с ноги на ногу, пока первым не зашел Монзиков. Остальные ринулись за ним. В дверях образовался затор. И только окрик Александра Николаевича возымел должный результат. Через 5 секунд все расселись по своим местам.

– Товарищи! Прошу минуточку внимания. К сожалению, должен констатировать, что среди тестируемых нет ни одного, кто бы успешно справился с заданием. – Председатель после непродолжительной паузы и после того, как легкий ропот стих продолжил. Комиссия пришла к неутешительному выводу, что 10 из 17 человек – очень сильные ребята, но, увы, и очень глупые. А другие 7 – очень слабые, но настойчивые.

– Ну, и? – Только и смог выдавить из себя двухметровый амбал.

– Учитывая, что работать в ГАИ практически некому, да и это – стандартный результат для вашего брата, комиссия вынуждена признать всех ограниченно годными для работы в ГАИ.

– А вы обещали рассказать, почему стержней 6, а дырок – 7!? – Всё не унимался громила, который пытался во время своей речи хотя бы привстать. При этом он ковырял указательным пальцем правой руки в носу, яростно жуя жвачку.

– А ограниченно, это как? – следом задал вопрос Монзиков.

– Товарищи, уже время позднее. День рабочий у нас давно закончился. Давайте не будем пререкаться и примем информацию к сведению. Да? – Председатель миролюбиво посмотрел на присутствовавших гаишников.

– Ладно, заметано! – Почти так или близко к этому хором стали отвечать гаишники, поднимаясь со своих мест с ужасным шумом и медленно, что-то невнятное бубня себе под нос, выходя из зала.

Правда, говорят, что данная методика тестирования и до сих пор успешно применяется в ГИБДД, в ФСНП и в ФСБ.

Классное задержание

You try, try, and it turns out as always.

Монзиков сидел в столовой, до конца обеденного перерыва оставалось чуть более получаса и надо было как-то скоротать время, тем более что шел сильный дождь. Глядя в окно, капитан заметил двух мужиков лет 35-40, возившихся с дверцей девятки. Сразу же возникла мысль об угоне. А за пойманного угонщика автомобиля полагалась премия. А премия – это что? Это деньги! Правильно? Нет, не правильно. На премию за угонщика можно лишь пару раз сходить попить пиво с приятелем или обедать всю неделю бутербродами из дома, или… В общем, много чего можно сделать с премией. Почти столько же, сколько с дыркой от бублика.

Премия – это несколько месяцев спокойной работы без негласных проверок. Премия – это езда на служебной машине командира взвода. Да, а Вы думали? Премия – это….

А мужики так и мокли под дождем, пытаясь открыть дверцу девятки, которая казалась абсолютно новой. Не долго думая, Монзиков по рации связался с «Севером» – центральной радиостанцией управления ГАИ – и запросил направить в адрес все патрульные машины батальона и РГАИ, на территории которой происходило вскрытие автомашины.

Дежурный по РУВД, куда тоже позвонил Монзиков, купился на звание капитан милиции. Обычно капитаны – это уже маленькие начальнички или управленцы. Хотя в последнее время и майоры стоят на дороге, особенно в Москве или в Питере, но капитан – это… И дежурный взял да и направил патрульную машину к темно-вишневой девятке. За полчаса Монзиков сделал порядка 12 звонков и раз 20 выходил в эфир. Его материли все, кто слышал напрямую и кто не слышал – тоже, т. к. в момент работы «Севера» забивался весь радиоэфир.

Когда Монзиков наконец вышел из столовой и стал подходить к мужикам, возившимся с дверцей автомашины, он вдруг заметил, что другие дверцы открыты и забраться в автомобиль не представляло никакого труда. Более того, в замке зажигания торчали ключи. Чтобы рассеять окончательно сомнения Монзиков решил окликнуть одного из «угонщиков».

– Эй, мужик, глухой что ли? – крикнул Монзиков, глядя почему-то в сторону красивой женщины, проходившей мимо него.

– Эй, а ну стоять! К тебе обращаюсь, понял!? – Монзиков решительно направился к мужикам у девятки.

В тот же момент, проходивший рядом парень резко, рванул вперед и сшиб красавицу – прохожую, которая, упав, начала громко кричать. Монзиков достал свисток и, что было сил, дунул в него. Только что подъехавшая и еще не успевшая остановиться патрульная машина РУВД начала преследование паренька, которому бежать было некуда. Дом был длинным, подъезды – с другой стороны. Погоня длилась не более минуты.

Паренька скрутили, затащили в машину и вместе с запыхавшимся Монзиковым доставили в РУВД. При досмотре карманов был найден пистолет системы ТТ, 12 граммов гашиша и 700 фальшивых долларов США. Через 2,5 часа «общения» с двумя операми и Монзиковым было установлено, что в 13^00 паренек совершил разбойное нападение на гр. Тюлькина В.П., проживавшего в доме напротив столовой, убив при этом породистую овчарку. И если бы не страх и не этот козел капитан, то он спокойно бы ушел, как сделал это уже четыре раза.

У Монзикова все же хватило ума не говорить никому о том, что два мужика под дождем пытались вынуть ветку из дверного замка только что купленного ими автомобиля. Ветку засовывал Игорек – пятилетний сынишка одного из родных братьев, которые были навеселе после трехчасовой обмывки нового автомобиля. Никуда они ехать и не собирались, а просто ковырялись в замочной скважине из-за пьяного упрямства. Когда начался дождь, Игорек ушел с мамой домой, а мужики остались в машине. Водка дома кончилась и надо было дождаться окончания обеденного перерыва в магазине напротив.

Несмотря на поимку по горячим следам особо опасного рецидивиста, премия Монзикову не обломилась. Дело в том, что покинув свой пост, Монзиков не смог обеспечить беспрепятственного проезда начальника ГУВД, за что чуть-чуть не получил строгача. И выговор можно сказать уже был в кармане, но в последний момент зазвонил на столе у комбата телефон. Это был начальник отдела кадров РУВД, просивший отпустить Монзикова к нему на работу в уголовный розыск. Да, если бы звонок раздался чуть позже, то был бы выговор, т. е. действующее взыскание, а, значит, никакого перевода бы не было, а, значит, Монзиков продолжал бы работать в спецбатальоне ГАИ.

В Ижевск, на поезде…

Izhevsk – too city. There too there are people and there too do not love militiamen.

Этот рассказ мне запомнился особенно, т. к. я тоже по-пьяне часто либо в другой автобус сажусь, либо путаю дом, где прожил без малого 18 лет… И, что интересно, воспоминания моих пьяных казусов с годами становятся все острее и острее. Добавляются мелкие детали, на языке крутятся отдельные фразы, перед глазами то и дело возникают до боли знакомые лица.

Монзиков, вернувшись после очередной рабочей смены в свой родной батальон, был несколько озабочен известием от помощника дежурного Купцова, который не без ехидства сообщил, что его срочно хочет видеть комбат.

– Можно? – боязливо и как-то виновато спросил Монзиков, заглядывая в несуразно большой кабинет комбата.

– А, это ты, Александр Васильевич?! Давай, давай! Давно тебя ждем. Ну, как дела, а?

– Какие дела, товарищ майор? У меня никаких дел нет! Я ведь…

– Да ты погоди, погоди! Дела у всех есть. Правильно?

– Товарищ майор, да кто же это настучал Вам про меня? Если это та лахудра, которую я вчера….

– Да не волнуйся ты, не нервничай! – комбат миролюбиво похлопал Монзикова по плечу.

Монзикову было уже все равно. Холодный пот моментально прошиб его насквозь. Моргать и думать он уже не мог. Главное, как ему казалось, надо было дождаться развязки. Сейчас войдут и….

– Монзиков! Да ты что, оглох что ли? – комбат с нескрываемым раздражением пытался зажечь спичку, которая была уже использована и потому никак не загоралась. – Значит так, поедешь завтра с утра в кадры и получишь командировочное удостоверение, деньги и билеты в Ижевск.

– Как, Ижевск? Почему, Ижевск? Ведь я уже… Это самое, значит, как его…

– Не расстраивайся. Все нормально. Ты переходишь на работу в уголовный розыск. Вопрос уже решенный. Нам велено тебя откомандировать в трехдневный срок.

– А при чем тогда Ижевск?

– Ты что, дебил или где? – комбат уже с яростью смотрел на Монзикова, продолжая чиркать маленьким обгорелым огрызком спички по абсолютно лысому коробку.

– Где? – усиленно моргая и тяжело дыша, Монзиков тужился понять смысл услышанного.

– В п…е! В Ижевске находится центр повышения квалификации работников ГАИ. Пройдешь переподготовку, и будешь работать в угрозыске. Теперь понял?

– А зачем мне повышаться, если для угрозыска это на х… не надо? – Монзиков пытался понять: издеваются над ним или он действительно что-то пропустил мимо своих ушей.

– Интересно, а кого же нам еще посылать в Ижевск на 6 месяцев, если не тебя? Нормальные, гм… Короче, поедешь, отдохнешь. Водочки попьешь!? Да?

– Водочку я и здесь пью! – легко парировал Монзиков.

– Ладно, не умничай! – сказал комбат и сделал последнюю безуспешную попытку зажечь нечто, что еще пять минут назад называлось горелой спичкой. Бросив в сердцах сломанную спичку в дальний угол кабинета, комбат отчетливо громко произнес – А теперь свободен, как сопля в полете! Равняйсь! Сми-рно! Кру-гом! Шагом марш! Ать-два, ать-два!

Монзиков, выйдя из кабинета, решил, не откладывая в долгий ящик, сразу же заехать в кадры. Не сдавая жезла, свистка, радиостанции, нагрудного знака и всего остального, что всегда выдается в дежурной части для работы на линии, Монзиков быстрым шагом направился к дороге, где уже было безлюдно. На палке[8], т. е. автостопом за каких-нибудь 20-25 минут Монзиков доехал до ГорГАИ. Каково же было его удивление, когда он увидел, что все двери закрыты, свет в окнах не горел, машин у здания не было. Настроение резко понизилось, особенно когда он узнал у дежурного по ГАИ – который был час. А времени было 22^15.

На следующее утро, гладко выбрившись, сонно улыбаясь, Монзиков явился по привычке к 6^45 в ГорГАИ. Дождавшись открытия, вместе с толпой посетителей Александр Васильевич в 9^00 зашел в здание, а еще через 5 мин. сидел в кабинете инспектора отдела кадров Залядова. Залядов – 50-летний капитан с лисьей мордочкой – производил впечатление тяжелое, если не сказать удручающее. В свои 50 лет Залядов также, как и 30 лет тому назад конкретно ничем не занимался. Дежурным вопросом для любого ранга начальника у Залядова было: «Так куда сбегать-то?» Леша, так Залядова звали все, ходил в мятых, обосанных брюках, в нечищеных сапогах и в расстегнутом кителе. Залядов пил, как и все в ГАИ. Но если на других это хоть как-то отражалось, то по Леше нельзя было заметить: пил сегодня утром, или в обед, или утром и днем. Он и трезвый-то соображал туго. Мысль была пространна, а иногда и во все отсутствовала. В разговоре он захватывал всегда пальму первенства. Дело в том, что его нестандартное мышление, мягко говоря, и ответы невпопад настолько выбивали собеседника из колеи, что шок проходил не ранее, чем через 10 минут. Мысль у Залядова скакала с одной извилины на другую. Иногда, она в прыжке падала вниз, больно ударяя по седалищному нерву, и тогда на лице появлялась гримаса, подобная улыбке паралитика или алкаша, сидящего на унитазе в тщетной потуге что-либо выдавить из себя. Человек, который зачал Залядова, видимо, не мог представить всего того, что может вырасти и получиться из Алексея. Залядов последние 15 лет бессменной работы в кадрах курировал спорт и спецбатальон. Вошедшего Монзикова, Залядов узнал быстро. Оба были широко известны в милицейских кругах.

– А, Монзиков!? Заходи! – Залядов в левой руке держал огрызок карандаша, которым отчаянно ковырял в левом ухе, а в правой руке была телефонная трубка. Указательным пальцем правой руки Залядов крутил телефонный диск, левым локтем придерживал аппарат, одновременно ковыряя в ухе, настукивал ногами какую-то мелодию, глядел в окно и… радостно при этом приветствовал Монзикова.

– Алексей Маргеланович! Я слышал, Вы меня вызывали? Так я – это, явился! – Монзиков направился к стулу, чтобы упасть на него и расслабиться. Все равно ничего хорошего для себя он не ждал от беседы с кадрами.

– На, возьми. Давай, только быстро, понял!? – и Залядов протянул Монзикову маленький ключ.

– А это чего? – глаза Монзикова еще чуть-чуть и выскочили бы от удивления из орбит.

– Ты что, пьяный что ли? Бери и не выпендривайся, а я пока быстро! – Залядов бросил трубку на телефон, встал и с не вынутым огрызком карандаша в ухе направился к двери. Взявшись за ручку, он оглянулся и спросил, – Чего сидишь, а? Ну, давай-давай, быстро!

– Может, я – это? – в растерянности спросил Монзиков.

Залядов, задумавшись на секунду, решил отложить задуманное и, подойдя к Монзикову, отобрал у него ключ.

– Да, будь я на месте, так я бы! А тут, вот на тебе. И главное, что сразу! Сволочи, совсем не хотят работать!

– Не понял!? – Монзиков хотел, было еще что-то сказать, но не успел. Залядова понесло.

– Чего не понял? Ты посмотри вокруг-то! Видишь, как оно? И, скажу тебе по секрету, многие сейчас!!! – Залядов поднял вверх указательный палец правой руки и заговорщически посмотрел на потолок.

– Да? – только и спросил Монзиков.

– Да, брат, да! Ну да ладно, уж. Ежели оно того, так оно и конечно! – Залядов открыл ключиком ящик стола, за которым восседал Монзиков и достал здоровенную папку.

Через 25 минут Монзиков вышел от Залядова в полном смятении чувств, с командировочным удостоверением, ж/д билетом на Ижевск через Москву (?), хотя было прямое сообщение электричкой, и запиской в кассу для получения денег в неприемные часы. Уже вечером Монзиков выехал поездом в Москву, где надо было сделать пересадку на Казанском вокзале и сесть на 134-ый поезд Москва-Ижевск.

Удачно перейдя с одного вокзала на другой, Монзиков купил ящик пива, палку копченой колбасы, буханку хлеба, пакетик семечек, три больших соленых огурца, луковицу чеснока и два литровых пакета молока.

Придя на перрон и увидев два стоявших рядом состава, Монзиков решил никого не спрашивать и сесть в свой 14-ый вагон, слева. Слева был чистый состав, а справа – только что вышедший из Всемирной Мусорной Свалки. Монзиков, не долго думая, сел в тот, что почище. Проводник даже не спросила у него билета, т. к. Монзиков был еще трезв, с большой импортной сумкой и, самое главное, в милицейской форме.

Зайдя в 4-ое купе и увидев чьи-то вещи на своей верхней полке, Монзиков, не долго думая, стал сбрасывать их на пол. Далее, радостно отметив, что полка его пуста, он разделся до трусов и носков, закинул наверх свои вещи и сумку, а затем с отчаянными стонами сам залез на свою полку. За 2 минуты до отправления поезда в 4-ое купе зашли девушка с бабушкой и, увидев голого рыжего мужика в вонючих носках и черных семейных трусах, жадно допивавшего лежа на «девушкиной» полке 4-ую бутылку пива, обомлели. Бабка с внучкой стали собирать валявшиеся на полу вещи, а когда их собрали, то решили спросить у Монзикова, зачем он это сделал.

Монзиков уже открыл 5-ую бутылку и с жадностью жевал здоровенный шмат колбасы с хлебом, запивая пивом и издавая при этом ужасное чавканье и чмоканье.

– Если Вы со мной, то поедете внизу. Понимаете мою мысль? А? – одновременно раздался внутриутробный звук, донельзя похожий на извержение вулкана или рокот водопроводного крана, из которого вода давно не течет, а воздух все идет и идет.

– А Вы – наш попутчик? – спросила девушка и с растерянностью посмотрела на бабушку.

– Да, а ты как думала? Догнала? – и Монзиков залпом допил пятую бутылку прекрасного свежего пива.

Когда поезд тронулся, то всем стало ясно, что ночь будет бурной. Монзиков вдруг ясно представил, что пиво скоро кончится и, значит, надо будет где-то купить еще. Он также понял, что попутчицы его всю дорогу будут шушукаться между собой, и имитировать добропорядочных женщин, хотя наверняка у них полно еды, и они могли бы его не только угостить хоть чем-нибудь, но и покормить рыбой или мясом.

Женщины от пивных выхлопов и начавшихся испражнений Монзикова пали в такое уныние, что через каждые 5 минут поглядывали на часы, считая оставшиеся сутки, часы и минуты до прибытия поезда во Владивосток. Им было невдомек как мог один мужчина выпить за каких-то 3 часа пути ящик пива?! А что же будет тогда ночью? Интересно, неужели и он едет до Владивостока? Тогда это будет ужасно!

Когда пиво было выпито, колбаса съедена, Монзиков принялся за молоко. Теоретически, до захода в туалет нормального телосложения мужчина может за раз выпить 6 бутылок пива. Если же еще есть закусь, то, в принципе, можно 7-8. Монзиков выпил ящик! Это был не только рекорд для книги рекордов Гиннеса, но и самое что ни на есть чудо.

Если бы кто-нибудь спросил у Монзикова, зачем он столько пьет, то, может быть Александр Васильевич, попытавшись ответить на столь неожиданный вопрос, и не стал бы за раз выпивать ящик прекрасного свежего пива. Но никто его не спросил. Более того, никто и не мешал.

Через 5 часов в купе войти без противогаза было невозможно. Женщины, сидя в полуночной тишине в коридоре поезда, вдали от своего купе, тихо и часто вздыхая, смотрели с глубокой тоской в кромешную даль через грязные вагонные стекла. Они уже запутались в сложных вычислениях и просто, ни о чём не думая, грызли ногти на своих маленьких интеллигентных ручках.

А тем временем, Монзиков сладко спал на абсолютно мокром матраце, без подушки – она почти сразу упала вместе с одеялом и простыней вниз – в обнимку с двумя последними пустыми пивными бутылками. Алкоголь сразил грозу водителей и пешеходов наповал. Сил и возможности добежать или доползти до туалета у Монзикова не было уже через 8 бутылок. Все остальные бутылки Монзиков открывал, опустошал, скидывал вниз машинально. После того, как пиво кончилось, сознание на несколько минут вернулось и… были выпиты пакеты с молоком. А дальше наступил здоровый безмятежный сон. Монзиков и здесь поставил рекорд, проспав 31 час. Проснувшись среди бела дня от сильной боли в левом глазу – одна из бутылок горлышком давила то на нос, то на левый глаз, в зависимости от профиля дороги и скорости движения – Монзиков обнаружил пустое купе с разбросанными на полу его вещами, бутылками, простынями, одеялом, подушкой. Первой мыслью было ограбление. Видимо, пока он спал, зашли бандиты, изнасиловали женщин, всех ограбили и незаметно скрылись. Однако нижние полки были нетронутыми. Вещи попутчиц были на месте. Тогда что же это?

– А чё это Вы там сидите, а? – спросил Монзиков у женщин, дремавших в противоположном конце вагона, высунувшись в одних полуспущенных семейных трусах в коридор.

– А? Что? – с ужасом, отчаянием и… тоской негромко вскрикнули несчастные женщины.

Проводник вагона тоже провела бурную ночь. Она праздновала в соседнем вагоне чей-то день рождения. Обычно, на таких длинных маршрутах, когда состав идет более 6 суток, ничего серьезного не происходит, тем более что пройдено было менее ¼ пути. Когда женщины поднялись и робко направились к своему купе, им навстречу показался Монзиков. При виде Александра Васильевича, шедшего к дальнему от купе туалету, старуха потеряла сознание и рухнула на пол. Девушка громко вскрикнула.

Монзиков, в кирзовых сапогах, в трусах, с полотенцем на шее, с планшеткой через плечо тащил полную пустых бутылок сумку. При этом он отчаянно курил и мурлыкал какую-то мелодию. В планшетке были деньги, документы и… туалетные принадлежности.

Пройдя мимо упавшей старухи, Монзиков спросил: «Что, тоже нажралась? Ну, ничего! Сейчас купим пивка, и головка перестанет бо-бо!» После этих слов девушка со стоном рухнула на пол рядом с бабушкой.

– Да, ну и нравы!? Так нажраться, а? – и Монзиков, отчаянно качая головой, направился к туалету.

Из туалета он вышел только через час, собрав у дверей очередь из 10 человек. Дело в том, что тело его, почему-то сильно чесалось, и он принял, как ему тогда показалось, единственно правильное решение – помыться. Душа в туалете не было, а вот вода и мыло, как ни странно, были. Намыливание всего тела заняло не более 3 минут, а вот растирание, смывание заняли все остальное время. Два резервуара с водой – горячей и холодной – рассчитанные только на то, чтобы помыть руки, почистить зубы, но никак не рассчитанные на двукратное мытье тела, стирку носков и отмывание от рвоты сапог, быстро опорожнились. Сначала кончилась холодная, а затем и горячая вода. Когда воды в кране не стало, то Монзиков, насухо вытерев мыльные ноги рулоном туалетной бумаги, обмотавшись казенным полотенцем, которое было чуть более носового платка, держа в руках сапоги, мокрые трусы, сумку, с планшеткой через плечо, очумело улыбаясь, вышел из туалета и торжественно продефилировал к своему купе. Трижды падало полотенце. Очередь с ужасом провожала глазами Монзикова. Когда Монзиков вошел в купе, то, увидев женщин, собиравших свои вещи, Александр Васильевич, от радости широко раскинув руки, обнажив свой срам, воскликнул: «Ну, девчата, продолжим, а!?» Женщины, почему-то, опять упали в обморок. Монзиков, решив, что это у них от перепития, не стал их приводить в чувства, а быстро оделся, взял сумку, деньги и пошел искать пиво. А пиво он любил!

На станции поезд простоял 10 минут. Однако Монзикову потребовалось всего 7 минут, чтобы сдать пустые бутылки – свои и те, которые он нашел в тамбуре у туалета, узнать об отсутствии хоть какого-нибудь пива и купить четыре бутылки водки, колбасы, хлеба и соленых огурцов. Молока покупать он не стал, т. к. в животе и так была революция. Граждане с удивлением смотрели на нечто в полумилицейской форме, бегавшее по платформе с большой импортной сумкой. Монзиков, уезжая на 6 месяцев учебы в Ижевск, решил, что кроме формы из одежды брать ничего не надо. Поэтому, одет он был во все милицейское, только без погон. Погоны отскочили еще тогда, когда он раздевался в купе.

Монзиков, вбежав в свой вагон, столкнулся с проводницей. Ей было стыдно за то, что вагон следовал без нее более суток. Поэтому, увидев очумелого милиционера, она с дежурной улыбкой виновато спросила: – Чайку? Кофе?

– Хорошо бы! – только и ответил Монзиков.

– Сейчас или…

– Что? – перебил Монзиков.

– Сразу подавать или попозжее? – продолжала спрашивать проводница.

– Сразу, но с запасом. Понимаешь мою мысль, а? – и Монзиков пошел в свое купе.

Зайдя в купе, Монзиков с такой силой закрыл дверь, что бедные женщины очнулись, тем более, поезд в ту же секунду резко тронулся. Сверху на полулежащих женщин приветливо поглядывал Монзиков. Улыбаясь, он спросил:

– Ну, что? Трахнем по стаканчику?

– А-а-а! – раздался протяжный стон, и девушка упала в обморок. Бабуля смотрела то на внучку, то на Монзикова. Это длилось не долго, т. к. в дверь постучали, и Монзиков сказал, что это к нему. После этой фразы женщина лишилась чувств.

Проводница принесла четыре стакана горячего чая, но как только дверь открылась, то стаканы полетели на пол. От зловония, исходившего из купе, улыбка сменилась сначала испугом. Когда же проводница увидела два бесчувственных тела, то разум ее помутился. Глаза застлала густая пелена. Падая в обморок, она едва успела выставить вперед руки.

Теперь у Монзикова в купе было три женщины, и все они были без сознания. Однако Монзиков не растерялся. Проходившего мимо мальчика лет 13-14 Монзиков остановил и попросил помочь отнести проводницу в ее купе. Когда тело было перенесено, то к ним присоединился отец мальчика с соседом по купе. Эти двое быстро перенесли бабушку и внучку в тоже купе, где находилась проводница. Монзиков аккуратно, как только мог, сгреб в кучу под дверь соседнего купе сапогом осколки, подстаканники и начал перетаскивать грязное белье, матрац из своего купе в купе для проводников. Затем оттуда он взял чистый комплект белья. Примерно через 25 минут в купе к уже распившему одну бутылку водки Монзикову ворвались три женщины. Однако, увидев мужика в трусах и майке, лускавшего у окна семечки и курившего Беломор, они остановились как вкопанные.

– А, девчата? Заходите! – Монзиков в этот момент засунул левую руку в трусы и яростно чесал в паху. Толи мыло плохо вытер, толи недомыл?!

– Что? – спросила бабуля.

– Давай, давай! Не робей! – Монзиков сбросил шелуху от семечек со стола на пол и полез в сумку за колбасой и хлебом. Когда он начал наклоняться, его неожиданно вырвало. Рвота плеснула всем троим на ноги. Монзиков потерял сознание.

Очнулся Монзиков ближе к вечеру в гордом одиночестве. Кроме его вещей в купе ничего не было. Было впечатление, что купе готовилось к демонтажу. Убрано было все, даже занавески. Ярко горел верхний свет. Дверь была полуоткрыта. Поезд стоял на перегоне.

Монзиков, не долго думая, одел сапоги, фуражку и отправился в туалет по большой и малой нужде.

Войдя и закрывшись, он начал снимать трусы. В тот момент, когда Монзиков находился на унитазе, поезд резко тронулся, Александр Васильевич не удержался. Падая, он ударился виском о раковину и… потерял сознание. Пассажиры в течение 11 (!) часов пользовались только одним туалетом.

В то время, когда Монзиков находился в бессознательном состоянии, к нему в купе несколько раз заходила проводница, а затем и бригадир поезда. Началась паника. Вещи на месте, человека нет. На уши подняли всех. По радио несколько раз передавали объявление следующего содержания: «Уважаемые пассажиры! Пропал пассажир 14-ого вагона лет 35-40, одетый в черные семейные трусы, носки. Особые приметы: татуировки на руках, груди, спине и бедрах, несколько золотых зубов, волосы темно-рыжие, лысый, рыжие усы, пьяный. Всех, кто видел или знает о месте его нахождения, просим обратиться к бригадиру или любому проводнику поезда!»

После того, как пассажиры впервые услышали объявление, началась паника. Когда же вторично было объявлено тоже обращение, то все коридоры, туалеты и ресторан опустели. Двери купе были закрыты на блокираторы. Пассажиры, заходившие в поезд на новых станциях, с трудом попадали в свои купе. Когда же они узнавали о пропавшем голом, пьяном заключенном, то их охватывал животный страх. До полного страха нужна была какая-нибудь случайность. И она произошла. Несколько секунд по всему составу проносился сильный грохот, а затем пропал свет.

Дело в том, что было нелепое совпадение. Когда поезд вошел в тоннель, машинист случайно выключил общий свет. Свет погас, но этого никто из машинистов не заметил, т. к. в тоннеле было, естественно, темно. Когда 3-километровый тоннель кончился, свет опять появился. Но…

Пассажиры, оставшись в 19^00 без света, почувствовав неладное, стали действовать. Кое-кто решил, что поезд захвачен пропавшим ранее уголовником. Люди стали доставать колющие и режущие предметы. Как случилось, что никто не поранил друг друга – сказать трудно.

В тот момент, когда не стало света, люди отчаянно начали стучать и кричать. Монзиков очнулся в полной темноте, валяясь на полу. Он вдруг представил себе, что от натуги у него выскочили глаза из орбит, и он стал слепым. Ужас, страх, боль и отчаяние, жалость к себе и своей семье в одно мгновение пронзили Монзикова. Подняться с пола не было никаких сил. Затем, когда он, превозмогая боль и страдания встал на ноги, он интуитивно почувствовал, что только что стал инвалидом. Александр Васильевич лишился зрения, но слух и обоняние, осязание и разум еще были при нем. Он отчетливо слышал стуки и крики. В полном отчаянии Монзиков выскочил в коридор и стал пробираться в кромешной мгле к своему купе. Пройдя по коридору несколько метров, Монзиков зашел в открытое купе, залез на свою полку и… В тот момент, когда он лег на спину, дали свет. Люди весело закричали, стали поздравлять друг друга. А Монзиков – потерял сознание. Яркий свет, незнакомые вещи и чужие запахи сыграли злую шутку над ослабленным алкоголем Монзиковым. Однако через полчаса Монзиков очнулся от сильного женского крика. Кричала и билась в истерике пассажирка 7-ого купе, счастливый обладатель верхней полки, где безмятежно лежал в кирзовых сапогах дурно пахнущий, небритый Монзиков.

Монзиков, как ни странно, быстро сориентировался: слез с полки и молниеносно перебрался из 7-ого в свое 4-ое купе, где его поджидали два сержанта транспортной милиции. Визит Монзикова на них не произвел какого-либо сильного эффекта, т. к. они, сидя шестой час в купе, решили «приговорить» одну из трех монзиковских бутылок водки. Более того, когда они увидели Монзикова, то даже слегка обрадовались. Через 15 минут Монзиков, Костя и Витек распивали последнюю из монзиковских бутылок. Из закуски оставались только соль и семечки.

Во всем этом многое осталось неразгаданным. Даже сам Монзиков впоследствии так и не смог найти случившемуся какого-либо объяснения. А вопросы были один труднее другого.

Как Монзиков после всего случившегося сумел доехать до конечной станции – г. Владивосток?

Почему у Монзикова не только не пропали деньги и документы, но и добавилось еще 850 руб.?

Почему за все время пути Монзиков ни разу не поинтересовался ни маршрутом, ни станциями, ни временем прибытия и т. д.?

Откуда у Монзикова появилась раскладушка и детская коляска?

Когда поезд прибыл во Владивосток, то Витек и Костя помогли Монзикову выйти на платформу. Более того, Костя показал Александру Васильевичу ручные камеры хранения, куда были сданы его вещи.

А далее были сильные рукопожатия, объятия и мужские прощания.

Простившись, небритый, с недельной щетиной, в мятой и зловонной милицейской форме, без погон Монзиков направился искать ул. Урицкого, где находился центр повышения квалификации работников ГАИ.

Что удивительно, никто из милиционеров не знал, что на ул. Урицкого, которой во Владивостоке никогда не было (!), есть центр повышения квалификации работников ГАИ. Долго бы мучался Александр Васильевич, если бы не военный патруль, остановивший его для проверки документов.

– Майор Мунько. Документы, пожалуйста! – вежливо, но очень настойчиво потребовал майор в окружении двух матросов. Матросы были маленького роста, около 160 см., а майор был похож на лилипута.

Монзиков сначала подумал, что дети играют поздно вечером на улице, и даже удивился, что у них почти настоящая форма. Но когда он увидел глаза всех троих, то понял, что в Армию, на Флот также как и в милицию чаще всего попадают мужики маленького роста. Маленькие мужички – всегда вредные и поганенькие. А если еще и в погонах, то, как говорят, туши свет. А если еще учесть, что хохлов в погонах не менее 30 %, то становится очевидным, почему в последние годы население изменило отношение к людям в погонах на диаметрально противоположное.

Раз уж Монзиков подумал о военных, то может быть имеется аналогия с политиками? А бывают миллионеры, президенты, или просто большие начальники настоящими мужиками, т. е. ростом за метр восемьдесят? А ученые? Интересно, почему только мелкие добиваются высот в ЖИЗНИ? Или высокие могут быть только спортсменами?

– Майор Мунько. Документы, пожалуйста!

– Капитан милиции Монзиков, Александр Васильевич!

– Почему в таком виде? – спросил несколько резковато майор.

– Так ведь с поезда я. На учебу. А ваши – даже не знают города, – сказал Монзиков и при этом смачно высморкался прямо на асфальт.

Патруль проверял документы, ища хоть малейшую зацепку для придирки. Минут десять, если не больше. Не найдя ничего подозрительного, майор предложил лишь пройти с ними в ближайший пикет милиции, где есть телефон и где можно испить горячего чайку.

На самом деле у Мунько была проблема, и ему нужен был совет специалиста. Вот уже три года, как майор не мог сдать на водительские права. Когда он садился за руль, то ему без подушки или еще чего-нибудь под задницей не было видно дороги. Гаишники, издеваясь, советовали сдавать вождение стоя, а всякие подкладки убирали. В итоге, не было еще гаишника, который бы вошел в положение и принял бы у майора экзамен. Все бы было ничего, но в довершение всем бедам, природа обошла майора и в голосе. С таким голосом, как у него, надо было работать в платном женском туалете и посетителям кричать: «Занято! Свободно!»

И вот только в пикете милиции Монзиков вдруг узнал, что вместо Ижевска он заехал во Владивосток. Силы покинули его. Мужество, воля, мужское достоинство – улетучились вмиг. Монзиков сидел на грязной деревянной скамейке и тихо плакал. Ему вдруг стало обидно, что он не взял с собой записной книжки, где были адреса его сослуживцев по флоту и с кем он мог бы не только встретиться, но и распить ни одну бутылочку.

Уже в Ижевске, на занятиях

– Монзиков!

– Я!

– Как Вы полагаете, какие есть дополнительные стимулы у инспектора ГАИ для увеличения и роста показателей, направленных на повышение уровня безопасности и снижение аварийности в условиях рыночной экономики в новой геополитической обстановке? – спросил преподаватель тактико-специальной подготовки центра повышения квалификации работников ГАИ старший лейтенант милиции Шуваев Николай Залманович.

– Да, уж! Это точно. Хотя, если вдруг, то… Понимаете мою мысль, а? – Монзиков внимательно всматривался в каменное лицо молодого маленького препода.

– Поясните, пожалуйста, что Вы имеете в виду? – и Шуваев понял, что перед ним стоит так называемый «мыслитель».

– В каком смысле? – и Монзиков посмотрел на взвод, который с напряжением наблюдал за дискуссией.

– Вы сказали, если я Вас правильно понял, что диссипация?..

– Не, не сипация, а это, то есть когда бывает, что в эфире пройдет команда об этом, ну, как его? А! И вот тогда все, и даже военные, подключаются, чтобы взять и – это…, – Монзиков начинал раздражаться тупоумию Николая Залмановича, который не мог понять элементарной вещи и который чуть ли не 30 минут подряд мучил не только его – Монзикова, но и весь учебный взвод своими дурацкими вопросами.

Неожиданно для Шуваева раздался звонок, известивший о конце занятия. После команды дежурного все разошлись. Уже в столовой Александр Васильевич вдруг вспомнил, что надо бы позвонить домой. С момента отъезда в Ижевск он ни разу не звонил. То пьянка, то вечеринка, то наряд по главному корпусу, то еще что-нибудь. Словом, все время были какие-то причины, чтобы не позвонить родным. А ведь надо было столько узнать: как идет учеба у Аньки? Как дела у супруги? Как дела на работе? Не звонили ли с работы по поводу его опоздания в Ижевск более чем на три недели?

– Ну, что размечтался? Будешь на баб пялиться или платить? – нахально выкрикнула толстая, рыжая кассирша Монзикову, который ссутулился у её кассы с полным подносом и как-то по-особенному глядел на обедавших слушателей.

– Ладно, давай считай, моя большеглазая! – улыбаясь, буркнул Монзиков.

– Ты хлеба сколько взял? Один или два?

– А тебе-то какое дело? – вдруг ни с того ни с сего завелся Монзиков. – Сколько взял, столько и взял! Сам знаю, сколько надо. Поняла?

– Ах ты, хам рыжий! Да я тебя сейчас… – и кассирша стала пытаться встать из-за кассы, но, будучи непомерно толстой, она застряла. Причем, если бы она была бы стройной или хотя бы весила килограмм на 80-90 меньше, то было бы видно, как она согнулась градусов на 35-40. В дополнение ко всему в живот с силой вдавился ящик от кассового аппарата. Кассирша чем больше дергалась, тем больше застревала на своем месте.

Монзиков не долго думая, схватил один из кусков хлеба и засунул его с силой в рот кассирше.

– На, подавись! Жаба нерусская! – эта фраза стала переломной.

В столице Удмуртии местные жители, как правило, все рыжие, щербатые, с большими веснушками, кривоногие, не высокого роста. Толстых, а особенно жирных – днем с огнем не найти. Но в торговле, особенно в системе блокпищеторга – каждая вторая – пышка или булочка. Удар же по национальности был столь неожидан, что местная гордость – толстая кассирша – даже опешила. Чаще бывало наоборот, когда из-за скудости интеллекта она обзывала очередного неудмурта. Но чтобы ее обозвали, да еще вот так!!!

Засунув хлеб, Монзиков вдруг расслабился и уже спокойно пошел с подносом в зал. Увидев свободное место за длинным столом, Монзиков быстро разгрузил поднос и сел между двумя капитанами, которые налегали на суп и громко чавкали.

Примерно через пять минут Александр Васильевич увидел следующее: толстая кассирша, которая с огромным трудом вылезла со своего рабочего места, в разорванном грязно-белом халате с большими счетами в правой руке подбежала к сидевшему в 10 метрах от Монзикова капитану и крича на всю столовую смачно врезала счетами по лицу. Затем схватила стоявший рядом стакан и плеснула по-жириновски в лицо своему мнимому обидчику.

– Мужики! Эта сучка совсем охренела! Меня обхамила, капитана избивает! – Монзиков поглядывал то на одного, то на другого своего соседа.

– Наверное, у нее месячные? – высказал предположение сосед Монзикова слева.

– А может, чего-нибудь съела, а? – сказал сосед справа.

– Я думаю, у них это – национальное! – Монзиков с улыбкой посмотрел сначала на одного, потом на другого.

– Что значит национальное? – бросив ложку в тарелку с супом, спросил с легким акцентом сосед слева.

– А? – подключился сосед справа.

– Мужики! А вы разве удмурты? – быстро спохватился Монзиков.

– А ты то кем будешь, а? – не унимался сосед слева.

– А! Наших бьют! – закричал Монзиков, и что было сил, рванул из-за стола.

Началась обычная драка. Били всех, кто был в радиусе 50 метров от кассирши. Объективности ради надо заметить, что еще несколько лет тому назад такого даже и представить себе было нельзя. Но сейчас, когда плоды демократии давали о себе знать на каждом углу, потасовки становились довольно обычным явлением.

Придя в казарму, Монзиков достал бутылку Рояля, стакан и стал внимательно изучать учебное расписание на следующую неделю. День выдался трудный. Надо было снять напряжение. В комнате с Монзиковым жили капитан из г. Владимира и старший лейтенант из Краснодарского края. Краснодарец Курченко был лет на десять моложе Монзикова, но в спиртном вопросе имел большую квалификацию. Марценюк из Владимира все время повторял, что он не пьет, но запросто, на халяву, мог выкушать литр водки без какой-либо закуски.

Раздавив литр спирта с соседями-жильцами, Монзиков ударился в воспоминания.

Дело было в феврале. Погода стояла отвратительная. Монзиков работал тогда зам. начальника отряда и одних только заключенных у него было более 250 человек.

– Представляешь, значит, сижу я, это, и вдруг – бац! Влетает в окно камень, завернутый в тряпку. Я разворачиваю, а там – малява. – Монзиков посмотрел на Марценюка, отпил немного спирта, закурил.

– Так уж и записка? – Марценюк тоже хлебнул спирта, но поперхнулся и начал истошно кашлять. Собутыльники решили ему помочь и прошлись что было сил по спине кулаками. Кашель моментально перешел в стонущий вопль.

– Ладно, слушай. Значит, стал я читать записку, а в тот момент раздается стук в дверь. Заходит дневальный и докладывает, что некто Гога, из под Жмеринки, хочет меня видеть. Я быстро встаю и иду к нему в барак.

– А чего в записке-то было? – перебил Монзикова Курченко.

– Не спеши! Спешка нужна только при поносе и при ловле блох. Иногда при пожаре. Понимаешь мою мысль? Догнал? – Монзиков сильно затянулся дымом и продолжил.

– Прихожу я к Гоге, значит, а он мне и говорит.

– Ну что, начальник, согласен?

– Не понял? Ты о чем?

– Ты что ж это, читать разучился, а? Тебе ж только что маляву передали.

А я же ее так и не успел прочесть. Думаю, ладно, поговорим с тобой не у тебя, а у меня. Я и говорю тогда:

– Зайди ко мне после ужина, поговорим.

– Зайду! – Гога пристально взглянул на меня.

Когда я вернулся к себе, то ни камня, ни тряпки, ни записки в кабинете не было. В окне стояло нормальное стекло. Я подошел к окну. Замазка была свежей, но никаких следов битого стекла или еще чего-нибудь не было.

После ужина пришел Гога.

– Ну что, Гога, поговорим?

– А чего с тобой говорить? Ты скажи только да или нет.

– Кто тут начальник, ты или я? А?

– Сам подумай, – Гога нахально смотрел на меня.

– Петренко! Уведите заключенного! – скомандовал я дневальному.

Оставшись наедине, я начал вспоминать последние события недели. Сначала, в понедельник, пропали двое заключенных. Во вторник, когда приехала комиссия, у двух из трех проверяющих членов пропало табельное оружие. И это все при мощнейшей охране, во время моего пребывания. В четверг, когда подошло время к отбою, неожиданно, на 10 минут, погасло лагерное освещение. Когда дали свет, я велел произвести перекличку. Недосчитались еще четверых. Кресло подо мной могло вылететь в любую секунду.

– Васильич! Тост вспомнил. Давай выпьем за то, чтобы где бы мы ни были, где бы мы, ну… одним словом, за дружбу! – и капитан залпом выпил половину стакана.

– Ты, Мишунь, молодец! Дай я тебя поцелую! – Монзиков по-брежневски засосал Курченко.

– Короче, мужики, только я начал прикидывать, как слышу, вдруг – легкий шум за окном. Я выскочил на улицу, а там сидит окровавленный зек и держит в руке листок с одним только словом – ПОДУМАЙ! – Монзиков перешел на шепот. Потом, правда, оказалось, что Гога хотел меня вовлечь в торговлю наркотиками, которых на зоне более, чем достаточно. Мне помог случай. Да, именно случай. Приехала очередная московская комиссия и мы устроили всеобщий шмон. Искали все и всех. Гога тогда прикинулся больным, и его положили в лазарет. В лазарете он стащил каким-то образом димедрол и вскоре как-то ночью его нашли мертвым. Он валялся весь скрюченный, с ужасной гримасой у двери. Мужики! Мне просто повезло. Ведь я даже не знаю, что могло бы со мной стать, если бы он выздоровел…

Пауза длилась несколько минут. Затем как-то все перешло на шутливый тон. Стали раздаваться шуточки, смех и… тосты, тосты, тосты.

Офицерское братство тем и сильно, что любой вопрос решается под стаканом за 5 минут. Если же собутыльники в чем-либо клянутся, то пока они пьяные, им можно верить. Стоит лишь протрезветь, и они все сразу забывают.

На палке

Ridiculous histories never should be malicious. To laugh it is necessary above an incident, instead of above human defects.

Кто хочет, тот всегда прочтет!

Однажды, в обеденный перерыв, когда оставалась лишь последняя пара занятий – физкультура – к Монзикову подошли Звягинцев, лейтенант из подмосковного Клина и Румянцев, тоже лейтенант, только из Новгорода, и стали рассказывать случаи, которые – по их мнению – происходили и происходят в жизни каждого инспектора ГАИ.

Монзиков с потрясающей легкостью дожевывая пятую котлету, запивая вторым пакетом молока, с грустью вспоминал дом, семью, работу. Да, именно работу, т. к. денег оставалось совсем немного, а впереди еще было более 4-ех месяцев учебы. Конечно, практические занятия на дороге, где отрабатывались и закреплялись навыки регулирования жезлом, положительно влияли, прежде всего, на толщину кошельков. За каких-нибудь 30-40 минут надо было «отшкурить» минимум 10-15 водителей, получить с них деньги и отпустить. Нюанс и сложность ситуации заключались в отсутствии квитанций, отсутствии хоть какой-нибудь истинной причины даже для остановки, постоянстве водительского контингента.

Улица Урицкого находится на окраине города, в стороне от магистралей и артерий. Машин в час-пик проходит «в час по чайной ложке». Идут, как правило, грузовики, которые изо дня в день проходят свои маршруты точно и аккуратно. Некоторые гаишники приезжают на учебу со своими, местными квитанциями, некоторые берут «на реализацию» у своих коллег, у которых есть излишек. Но в любом случае либо водитель получит «странную» квитанцию, либо не получит ничего. Жаловаться водители перестали давно, т. к. руководство центра, понимая жизненную необходимость и истинную сущность гаишников, просто все спускало на тормозах. Конечно, пойманного за руку инспектора журили, пугали, но на выпуске из центра ему вручали прекрасную характеристику и учебную ведомость, где средний бал был 5,0.

Монзиков, набив до отвала свое пузо, раскурив папироску, ласково поглядывал то на Звягинцева, то на Румянцева.

– Вот, говоришь, на палке можешь проехать 30 км? Это все – х…я! Я, например, всю страну изъездил на палке. Да! – и Монзиков, слегка прикрыв глаза, затянувшись дымком, положил обе руки на абсолютно круглое пузико, торчавшее из-под нестиранной и мятой рубашки.

– Не трепись! Хватит тюльку-то гнать! – и маленький, толстенький как колобок, абсолютно лысый, с редкими, пшеничными усишками Звягинцев насмешливо окинул ироничным взором всех присутствовавших гаишников.

– Ты, мерин беременный! Ты феню-то фильтруй! – Монзиков уже серьезно, начиная заводиться, готов был вступить в словесную перепалку, но тут, вдруг, в разговор ввязался Румянцев.

– Васильич! Расскажи мужикам, как ты из Владика на палке приехал! – Румянцев даже подсел к Монзикову поближе.

– А чего рассказывать-то? Взял палку, да и приехал. – Монзиков вилкой ковырнул в столе дырку и стал доставать следующую папироску, одновременно собираясь с мыслями и решая, с чего начать свой рассказ.

– Короче, когда я вечером понял, что вместо Ижевска я – во Владике, то настроение мое было очень хреновое. И что обидно, корешей у меня во Владике навалом. А записная книжка осталась дома.

– Так ты бы по ЦАБу[9] узнал адреса и телефоны дружбанов, – и Звягинцев весело посмотрел на стоящих вокруг Монзикова гаишников.

– Да ты что, дурак, что ли, или где? Я же говорю тебе русским языком, что книжку я забыл! А там все адреса и телефоны моих корешей. Я что, по-твоему, должен еще и фамилии ихние помнить? Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков смотрел на Румянцева с нескрываемым удивлением. – Ведь если б я помнил хоть одну фамилию или имя? Все ведь в книжке моей записной. Догнал, а?

– А-а-а! – только и услышали от отличника и гордости взвода Румянцева.

– Я ж, понимаешь ли, с флота с ними не виделся. Может, кто-нибудь и помер, или еще того хуже – переехал в другой адрес? Я правильно говорю, а? Смекаешь?

– Да уж, это точно! – вставил Звягинцев.

– Я же всего только три года, почитай, вместе с ними прослужил. Разве ж запомнишь так сразу и имена, и фамилии, и адреса? Ты сам-то посуди? Я правильно говорю, мужики?

– Васильич! Ты б тогда лучше бы нажрался, что ли? – решил вставить Румянцев. – Раз такое дело, то я бы нажрался, обязательно бы нажрался бы.

– Правильно мыслишь, лейтенант! Молодец. Старлеем будешь! – и Монзиков со Звягинцевым и подошедшим к ним старшиной Мансуровым дико заржали. Гомерический смех длился с минуту.

– Ладно, ржать-то! Давай рассказывай лучше, – занудливо, но несколько напористо произнес Румянцев.

– Я, значит, вышел из ментовки[10] и пошел сразу же на дорогу. Смотрю, значит, стоит восьмерка. Фары выключены, а двигатель работает. А уже темно, ночь почти. Думаю, не иначе как что-то не то. Я правильно говорю, а?

– Да. У меня тоже был случай, когда я подошел к мотоциклисту и говорю ему… – Румянцев не успел докончить, как Монзиков продолжил.

– Подошел я к нему, значит, тихонечко, дверцу рванул на себя. Он как заорет благим матом. Спросонья. Я и говорю, документики, мол, предъявите!

– Надо было ему сразу в торец бить! – и Мансуров резко ударил маленьким пухленьким кулачком по своей ручке.

– Тот, козел, получил у меня сразу палкой в нос. Он тут же откинулся, а юшка[11] как потечет, как потечет… – глаза у Монзикова заблестели, на губах появилась пена, слюна так и брызгала.

– Молодец, а!? – с восторгом вставил Звягинцев.

– Ну, думаю, сейчас я тебе покажу, как на меня х… складывать. Я быстренько сдвинул его на соседнее сиденье, сел в тачку и дал по газам. Как я выехал на трассу – даже не помню?! Только этот козел очнулся на 80-ом километре от Владивостока в сторону от Хабаровска. Он долго не мог понять, в чем дело. Когда начал вякать, то я ему посоветовал заткнуться и не вянькать. А он, козел, как будто ничего и не слышал. Начал хвататься ручонками за меня, за руль, за ключи…

– Во падла, а? – с возмущением заметил Петренко, младший лейтенант из Мурманска, который только-только подошел к рассказчику.

– Короче, пришлось мне еще разок двинуть вот этим местом, – и Монзиков показал на правый локоть, – двинул я ему так, что у него вся спесь вышла в одну секунду! Гляжу на него и думаю, чего это он зеньками[12] не хлопает, а? Оказывается, он опять вырубился. Ну, думаю, и попутчик же мне достался?! Решил я его в больницу сдать. Все ж мужик ведь, жалко.

– Ну, ты даешь!? Я б его удушил после всего того, что он с тобой сделал! – со злобой и в каком-то экстазе сказал Петренко и плюнул на пол.

– Я, значит, заехал в Дальнереченскую больницу, спрашиваю, значит, где у них реанимация, т. е. травматологическое отделение. Короче, этот козел мне еще и там нервы-то попортил. Часа два, если не больше, я с ним промудохался. Пару раз он приходил в сознание и сразу же начинал хвататься за грудки. Ну, я, естественно, его отключал. Во падла, а!? Его же я, которого он так оскорбил, определил в больницу, а он, сволочь…!? – Монзиков даже закашлялся.

– Не, я бы точно этого урода урыл! – вставил Петренко.

– Короче, я только успел записать данные этого козла и поехал на его восьмере из Дальнереченска[13] в Хабаровск. Когда я въехал в Хабаровский край, то у меня вдруг кончился бензин и на выезде из г. Бикина я бросил эту поганую восьмерку, оставив ее прямо на дороге в закрытом состоянии. Документы были все у того козла, в больнице. Да, надо было все-таки его загасить, я правильно говорю, а? А чтобы ее никто не угнал, я проколол все четыре колеса.

– Ну, молодец! Вот, что, значит, иметь голову на плечах! Это тебе не бабам сиськи крутить! Понял? – Звягинцев с восторгом посмотрел на Румянцева.

– Я почти сразу же поймал КАМАЗ и до Хабаровска замкнул на массу. В Хабаровске мы простояли часа два. Была такая пробка на мосту через р. Амур, что от скуки я с мужиками даже чуть не нажрался. До Биробиджана мы ехали медленно, т. к. шел страшный ливень и ни хрена не было видно. А как только подъехали к Биробиджану, так сразу же дождь кончился. Но была уже ночь и мужики предложили заночевать в машине. Мы подъехали к КП ГАИ[14], где и заночевали. Я пошел спать в домик, а мужики остались в машине. Когда около 7 часов утра я проснулся, то моих охламонов уже не было, а ребята вовсю работали, проверяли водителей и транспорт.

– А вещи-то они оставили или тоже увезли? – живо спросил Мансуров.

– Да какие вещи? Все же было при мне. Хорошо, я вспомнил, что у меня же остались ключи от той восьмерки. Короче, когда я поймал следующую тачку, то оставил ключи ребятам с просьбой передать их в стол находок. Там-то уж разберутся, что к чему?!

– Черт его знает!? Могут и не разобраться. Ведь восьмерка-то осталась в другом регионе, да и далековато до нее будет, более суток пути. – Лещенко, самый пожилой из всех слушателей – ему недавно исполнилось 55 лет, а он уже был старшим лейтенантом, – с сомнением посмотрел на Монзикова.

– Да ладно, уж, чего там!? Найдут, не найдут… Какая разница? Главное – урок будет этому козлу, как надо себя вести! – Петренко достал сигарету и закурил.

– Да, уж… – задумчиво произнес Монзиков. – Может оно и так, только надо было мне, наверное, ключи не отдавать. Пусть бы помучился козел со своей восьмерой. А то на х… посылать?! – Монзиков громко высморкался и стал продолжать рассказ.

Пока я искал попутку, я помог «выполнить план» мужикам по штрафам. Да, должен вам сказать, навыков у них, практически, нет. Короче, задатки есть, а школы – ПРПУ-ПРПУ! – Монзиков издал такой необычный звук, что к нему сразу же подошло еще человек 6-7, а может и более.

– Васильич! А чего ж ты делал, все-таки у жидов, а? – Миронов, капитан из Москвы, в котором весу было килограмм 40-45, да и то с мокрым веником, отчаянно заливался детским смехом. Он был достаточно долговязым и в свои 158 см роста казался великаном, т. к. был настолько узкоплеч и худосочен, что при желании мог бы легко спрятаться за шваброй.

– Дятел ты! Какие ж в Биробиджане жиды? Жиды – это у Вас там, в Москве, в Питере, а там осталось одно только название. Одни рязанские морды, да и только. А вообще-то, мне – все равно: еврей ты или жид! Какая разница? Я правильно говорю, а?

Гаишники, среди которых не было ни одного еврея, дружно начали поддакивать и кивать своими толстыми мордами. Однако если бы их всех собрать, раздеть и построить перед фашистами после бани, то была бы как минимум еще одна Хатынь или Майданек. Ведь, как известно, бьют не по паспорту, а по лицу. Сколько случаев знает история, когда люди из-за слабоумия или природной трусости, скрывая наличие благородной крови и хороших генов, начинают «оригинально» отвечать на вопросы о национальности.

– Вы кто по национальности? Еврей?

– Кто, я? Евхрей? Да вы сами евхрей! Я-то хруссский, а вот Вы-то – евхрей!

Спор, иногда, переходит в драку, иногда – затухает, иногда заканчивается братанием. Но всегда у истинно русских людей это вызывает либо недоумение, либо гадливость. Ведь если разобраться, то какая разница – еврей или русский? Главное, чтобы гнилья внутри было поменьше!

Из-за падения нравственности и образованности большинство уже и не помнит, что 300 лет татаро-монгольского ига и 70 лет Советской власти не могли пройти бесследно. Россия, так же как и Украина или Белоруссия – многонациональное государство. У каждого в крови есть хоть немного, но чужая кровь.

Монзиков не был ни сыном юриста, ни кем-нибудь еще… Однако, похож он был, ох похож! Темно-рыжие волосы, неправильный прикус, нос с горбинкой, голубые, немного выпученные глаза, средний рост, большая задница, ленивый, ну очень и очень ленивый и в тоже время – не шибко умный. По крайней мере, такое складывалось первоначально впечатление от первого знакомства с ним.

– Васильич! Так ты так и не сказал, что ты делал в Биробиджане!? – не унимался Мансуров.

– А че? Я остановил одного пацана, который ехал на мопеде. Проверил у него документы – их не было. И, это, экспроприировал мопед. Ха-ха!

– Шо, в натуре? – Подшайский, схватив Монзикова за рукав, хотел услышать подтверждение. Он даже выгнулся как интеграл или уж на сковородке.

– Ну, пацана я взял с собой, тем более что он был, это…

– Голубой? – быстро спросил Румянцев.

– Сам ты голубой! Ну, как его, это…

– Мужики! Ну, дайте же вспомнить! Не мешайте же! – взмолился Федотов, который слушал рассказ с раскрытым ртом и таким интересом, что не замечал уже ничего вокруг, кроме Монзикова.

– Малой! Во! – вспомнил, наконец, Монзиков.

– А-а-а! – тихо, почти хором подхватили собравшиеся.

– Я решил его проучить. Думаю, сяду сам за руль, а его посажу сзади. Отъеду подальше от родных мест, найду какой-нибудь КАМАЗ или Татру, которая шурует в Ижевск, паренька отпущу. Ему, конечно, я этого ничего не сказал, а велел только сесть сзади и не рыпаться.

– Голова! Во дает, а!? – Мансуров глядел на Монзикова с нескрываемым восторгом и легкой белой завистью.

– С пацаном на мопеде мы проехали почти до Тырмы. Когда кончился бензин на его пукалке, я остановился, паренька отпустил, а сам поймал трактор Кировец, на котором проехал километров 40-50. Это был самый, пожалуй, трудный день, т. к. машин было мало и все они шли куда угодно, но только не на Ижевск. И вот, около полуночи, меня, вдруг, осенило, что ведь я могу на палке доехать до Ижевска с пересадками. Главное, чтобы попутки следовали в нужном мне направлении. И только я об этом подумал, как навстречу мне летит здоровенный трейлер. Да не один, а целых два. Я останавливаю, а оттуда вылезают?.. Ну, кто бы вы думали, а?

– Тот водила, у которого ты слямзил восьмеру? – высказал предположение отличник и гордость взвода Румянцев.

– Сам ты водила! Корейцы. Они везли бананы в Усть-Кут, на БАМ. Меня взяли с радостью, но сказали, что я поеду не в кабине, а если будет рэкет или ГАИ, то я должен буду им помогать. Я согласился. Но гаишники меня достали. Останавливали на каждом посту. Я все время вылезал из рефрижератора и разводил корейцев с гаишниками. Когда всю ночь я пробегал туда-сюда, то утром я был как выжатый лимон. Одно было приятно, что бананов я мог сожрать столько, сколько вам и не снилось! – Монзиков, вспоминая те времена, ненадолго прикрыл глаза.

– Ну, и сколько же ты съел бананов? – с неподдельным интересом спросил Федоров.

– Сколько съел, сколько съел? – передразнил Монзиков. – Все, что съел – все и вышло. Понос был от этих бананов такой, что вам и не снилось. Спасибо гаишникам, которые останавливали фуры через каждые 30-40 минут. Как только машина останавливалась, так я бежал испражняться, затем к гаишникам, а потом опять в рефрижератор, жрать бананы.

– Дак зачем же ты их жрал, если тебя от них несло? – с недоумением спросил все тот же Румянцев.

– Так ведь халява же, ха-ля-ва! Понимаешь? – Монзиков поднял вверх указательный палец и отчаянно им погрозил.

– Действительно, чего же не жрать, если халява! Халява, брат, и в Африке халява! – и мужики начали, было развивать эту тему, но Румянцев и тут вмешался в разговор и Монзиков продолжил рассказ.

– За неполных четыре дня пути я сожрал три коробки бананов, ящик апельсинов, пять здоровых арбузов и несколько комплексных обедов в придорожных столовых. Причем, мужики, все это я жрал на халяву! – Монзиков не без гордости медленно, с достоинством окинул взором глотавших слюну гаишников. Затем он не спеша, закурил, и только после того, как в полной тишине выкурил половину папиросы, стал продолжать свой рассказ.

В тоже время раздался сильный звонок. Пора было выходить на плац для построения в физкультурной форме. Гаишники, словно дети, бросились к выходу из столовой с визгом и улюлюканьем.

Каждый пытался выбежать первым, чтобы пораньше оказаться в раздевалке и одним из первых среди опоздавших явиться на физкультуру. В результате образовалась куча-мала. Минут пять, а может и больше, гаишники, маленькие, толстенькие, обычно ленивые и сонные, пытались протиснуться в открытую дверь. Летели пуговицы и погоны, раздавались стоны и крики, кто-то кому-то угрожал. Когда же силы стали кончаться, и возня поутихла, первым из двери выскочил Звягинцев в разорванном кителе, с расстегнутой ширинкой, без фуражки, с мятой общей тетрадью в исцарапанной руке. Монзиков выскочил то ли четвертым, то ли пятым. Вид у него был еще ужаснее. Одно только лицо, или, точнее сказать – морда лица – была настолько помята, что могло сложиться впечатление, что сначала Монзиков пробежал дважды без остановки марафонскую дистанцию, причем оба раза – в армейском противогазе. Затем он был часов шесть-семь в русской бане. Одновременно им было выпито несколько литров водки, без какой бы то ни было закуски….

Усы, пшеничные и редкие, торчали как редкая щетина на зубной щетке, использовавшейся для чего угодно, но только не по назначению. Волосы на голове стояли как у панка. Левая щека непрерывно дергалась, из носа торчала большая зеленая козявка. Рот был широко открыт, а дыхание было как у паровоза.

Через 10 минут весь взвод, дружно опоздавший на физкультуру – из-за Монзикова, – стоял на плацу в таком виде, как будто занятие уже закончилось и все ждали команды «Разойдись!».

Юсупов, преподаватель физкультуры, пребывал в прекрасном расположении духа. Он даже не сильно расстроился из-за группового опоздания и реальной угрозы срыва итогового занятия. Предстояло на оценку сделать серию упражнений, после которых был запланирован 1000-метровый кросс. На турнике, кроме Зарецкого, никто не смог ни разу подтянуться. Все висли на перекладине и болтались как мешки с дерьмом. Зато Зарецкий повис и, слегка раскачавшись, лихо подтянулся полтора раза. Увидев бесперспективность затеянного, Юсупов решил перейти к кроссу, для чего взвод был разбит на 4 группы, которые стартовали одна за другой с интервалом в 30 секунд. Дистанция проходила вокруг главного здания, клуба и столовой. Бежать надо было по аллее со стрелками. Когда прошло 5 минут и никого не было видно, Юсупов начал беспокоиться. Спустя еще 10 минут преподавателя охватила паника.

Через 20 минут Юсупов был в кабинете начальника цикла Уциева и плаксиво докладывал об исчезновении целого учебного взвода. Через час весь центр искал пропавших.

Монзиков, оказавшийся в первой группе, уже на 2-ой сотне перешел с семенящего шага на спокойный, а, спустя еще 15-20 метров, – на медленную ходьбу. Сработало стадное чувство. Все, кто его рано или поздно догонял, замедляли шаг и дружно начинали ковылять рядом с Монзиковым. Когда было пройдено почти 250 метров Монзиков истошно прошептал: «Все, мужики! Больше не могу! Бегите без меня. Я пошел в подвал!»

В подвале находился большой спортзал с теннисными и бильярдными столами. Взвод, прореагировал на признание Монзикова по-своему. Все дружно, как один, поплелись за Монзиковым. Через пару минут не было свободного места ни на одном из столов. Везде валялись тяжело сопевшие, потные бегуны.

– Васильич! Слышь, чё хочу сказать-то, а? – почти шепотом спросил Курченко, – я, в натуре, так и не понял, а ты до Усть-Кутато доехал с корейцами, а?

– До Усть-Кута меня довезли. Я даже особливо и не заметил, т. к. все время либо жрал бананы, либо, ХА-ХА, икру метал. – Монзиков и остальные начали смеяться.

Каждое неверное движение болью отдавалось во всех частях тела. Все старались не шевелиться, но этого не удавалось никому. И когда боль неистово пронзала какой-нибудь участок тела, то смех моментально превращался в стон.

– От Усть-Кута до Омска я ехал в почтовом вагоне, лежа на здоровенных тюках. Какие-то кооператоры везли колбасу, сыр и соленые огурцы. Банановая история повторилась. Что интересно, в почтовый вагон я попал совершенно случайно. Я уже договорился с бригадиром поезда насчет купе и готов был плюхнуться на полку, но он попросил меня ему помочь и мы подошли к почтовому вагону. В тот момент, когда, открыв замок и отодвинув тяжелую дверь, я собирался принять от него здоровую коробку с колбасой, его по рации кто-то запросил. Он все бросил и попросил немного подождать его. Убежал. А я залез в вагон, развязал один из мешков и начал читать письма. Так зачитался, что не заметил, как закрылась дверь и тронулся поезд. Если бы в Омске дверь не открыли, то так и ехал бы я до самого Киева. С голода я не умер, но до сих пор не могу смотреть на бананы, колбасу и апельсины. От Омска до Ижевска я добирался вместе с раллистами, которых остановил на кольцевой дороге у Волочаевки. Ребята ехали из Семипалатинска в Киров и обратно. Я, когда Петровичу рассказал о своих приключениях, даже не ожидал, что он с готовностью помочь мне добраться, изменит маршрут движения. Наша колонна состояла из 9 жигулей разных моделей и 6 мотоциклов марки К-125 М, которые ломались через каждые 30-40 км. Все машины были спортивными, т. е. посадочных мест в каждой было по два. И куда бы я не садился, везде я был третьим. У меня до сих пор болит задница. А когда я вспоминаю г. Пугачево, то мне становится нехорошо. Дело в том, что от Пугачево до Ижевска целый час я ехал на мотоцикле с Емельяновым – серебряным призером прошлогоднего чемпионата страны по мотокроссу. Мотоциклы-то все были кроссовые. Пассажир сидит на самом верхнем кончике сиденья, которое было почти на уровне плеч водителя. Когда меня снимали с мотоцикла, то я мысленно с благодарностью обратился к Богу. Честно говоря, я уже не рассчитывал остаться в живых.

– Да, брат, тебе не позавидуешь! – задумчиво прошипел Петренко, который так и не отошел от кросса.

– Мужики, а который сейчас час, а? Ведь мы же на дистанции. А ну за мной, вперед! – Мансуров первым выскочил на улицу и побежал.

Когда в 17^20 компактная куча показалась на финишной прямой, то надо было сфотографировать испуганные лица Юсупова и Уциева, случайно оказавшихся у финишной черты. Финиш был кучным и очень медленным.

– Ну, и где же вас черти носили, а? – спросил Уциев у лидера Монзикова.

– Что, значит, где? Мы бежали! Да! – легко ответил Монзиков.

– Что, все это время вы бежали? Да? – и Юсупов ехидно посмотрел на Уциева.

– Да, товарищ капитан! – не моргнув глазом, выпалил Монзиков.

Преподаватели несколько минут ничего не могли понять. Из оцепенения их вывела фраза последнего бегуна Фетюшкина.

– Еще один такой кросс и я умру! – только и прошептал Фетюшкин и рухнул на стоявшую рядом скамейку.

– Вы, что же, бежали 30 км, вместо 1000 метров? – растерянно спросил Юсупов.

– Да, бежали! – хором дружно и громко ответили бегуны.

Уциев сквозь зубы процедил что-то Юсупову и быстро удалился к себе в кабинет.

Юсупов, не приходя в сознание, автоматически скомандовал: «Взвод! Равняйся! Смирно! Вольно! Разойдись! Конец занятия».

Все поплелись в казарму.

Любитель острых ощущений

И коли не знаком с партнёром, Не лезь без форы на рожон, А лучше, посоветуйся с маркёром, Чтоб не продуться, как пижон.

В.Н. Пивоваров

Однажды, в один воскресный вечер, Монзиков с компанией решил погонять шары. Бильярдная находилась рядом с центральными банями. Монзиков и еще двое оделись «по гражданке»: милицейские бриджи с кирзовыми сапогами, милицейская рубашка без галстука и погон и обычный ситцевый халат грязно-белого цвета для работы на кухне. Четверо других гаишников вместо халатов нацепили на себя бадлоны и свитеры.

Когда гаишники зашли в бильярдную, то там воцарилось гробовое молчание. Предводитель Монзиков подошел к маркеру и спросил у него какой из столов свободен.

– Вы же видите, все столы заняты и до 23^00 вряд ли освободятся, – ответил маркер.

– Ладно, понятно, значит, давай нам пока организуй по пиву и через 5 минут освободи вон тот вот столик, – и Монзиков указал на стол, стоявший в углу большой комнаты.

Всего было семь 12-футовых и три пуловских стола. Было видно, что в Удмуртии русский бильярд только-только начинал развиваться.

Читатель, наверное, представил себя на месте маркера, который почему-то сразу сообразил, что имеет дело с блюстителями правопорядка на отдыхе. Парень оказался смышленым и решил задачу блестяще.

– Пожалуйста, не обижайтесь, но на этом столе играют два профессора из госуниверситета. Они – игроки слабенькие. Вы предложите им сыграть на деньги. Когда Вы их обыграете, деньги у них кончатся, и столик будет ваш. – Маркер произнес настолько уверенным и убедительным тоном, что Монзиков не задумываясь согласился.

– А по чем они играют? – спросил капитан Миронов, который у себя дома, в Москве, последние три года активно играл в «Американку».

– Да по 50-100 рублей за партию. Не дороже. Откуда у профессуры деньги? – Маркер мило улыбнулся и пошел к профессуре.

Тем временем поднесли свежее холодненькое пиво. Пока профессура пыталась закончить партию, гаишники успели заказать еще по кружечке, а затем перешли на водку и шашлыки. Через полчаса стало ясно, что два седовласых профессора и понятия не имеют о русском бильярде.

Предложение сыграть на деньги старики, а каждому из профессоров было далеко за 50, восприняли спокойно, даже без особого энтузиазма. Более того, они предложили даже снизить ставку, но проигравший угощает водкой и закуской (по выбору, разумеется). Они так же заметили, что играют на бильярде редко, но сегодня у них особый случай – они получили большой гонорар за серьезную книгу.

Времени на часах было около 13^00. К 17^00 гаишники проиграли 11 партий с разницей в счет в 1-2 шара. Водки было выпито столько, что кто-то предложил поднять ставку и играть не на партию, а на разницу в забитых шаров. Видимо, гаишники не сразу поняли, что нарвались на гастролеров. Профессора стали с кия класть по 5-8 шаров. За неполный час они сыграли 7 (!) партий, из которых все были 8:0 в пользу профессуры.

Часам к 10 вечера, деньги у гаишников закончились, и игра прекратилась. Лишь на следующий день, сидя на лекции по основам административного права, был подсчитан общий материальный ущерб, составивший рыночную стоимость новенькой автомашины ВАЗ-2109. Одно утешало, что удалось не только все проиграть, но и водочки попить, и закусить, как следует, и оттянуться по полной программе.

И только потом, кто-то из местных гаишников рассказал об этих профессорах, которые в сумме вряд ли имеют 10 классов образования, а кормятся лишь бильярдом. Ведь для бильярда академий и институтов заканчивать не надо! Наоборот, чем интеллект бильярдиста слабее, тем он психологически устойчивее. Вспомнить хотя бы бокс. Все великие спортсмены не отличались ни интеллектом, ни умом, ни ораторским искусством. Кстати и у гаишников что-то есть от спорта, да?

После Ижевска…

Незаметно пролетели остальные месяцы учебы, и Монзиков успешно закончил курсы. После двухдневной отвальной гаишники на автопилоте, кто поездом, кто самолетом, разъехались по своим регионам, дав мужскую клятву – не забывать друзей.

Когда Монзиков прибыл в родной спецбатальон, то комбат ему сообщил, что Монзиков теперь уже не гаишник, а старший опер, но для всех он по-прежнему желанный гость, друг и наставник.

На следующий день Монзиков с выпиской из приказа о переводе в РУВД явился в отдел кадров, где его встретил аля-Залядов. Кефиров – старший инспектор отдела кадров РУВД, майор милиции, всю свою сознательную жизнь работал в кадровом аппарате, был вершителем человеческих судеб. Личные дела сотрудников он практически не изучал, а мнение о милиционерах основывал на первом впечатлении, которое оставалось, как правило, от первой и единственной встречи.

Монзиков ему понравился, т. к. не задавал никаких вопросов. Более того, он, пока Кефиров делал записи в личном деле Александра Васильевича, с интересом читал лежавшие на столе стихи, автором которых был сам Кефиров.

Если тебе не хочется есть,

Надо решить для себя навсегда!

Если тебе не хочется пить,

Что в жизни главное:

Значит, тебе нужно просто сесть,

Работа, еда иль семья?

Чтобы обдумать: как быть и как жить!

Последняя строчка не появлялась и не рифмовалась. Монзиков вслух произнес одно лишь слово славное и Владимир Николаевич на него посмотрел с большой благодарностью и теплотой. Ведь над этой рифмой он безуспешно бился третий день. И теперь, когда было найдено ключевое, очень сильное слово, то не было никакого сомнения в том, что стихотворение будет к концу дня закончено, тем более что это было последнее четверостишие.

Монзиков, сам того не ведая, приобрел за считанные минуты надежного и верного друга-кадровика. От нахлынувших теплых чувств Владимир Николаевич не заметил, как вписал Монзикова А.В. не в ту часть приказа. А Монзиков, не зная тонкостей делопроизводства, не стал даже вчитываться в предложенные ему бумаги.

На следующее утро, придя на новое место службы, Монзиков в канцелярии расписался в приказе, подготовленном отделом кадров РУВД, и с удивлением узнал, что он назначен на должность следователя 34 отделения милиции РУВД. Зайдя к Кефирову, он застал его в прекрасном расположении духа. Кефиров несказанно обрадовался Монзикову, схватил его за руку и подвел к своему столу.

– Вот, Александр Васильевич, посмотри! – и Владимир Николаевич показал ему на груду исчирканных листков, поверх которых лежал чистовик с очередным шедевром.

Дружба – это когда всегда

Друг рискует ради тебя!

Дружба – это когда везде

Вы постоянно вместе!

Дружба – это всегда и везде

Друг приходит на помощь к тебе!

Дружба – это радость побед!

Вместе с другом приятен обед!

Друг всегда придет на помощь,

Друг всегда поможет в беде,

С другом легко победить немощь,

Друг поможет всегда и везде!

Монзиков прочел, затем посмотрел с легкой грустью прямо в глаза Кефирову и сказал: «Да, уж…»

– Вам нравится? Да? – Кефиров снизу внимательно глядел Монзикову в глаза, которые были уже «на мокром месте».

– Видите ли, я вдруг вспомнил второй курс вышки, т. е. школы, – и Монзиков рассказал историю, которую он вспомнил благодаря прекрасным стихам Кефирова.

Был холодный январь. Монзикову предстояло сдавать экзамен по уголовному праву. Времени на подготовку явно не оставалось, т. к. официальные дни, положенные на экзаменационную сессию ему руководство не предоставило, и он работал и… сдавал экзамены. Сдавал как все. Бутылки, презентики, услуги. Кто как мог, так и выкручивался.

Полковник Двинов Анатолий Иванович – доцент кафедры уголовного права и уголовного процесса – был одним из самых подготовленных и авторитетных преподавателей школы. Отработав почти 20 лет в прокуратуре, он однажды переаттестовался, надел милицейскую форму и стал работать, сначала преподавателем, затем старшим, а после защиты кандидатской диссертации на тему «Роль политорганов системы МВД в расследовании преступлений в рамках уголовного законодательства» доцентом кафедры. Как и большинство преподавателей, он был маленького роста, редко улыбался и все время что-то читал. Его аккуратная бородка и усы вместе с кожаной папкой, с которой он никогда не расставался, даже в туалете, придавали ему уверенность и солидность. Говорил он всегда спокойно, уверенно, с явным превосходством над всеми остальными. Свой предмет он любил и пытался привить любовь всем остальным. Однако сколько лет он ни преподавал, читая изо дня в день одни и те же лекции, одному и тому же контингенту слушателей – милиционерам, он так и не мог понять, почему слушатели не любят не только его, но и уголовное право. Видимо, одной из причин было то, что в каждой из учебных групп оказывался хотя бы один милиционер, внимательно прочитавший уголовный кодекс и хоть что-нибудь из него запомнивший. И если вдруг такой слушатель бывал на лекциях или семинарах Двинова, то он не мог не заметить того, что все, о чем говорил полковник, мягко говоря, не стыковалось с кодексом – основой всего учебного курса. Случалось это всегда тогда, когда Двинов пытался своими словами пояснить прочитанную статью из кодекса или во время объяснения какого-нибудь термина из того же кодекса. А когда Анатолий Иванович вдавался в исторический экскурс или «влезал» в соседние правовые дисциплины, то у тех, кто попадал в когорту «читателей-аналитиков» наступал шок.

Тем не менее, Анатолий Иванович был на хорошем счету у руководства школы, и служилось ему легко и радостно.

Монзиков взял билет и сел готовиться за последний стол. В билете было три вопроса, читая которые снова и снова, Александр Васильевич все больше приходил к выводу, что нужна как минимум шпаргалка. Шпаргалки у Монзикова не было. Ведь на написание даже шпаргалок требовалось время, труд, усилия, в конце концов. Однако выход был найден и Монзиков уже предвкушал заветную пятерку.

– Монзиков, – негромко позвал к себе полковник Двинов.

– Я!

– Пожалуйста, идите отвечать. – Анатолий Иванович бесстрастно посмотрел на Монзикова и рукой показал подошедшему слушателю на стул.

В тот момент, когда Двинов открывал зачетную книжку, а Монзиков садился за стол, Александр Васильевич взял верхний листок из стопки, лежавшей между ним и Анатолием Ивановичем. На листке была одна из лекций доцента Двинова по уголовному процессу – новому курсу, который Анатолий Иванович читал всего четвертый год. Чтобы не допускать ошибок хотя бы на лекциях по уголовному процессу, Двинов переписывал учебник и задиктовывал слушателям каждое слово. Он тщетно пытался выучить свои лекции и, поэтому всегда брал их с собой на экзамены. Во время подготовки он, внимательно наблюдая за каждым слушателем, одновременно читал свои лекции. В результате, прочтя очередную лекцию, Двинов через 5 минут все забывал и снова и снова принимался за чтение своих опусов.

– Билет № 19. Вопрос первый. Что такое преступление? В чем разница между преступлением и правонарушением? Виды преступлений. – Монзиков читал внятно и неспешно.

– Так, слушаю Вас. – Двинов изучал очередную лекцию и ожидал начала ответа Монзикова.

– Преступление – это то, чему посвящено большое количество научных трудов по юриспруденции, а также по теории уголовного права. Обычно за каждым преступлением следует конкретное наказание. Вот я, например, работаю в колонии строгого…

– Так! Я что-то не пойму, причем здесь колония и Ваша работа? Давайте по существу! – и Двинов начал внимательно разглядывать свои аккуратно постриженные ногти.

– Я просто хотел сделать мостик, т. е. рассказать историю вопроса, но…

– Пожалуйста, переходите к сути вопроса! – Двинов начинал нервничать.

– Значит так, в судопроизводстве по уголовным делам допускается участие представителей общественных организаций и трудовых коллективов. Представители общественных организаций и трудовых коллективов могут быть по определению суда допущены к участию в судебном разбирательстве уголовных дел в качестве общественных обвинителей или общественных защитников. Они выделяются общим собранием общественной организации или трудовым коллективом предприятия, учреждения, организации, а также коллективом цеха, отдела или другого подразделения, которые в письменном виде… – Монзиков внимательно читал каракули Анатолия Ивановича, стараясь как нельзя увереннее и четче произносить каждое слово, каждую фразу.

– Так, хорошо, достаточно. Переходите, пожалуйста, ко второму вопросу Вашего билета. – Двинов смутно понимал, что где-то он уже это слышал, а может быть и читал. И если бы ему сказали, что это было содержание, причем дословное, статьи 250 Уголовно-процессуального кодекса, то, скорее всего, Анатолий Иванович с этим бы даже согласился, но только после своих добавлений и уточнений. Вероятность того, что у доцента Двинова возник бы вопрос о связи статьи с первым вопросом билета равнялась нулю.

– Вопрос второй. Основное содержание принципа презумпции невиновности. Вина. Пределы и…

– Не надо читать вопрос. Я и вы – грамотные люди. Мы оба знаем, что написано в билете. Начинайте ответ, и по существу! Не надо тянуть время. Ясно? – Двинов поглаживал свою бороду и внимательно рассматривал обои, которыми недавно оклеили половину аудиторий за свой счет слушатели Высшей школы милиции.

– Общественный защитник вправе представлять доказательства, принимать участие в исследовании доказательств, заявлять перед судом ходатайства и отводы, участвовать в судебных прениях, излагая суду мнение о… – Монзиков продолжал читать статью 250 УПК.

– Достаточно. Переходите к третьему вопросу. – Двинов начинал нервничать, т. к. слушатель слишком уверенно и слишком хорошо излагал суть каждого вопроса. Было очевидно, что что-то здесь не так! Но что? На этот вопрос не мог ответить даже сам Двинов.

Монзикову ничего не оставалось, как начать чтение статьи 250 УПК опять с начала. На этот раз Двинов слушал Монзикова с особым вниманием. Он ясно понимал, что тот говорит абсолютно правильно. Более того, некоторые вещи Двинов слышал впервые и ему, поэтому, было очень интересно. Когда статья была прочитана, то Монзиков произнес решающую для него фразу: «Ну, вот, значит, это, можно сказать, если коротко, все».

– Ну, что же, неплохо, неплохо. Очень даже неплохо! А Вы знаете, что я очень редко ставлю на экзаменах пятерки, а?

Монзиков не сразу ответил. Вначале он надул щеки, потом почесал в затылке и только затем с философским видом изрек – Да, уж…

– Я не буду Вам задавать дополнительных вопросов, ладно?

– Почему, товарищ полковник? – изумился Монзиков.

– А Вы что, действительно хотите? – и Двинов покровительственно посмотрел на Монзикова.

– Если честно…? Если честно, то – да! – несколько кокетливо выдавил из себя Монзиков и сразу же стал красным как рак.

– Ну не сердитесь, не сердитесь! Не надо кукситься! Ну!? Я Вам лучше пятерочку нарисую в зачеточке, хорошо? – и Двинов взял свою перьевую ручку и аккуратно, почти печатными буквами сделал столь желанную для каждого слушателя запись.

Монзиков даже не знал, как на это реагировать. Ведь надо было что-то говорить, что-то делать. Но что? Чисто машинально, не отдавая отчета своим действиям, Монзиков быстро, с этаким вот гусарством, раза три или четыре расстегнул и застегнул молнию на ширинке милицейских брюк.

– Надо же, как интересно! – Двинов внимательно всматривался в брюки Монзикова, прекратив даже поиски его фамилии в экзаменационной ведомости, чтобы продублировать пятерку.

– Да, вот!

– Да, да, да, конечно! И ведь это, наверное, очень и очень? – Двинов даже немного вспотел.

– Конечно. А ты как думал, а? Понимаешь мою мысль, а? Догнал? – и Монзиков с гордостью оглянулся на слушателей, сидевших с раскрытыми ртами и наблюдавших за диалогом полковника с капитаном-слушателем, заработавшим впервые в жизни свою пятерку.

– Огромное Вам спасибо, Александр Васильевич! Как только приду домой, так сразу же дам жене брюки и попрошу ее вшить в них молнию. Ведь вот какая удобная штука! Надо же?! – и Двинов, для большей надежности, сделал небольшую пометку у себя в еженедельнике. – Александр Васильевич! А можно я Вам позвоню? Ну, скажем, через пару дней, например? Я расскажу Вам как у меня получилось, а? – Двинов с надеждой смотрел на Монзикова.

– Ладно. Только, это, ну… Когда будете звонить, то, это…

– Конечно, конечно! Вы не беспокойтесь, все будет хорошо! – и Двинов, сердечно пожав Монзикову руку, проводил его до самой двери.

Монзиков не верил своему счастью. Впервые в своей жизни, впервые для слушателей – заочников Монзиков получил пятерку у самого полковника Двинова! Это было чудо.

Тем временем Фролов, который брал билет после Монзикова, сел на место Александра Васильевича, чтобы начать свой ответ.

– Так, слушаю Вас, – сказал Двинов и, найдя его фамилию в ведомости, поставил «монзиковскую» пятерку. – Начинайте, пожалуйста.

– Билет № 6. Вопрос первый. Что…

– Давайте сразу ответ! Не надо тянуть время. Вас много, а я – один! Слышали, как Ваш коллега отвечал? Вот также, пожалуйста.

Фролов понял слова Анатолия Ивановича дословно и взяв оставшийся после Монзикова «двиновский» листок, начал неторопливо его читать.

– Достаточно. Переходите ко второму вопросу, пожалуйста. И давайте сразу, по существу! – Двинов с некоторым мучением пытался вспомнить, а что же он забыл сделать, что забыл написать в ведомости?

– Ответ по билету закончен. – Фролов, пока преподаватель раз десять, не меньше, прочел все шесть экзаменационных ведомостей, дважды с самого начала прочел статью 250 УПК.

– Дополнительных вопросов Вам тоже не будет. Ставлю пять. Молодец! Давайте следующего, – и Двинов машинально вписал пятерку в зачетку.

Следующие трое полностью повторили монзиковскофроловский прием ответа и все получили по пятерке. Дело шло неплохо. Группа блестяще была готова к экзамену и уверенно отвечала по билетам.

Неожиданно вошел дежурный и сообщил Двинову, что его просят подойти к телефону в кабинете начальника цикла. Экзамен пришлось прервать. Был объявлен 5-минутный перерыв.

Через 45 минут после разговора с женой Двинов продолжил экзамен. За оставшиеся 4 часа он с удивительной легкостью принял еще троих человек, поставив каждому по трояку. Как и остальные преподаватели в системе учебных заведений МВД двойки, как правило, никогда не ставились.

Однажды, молодого преподавателя Двинова вызвал служивший тогда полковник Бровский Владимир Васильевич – заместитель начальника высшей школы МВД по учебной работе и отчитал его как мальчика за то, что тот поставил три (!) двойки на своем экзамене.

– Ты что, не соображаешь, что творишь, а? Ты понимаешь, что наделал? – Бровский зло сверлил водяными глазками стоявшего в струнку Двинова.

– Так, товарищ полковник, ведь…

– Молчать!!! Ты что же не знаешь, что любой милиционер – уже на три бала юрист? А? – Бровский метался из угла в угол своего «деревянного» кабинета.[15]

– Товарищ…

– Ты что же, умнее меня или где? – спросил кандидат педагогических наук Бровский. – Ты знаешь, что теперь будут обо мне думать, умник сраный!? Ты знаешь, что…[16]

Раздался стук в дверь. Зашел начальник кафедры Двинова полковник милиции Корефанов, который был одного роста со старшим инспектором отдела кадров РУВД Кефировым – метр с кепкой. Они были даже чем-то похожи. Те же ужимки, те же манеры, схожие голоса. Только Корефанов был постарше и потучнее.

– А, это ты? Ну, что скажешь, Юрий Владимирович? Знаешь, сколько твой умник бананов наставил? И кому? Ты, Двинов, хоть знаешь, кто у нас в городе кто? Ты фамилии когда читаешь, то у тебя хоть что-нибудь ёкает или ты носишь бестолковку на плечах только для фуражки? А? ХА-ХА-ХА – живот трясся от смеха, и складывалось впечатление, что он, т. е. живот, выпрыгнет из штанов и укатится далеко-далеко.

– Владимир Васильевич! Не сердись! Он же еще молодой, пацан. Мы его обработаем! – Корефанов показывал потихонечку Двинову кулак, а сам игриво улыбался, глядя на Бровского.

С тех пор Двинов ни разу не поставил ни двойки, ни пятерки. Двойки ставить было нельзя, а пятерки – не за что.

После разговора по телефону с женой Двинов уже не мог задавать умных вопросов и ухватывать главное из ответов слушателей. Не читались и его собственные лекции. Оставалось только одно – курить и продолжать прием экзамена.

Монзиков только спустя много лет узнал, что его пятерку поставили другому, а в диплом пошла тройка, которая никак не портила общего среднего бала диплома – 3,0.

* * *

Кефиров, внимательно слушавший рассказ Александра Васильевича, спросил у Монзикова, а не хочет ли Монзиков, например, тоже заняться литературой.

– Понимаете, Александр Васильевич! В нашей тяжелой работе нужна отдушина. У одних – это водка, у других – бабы, извините, пожалуйста, ну а у нас с Вами – это стихи. Ведь как приятно прочесть где-нибудь в транспорте или еще где-нибудь хорошие, красивые стихи, которые сразу же уносят в даль, которые зовут тебя всего, без остатка…. Ну, как? Вы согласны? – и Кефиров, как только мог, с силой сжал обеими руками руку Монзикова.

– Владимир Николаевич! Дак ведь я – это…

– Ничего, ничего! Вот лучше послушайте, что у меня получилось ко Дню милиции, – и Кефиров встал у окна, поднял правую руку, а затем, вытянув по-ленински вперед, подбоченясь, начал громко и не спеша декларировать очередной шедевр.

Весна пришла и солнце начало светить,

Запели птички весело и громко,

И стало ясно, что на свете жить

Легко и радостно!

А осенью листва желтеет быстро,

И ветки оголяются всегда,

И лед бывает светится искристо,

И не видна уже нигде трава…

Монзиков пребывал в глубоком раздумье. Он не помнил уже начала разговора и цели своего визита. Хотелось курить, курить и еще раз курить.

– А знаете что? Мы вот прямо сейчас, здесь, с Вами напишем прекрасные и добрые стихи, и посвятим их нашей дружбе! Вот, давайте… – Кефиров всунул в руку Монзикова слюнявый карандаш и полузаполненный чей-то протокол. – Пиши. Давай! – и он, быстро семеня из угла в угол, начал диктовать очередной милицейский шедевр.

У природы нет плохой погоды!

Всякая природа благодать!

Если только беды и невзгоды,

Не печалься, только не печалься

Если вдруг любовь ушла совсем,

Ты возьми котенка, да и сжалься

Надо все бросать, бросать, бросать!

Верь мне! Это – помогает всем!

– Получилось! Получилось! – Кефиров радостно бегал по кабинету. Он был на вершине счастья. Вдохновение, посетившее его, не уходило. Ему хотелось творить, творить, творить!

– Да, товарищ майор, я – это, вспомнил. А ведь я теперь, почему-то, стал следователем… – и Монзиков нерешительно взглянул на Кефирова.

– Поздравляю, поздравляю Вас, Александр Васильевич! Это просто прекрасно, что…

– Но ведь я должен был бы быть опером?! – несколько нерешительно перебил Монзиков витавшего в облаках предстоящего литературного успеха Владимира Николаевича. – Старшим, – тихонечко добавил Монзиков.

– Все хорошо, все хорошо! Все очень-очень хорошо! – Кефиров вдруг начал выпроваживать Монзикова из кабинета, ссылаясь на то, что у него очень много работы.

Как только дверь за Монзиковым закрылась, РУВД содрогнулось от протяжного крика, исходившего из кабинета отдела кадров. Закрывшись на два оборота замка, Кефиров в экстазе и предвкушении литературной славы начал творить. До глубокой ночи на бумагу строчка за строчкой ложились прекрасные рифмы, наполненные искренностью и чистотой, пафосом и большой жизнеутверждающей силой.

Тетя Клава – уборщица, убиравшая раз в неделю кабинеты отдела кадров, зайдя к Владимиру Николаевичу в 8^00 утра, увидела маленького майора, сладко спавшего с непосредственной детской улыбкой за большим, заваленным исписанными и скомканными листками столом. Она тихонечко взяла из рук спящего Кефирова оконченный очередной шедевр и по слогам в полголоса начала читать.

Солнце светило, птицы кричали,

Звери и птицы радостно бегали,

Только коровы уже не мычали,

Они отдоились и уже не прыгали.

Природа гордилась своими детьми,

И солнце, и небо было прекрасно.

Люди! Будьте всегда Людьми!

Любите друг друга сильно и страстно!

Пусть будет удача везде и всегда!

И каждый праздник будет прекрасным!

А боль и беда уйдут навсегда,

Чтоб жизненный путь озарялся светом ясным!

Тетя Клава, закончив чтение, с грустью и тревогой посмотрела на сладко спавшего Кефирова. «Бедненький! Совсем зарапортовался! Пора тебе, касатик, в отпуск! Ох, пора, бедненький мой!» И она нежно погладила его по головке.

Через полчаса, после уборки в кабинете начальника РУВД, Кефиров был вызван на ковер к начальнику управления.

– Ну, Кефиров, рассказывай! Как это ты дошел до того, что стал втихаря писать стихи? А?

– Товарищ полковник! Виноват! Больше не повторится. Даю Вам честное…

– Ты подумай только, пишет давно и помногу, а я ничего и не знаю!? Да?

– Товарищ полковник! Виноват! Больше не повторится. Честное слово…

– Ну, наглец, а? Думал, что это все останется в тайне, да? – начальник явно был в ударе.

– Товарищ полковник! Виноват! Больше не повторится!

– Да ты не перебивай, когда я говорю! А ну говори, быстро, это ты написал, что мне показали? – и начальник протянул несколько скомканных, сжеванных клочков бумаги.

– Я, товарищ полковник, – промямлил Кефиров.

– Молодец! Ну, Кефиров, действительно правы те, кто считает, что кадры решают все. А чего же ты мне ничего не посвятил, а? – начальник смотрел на Кефирова с надеждой услышать, что у него есть и для начальника столь же прекрасное, столь же чистое и невинное.

Но Кефиров, словно воды в рот набрал. В течение 15 минут, что говорил любимый начальник, Владимир Николаевич только стоял, как шпиль, и тяжело, и виновато вздыхал. В конце часовой беседы начальник спросил у Кефирова: «Скажи мне, Вовик, только честно, это ты сочинил?» И начальник, сильно картавя и заикаясь от охватившего его вдруг волнения, прочел следующие стихи:

Мы все избегаем капризов

И многого хочем достичь,

А завтра случайно с карниза

По черепу трахнет кирпич!

Сегодня имеем зарплату

И в бане кричим: «Поддавай!»

А завтра с лучами заката

На нас наезжает трамвай!

Сегодня имеем мы булки

И платим за даму в кино,

А завтра на водной прогулке

Пойдем утюгами на дно!

Кефиров стоял как вкопанный. Он очень любил Пушкина. Можно было даже сказать, что Александр Сергеевич был ему как отец, а может быть и больше. Однако эти стихи были намного прекраснее всего вместе взятого пушкинского наследия. В них столько было человеческой экспрессии, столько гармонии, такая чистота слога и стиля, что хотелось просто громко рыдать от охватившего восторга, от колоссальной радости, которую так редко мы испытываем от соприкосновения с прекрасным.

Неожиданно, резко, очень резко зазвонил прямой телефон. Дежурный по РУВД сообщил начальнику управления, что на территории района совершено убийство и машина с оперативно-следственной группой только что выехала на место преступления.

– Вызывай Диму, а мы с Кефировым уже спускаемся, – еще плаксивым, сильно вибрировавшим от только что пережитого волнения сказал в трубку начальник управления.

– Дима на месте, Вас ждет! – быстро, по-военному ответил дежурный.

– Давай, Кефиров, собирайся, хватит прохлаждаться! Поедем, делом займемся. Труп посмотрим. Это тебе будет полезно. Заодно в машине поговорим.

Волга начальника управления «летела» по городу к месту происшествия. Через 12 минут Дима подъехал к уже ожидавшим эксперту-криминалисту, следователю прокуратуры, следователю 34 о/м Монзикову, оперуполномоченному уголовного розыска с того же отделения милиции, откуда был Монзиков.

Для Монзикова это было первое дело, которое ему дали в первый же день работы. Так уж случилось, что когда прошла информация о совершенном преступлении, то все были на выезде: кто – где. А Монзиков ходил из угла в угол дежурной части как неприкаянный.

На земле, в большой луже крови лежало мужское тело без какой-либо одежды. Сверху, на 11 этаже виднелось распахнутое окно, из которого, видимо, и выпало «лицо кавказской национальности». Невдалеке стояли очевидцы – три бабули, которые видели все от начала до трагического конца. Со слов очевидцев около 12 часов дня сверху раздались матерные ругательства и в оконном проеме появился абсолютно голый молодой человек, которого сильно шатало из стороны в сторону. Пьяным голосом, с сильным кавказским акцентом и очень плохой дикцией Алискер – так звали погибшего – несколько минут призывал всех прохожих и жильцов соседних домов обратить на него внимание. Когда же внизу собралась толпа – человек 40-50, то Алискер раскрыл дамский зонтик и шагнул вниз. Умер дитя гор мгновенно. Квартира, из которой был совершен столь отчаянный прыжок, была закрыта. Мощная железная дверь с тремя замками преградила путь милиции, которая хотела проникнуть во внутрь и составить протокол осмотра, снять отпечатки следов и т. д.

Монзиков сразу же подключился к следствию. Он предложил обыскать труп, проверить карманы и попытаться найти ключи от квартиры, откуда было совершено отчаянное падение.

– Ндак ведь он же – голый! Какие ключи, а? – глядя с недоумением на нового следователя, спросил Семенов – эксперт-криминалист.

– Какие, какие? От квартиры, где деньги лежат! Вот какие, – раздраженно ответил Монзиков. – Заодно проверим – есть ли у него машина и имеются ли у него водительские права?!

– А это-то зачем? – с недоумением спросил все тот же Семенов.

– А ты сам-то подумай! Я правильно говорю, а? – Монзиков окинул покровительственным взором присутствовавших на осмотре трупа милиционеров.

– Это еще кто такой? – спросил у Кефирова начальник РУВД, показывая пальцем на Монзикова.

– Наш новый следователь, товарищ полковник. Монзиков. Капитан Монзиков, кстати, тоже поэт! – быстро ответил Кефиров.

– Да, так ты мне так и не сказал, чьи это я читал тебе стихи? Твои? – начальник пристально посмотрел на майора.

– Если честно, то мне так здорово не написать… – промямлил Кефиров.

– Тебе, значит, тоже понравилось, да? Хм. Я когда впервые их прочел, так сразу же ох. л от переизбытка чувств! Да, что ни говори, а талант себе дорогу всегда пробьет. Вот собрать бы всех талантов вместе, в нашем РУВД, вот было бы здорово, а!? – и полковник мечтательно посмотрел на Кефирова.

Минут через 30 была собрана исчерпывающая информация по данному происшествию. Алискер Бабкаев, уроженец г. Избербаш, 1973 г.р., холостой, нигде не работавший и не имевший постоянного места жительства прибыл в город с большой партией наркотиков. За три дня проживания на квартире двоюродного старшего брата Кисленко только единолично Бабкаев выпил 9 бутылок водки, два ящика пива, выкурил травки ни на одну машину. Находясь в сильном алкогольном и наркотическом опьянении, Алискер принялся читать себе вслух детские сказки и после прочтения сказки о Колобке, Бабкаев решил геройски прыгнуть с зонтиком вниз. Как правильно думал Монзиков, у Бабкаева никогда раньше не было водительских прав, хотя машину он водил, и не один год.

Сослуживцы поздравляли Монзикова с крупной победой. Дело было раскрыто по горячим следам, наркотики изъяты. Это был успех.

Монзикову начинала нравиться его новая работа.

Обычно, следователи форму не носят. То ли стесняются, то ли боятся чего-то, предпочитая простенькие дешевые костюмы и платьица. Вообще, в следствии работают и женщины, и мужчины, которых не намного больше. Образование у всех либо среднее специальное, либо неоконченное или даже просто высшее. С высшим юридическим образованием следователей в милиции процентов 15-20. В основном – это выпускники высшей школы милиции и других милицейских учебных заведений, где упал-отжался, лечь-встать и другие команды изучают несколько лет на таком же уровне, что и остальные предметы.

На частых междусобойчиках сами следователи не раз рассказывали истории о том, из чего складываются оценки на экзаменах. Подход – пять, доклад – два, отход – пять. Итоговая оценка – хорошо.

Монзикову дали большой 12-метровый кабинет, где стояло 4 стола, 4 сейфа-холодильника и 8 металлических стульев. На каждом столе стояли местные телефоны, позволявшие связаться с дежурной частью отделения и был один городской телефон с длинным шнуром. Черный, образца конца 40-ых годов, телефон в основном работал только на передачу, т. к. в кабинете все время стучали пишущие машинки, постоянно шли допросы, все время кто-то что-то делал, что-то говорил.

У двух стенок валялось немыслимое множество разных предметов, которые именовались вещдоками[17]. Монзикова, дипломированного юриста, посадили на уголовные дела особой сложности. Он вел убийства, мошенничества, угоны и кражи автомототранспорта, изнасилования.

Несостоявшаяся любовь

Монзиков оказался в окружении трех следователей: Ольги Михайловны, старшего лейтенанта юстиции, которой было в интервале между 25 и 40, Нины Михайловны, капитана юстиции и Динары Саидовны или как ее все называли Евдокии Сергеевны. Нине и Даше было под 50, а может быть и более. Да и на Монзикова они смотрели как-то по-особенному, по-матерински, что ли. А вот Ляля Михайловна глаз положила сразу.

– Чайку не желаете? Вам сколько ложечек сахара? Четыре или пять?

– С моими-то зубами только с сахаром и пить?! – без особого энтузиазма ответил Монзиков.

– А Вы женаты? – не унималась Ляля Михайловна.

– Да, уж.

– А дети есть?

– У кого? У меня, что ли? – сразу не поняв, ответил Монзиков.

– А Вы – шутник, Александр Васильевич! Ха-ха, ха-ха-ха!

– А у Вас варенье или конфеты есть? – вдруг ни с того ни с сего спросил Монзиков.

– Конфеты? Какие конфеты? – Ляля Михайловна даже опешила от такого простого и в тоже время трудного вопроса.

– Шоколадные. Можно эти, ну… – Монзиков отчаянно защелкал пальцами, пытаясь вспомнить название.

– Белочка?

– О! Точно! Молодец, – и Монзиков широко улыбнулся, показав здоровенные пустоты в почти сплошных искусственных зубах.

Даше надо было идти в детский садик, за внучкой, а Ниночка просто торопилась домой. Обычно у женщин по пятницам всегда бывают наполеоновские планы. Надо было закупить продуктов на выходные, приготовить обед, постирать, погладить, убрать квартиру, проверить уроки у детей… Короче, надо было, как всегда, заняться мелочевкой. Это у мужиков только глобальные и важные семейные проблемы – землетрясения, цунами, война, пожар. А женщины только и делают, что отдыхают. И когда усталый, слегка подвыпивший, после сытного ужина муж ложится на диван с газетой в руках, чтобы посмотреть телевизор или перекинуться по телефону какими-нибудь важными для всей страны (!) или даже человечества (!) новостями, то обязательно к нему начинает приставать жена с нелепыми просьбами.

– Сходи в магазин! Купи картошки, хлеба,…

– Щас! Все брошу и побегу!? Тебе надо? Ты и иди!

– Ах ты, паразит, такой – эдакий! Я, понимаешь ли…

И так изо дня в день, из года в год.

У Монзикова тоже была семья. Тоже была среднестатистическая жена. И торопиться домой не было никакой причины. Более того, Ляля Михайловна ему понравилась как только он ее впервые увидел. У нее была миниатюрная фигурка, тоненький, очень приятный голосок и от нее очень вкусно пахло. Она была такая миленькая, что Монзиков ассоциировал ее с абсолютно новенькой автомашинкой Окой – несбыточной мечтой брежневской молодежи. Ведь это же при Брежневе еще говорили, что будет выпущен новый молодежный автомобиль, который без проблем смогут приобрести студенты и пенсионеры, домохозяйки и инвалиды. Одним словом все те, у кого хватает денег только на туалетную бумагу да на противозачаточные средства, чтобы не плодить нищету.

Ляля Михайловна была замужем за инженером, с которым она вместе училась в институте, от которого родилась Вика – девочке было 21 год, – и который постоянно ее огорчал своими неимоверными выходками. То он, вдруг, хотел заниматься сексом прямо среди ночи. И тогда он будил ее самым нахальным образом и после очередной маленькой победы моментально засыпал, издавая такой храп, что соседи начинали стучать в стенку. То, вдруг, плотские желания возникали у него после столовского обеда. И тогда он приезжал к Оленьке на работу и занимался с ней любовью прямо на ее рабочем столе, пока ее коллеги находились на выезде или на обеде. Одним словом, муж ее был сам настоящим половым гангстером, террористом. Причем, он любил всех и все, что только могло или просто шевелилось. В подъезде, где жила Ляля Михайловна, почти в каждой квартире жили маленького роста, рыжие, конопатые и щербатые, кривоногие девочки и мальчики, похожие как две капли воды на ее единственного супруга. Даже в транспорте он не мог ехать спокойно – все время к кому-нибудь приставал. И что интересно, при росте в 164 см он имел колоссальный успех у женщин. О своих желаниях Александр Павлович обычно говорил конкретно и сразу.

– Познакомьтесь, пожалуйста, это – Александр Павлович, мой супруг, Викин папа… – обычно представляла в гостях своего мужа Ляля Михайловна.

– Александр Павлович! – Щеничкин протягивал свою маленькую волосатую ручку, здоровался с дамой и тут же заключал ее (ручку) в страстный поцелуй.

– Галина Павловна… – со смущением отвечала хозяйка или тоже одна из гостей дама.

– Галина Павловна! Извините, пожалуйста, но мне надо Вам кое-что сказать! Очень важное! Пожалуйте за мной, пожалуйста! – и как только под ручку или, держа рукой за талию, они отходили в сторону, Александр Павлович начинал страстно и пылко целовать и обнимать очередную избранницу. Самое удивительное заключалось в том, что в большинстве случаев дамы от подобных атак падали в обморок. И тогда они становились легкой добычей полового гангстера Щеничкина. Если была в квартире свободная комната с диваном или столом, то через каких-нибудь 10 минут с вероятностью в 90 % происходило внебрачное зачатие.

Друзья и подруги Щеничкиных об этом прекрасно знали, но сделать ничего не могли. Более того, рогоносцы-мужья из года в год приглашали чету Щеничкиных к себе в гости, заранее зная, что какая-то из женщин будет опять оплодотворена Александром Павловичем.

Если глаз Щеничкина падал на крупную даму, которая была много дороднее и выше него, то в ход пускался испытанный прием. Сначала даму надо было пригласить присесть на диван, а затем – следовала молниеносная атака.

Ляля Михайловна знала, что даже если ее супруг ей изменил на работе, после работы, то вечером и ночью он все равно с ней сделает тоже самое. Все годы, которые она прожила вместе с Александром Павловичем, Ляля Михайловна мечтала только об одном – чтобы муж ее угомонился, чтобы он стал пусть даже импотентом, но только прекратил свои половые выходки. Правда она не знала, да и не могла знать, что значит иметь мужа-импотента. Но как часто в жизни бывает, что несбыточные мечты придают особый шарм и специфический смысл нашему бытию.

Вот уже вторую неделю Александр Павлович находился в командировке и у Ольги Михайловны происходили непонятные процессы в ее измотанном и истерзанном сексуальным маньяком – мужем – теле. Ее тошнило, она не могла заснуть, все время мучил голод, была жажда, кружилась голова. Тело знобило. Состояние было отвратительное. Не сознаваясь даже себе, Ольгу Михайловну просто потянуло на мужика. Да, вот такое примитивное, но сильное, желание возникло у старшего лейтенанта юстиции Щеничкиной Ольги Михайловны.

В тот вечер, в пятницу, Ляля Михайловна однозначно для себя решила лишить невинности любой ценой уже ставшего известным в РУВД Монзикова. Женатику Монзикову надо было сразу догадаться, что без греха он домой не вернется.

Оставшись с Ольгой Михайловной наедине, Монзиков вдруг обратил внимание, что окна уже занавешены, дверь закрыта, а один из столов – абсолютно чист. Ляля Михайловна продолжала крутиться вокруг Монзикова, приятно щебеча и все время, как бы случайно, прижималась к нему. Монзиков стал курить одну папиросу за другой, то и дело, поглядывая на часы.

И тут вдруг Ольгу Михайловну словно ударило молнией. Она решила повторить все незамысловатые приемы своего бывалого и многоопытного в амурных делах муженька.

– Александр Васильевич! Я, право, даже не знаю, мне так неловко, что…

– Ляля Михайловна, да в чем дело? – Монзиков захабарил папироску и внимательно посмотрел на Щеничкину.

– Александр Васильевич! Могу я рассчитывать на Вас, как на мужчину? – Ляля Михайловна тяжело и часто дышала. Ее маленькая грудь вздымалась и падала. Глаза неистово блестели. В месте, где бывают заеды, была видна крошечная пенка.

– Гм! А как же?! – только и успел сказать Монзиков.

– Александр Васильевич! Только Вы можете мне сейчас помочь! – страстно, с надрывом выпалила из себя Щеничкина.

– Ну, Вы – это, говорите, говорите! Я все сделаю.

– Александр Васильевич! Вы такой мужественный и благородный! Вы такой интеллигентный! Вы – единственный мужчина у нас, у несчастных женщин!..

– Это точно.

– Александр Васильевич! Мне так плохо, так плохо! – Ляля Михайловна с хрустом заломила пальцы, пытаясь показать в жестах всю силу ее страдания и всю палитру ее переживаний.

– Ляля Михайловна, не терзайтесь и не мучайте меня, пожалуйста! – Монзиков участливо смотрел на маленького милиционера в погонах и юбке. – Говорите, я все сделаю в лучшем виде.

– Александр Васильевич! Только поймите меня правильно! Мне нужна Ваша помощь. Мне может очень и очень помочь Ваш массаж. Понимаете?

– Конечно! – Монзиков встал и начал снимать свои грязные кирзовые сапоги.

Ляля Михайловна растерялась. Она ожидала всего, но только не такой легкой победы. Плотское желание почти сразу исчезло. Совершенно машинально она начала расстегивать свою рубашку.

– Ляля Михайловна! Рубашку и кофту можно не снимать. Ложитесь на стол животом вниз. Я уже готов.

Монзиков стоял босиком на полу с закатанными рукавами на кителе и рубашке. Из карманов бриджей[18] Монзиков вынул грязный носовой платок, расческу, ключи, зажигалку и клочки газеты, оставшиеся после похода в туалет.

– Ляля Михайловна! Сначала будет немного неудобно и даже больно, а потом появится тепло, боль исчезнет и, как это часто бывает с женщинами, Вы захотите спать. Вся процедура займет минут 15-20, и, если одного сеанса будет маловато, я сделаю еще разок. Моей жене, чаще всего, помогает с первого раза, после чего она спит до утра. Как будет с Вами – даже не знаю?! – и Монзиков начал сильно потирать ладони.

– Александр Васильевич! Может быть, мне все-таки снять трусы? – сказала Ляля Михайловна и легла на стол как велел ей Монзиков.

– Да нет, не надо! Я даже сам не раздеваюсь, понимаете мою мысль, а?

– Александр Васильевич! Вы меня интригуете…

– Да нет же, это только в первый раз страшно, а когда мы сделаем это, то последующие разы будут и легче и интереснее!

– А Вы так только с женой делаете? – с ярко выраженным удивлением и слегка дрожащим голосом спросила Ляля Михайловна.

– Если честно, то и с Анькой – дочкой моей – по-тихому, чтобы жена не знала, я уже делал. Был в Ижевске, так мужики просто балдели от меня.

После этих слов Ляля Михайловна потеряла сознание.

Монзиков, решив, что «клиент готов», кряхтя и чертыхаясь, залез на стол, где лежала бесчувственная Ляля Михайловна, и начал босиком ходить по ее маленькой спине, по нежным плечикам.

Ляля Михайловна сначала тихо застонала, затем, открыв глаза, увидела в настенном зеркале Монзикова, топчущегося на ее спине.

«Садист» – только и промелькнуло в ее сознании, и она опять лишилась чувств. Монзиков начинал входить во вкус. Он выделывал такие пируэты и кренделя пяткой, стопой, большим пальцем, что даже Джерри Финн – главный специалист по хиропрактике[19] – не владел таким набором приемов, столь необходимых массажисту-профессионалу.

У жены Монзикова был остеохондроз и только «ножной массаж» снимал боль и дискомфорт, который не давал ничего делать. Монзиков продолжал топтаться на спине Ольги Михайловны. Вдруг ему захотелось курить.

Монзиков слез с бездыханного тела Ольги Михайловны, взял захабаренную чуть ранее беломоринку, чиркнул спичкой, пытаясь раскурить небольшой окурок. Но спичка сломалась. Головка зажглась, но упала на средний палец висевшей правой руки Ольги Михайловны.

Раздался тихий крик. Сознание к женщине вернулось, а разум – нет. Она попыталась хотя бы привстать, но тело ее не слушалось. Единственное, что ей удалось, так это повернуть голову и найти глазами Монзикова, сладко затягивающегося папиросным дымом. В глазах стало рябить.

– Ну, понравилось, а? – спросил Монзиков и опять полез на спину Ольги Михайловны.

– А-а-а! – только и успела простонать горе-любовница.

– Сейчас, сейчас! Не торопи меня, все будет хорошо! – Монзиков уже стоял и не спеша переминался с ноги на ногу на маленькой женской спинке. Ляля Михайловна опять потеряла сознание. Монзиков, решив, что женщина просто расслабилась и как это говорится – балдеет, стал увеличивать скорость и силу топтания.

Более того, его массаж перешел сначала на поясницу, а затем и на ягодицы. Через 25 минут, порядком приустав, Монзиков, весь потный, тяжело дыша, слез с Ольги Михайловны и плюхнулся на свой стул.

Когда на следующий день Ляля Михайловна пришла на работу, она увидела сидевшего за столом, как ни в чем не бывавшего, Монзикова, с некоторым безразличием смотревшего в окно.

Наконец-то…

Было обычное сентябрьское утро, когда руководство следственного отдела пригласило Монзикова для консультации. Требовался совет специалиста.

– Васильич! Проходи, не стесняйся, – сказал маленький полковник милиции Лещев Виктор Яковлевич.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – и Монзиков первым протянул руку Виктору Яковлевичу – замполиту, пережившему в своей должности 9 начальников РУВД.

Лещев ни чем особенным не выделялся. Он был такой же лодырь, как и многие другие его коллеги, любил выпить на халяву, мог легко что-нибудь украсть, что плохо лежало. Но была у него одна черта, которая и позволяла ему оставаться на плаву. Он хорошо зажигал народные массы и… вовремя исчезал, чтобы, как говорил В.И.Ленин, не сгореть самому синим пламенем. Говорил Виктор Яковлевич всегда уверенно, бойко. Мог быстро сменить тон и направленность разговора, придав ему обвинительный или похвальный характер – как того требовала ситуация.

– Александр Васильевич! – Виктор Яковлевич положил ручонку Монзикову на плечо, давая понять ему, что следует присесть в старое кожаное кресло. – Вот, ты – специалист по машинам! Скажи, какую бы ты машину купил, если бы у тебя был выбор: жигуленок после второго капремонта, новую шестилетнюю мыльницу или кузов – второй ремонт, от Волги?

– А машина то когда-нибудь была, а? – Монзиков по-доброму с интересом взглянул на маленького Лещова, толстенькие щечки которого горели как красный сигнал светофора.

– Видишь ли… Сейчас такое время, что надо во что-нибудь вкладывать деньги, иначе они пропадут, да!?

– А-А-…?! – Монзиков даже попытался привстать от такой точной и своевременной информации.

– Сиди, сиди. Вот я и думаю, что же мне из техники-то купить? Понимаешь, и денег нет! И покупать что-либо надо!

– Да, уж…

– Вот, скажи, Петров – твой сосед – он купит у меня «запор», если я ему продам?

– Да ведь он даже права не имеет! Зачем ему машина? – Монзиков с удивлением посмотрел на замполита, который с напряжением листал толстую засаленную тетрадь.

– Васильич, ведь дело не в том, что есть права или нет! Деньги-то небольшие. Для него. А купит у меня машину, может быть и должность получит…

– Так, может, я тогда куплю чего-нибудь, а? Я ведь уже давно в капитанах хожу!

– Ты тоже чего-нибудь купишь, не волнуйся, только не сейчас. Надо подождать. Теперь главное все прокрутить побыстрее, чтобы…

– Виктор Яковлевич! А знаете, я бы дал тому, кто мне даст майора…

– Слушай, не скули! Еще успеешь дать. Ты что же думаешь, что тебе никто не помогает? Ничего подобного. Еще как помогают, но?… – Лещев встал и выпил полстакана белой жидкости, после чего смачно крякнул и начал нюхать правый рукав своего кителя. – Очень много у тебя врагов, очень много! Да! И завистников тоже очень много!

– Да чему же завидовать? – Монзиков выпучил на Лещева глаза и наклонился вперед, словно готовясь к прыжку с трамплина.

– Ладно, Васильич, давай, иди, у меня столько дел, столько дел сегодня! – Виктор Яковлевич что-то искал в шкафу, одновременно бормоча под нос простые, но столь емкие слова.

Когда Монзиков пришел к себе в кабинет, то долго не мог сосредоточиться. Он никак не мог взять в толк: намек на взятку или же что-то еще? И тогда он рассказал девчонкам. Девчата стали смеяться.

– Шурик! Да он просто хотел выпить! – весело заметила Даша.

– Или хотел тебя, простака, проверить! – добавила Нина.

– Девчата, а может и вправду надо Александру Васильевичу что-нибудь купить у Лещева? Купит – там и служба пойдет. – Ляля Михайловна все еще чувствовала себя несколько виноватой перед Монзиковым за тот неладный вечер.

С того дня Монзиков стал носить с собой большие суммы денег в расчете на то, что при случае сможет «купить» себе майора.

И вот однажды Монзикову дали одно очень сложное дело. Сложность заключалась в том, что никто из руководства не представлял себе судебную перспективу и правовую позицию следователя.

В четверг вечером в дежурную часть милиции обратилась гражданка Власова Ирина Никифоровна с заявлением об изнасиловании ее… собственным мужем. Дежурный, который принял заявление, долго не мог понять: чего же хочет прилично одетая женщина, еще достаточно привлекательной наружности от простого старшего лейтенанта милиции.

– Товарищ капитан!

– Старший лейтенант, пока еще, – поправил Власову дежурный.

– Ну, да, товарищ лейтенант!

– Старший лейтенант! – и дежурный поднял палец вверх.

– Да Вы выслушайте меня, пожалуйста! Ведь я к Вам пришла, чтобы Вы этого негодяя наказали. Насильник! Взял меня и изнасиловал, понимаете?

– Да, да…

– А! Ничего Вы не понимаете! Вас вот когда-нибудь насиловали, а? – Власова с какой-то надеждой посмотрела на дежурного.

– Кого, меня?

– А… Я так и знала, что сытый голодного не разумеет! Вот я Вам уже целый час повторяю, что меня изнасиловали, причем несколько раз подряд, а Вы даже не принимаете никаких мер.

– Да Вы не расстраивайтесь, пожалуйста! Вы успокойтесь. Ведь с кем ни бывает, когда домой придешь, а тебя вдруг муж берет за уши, да как…

– Так Вы, значит, все видели?! Значит, Вы все знаете? А что же я тут сижу целый час, пытаюсь «достучаться» до Вас?

– Да нет же, нет! Все не так просто как Вы думаете. Ведь Ваш насильник – Ваш муж?

– Ну да!

– А дети у Вас есть?

– Двое. Старшему 15, а младшему скоро семь.

– Хорошо. Представим себе, что Вас изнасиловал Ваш муж.

– Что значит представим? Я же говорю Вам, что меня изнасиловал…

– Тихо! Не перебивать! Ишь!.. Ты что же думаешь, что мы тут в бирюльки играем?

– Товарищ капитан! Миленький, ну накажите Вы этого паразита, пожалуйста!

– Серега, ты чего это такой взъерошенный, а? – Монзиков участливо посмотрел на потного дежурного.

– Да вот, Саня, заявительница говорит, что ее муж изнасиловал.

– Раз изнасиловал, значит, составляй материал. Бабу – на экспертизу, мужика – сюда. Будем крутить. Этих насильников – мы быстро, да? Догнал? Я правильно говорю?

– Ох, получу я по шапке, ох получу!

– Не дрейфь! Давай бабу ко мне! Я ее быстро! Понимаешь мою мысль, а? – и Монзиков пошел к себе в кабинет.

Щеничкина печатала на машинке обвинительное заключение, а в голове у нее все время вертелось одно глухое дело, когда был убит подросток из пистолета с глушителем. Убийство произошло около 11 часов утра, в Сухобздеевском переулке. Милиция, прибывшая на место происшествия, очевидцев и свидетелей не зафиксировала. Однако все только и говорили о какой-то женщине, стоявшей на остановке автобуса и видевшей все это с начала до конца.

Монзиков плюхнулся в свое старое кресло, и тяжело уставился на заваленный бумагами старый стол. Затем достал из сейфа чистый бланк протокола допроса и…

Неожиданно раздался телефонный звонок. Ляля Михайловна сняла трубку.

– Алё. Нет, это не Александр Васильевич, это – Ляля Михайловна, да.

– А где же Александр Васильевич? Его ищет наш новый начальник отдела кадров Кефиров! – дежурный по РУВД тяжело дышал в трубку. Видимо он уже порядком потрудился, чтобы дозвониться до Монзикова. Дежурный одновременно разговаривал еще с несколькими абонентами.

– Позвать Вам Александра Васильевича? – Ляля Михайловна игриво посмотрела на Монзикова.

– Пусть лучше дует в РУВД и, чем скорее, тем лучше! – Дежурный повесил трубку и оставил Ольгу Михайловну с полуоткрытым ртом.

– Александр Васильевич! Только что звонили из РУВД, дежурный сказал, чтобы Вы срочно прибыли к новому начальнику отдела кадров Кефирову.

– Сейчас ко мне приведут одну…

– Кого приведут?

– Короче, надо ее допросить с пристрастием! Понимаешь мою мысль, а? Я думаю, что она чего-нибудь, да расскажет, я правильно говорю, а?

– Так Вы хотите, чтобы я ее поколола? – Ляля Михайловна смотрела с некоторым удивлением на Монзикова, который уже собирался выйти.

– Только учти, надо допрос начать издалека! – сказал Монзиков и вышел из кабинета.

Через несколько мгновений дверь раскрылась и на пороге появилась Власова Ирина Никифоровна.

– Ой, извините, пожалуйста, здравствуйте! Кажется, я ошиблась?! – и женщина собиралась закрыть дверь, но Ляля Михайловна спокойно ей ответила, чтобы она не волновалась, а присела бы к ней поближе для беседы.

– Вас как зовут? – Ляля Михайловна задавала вопросы совершенно невинным, ангельским голоском и быстро записывала ответы в протокол допроса.

– Власова Ирина Никифоровна!? А…

– А когда и где Вы родились?

– Простите, а для чего это Вам…

– Число, месяц, год рождения. Место рождения. Национальность, образование, – невозмутимо, продолжая писать, задавала вопросы Ляля Михайловна.

Когда первая страница протокола с данными допрашиваемой была заполнена, Щеничкина ласково заметила, что судьба сейчас находится только в ее – Власовой – руках и от того, поможет она следствию, или нет – будет зависеть очень и очень многое.

– Извините, товарищ следователь! Но я уже рассказывала там внизу Вашим сотрудникам…

– Слово к делу не пришьешь! Для этого и составляются протоколы. Понятно? А будете хамить, так мы тогда тоже, изменим свое отношение!

– Да я…

– Давайте договоримся сразу! – Ляля Михайловна стукнула своим кулачком по столу и строго посмотрела на сидевшую перед ней женщину. – Я задаю вопросы, Вы – отвечаете! Я спрашиваю, Вы отвечаете! Итак. Что Вы делали около 11 часов утра на ул. Киевской, у дома № 32, там, где остановка автобуса?

– Простите, но я что-то не понимаю? Какое это имеет отношение к моему делу?

– Во-первых, это уже давно не Ваше дело, а во-вторых, давайте не будем запираться!

– А что, он еще кого-нибудь изнасиловал?

– Не волнуйтесь! Следствие установит все. И кого, и когда, и где…

– Боже мой! Боже мой! И это человек, который…

– Давайте все по порядку, итак…, – теперь уже Ляля Михайловна перебила Власову. – Итак, я повторяю Вам еще раз свой вопрос: что Вы делали около 11 часов утра на ул. Киевской, у дома № 32, где произошло убийство подростка?

– А, Вы про тот случай, о котором недавно писали все газеты города? Да?

– Да! Ну?

– Так ведь это была Портнянская Нелли Сергеевна. Я с ней вместе работаю. Она еще несколько дней подряд все нам рассказывала и говорила, что раньше видела убийцу в кафе «Романс», которое находится рядом с нашей работой.

Уже вечером вернулся на работу подвыпивший Монзиков. Зайдя в кабинет, он застал метавшуюся из угла в угол Ольгу Михайловну, которая за это время успела допросить Власову, найти, доставить и допросить Портнянскую и, которая ждала привоза подозреваемого, чтобы сразу же провести первый допрос и опознание. Такого у нее еще не было.

– Ну, как, расколола? – спросил с нескрываемым интересом Монзиков.

– Александр Васильевич! Александр Васильевич, да Вы просто гений! – Ляля Михайловна готова была даже расцеловать Монзикова, но тут раздался стук в дверь и ввели молодого человека, так себе одетого.

Когда он проходил по коридору, то раздался негромкий женский крик. Кричала Портнянская, узнавшая в нем убийцу.

Монзиков очень быстро сообразил, что сейчас они могут с Ольгой Михайловной «расколоть» убийцу и показать всему следственному аппарату города как надо работать! Единственное, чего еще не мог понять Монзиков, так это то, что парень сначала убил подростка, а затем еще изнасиловал женщину, которая хоть и была еще достаточно симпатичной, если не сказать более, но по возрасту скорее годилась ему в матери.

– Потапов! Зови скорее начальника отделения! Скажи, что мы нашли убийцу того подростка, о котором писали в газетах. – Ляля Михайловна курила одну сигарету за другой и в разговоре с дежурным все время затягивалась дымом.

– А самих понятых и вообще…? – живо подключился к разговору Потапов.

– Всех! Всех давай к нам! Сейчас мы его расколем и отправим в ИВС.

Через 15 минут Баранов – убийца подростка – был опознан в присутствии понятых и половины милиционеров всего отделения милиции. А еще через 30 минут он горько рыдал и что-то бормотал себе под нос. В убийстве он сознался полностью. Более того, всплыли еще две карманные кражи у иностранцев и одна краженка табельного оружия у спавшего в пикете милиции милиционера.

Милиционер, доставивший в пикет подвыпившего Баранова, был сильно простужен и до составления протокола, решил принять таблетку аспирина-UPSA. Взяв стакан воды и бросив туда таблетку, он на несколько секунд отвернулся от задержанного, который, не растерявшись, достал упаковку димедрола и бросил поштучно в стакан к милиционеру. Когда сержант подошел и взял в руки стакан, то был крайне удивлен: на дне лежали 12 маленьких таблеток.

– Во дают, иностранцы чертовы! Пишут, что растворяется за несколько секунд, а тут вон, чудеса! Посмотри! Была одна большая таблетка, а стало 12 маленьких. Ну, и чего теперь делать, а?

– Возьми да размешай, – посоветовал Баранов.

Милиционер долго мешал таблетки, а затем залпом все выпил.

Гадость, очевидно, была еще та! Через 20 минут в пикете стоял сильный храп от лежавшего на полу сержанта милиции. Полузаполненный протокол и пистолет тогда исчезли. Милиционера из органов уволили. Никто даже не стал и разбираться. Более того, двум начальникам объявили по выговору. И это, несмотря на то, что днем раньше сержант принес больничный лист, где было зафиксировано ОРЗ. Но начальник тогда сказал, что либо он будет болеть, а затем искать себе новую работу, либо – будет работать, работать и еще раз работать и уже только потом, в свободное от службы время, болеть. Бедняга выбрал последнее.

Когда руководство решало вопрос о наказании сержанта, то ни у кого даже не промелькнуло, что он мог быть и ни причем.

Было около 1 часа ночи, когда Монзиков и Ляля Михайловна довольные и очень усталые закрывали дверь своего кабинета.

– Да, Александр Васильевич! Ну и денек у нас с Вами выпал!? – Ляля Михайловна была вне себя от счастья.

– Да, кстати, а ведь меня, наверное, скоро на другую работу переведут. Сегодня был у Кефирова, и он дал понять, что… – но договорить Монзиков не успел. Щеничкина с такой грустью смотрела на Монзикова, что могла бы запросто сыграть в кино роль беременной слонихи, которую разлучили с семьей и заточили в клетку для кролика.

– Александр Васильевич, неужели же Вы, после такого успеха, сможете нас бросить? Неужели же…, – но дальше говорить она не смогла из-за нахлынувших на нее внезапно слез. Раздавались лишь сильные рыдания и громкие вздохи, которые снова и снова переходили в женские охи и частые всхлипывания.

А счастье было так близко, так близко!

– Владимир Николаевич! Здравия желаю! Вызывали?

– А, Александр Васильевич!? Как хорошо, что Вы пришли ко мне. Видите ли, у меня есть к Вам маленькая просьба личного характера. Только прошу Вас, никому ни слова! – Кефиров поднес к губам палец, и заговорщически посмотрел на Монзикова.

– Владимир Николаевич! Вы же знаете, что я ничего никому не скажу.

– Александр Васильевич, меня вызвал сегодня сам, – и Кефиров поднял вверх указательный палец правой руки, – начальник, и говорит, что стихи мои ему очень и очень понравились.

– Какие стихи? – Монзиков непроизвольно состроил такую физиономию, как будто съел кислый-прекислый лимон. Он никак не мог включиться в разговор.

– Ох, ну как же какие!? Ну, те, которые мы с Вами тогда написали, помните?

– А-а, те, ну да, конечно?! – и Монзиков стал оглядываться по сторонам.

– Да Вы не волнуйтесь. Сейчас мы с Вами закроемся! С руководством я уже все согласовал. Начнем, да?

– А зачем нам закрываться? – Монзиков с удивлением взирал на Кефирова.

– Ну, как же! Ведь нам надо написать прекрасную поэму для нашей газеты «Криминал», с редактором которой есть договоренность. Наш начальник сказал, что уже сегодня он ему привезет новую поэму.

– Можно позвонить?

– Можно, конечно можно! Вам все можно! – Кефиров закрыл дверь кабинета на два замка, достал бутылку водки и три бутылки пива. Затем из шкафа, что стоял в углу его нового отдельного кабинета, извлек остатки от докторской колбасы, пол-огурца, плававшего в трехлитровой банке и надкусанный батон.

Разгон начали с водки без закуски. И только после третьего тоста, когда бутылка была распита – пили из граненых стаканов – и на столе оставались лишь крошки да окурки от монзиковских папирос, поэты перешли к пиву. Именно под пивом и родились прекрасные строки, которые Владимир Николаевич каждый раз надиктовывал по селектору своему подчиненному.

В. Кефиров

Тяжелые милицейские будни

Наша служба и опасна и трудна,

И работа наша тоже не легка.

Если вдруг порой раздастся где-то взрыв,

Значит, это прогремел коварный взрыв.

И тогда наряд прибудет очень скоро,

Всех задержит, и преступников найдет!

Верьте нам, что будет очень здорово,

Если криминал из города уйдет.

Все устали, нервы уж ни к черту!

Сколько можно в прятки всем играть?

Эй, бандиты! Не собьете вы нас с толку!

Руки вверх! А то начнем стрелять!

Обыватель, не грусти, не надо!

Не роняй слезу за воротник,

Лучше помогай бороться с гадом!

Выходи и залезай на броневик!

Будем бить совместно всех бандитов,

Чтобы легче стало всем дышать.

И тогда на деньги от кредитов,

Мы построим рай и благодать.

Тяжела работа у милиции,

Нет ни счастья, ни восторга от нее.

Это – как у западной полиции,

Только тяжелее, все равно!

Кефиров был настолько счастлив, что даже не заметил, как в творческом порыве выпил не только весь огуречный рассол из трехлитровой банки, но и сгрыз два новеньких карандаша.

Через два дня, на второй полосе, шедевр Кефирова был опубликован. Уже вечером сначала в редакцию газеты «Криминал», а затем и в ГУВД начали звонить граждане. Все звонки «сводились» к тому, что в милиции сейчас много случайных людей. Что есть оборотни, есть психически ненормальные. И очень важно, чтобы руководство видело таких людей, и избавлялось от них.

Каждый звонивший интересовался наличием медицинского освидетельствования, или, проще говоря, медицинской комиссии, которая должна выявлять всех придурков и шизиков. Но что интересно, так это то, что все без исключения полагали, что автор стихотворения Кефиров – психически ненормальный человек, которого обязательно следует не только уволить из органов, но и изолировать от общества.

История эта была бурной и с очень печальным концом. Весь груз, вся тяжесть испытаний злого рока судьбы пала на плечи… Монзикова. Да, да! Начальник РУВД открещивался от своего Кефирова, а тот в одночасье забыл, что Монзиков – один из самых результативных следователей не только РУВД, но и всего города.

Монзикову предложили написать рапорт на увольнение по собственному желанию.

Часть вторая

Для чего писатели берут эпиграфы, цитаты? У них что, не хватает собственных идей, эрудиции? Или это – веление времени, или это – т. н. социальный заказ? Или их мысли совпадают с идеями классиков? На этот вопрос никогда и никто не давал и не сможет дать однозначного, правильного ответа. Вместо эпиграфа ко второй части я попытался лишь предположить, что у Александра Васильевича Монзикова началась структурная перестройка, его жизнь круто изменилась. И действительно, у каждого человека в жизни бывают определенные вехи, этапы, которые оказывают решающее воздействие не только на него самого, но и на окружающих его людей, и, прежде всего – на его родных и близких.

Мне бы очень не хотелось, чтобы, читая этот роман, Вы, дорогой читатель, лишь пытались узнать в его героях прототипы своих знакомых и близких. К сожалению, должен оградить Вас от подобных попыток, поскольку дело это – утомительное и бесперспективное. При этом следует помнить, что на Земле хороших людей – нимало! А плохих? А «ни рыба, ни мясо»? А в абсолютных и в процентных величинах?

Сегодня многие писатели показывают внутренний мир бандюганов, политиков, артистов… А ведь есть и другие колоритные фигуры, окружающие нас в нашей повседневной жизни. Это и взяточники всех мастей, и болтуны, и шарлатаны, и просто лодыри и бездельники. Так что же теперь с ними со всеми делать, а? Писать о них романы, прославлять их черные дела? А будет ли это интересно хоть кому-либо из читателей, кроме близких их врагов и потенциальных недругов?

Ни на один из перечисленных выше вопросов, я, дорогой мой читатель, ответить ни сегодня, ни завтра не смогу. И не потому, что у меня скудоумие или дефицит кругозора, а потому лишь, что только правда может быть полезной и интересной. И я готов поклясться самым дорогим, что только есть у меня на свете, что все факты, описанные не только в этом романе, но и в других моих произведениях имели место быть. Фамилии, безусловно, могли быть искажены. Имена и города – вымышлены, но факты все без исключения взяты из нашей жизни.

И если мои герои Вам не симпатичны, то это лишь от того, что Вы чем-то на них похожи. Горькая правда еще никого не радовала и никогда не была бальзамом для души и сердца.

Должен признаться, что в этом романе я постарался по мере своих сил максимально, насколько это возможно без ущерба для всего произведения в целом, отойти от политики, лирических отступлений, ненормативной лексики и многословных описаний природы. Насколько мне это удалось – судить Вам, мой дорогой читатель.

Вторая и третья части романа выгодно отличаются от первой, которая была написана за четыре дня и три ночи, на одном дыхании. Вторая часть создавалась несколько сложнее, т. к. было очень много рутинной работы. А вот третья часть оказалась настоящим шедевром кулуарно-келейного творчества. Дело в том, что с Монзиковым я уже больше не встречался, и дальнейшая судьба его мне, к великому сожалению, досконально не известна. Забегая вперед, скажу лишь, что в конце 2004 г. Александр Васильевич выехал на Украину, где активно включился в политическую борьбу, для чего еще загодя стал изучать украинский язык. Несколько раз его видели в Киеве на Майдане Незалежности. Но что он делал в толпе сторонников Виктора Ющенко, никто не знает. Затем ходили слухи, что он пытался заняться бизнесом, для чего предпринял попытку создания транснациональной корпорации по международной торговле салом и горилкой. Но то ли сало быстро закончилось, то ли горилка – так никто толком и не знает до сих пор. Только известно, что в России его теперь не найти и связь с ним, скорее всего, утратилась навсегда…

Новая жизнь

Уволился Монзиков за одну неделю. Когда начал устраиваться на гражданке на работу, то заметил, что куда бы он ни обратился, везде ему отказывали, узнав о его двадцатилетней службе в «ментовке». Отказывали по-разному. Одни – смотрели в глаза невинным лучистым взором, другие – смотрели в сторону. Некоторые имитировали заинтересованность и записывали на листочек координаты и данные Монзикова.

Теперь уже бывшие сослуживцы стали вдруг чураться и сторониться Александра Васильевича. Даже с Анечкой и Катериной стали происходить какие-то метаморфозы. И вроде бы все и всё как прежде, да вот незадача – результаты стали диаметрально противоположными.

Пенсия была у Монзикова небольшой – 50 % от должностного оклада и звания. Силы и желание работать – ещё были.

И вот, стоя как-то в очереди приемного пункта посуды, Монзикова осенило, что самое главное в этой жизни – занять свое место под солнцем, занять свою нишу.

«А что, если пойти работать в адвокатуру, а?» – подумал Монзиков. И ему вдруг на душе стало так спокойно и радостно, что он даже не заметил, как сдал две сумки бутылок, получил деньги и вышел на улицу. Состояние было необычным.

На следующее утро, надев милицейскую форму – китель без погон с «гражданскими» пуговицами и брюки с выпоротым кантом, перекрашенную в черный цвет рубашку, Монзиков направился в городскую коллегию адвокатов. Поднявшись на третий этаж старинного особняка в центре города, Монзиков увидел предмет своего желания. По длинному коридору мимо охранника сновали взад-вперед адвокаты. Тут же велась торговля юридической литературой по ценам выше рыночных раза в два-три. Прямо в коридоре сидели клиенты, которые с надеждой ожидали своих спасителей – адвокатов. Непрерывно звонили телефоны, кто-то кого-то искал, спрашивал. Была обычная деловая суета.

Монзиков, не долго думая, вступил в разговор с охранником.

– Скажи, пожалуйста, а где здесь самый главный? – спросил Монзиков, продолжая оглядываться на снующую публику.

– В конце коридора – приемная президента, – невозмутимо ответил охранник.

– А как его зовут? – и Монзиков достал ручку с блокнотом.

– Иван Петрович Садков. Но если Вы к нему, то надо записаться на какой-нибудь день и время у секретаря или управляющего делами.

– А как зовут этих, ну, как их там? – Монзиков пытался вспомнить нужные слова, но на помощь опять пришел охранник.

– Секретаря – Наташа, а управляющего делами – Иван Алексеевич. Его Вы сейчас легко застанете.

– Ага, спасибо! – и Монзиков направился в приемную.

– Здравствуйте, Наташа! А где Иван Алексеевич?

– Иван Алексеевич у… – несколько растерянно начала отвечать Наташа.

– А, у Ивана Петровича, да? – подхватил Монзиков.

– Да. – Наташа пребывала в легкой растерянности. Лицо Монзикова ей было абсолютно незнакомо, но что-то ей напоминало о недавнем инциденте, который произошел с ней на улице. Утром, среди бела дня, когда толпы народа переходят улицу как попало и где придется, к ней пристал средних лет гаишник и стал требовать оплаты штрафа за переход улицы по красному сигналу светофора. Девушку он довел до слез, штраф получил, квитанцию не дал.

– Если меня кто-нибудь будет спрашивать, то скажите, что я у Ивана Петровича. Пусть ждут! – Монзиков решительно открыл дверь и оказался в большом зале, в котором легко можно было бы играть в волейбол или даже баскетбол. Вдали стоял большой дубовый стол с зеленым сукном, за которым величественно восседал Иван Петрович. Прямо по центру стола был приставлен небольшой столик – банкетка – длиною метра 3-4 и шириною около 1 метра. Слева и справа от Президента были выстроены в длинную линию дорогие черные с тефлоновым покрытием офисные столы. Удобные кресла, пепельницы и стаканчики с минералкой свидетельствовали о том, что все важные события происходят именно здесь. И событий этих, судя по всему, было предостаточно.

– Вы кто? – спросил Иван Петрович.

– Юрист Монзиков, Александр Васильевич. Хочу работать у Вас в коллегии. – Монзиков спокойно смотрел на Президента.

– А как Вы сюда зашли? Вы разве не знаете, что существует особый порядок, и исключений я ни для кого не делаю.

– Дело в том, что у меня есть очень выгодное для Вас предложение. Понимаете мою мысль, а? Мы можем очень и очень неплохо заработать на одном дельце. – Монзиков не дожидаясь приглашения, присел за банкетку и начал доставать какие-то бумаги, документы из своей старой, видавшей виды планшетки.

– Уважаемый…

– Монзиков, Александр Васильевич, – быстро вставил в многообещающую речь Ивана Петровича.

– Так вот, Александр Васильевич! Вы, если не передумаете, запишитесь, пожалуйста, ко мне на прием. В часы приема мы с Вами все и обсудим, хорошо? А сейчас – до свидания! Иван Алексеевич, проводите, пожалуйста, нашего коллегу. – Президент говорил спокойно, не спеша.

– Нет, Вы меня неправильно поняли! Не надо ждать приема. Можно прямо сейчас. Вот послушайте. Я получаю у Вас удостоверение и зарплату, и организую работу Вашей коллегии по нескольким направлениям, понимаете мою мысль, а? Зарплата моя будет чисто символической, пару-тройку миллионов плюс гонорар от каждого дела, которое я буду себе оставлять, плюс всякие там консультации и т. д. – Монзиков хотел, было сказать что-то еще, но его перебили.

– Иван Алексеевич! Попробуй-ка срочно созвать президиум.

– Прямо сейчас? – с изумлением спросил молодой управделами.

– Да! И, побыстрее, пожалуйста! – Иван Петрович встал из-за стола и подсел к Монзикову. Достал пачку дорогих сигарет, зажигалку и предложил Александру Васильевичу.

– Если будете выходить на улицу, то купите, пожалуйста, «Аргументы и Факты»! – бросил Монзиков вдогонку выходившему из президентских апартаментов управляющему делами.

– Александр Васильевич! А какие у Вас с собой есть документы?

– Диплом, паспорт, трудовая книжка, выписка из приказа.

– Знаете, в нашей коллегии работает ни одна сотня адвокатов, но таких как Вы, еще не было!

– Это – да! Кстати, есть у меня несколько хороших подруг из следствия, которые могут за вознаграждение подбрасывать клиентов. Догнал, а?

– Александр Васильевич! У любого адвоката есть такие следователи! – и Иван Петрович, вставая, дружелюбно похлопал Монзикова по плечу.

Через 40 минут состоялся внеочередной президиум коллегии адвокатов. Решался один, но важный вопрос – прием в члены коллегии адвокатов Монзикова Александра Васильевича.

Через два часа, после заседания, молодой адвокат Монзиков звонил от секретаря Наташи к себе домой. Икая от счастья, Александр Васильевич жене сообщил радостную новость, – он стал адвокатом.

Первое дело Монзикова

На следующий день Монзиков пришел на свою новую работу. Он сильно удивился, увидев среди адвокатов бывших сотрудников милиции. Несмотря на то, что в следствии он проработал недолго, многих он узнал безошибочно.

Не долго думая, Александр Васильевич подошел к Власикову и фамильярно хлопнул его по плечу.

– Здорово! – восторженно приветствовал Монзиков бывшего коллегу по 34-му отделению милиции. – Давно здесь?

– А, Монзиков!? – не то обрадовано, не то с легким испугом произнес Власиков. На лице застыло жалкое подобие улыбки бегемота.

Представьте себе толстого, очень сального индийского бегемота трехлетку. А теперь мысленно сделайте из него Власикова. Все-таки работа в милиции стороной фигуру не обходит. Не только гаишники, но и доблестные следователи, овировцы и многиемногие другие специалисты очень любят вкусно поесть, на халяву, разумеется. А к этому делу надо добавить винцо, водочку, пиво. И так каждый божий день, из года в год. Ну, разве что в месяц случается один-два выходных. Либо жена не дает, либо организм не принимает. Он ведь не железный! Вот и растет трудовая мозоль, вот и «обабивается» мужицкая задница. От постоянного безделья трудовые навыки, если они когда-либо были, утрачиваются напрочь.

Кто самый несчастный? Это уволенный без пенсии милиционер. На службе он имел власть, деньги, халяву. А на гражданке – власть, но у его начальника. Деньги, которые надо еще суметь заработать. Халява теперь уже в прошлом. Халява кончается тогда, когда изымается красная книжечка, называемая служебным удостоверением. Самые счастливые мгновения обволакиваются в прозаические радости, которые случаются сначала нечасто, потом редко, а затем и вовсе пропадает всякое желание смотреть на окружающий нас мир и просто радоваться жизни. Радоваться тому, что ты есть. Что есть солнце, что есть небо, есть деревья и озера. Что есть жизнь. Ходят среди нас такие уродцы и ворчат, ворчат, ворчат. От малого достатка вместо былого роскошного животика и холеных щечек с детским румянцем остаются, как правило, складочки и морщиночки. Вместо уверенной и горделивой поступи появляется услужливость и покорность. Иногда, но редко, походка делается не в меру наглой. И стоит только нарваться на какого-нибудь лихого парня, как вся крутизна исчезает в один миг. Ведь за душой-то ничего-то и нет.

Душа болит постоянно, а голова – гораздо реже. Некоторые полагают, что это – от полного отсутствия всякого присутствия. Другие считают, что просто нечему болеть. Не знаю, кто прав, кто ошибается!? Могу сказать только одно, что лица у большинства из «бывших» не обезображены интеллектом. Зато вместе с ущербностью всегда есть какая-то желчность, неудовлетворенность. Большинство бывших всегда винят своих врагов. Кто же вдруг станет искать причины в себе?

Власиков уволился из органов примерно с полгода тому назад и теперь вел только уголовные дела. Он находился в таком состоянии, когда клиенты еще не шли к нему табуном, а редкие телефонные звонки не давали надежд на потенциальные договоры и хорошие заработки. А ведь как только адвокат заключил договор, так сразу начинается процесс доения. Сначала идет предоплата, затем появляются транспортные и прочие расходы, затем, вдруг, оказывается, что дело-то весьма и весьма сложное и требуется дать одному, другому, третьему. Список берущих часто превышает разумные пределы в 20-30 раз. И тогда клиент начинает «соскакивать», т. е. уходить в кусты, или, проще говоря, отказывается от адвокатских услуг. Возникает паника. Адвокат начинает запугивать клиента. Бывают даже случаи, когда испуг переходит в инфаркт. Вот интересно, а бывает наоборот? Еще как бывает!

И было все это в середине 90-ых. Еще не было 18 августа 1998 г., когда киндер-сюрприз прилюдно констатировал бессилие власти и финансовую несостоятельность правительства. Именно тогда полным ходом шла прихватизация. Малиновые пиджаки, пейджеры были также модны как нынче мобильные телефоны и DVD.

Но об этом Монзиков пока ничего не знал. Он знал лишь то, что ему позарез нужны были деньги. Пенсия-то откололась мизерная, по его представлениям, а желания его всё росли и росли.

– Серега! Ну, как оно ничего? А? – Монзиков радостно улыбался, ковыряя левым мизинцем в ухе.

– А у тебя что? Проблемы? – Власиков уже начал было радоваться потенциальному клиенту, т. к. знал, что просто так в коллегию никто не приходит.

– Ха, это у тебя я вижу проблемы! Я правильно говорю, а? Кстати, если тебе нужен хороший адвокат, то имей ввиду меня! Догнал?

В одну-две секунды, максимум в три, Власиков посерьезнел и стал периодически, важно и старательно надувать щеки. Нет, он не тужился. Вовсе нет. Только выглядело все весьма и весьма нереально. Представьте себе хомяка, прожевавшего все защечные запасы. Во рту – ничего, а щеки – висят за спиной, болтаются. И чтобы они не били по шее, приходится постоянно их надувать. Надул – выдул, надул – выдул и т. д. Вид у барсука солидный, важный. Но выдают бегающие по сторонам глазки, ищущие какую-нибудь добычу.

Власиков отличался тем, что старался изобразить полное равнодушие. Корм искал уже крохотный мозг. Трудно себе представить, но мысли скакали с одной извилины на другую, постоянно спотыкались, падали. Мозговая суета отражалась на глазах, губах, кончиках пальцев рук.

У Монзикова возникшая надежда быстро подзаработать на Власикове начинала крепнуть. Однако отвердеть она так и не успела.

– А у тебя, случайно, нет лишнего клиентика по убийству или групповухе? – Власиков как-то робко поинтересовался у Монзикова.

– Да ты чего? Я сам хочу взять сегодня пару-тройку дел, чтобы деньжат срубить по-легкому.

И тут у Власикова родилась коварная мысль. Он решил сыграть с Монзиковым нехорошую шутку. Вот уже несколько дней подряд в коллегию приходит одна пенсионерка, проживающая в коммуналке. С соседями она судится по всяким пустякам. Одевается всегда очень солидно, респектабельно. Говорит красиво, правильно. Одним словом, располагает к себе с первой же минуты. И бедные адвокаты – те, что из молодых – клюют. Заключают договоры. Но что интересно, денег с бабульки они не получают, а работу делают. Когда начинают понимать, что с нее денег им не получить, расторгают договор. Иногда бабуля жалуется, иногда – нет. Когда как.

И вот Монзикова подвели к этой бабуле.

– Ну, здравствуй, рыбонька! – Монзиков погладил по голове бабулю так ласково, что хотевшая было закричать, бабуля только разинула челюсть, да так и осталась стоять с раскрытым ртом. Когда оцепенение прошло, бабуля чуть заикаясь что-то пролепетала: то ли здравствуйте, то ли еще что-то.

– Извините, пожалуйста, а Вы – адвокат? – бабуля начинала приходить в себя.

– Да! А ты как думала? Давай лучше потолкуем о твоих делах! Ну, давай, выкладывай.

Монзиков очень быстро сориентировался: взяв галантно бабулю под руку, вошел в чуть приоткрытую дверь небольшого, но хорошо обставленного кабинета, и сев на здоровенный, черный стол, достал пачку сигарет и спички. Пятая попытка зажечь спичку не увенчалась успехом и Александр Васильевич начал ею чиркать по абсолютно чистой тефлоновой поверхности стола. Когда сломались несколько спичек и на столе появился от них большой белый след, Монзиков подошел к окну и что-то, бормоча себе под нос, повторил чирканье уже по стеклу. Убедившись в тщетности процедуры, Александр Васильевич достал несвежий носовой платок и смачно высморкался. Наступила пауза, которая была прервана радостным криком адвоката.

– О! Нашел! – Монзиков, сев за стол, увидел рядом с пепельницей новенькую зажигалку.

– Простите, пожалуйста! А Вы берете гражданские дела? – как-то нерешительно спросила бабуля.

– Да я все беру. Ну, ладно, давай, выкладывай, что там у тебя? – Монзиков откинулся назад, пуская большие клубы дыма в потолок.

– Видите ли, я живу в коммунальной квартире, и мои соседи все время пытаются меня изжить. Более того, каждый день они повторяют мне, что я, мол, старая карга, должна свою комнату отдать им, т. к. все равно скоро помру. Хотя мне уже нимало лет, но… – договорить бабуля не успела.

Монзиков, затушив сигарету, насмешливо глядел на своего первого в жизни клиента.

– Короче! Либо ты мне говоришь кратко суть дела, и мы заключаем договор, либо я пошел к другому клиенту. Видела, сколько народу меня ждет?

– Подождите, подождите, голубчик! Ведь Вы поймите меня, пожалуйста, ведь я же так волнуюсь, что у меня… – бабуля даже привстала и собиралась подойти к Монзикову, но Александр Васильевич жестом правой руки преградил ей дорогу и опять бесцеремонно прервал.

– Все! Баста. Давай так, нужна тебе моя помощь?

– Конечно, конечно!

– Готова заключать договор?

– Готова, готова! Ради бога, не бросайте меня, пожалуйста. Я все сделаю, как Вы скажите. – Бабуля впервые в жизни видела столь решительного мужчину, который, видимо, быстро расколол замыслы старой пройдохи.

– Значит так! Деньги в кассу, культурку в массы! Понимаешь мою мысль, а?

– Простите!? Как Вы сказали?

– Сейчас заключаем договор и ты платишь деньги, после чего начинаем базар-вокзал. Лады? – и Монзиков решительно направился к выходу за бланком типового договора на оказание правовой помощи доверителю, т. е. клиенту.

Не прошло и трех минут, как Монзиков вернулся с двумя листками бумаги и с силой закрыл дверь, бросив в пустоту коридора ставшую впоследствии знаменитой фразу – «Ждите и не нервничайте! Войдете, когда выйдет клиент!»

Монзиков решительно сел за стол и начал внимательно заполнять договор, опуская непонятные фразы и термины. Заполнив графы: Фамилия, Имя, Отчество, Монзиков сразу перешел к разделу Оплата услуг.

– Так, значит, для начала напишем пару лимонов, да?

– Простите, что напишем? – бабуля вдруг начала лихорадочно ломать пальцы.

– Или нет. Давай запишем четыре. Понимаешь, половина останется, а половина пойдет мне. Я правильно говорю, а? – и Монзиков начал аккуратно выводить цифры.

– Простите, а что Вы сейчас пишите?

– Что? Что? Договор! Вот что! – Монзиков никак не мог сформулировать суть своих услуг.

Недолго думая, Монзиков кратко и емко записал: правовая помощь бабушке.

– Так, давай, ставь свой автограф и иди платить в кассу. После проплаты зайдешь и покажешь. Поняла?

И тут произошло чудо. Бабуля сначала поняла, что если она не заплатит, то с ней просто никто не будет разговаривать. Затем она представила сумму в 4 млн. рублей, и только потом она смогла чего-то промямлить.

– Видите ли, у меня таких денег нет.

– Ха! На нет, и суда нет! Я же сказал, что на перспективу я не работаю. Кому нужна помощь? Тебе или мне? Догнала? Я правильно говорю, а?

– Да, но…

– Все! Когда будут деньги, приходи! – Монзиков скомкал исписанный договор и, открыв дверь, громко спросил: «Ко мне есть кто-нибудь? А, ну давай, заходи».

Бабуля в растерянности, глядя на скомканный договор в мусорной корзине, бросала искрометные взоры то на Монзикова, то на вошедшего «нового русского». Такого с ней еще не было.

Выйдя из кабинета, бабуля прочла табличку на двери:

ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ КОЛЛЕГИИ АДВОКАТОВ

САМОХИН НИКОЛАЙ ФОМИЧ.

Теперь читателю понятно, почему к Монзикову стояла живая очередь?

Дверь в кабинет Самохина была оставлена открытой из-за забывчивости уборщицы тети Гели, которая, торопясь к внуку, забыла ее закрыть и вынуть из замка ключ. Сам Николай Фомич уехал в Архангельск по очень сложному делу – защита молодого армянина, который обвинялся в убийстве троих молодых женщин.

Когда бабуля вернулась в коллегию с деньгами, а случилось это через три часа, Монзиков заключил семь (!) договоров на общую сумму в 15 млн. рублей. На каждого клиента Монзиков тратил не более 20 минут. Договоры заполняли сами граждане. Монзиков только расписывался и подкалывал квитанции.

Когда бабуля вошла к Монзикову с квитанцией на 4 млн. рублей, то особого восторга на лице адвоката она не увидела. Однако Монзиков позволил ей сесть на прежнее место и предложил в пяти-шести фразах изложить суть проблемы.

– Понимаете, Николай Фомич, я обратилась к Вам за помощью, т. к. … – договорить бабуля не успела. Монзиков несколько вяло, но очень отчетливо ее перебил.

– Во-первых, я – Александр Васильевич Монзиков. Во-вторых, я же говорил тебе, что надо говорить только суть!? Давай.

– Ой, простите! Александр Васильевич, месяц тому назад у меня пропали золотые часы, а спустя еще день – исчезли золотые сережки. Ко мне никто не заходит. Значит, это сделали соседи. Тем более что они говорят, что если у меня начали пропадать вещи, значит надо мне из комнаты моей выметаться. Не то пропадут и зубы вставные. Представляете, какие хамы?

– А ты в милицию ходила?

– В милиции заявление не приняли, а сказали, чтобы я лучше закрывала дверь на замок. Что это, мол, наше, семейное дело и нам самим надо разбираться. Сказали, что если кто из соседей и взял, то, мол, это не так и страшно, потому что какие бы соседи ни были, а соседи – это почти как родственники, т. е. не посторонние.

– Короче, чего ты хочешь? А?

– Я хочу, чтобы Вы наказали этих мерзавцев, потому что…

– Все, понятно! Пошли.

Монзиков вышел с бабулей на улицу и стал ловить такси. Дорога до бабулиного дома заняла 10 минут или 15 тысяч без счетчика. Бабуля даже крякнуть не успела, как Монзиков уже вышел из машины и пытался стрельнуть у прохожего огонек.

Поднявшись в квартиру, Монзиков заметил, что время сейчас самое подходящее – 3 часа дня, т. е. все на работе. Не снимая ботинок, Монзиков зашел на кухню, открыл холодильник и решительно взял бутылку пива.

– Ой! Это не мой холодильник! Это же Павла Васильевича! Вы что? Он же будет ругаться!

– А он у тебя брал что-нибудь, а?

– Я думаю, что он то и украл, т. к. он самый наглый из всех!

– Ну, значит правильно у меня выбор пал на Пашку-какашку! – Монзиков открыл пробку о край холодильника и залпом опустошил бутылку. В холодильнике стояло еще три бутылки. Их постигла та же учесть.

– Ой, что же теперь со мной будет, а? – бабуля стояла бледная-пребледная. Руки дрожали, на глаза наворачивались слезы.

– Не плачь, старушка, все путем! – Монзиков достал из холодильника две баночки красной икры, пачку масла. – Сделай-ка лучше бутербродики. Эх! До чего же я люблю пивко икоркой заесть! Да, а где конура этого придурка?

– Они занимают две комнаты, – и бабуля подвела к ним Монзикова.

Монзиков недолго думая, подналег на дверь своим плечом. Как ни странно, дверь поддалась и отворилась. Зайдя в комнату, Монзиков сразу же увидел лежавшие в хрустальной вазочке бабулькины драгоценности. Бабуля находилась в предынфарктном состоянии. Мысли так и путались в ее несчастной головушке. Она пыталась представить себе встречу с Павлом Васильевичем, который вот-вот, с минуты на минуту, должен был прийти домой. Она пыталась представить свою дальнейшую жизнь сначала в своей комнате, а затем вообще, абстрактно. Но ничего у нее не получалось. Слезы текли ручьем. Тихо плача, бабуля присела на стоявший у входа стул и вдруг с остервенением начала грызть аккуратно покрашенные ногти.

Тем временем Монзиков вытащил из шкатулки обручальное кольцо – вероятно, оно принадлежало главе семьи Паше, – затем оттуда же извлек золотую цепочку грамм на 350, а потом достал золотой портсигар, в котором лежали новенькие сто долларовые 12 купюр.

– Так! Со мной пойдешь или подождешь меня здесь?

– Здесь я уже оставаться больше не смогу! Придется идти с Вами… А куда мы пойдем? – бабуля, казалось, одной ногой стояла в могиле, а другой выбивала стул, на котором стояла с петлей на шее.

– Да чего ты боишься? Все будет оккейно!

Через два часа Монзиков с бабулей опять зашли в квартиру. Все жильцы были в сборе. Обсуждался главный вопрос: почему не идет милиция?

– А!? Вот и наша старая карга приперлась! Видишь, кража у нас!? – Павел Васильевич почему-то Монзикова сразу не заметил, а когда увидел, то как-то виновато спросил, – А Вы, товарищ, из милиции будете?

– Я тут буду жить! Только еще не решил: с бабулей или без нее, ХА-ХА-ХА! – Монзиков подошел к Павлу Васильевичу – владельцу двух коммерческих ларьков, которые приносили то доход, то одну головную боль – и неожиданно для всех крепко схватил того за щеку. Потрепав чуть-чуть щеку, Монзиков хлопнул ошалевшего от такой наглости мужика по животу и, повернувшись к стоявшей рядом женщине спросил, – А эта жаба – твоя чувырла?

Ситуация несколько походила на одну известную интермедию Аркадия Райкина, которая мастерски показала в свое время как надо бороться с хамством и бескультурьем в коммунальной квартире. Однако разница была еще и в том, что Монзиков, вдруг, перешел на сплошной уголовный жаргон. Жесты его были настолько красочны, а слова настолько емки, что все три семьи, не считая бабули, вдруг сразу поняли, что в дом пришла беда. Когда же Монзиков сказал, что все вещи из комнаты взял он и деньги, вырученные от их заклада в ломбард пропил с корешами, которые вот-вот должны прийти к нему, Галина Ивановна – жена ларечника Паши – упала в обморок. Паша, видя перед собой наглого до безобразия и уверенного в себе мужика, как-то сник и на все уже глядел глазами немого зрителя.

Из оцепенения всех вывел звонок в дверь. Это пришел участковый милиционер. А теперь – самое невероятное. Участковым был никто иной, как бывший гаишник, отработавший с Монзиковым в одном взводе два с половиной года. Увидев друг друга, они стали обниматься.

– Витек! Слушай, пошли на кухню, трахнем пивка. А потом я помогу тебе доставить в отделение этого урода – украл у старухи драгоценности. – Монзиков для большей убедительности замахнулся и готов был ударить локтем обалдевшего Павла Васильевича, но участковый его сдержал.

Через час на кухне слышны были русские песни и звон стаканов. Галина Ивановна суетилась у плиты, готовя очередное блюдо для родной милиции и будущего квартиранта. В тоже время Павел Васильевич пытался отремонтировать дверной замок, но инструмент то и дело выпадал у него из рук. Бабуля сидела в своей комнате и тупо смотрела на стенку. Плакать или что-либо еще делать она больше не могла – не было сил.

В тот день Монзиков ночевал у бабули, вместе с участковым и еще двумя милиционерами, которые зашли за участковым, не выходившим из адреса более 2-ух часов. Милиция спала на больших двуспальных Пашкиных кроватях, Монзикова положили к другим соседям. Бабуля спала как обычно одна. Все остальные соседи всю ночь провели на кухне, обсуждая один вопрос – Что делать?

К утру было принято решение – собрать какие только возможно деньги и купить бабуле однокомнатную квартиру.

Утром, приняв холодный душ, плотно позавтракав, Монзиков поехал на работу, в коллегию адвокатов, где его ждали новые клиенты. Ключ от кабинета Самохина был при нем. Единственное, что ему не нравилось, так это то, что он слабо помнил в интервале с 18^00 вчерашнего вечера до наступившего затем утра.

Эта история была со счастливым продолжением. Бабуле купили шикарную однокомнатную квартиру в престижном районе города. Помогли даже переехать и перевести вещи. А бабуля, спустя месяц после переезда, пришла к Монзикову и подарила ему золотую зажигалку с выгравированной на ней надписью: Самому прекрасному, решительному и справедливому мужчине – адвокату Монзикову от его благодарного клиента – Валентины Николаевны Пырьевой.

Эту зажигалку Монзиков велел жене своей беречь также, как и их обручальные кольца. Ведь она была связана с его первым успехом, за которым последовали и другие удачные дела.

Дело Монарцика

Как-то ранним июньским утром капитан первого ранга запаса Монарцик Виталий Сергеевич пришел в коллегию адвокатов, где уже несколько месяцев более чем успешно работал Монзиков Александр Васильевич. Заняв в углу коридора «тихое место», он с неподдельным интересом наблюдал за началом рабочего дня. А начало у адвокатов, как ни странно, начинается после 12^00.

Интересно, есть масса профессий, где люди реально работают не отведенное законом время, а лишь его часть. Например, милиция эффективно работает до обеда. Кстати, обед у доблестного, отслужившего более 5 лет, милиционера никогда не бывает 45 мин. Обед либо есть, либо его нет. Даже те сотрудники, которые работают с гражданами и привязаны к расписанию, умудряются не соблюдать трудовую дисциплину.

Кто не бывал в МРЭО ГАИ, где сотрудники сидят, точнее – восседают за перегородкой, и, где граждане с ними общаются только тогда, когда им это разрешат?! А паспортно-визовая служба? А есть ли вообще подразделения, где идеальный порядок и где действительно все делается для людей? А что, только в милиции бардак? Или медики не без греха? Или работники жилконтор со своими ремонтниками качественно обслуживают население? А дороги?

А есть ли вообще хоть что-нибудь хорошее в этой жизни? А как же! А природа? А наши дети? Да надо быть просто уродом, чтобы не видеть все то хорошее, что окружает нас с самого рождения и до последнего вздоха в этой бренной жизни… Да, уродов у нас нимало. Не надо брать в расчет инвалидов, которые в большинстве своем живут отдельным своим мирком. 18 млн. на 140 млн. Это – нормально? Это – жизнь, это наша действительность. Не бог определяет нам судьбу, а мы сами. Пусть мне все верующие приведут десятки, тысячи примеров божьего промысла, но я все равно буду считать Человека – венцом разума и созидания.

Самое обидное, что собственное бессилие, леность и необразованность многие пытаются не только скрывать и оправдывать, но и всячески обосновывать, ссылаясь на Высшую Силу, на Бога или Аллаха, что в принципе одно и тоже. Человечество находится лишь в самом начале своего развития и впереди у него – масса свершений. И нельзя ответить на все вопросы сразу. Так не бывает. Так не может быть, чтобы не было тайн, загадок…

Вот для меня, например, многое из того, что случилось с Александром Васильевичем, было загадкой. И его быстрое перерождение, его переквалификация – это всё звенья одной цепи. И лишь когда все выстраивается в одну линию, в одно целое, тогда только находится объяснение поведения, поступков и Монзикова, и других героев романа века.

А почему романа века? Да потому, что пройдут годы и многих из героев уже не будет в живых. Изменится общество, изменится и качество жизни. И обо всем этом сначала можно будет лишь только вспоминать, а затем и сама надобность в этом отпадет. Ну, разве грустит человечество по каменным орудиям или наконечникам для стрел? Разве сожалеют люди о том, что кануло в прошлое всеобщая безграмотность? А кто сейчас читает Радищева или Фадеева? А ведь еще совсем недавно они были на гребне славы и всеобщей любви! И, тем не менее, их и тысячи других прекрасных писателей продолжают читать. Многие их по-прежнему любят и ценят, многие восторгаются их произведениями… Но в процентных величинах эти многие составляют жалкие цифры. Достаточно включить телевизор и вслушаться в тот рекламный бред, который обрушивается сегодня на нас и который не несет ничего духовного, ничего ценного. Мы теряем самобытность, мы теряем многовековую культуру, мы утрачиваем высокие человеческие ценности. И не стоит искать ответа на вопрос – кто виноват? Крайним можно сделать любого, было бы только желание! Но пока человек мыслит, он – существует! И вот этого нельзя никому никогда забывать!

Виталию Сергеевичу предстояло решить трудную и нелегкую задачу – кого взять из адвокатов. Молодого, энергичного, не избалованного, но профессионально слабо подготовленного? Или старика? Который ни одну собаку на этом деле съел, но который заломит столько, что мало не покажется! Или что-то среднее? Или, может быть, женщину? Ведь именно они – самые дотошные и самые внимательные.

На третий этаж, в коллегию адвокатов подходили люди. Одни приходили впервые, другие – к конкретному адвокату. Однако слишком часто все время упоминалась одна и та же фамилия. Причем о Монзикове все говорили по-разному. И когда Александр Васильевич поднялся по лестнице и на секунду остановился, чтобы перевести дух, к нему сразу же подошли двое, а затем еще один и начали в коридоре что-то рассказывать. Кто-то просил, кто-то доказывал, кто-то пытался бросить последнюю реплику. Все говорили одновременно, а Монзиков с равнодушным видом поглядывал поочередно на каждого из своих клиентов.

Монарцик «добрался» до Монзикова только в 15^25, когда от него вышел последний из его клиентов.

– Здравствуйте! Монарцик Виталий Сергеевич. – Отчетливо произнес мужчина и протянул Монзикову руку для рукопожатия, по которому надеялся определить характер и тип адвоката.

– Здравствуйте! – Монзиков быстро протянул свою руку, не прилагая почти никаких усилий к рукопожатию.

Монарцик, обхватив и крепко сжав ладонь, вдруг, словно его ударило электричеством, быстро выдернул руку и начал внимательно ее разглядывать. Она была в мякоти от банана.

Монзиков до прихода Виталия Сергеевича чистил три банана. Сначала, он хотел их съесть один за другим. Но затем пришла чудесная мысль: надо сделать сок! Мякоть он уже съел, а сок только собирался выпить. Тем более что всего-то в чашке было с гулькин нос. Как ни старался Монзиков облизать свою руку, но она была в мякоти. Очень помогло рукопожатие, после которого она стала чище, и… штаны, о которые он ее все-таки вытер.

– Так! Ну, что там у Вас? – Монзиков приготовился к заполнению договора.

– Видите ли, Александр Васильевич, я пришел к Вам с очень необычным делом! У меня есть очень большая…

– Сумма денег, которую Вы хотите со мной разделить? – и Монзиков заразительно засмеялся.

– Насчет денег можете не беспокоиться! Деньги будут! Проблема в том, что у меня стряслась беда, – Виталий Сергеевич старался подойти к своей проблеме издалека. Но Монзиков – великолепный психолог – разгадал перспективу исповеди и тут же перешел в контрнаступление.

– Короче! Вы вляпались! Во что? Где? С кем? Когда? Понимаете мою мысль, а? – и Монзиков настолько глубоко засунул в ухо карандаш, что даже подпрыгнул. На кончике обгрызенного со всех сторон кохинора видна была сера. Комок был таким большим, что Монзиков радостно хрюкнул. Затем аккуратно скомкал его и начал тихонечко обнюхивать. Когда прошло секунд 5-6, Александр Васильевич внезапно выпрямился и залихватски бросил свой «ушной серный комок» в открытую форточку. – Попал! Ай да я, ай да молодец! – Монзиков по-детски улыбнулся подобной удаче.

– Хорошо! Буду краток. – Виталий Сергеевич вдруг увидел, как дверь отворилась, и на пороге появился мужчина, при виде которого Монзиков подскочил от радости.

– Гога! Гога, ты ли это? Сколько лет, сколько зим? Знакомься, это – Гога! – Монзиков стал представлять друг другу мужчин. – Гогу все знают и все любят! Правда, Гога? А это мой клиент. Ну, Гога, рассказывай, как ты и где ты?!

– Да я, наверное, не вовремя? Может, вечером или… – Гога явно был смущен.

– Александр Васильевич! Позвольте, я доскажу свою историю… – Виталий Сергеевич вдруг отчетливо понял, что Монзиков мысленно уже не с ним. Более того, если Монзиков, встретив этого Гогу, уйдет, то день будет потерян окончательно. А впереди суббота и воскресенье.

Гога был давнишним Монзиковским приятелем. Судьба его была весьма и весьма оригинальна.

Гога, или Игорь Семенович Ляхов, был мужчиной среднего роста со среднестатистическими параметрами. Лицо было, можно сказать, неказисто. Лысоватый, чуть сутулый, с едва торчащим наружу животиком и большим, как у Монзикова, задом. Впалая грудь, сутулость и тоненькие ножки Игоря Семеновича делали похожим на вопросительный знак.

Ляхов в последние годы носил от младшего сына школьную форму синего цвета, где были отпороты погончики и блестящие пуговицы. Во внутреннем кармане курточки всегда были:

– зубная паста «Лесная»;

– зубная щетка;

– маленький кусочек туалетного мыла турецкого или цыганского производства;

– здоровенный носовой платок, который сильно смахивал на детскую пеленку;

– большие комки ваты;

– бельевая прищепка;

– одеколон;

– бутылочка из-под Пепсиколы с питьевой водой.

Игорь Семенович был уверен, что когда человек испражняется, то газики выходят не только оттуда, но и из ушей, носа, рта, глаз. А раз так, то надо не только вкладывать в нос и уши вату, но и закрывать глаза, чтобы процесс происходил как можно быстрее и эффективнее. После того, как процесс заканчивался, Игорь Семенович снимал с носа прищепку, вынимал из ушей бируши, чистил зубы пастой и мыл лицо и руки, вытираясь своим замечательным носовым одеялом.

Игорь Семенович был чем-то похож на чайку: поел – испражнился, поел – испражнился.

С Монзиковым они были знакомы давно и обоих друг к другу тянуло с такой силой, что бывали моменты, когда им достаточно было просто побыть вдвоем, молча посидеть на скамейке или пройтись по улице, и сразу же оба получали положительный заряд бодрости на неделю, а иногда и на месяц.

Ляхов видел в Монзикове верного и преданного, чистого и непорочного, с непростой судьбой друга. И Монзиков мнением Ляхова очень и очень дорожил. Если возникали трудности, то каждый из приятелей все бросал и спешил на помощь к другу.

Игорь Семенович говорил несколько высокопарно, не спеша. Он редко улыбался и все происходящее вокруг воспринимал очень и очень серьезно. Когда кто-нибудь задавал ему вопрос, например, «Который сейчас час?», то Ляхов, крепко задумавшись, надув щеки, начинал ответ примерно так: «Да! Как я полагаю, сейчас, вероятно, около 18 часов дня. Хотя на моих часах без трех минут шесть, но, возможно, они спешат или отстают. Я утром проверял и время, и завод, и должен заметить, что существенных корректур в работу часового механизма я не внес. Поэтому, с вероятностью, близкой к 95 % можно полагать, что мои часы идут достаточно точно и времени на них около 18 часов дня».

– Ну, Гога, пойдем пивка попьем, а? – Монзиков весело подмигнул и начал собирать вещи, т. к. решение о бурном и многообещающем отдыхе он уже принял.

– Санька! А что ты будешь делать с товарищем? Надо бы закончить…

– Дружба и дружбаны – это святое! Я правильно говорю, а? – Монзиков подошел вплотную к Монарцику, взял крепко-крепко среднюю пуговицу пиджака и посмотрел на своего клиента так, что тому ничего не оставалось, как выжать из себя слова, ставшие последним аргументом для ухода из коллегии.

– Правильно, правильно…

– Вот видишь, Гога, все считают, как и я! Догнал, а? – Монзиков, выходя из комнаты, весело подмигнул растерянному Монарцику.

Через два часа Гога и Монзиков, ужасно пьяные, с двумя пакетами, в которых лежала водка и закуска, сидели на берегу озера.

Лирическая, обломная…

– А литр пива – это много?

– Смотря, какой он по счёту.

Анекдот от И. Раскина

– Эх, Зяма-Зяма! Вот здесь я и Гога вспоминали прошлое. Да-аа! – Монзиков взглянул на меня и сладостно вздохнул.

– А дальше-то что? Дальше? – я слушал захватывающий рассказ, который наверняка был очень и очень многообещающим. И действительно. Все, что потом я услышал, было подобно крутому детективу в стиле Агаты Кристи или может быть даже Виктора Пронина.

Пение птиц, которые то и дело подлетали к нашей скамейке, стоявшей невдалеке от переполненных мусорных баков, редкие, сильно ободранные кусты сирени и здоровенные грязные лужи нас не радовали. Откуда-то издалека раздавалось пьяное пение, которое все время прерывалось громким залихватским свистом и отборнейшим матом. Да, чуть не забыл, несколько дней тому назад я попытался устроить литературное чтение отдельных глав своего романа, которые больше всего нравились Петровичу. Читал на улице, затем в ресторане, где работал мой знакомый швейцар. Кстати, там меня даже накормили на халяву. Сказали, правда, чтобы я сматывал поскорее удочки и не распугивал клиентов своей хренотенью. Но я-то знаю, что выгнали меня только из-за того, что истинные поклонники литературы не могли от меня оторваться. Все слушали меня с раскрытыми ртами. А ведь в ресторан идут для того, чтобы набить брюхо, показать даме свою крутизну, попить коньячку и т. д. А если же просто сидеть и слушать, то дохода от таких клиентов не будет. Это уж точно! Вот они и турнули меня, чтобы я им бизнес не подрывал. А то, что вдогонку мне кричали всякие оскорбительные слова, так это тоже легко объяснимо. Страна должна знать своих героев. Не легко сегодня живется настоящим талантам. Зависть, злоба – так и сквозят на лицах примитивных уродов, которые и читать-то толком не умеют. Ведь, например, почему в театрах или в филармонии всегда дают программки? Да очень просто! Дают их только для того, чтобы было понятно, о чем поют или для чего танцуют, какая музыка и кто автор. Исполняют-то всегда чужие вещи! А тут читал сам автор! Это ж очень важно, потому как кроме автора никто не сможет прокомментировать или подать ценную, правильную идею. Многие сегодня имеют какую-нибудь мысль… Думают ее, думают, а результатов – ноль. А почему? А все потому, что надо всегда оставаться человеком. Надо людей любить. Надо помогать друг другу, даже за деньги, как я, например. Ставлю клиенту новую прокладку, беру чирик. Сначала, конечно, меня могут и обматерить, но на следующий день если уж спасибо и не скажут, то, по крайней мере, и морду мне не набьют. Кстати, они-то с голода не умрут! Беднее не станут. Это точно, а вот в хозяйстве будет полный порядок. Николаевна – из соседнего дома – меня даже отругала за то, что мало я пишу о природе. Она считает, что если есть такие писатели, как Паустовский, которые только о природе и писали, то значит, и другие должны ее описывать. Даже у Толстого чего-то там такое тоже есть. Но я же не Лев, чтобы описывать, кто под каким деревом целовался или куда, например, поехал на поезде, а затем лег на рельсы и любовался журавлиным клином, кудрявыми березами и всякой другой ерундой. О природе писать могут все, и сколько хочешь! А вот о героях нашего времени – пишут только единицы. Лермонтов и тот только один раз написал про своего героя, который почему-то вдруг у него плохо кончил. А я пишу о тех, которые среди нас, которые не бьют себя в грудь и не кричат на каждом шагу «Я – герой! Я – герой!» А на самом-то деле он и есть герой, потому что живет среди сплошных героев в геройское время!

Хотел, было обратиться к фотографу, чтобы он сделал мне иллюстрации к роману. Так он заломил такую цену, что даже страшно сказать. Тогда попросил батяню своего нарисовать. А батя жалуется на отсутствие времени, сил. Вот и получается теперь – либо буду создавать творческий коллектив, либо буду гнать сюжет за сюжетом и радовать читателя без иллюстраций и без всяких там художественных изысков?! Я выбрал творческие муки. Буду писать, писать и писать.

По секрету скажу, есть идея написать классный детектив о том, как можно брать взятки и никогда не попадаться с поличным.

Боюсь только одного – меня не правильно поймут, а ведь я точно знаю, что берут сегодня все. Не берут лишь те, кто не может, у кого нет такой возможности. Принцип «кто что охраняет, тот то и имеет» сегодня существенно дополнен другим – «брать надо так и столько, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы!»

Сколько правителей, сколько городничих, сколько министров было на нашем веку?! Вор на воре, убийцы и пьяницы… И хоть бы один из них был привлечен к ответственности? А народ только и делает, что хает и хает, материт и материт всех и всё. Вот и думаю, «А не пора ли сделать очередную революцию? А может быть, каждый из нас будет просто заниматься своим делом? И тогда страна наша станет богатой и сильной. Тогда догоним и перегоним Америку. Тогда не будет у нас и преступников. И армия с милицией нам будут не нужны, потому что не будет в них большой надобности.

Но такое уже было в истории. Были уже мечтатели и фарисеи. Были и социальные революции, которые заканчивались экономическими тупиками и политическими катаклизмами.

Вот и приходится сегодня восполнять брешь в литературе. Вот и пишу о тех, кто родился в совдепии и строит вместе с другими наше светлое будущее.

Мне иногда говорят, что многих моментов не было и быть не может. Что все мои сюжеты – следствие алкоголизма и богатой фантазии. А как же быть с Зощенко, с Пикулем и другими талантами, которые брали исторический материал и чудесным образом доводили его до читателя?

Я обещал, что мата и политики у меня не будет. Да, стараюсь о грустном не писать. Стараюсь и… страдаю. Не пишу, а сам мучаюсь от того, что роман получается однобоким, не колоритным.

Кажется, все это уже было? Ведь я уже давал подобные обещания и что, меня опять потянуло резать правду-матку?

К 20^00 Монзиков и Гога выпили 2 литра водки под 6 кг яблок и 300 г. докторской колбасы, четыре черствых бублика и две ириски. Языки еле шевелились. Кроме мычания, сопения и пьяного бреда от двух представителей сильнейшей половины мира исходил сильный алкогольный запах.

Проходившая мимо бабушка хотела, было взять у мужичков пустые бутылки, но они ее послали на три буквы. Более того, Гога вдруг попытался еще ее и пнуть левой ногой. Попытка не удалась. Тогда, встав, он попытался сделать это еще раз, но не устоял и плюхнулся в озеро. Монзиков, тщетно стараясь вытащить из воды друга-собутыльника, перелетел через него. Барахтаясь на мелководье, постепенно они заходили на глубину.

Видя такое дело, бабуля подняла шум. Прибежавшие на крик дачники, вытащили обоих из воды и отволокли… в пикет милиции, который был закрыт на висячий замок. Тогда, не долго думая, кто-то решил, что их надо посадить на электричку и отправить подальше от города. Через 50 минут пассажиры третьего вагона с шумом вытолкали пьяных, грязных и абсолютно мокрых мужичков на перрон станции Привольное – небольшого городка с населением около 20000 жителей. Не прошло и 10 минут, как Монзиков и Ляхов оказались в ИВС, где и провели всю ночь вместе с бомжами, клопами и двумя занюханными алкашами.

В субботу и воскресенье ими никто не занимался, а в понедельник дежурный следователь вызвал сначала Монзикова, а затем Ляхова для составления административного протокола за справление нужды прямо на перроне вокзала.

Когда он узнал, что Монзиков является адвокатом, а Ляхов – его друг, то, сменив гнев на милость, Диденко – так звали следователя – начал рассказывать Монзикову историю, легшею в основу одного уголовного дела, с которым он до сих пор мучается, и не знает что с ним делать и как ему дальше быть.

Однажды, во время дежурства Диденко, в милицию прибежал заявитель – весь в слезах, со следами побоев и большими дырами на почти новой, импортного производства, куртке.

– Помогите, пожалуйста! Товарищи, дорогие. Что же это такое? Прямо на моих глазах творится беззаконие? – мужчина, с виду вполне приличный, активно размахивая руками, пытался схватить любого милиционера, который оказывался около него.

– Уважаемый! Не надо суетиться! Успокойтесь! Давайте лучше рассказывайте всё по порядку. У Вас заявление?

– Да. Я буду делать заявление. А где начальник? – мужчина, разговаривая на повышенных тонах, продолжал метаться из угла в угол грязной комнаты.

– Диденко! Диденко, оглох что ли? К тебе пришли! – сипатым голосом, не выговаривая половины буков алфавита, кричал прапорщик милиции Кубайс – помощник оперативного дежурного.

Диденко, старший лейтенант юстиции, следователь г. Привольное, которому было уже далеко за 40, жуя солёный огурец, подойдя к крикуну, раздраженно спросил: – Ну, что там у Вас?

– Беда, товарищ начальник! Изнасилование! Понимаете?

– Так! Значит так… Сейчас пойдем ко мне в кабинет и составим протокол. А затем выедем на место преступления. Понятно?

– Так точно, всё будет, как Вы скажете.

– Серёга! Позвони операм! Будем брать насильника. Пусть не пьют и пусть ждут меня. Я через полчаса буду готов.

И Диденко отправился в соседнюю комнату, где находились еще двое сотрудников милиции, и где он планировал сразу же завести уголовное дело по ст.131 УК РФ.

Следователь Диденко сидел за ужасно захламленным бумагами столом, на котором лежали разного рода документы. Там же россыпью валялись обгрызенные карандаши, остатки картофельных чипсов, окурки, грязные ложки, нож без ручки, два справочника для сантехников и чистые бланки протоколов. Комната была в таком состоянии, что первое впечатление было – это склад гоголевского Плюшкина.

Маленький, почти лысый, с аккуратным животиком и кривыми ножками Диденко тщетно искал на столе свои очки, которые он оставил при выходе. За правым ухом торчал огрызок красного карандаша. Вместо ручки он держал обыкновенный замусоленный стержень от шариковой ручки.

После того, как Диденко записал полные данные заявителя, он начал задавать вопросы по существу преступления.

– Итак, Виталий Сергеевич, кто, кого и когда изнасиловали? Кто свидетель? Где был совершен… – договорить он не успел, т. к. Монарцик принялся отвечать на первый вопрос.

– Дину, мою маленькую Диночку. Она у меня…

– Стоп! – Диденко старался разговаривать спокойно, но этого ему не удавалось. – Не расстраивайтесь!

– Да как же мне не расстраиваться, если Дина была ещё девочкой. Маленькая такая, бедненькая моя девочка. – Виталий Сергеевич даже заплакал. Когда он несколько раз всхлипнул, на лице каждый раз появлялась страдальческая гримаса. Видно было, что что-то его огорчало. Диденко даже показалось, что что-то у заявителя болело внутри.

– Простите, пожалуйста, а Дина – это Ваша внучка? Или она Ваша дочь? – Диденко пытался подобрать «ключик» к сердцу еще не старика, но уже и не молодого человека, который то кричал, то рыдал как маленькая дитя, то вдруг на всё смотрел с таким равнодушием, как будто он был совсем ни при чём и его ничего не касалось.

– Ну, Вы даёте! Какая же она мне внучка? Вы хоть понимаете, что несёте ерунду? – Виталий Сергеевич достал белоснежный носовой платок и вытер со лба пот. При этом его лицо опять передёрнулось страдальческой гримасой. Он даже слегка вскрикнул.

Диденко, пытавшийся во всё вникнуть, уже больше не мог спокойно слушать. Он взорвался. От добряка не осталось и следа.

– Ты, дед, не умничай, когда с тобой следователь говорит! Понял, да? – И Диденко достал из чайной кружки, служившей не первый год пепельницей, окурок сигареты и начал по карманам грязных брюк искать спички. Затем, когда сделал первую затяжку и выпустил густую струю дыма прямо в лицо заявителю, добавил – Ты, этиткина жизь, пойми, это самое, значит, ведь я ж тебе помочь хочу, а ты, этиткина жизь, не въезжаешь! Понимаешь?

– Так Вы – следователь? Да? То-то же я смотрю на Вас и думаю, как же Вы стали начальником? Какой идиот мог такого дурака назначить начальником милиции, если простую болонку принимаете за внучку?! Да-а-а-а… Попал я в передрягу!

– Ты мне не хами! – Диденко даже подпрыгнул на своем ветхом стуле. Теперь уже он вытирал пот с лысины и маленького лба.

– Во-первых, не ты, а Вы! Салопон хренов! Во-вторых, перед тобой всё-таки капитан первого ранга запаса. Понял, шнурок недоделанный? – Монарцик попытался распрямить грудь, но от сильной боли чуть было не лишился чувств.

Допрос длился около четырёх часов. В конце концов Диденко, сделав над собой невероятное усилие, сменив гнев на милость, дослушал историю Монарцика и возбудил уголовное дело против Педрищева Николая Залмановича – заведующего третьей баней, который специально, как утверждал Виталий Сергеевич, натравил на 10-месячную болонку Дину кобеля Вовена – породистую восточноевропейскую овчарку. Когда Монарцик, разговаривавший с соседом, услышал дикий писк Дины и злобное улюлюканье Педрищева, который с остервенением кричал «Трахни её, трахни!», не раздумывая, Виталий Сергеевич бросился разнимать собак, но наткнулся на кулак верзилы Педрищева.

Разнять Вовена и Дину было не просто, т. к. Вовен никого из чужих к себе не подпускал, а полупьяный двухметровый Педрищев грозился врезать любому, кто помешает его Вовену сделать важное дело. Кстати, четыре ребра и переносицу Монарцику сломал именно Педрищев. Он же и порвал ему куртку и брюки. Если бы не выбежавшие на шум соседи, то трагедии было бы не миновать.

Диденко долго сомневался, но, в конце концов, возбудил уголовное дело по заявлению Монарцика против Педрищева Н.З. по ч.2 ст. 112 УК РФ «Умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью».

Когда в кабинет зашел следователь Первухин, Диденко заваривал чай и был готов отметить клёвое дело, за которое рассчитывал срубить по лёгкому премию. Ведь есть свидетели, есть обвиняемый и есть потерпевший. Первухин, бегло пробежав глазами по протоколу, тут же включился в беседу.

– Дед! Ты что, совсем или почти? – Первухин был в крайней степени удивления.

– А что? Что не так? – Диденко изумленно глядел в косые глаза напарника.

– Да ведь тут совсем другой состав. Тут в чистом виде 116-ая «Побои».

– Какие побои? Сам-то посуди!? – Однако былой уверенности у Диденко уже не было.

– Да говорю тебе побои, значит – побои! Драка была? – Первухин посмотрел на Монарцика, но тот никак не реагировал на косой взгляд корифея следствия. Было неясно: то ли Первухин смотрит на входную дверь, то ли в окно.

Монарцик, вспомнив классный анекдот про окосевшего, а затем погибшего чукчу от неумелого врачевания жены, наблюдавшего одновременно за полетом в разные стороны двух вертолётов, громко засмеялся. Он вдруг отчетливо представил, как жена чукчи стала одновременно греть яйцо следователю Первухину и натягивать его ему же на переносицу. От сотрясания тела, вызванного гомерическим смехом, его сломанные рёбра дали о себе знать, и Виталий Сергеевич от боли моментально потерял сознание.

Началась паника. Советы Диденко давали все. Назвать их гуманными – было бы ошибочно. Так, например, Кубайс – интеллектуал районного масштаба, он же – помощник оперативного дежурного, посоветовал зажигалкой взбодрить старичка.

– Надо перед носом его сжечь расческу. Да не просто расческу, а с содой. Завернем всё в газетку, зажжём, а затем прямо ему в нос! Тут он и оклемается. Ну, а если и это не поможет, то можно палец поджечь. Меня так тёща с женой из бодуна выводят. Я как нажрусь…

– Слушай, Кубасик, ты вечно придумываешь какие-то сложности. Можно же гораздо всё проще сделать. – Первухин ходил по кабинету взад-вперед и все время сплевывал себе под ноги. – Вот надо, значит так, отнести его в ИВС. Там – блохи и вши. Две минуты и он будет свеженьким, как огурчик!

– Нет. Надо придумать что-то такое, что может его взбодрить, но, это самое, чтобы он не того! Он же может взять и капнуть! Я уже вижу его насквозь! Подумаешь, отодрали его шавку, ну дали в рог, так ведь за дело же, если разобраться. Сам-то, когда хочет трахаться, ведь не ждёт? А это дело он наверняка любит! Все военные как нажрутся, так сразу по бабам. А он ещё и моряк – спички бряк. ХА-ХА! – Диденко вдруг заметил, что Монарцик лежит на полу без признаков жизни. Лицо его стало белым, как у покойника.

Зашла Гюльнара – уборщица. Она и посоветовала дурью не маяться, а вызвать скорую помощь. Да, баба – дура дурой, а совет всё же дала дельный! Надо же?!

Скорая помощь прибыла ровно через 52 минуты. А спустя три часа из больницы пришла телефонограмма, в которой сообщалось, что у поступившего в тяжелом состоянии Монарцика В.С. состояние средней тяжести. Имеются переломы четырех ребер, переносицы, левой ноги и сотрясение головного мозга 2-ой степени. О множественных ушибах сообщить просто позабыли. Дело в том, что когда пришедшего в сознание Монарцика санитары несли на носилках, то идущий впереди споткнулся. Монарцик упал. Упал не просто, а прямо в лужу. Вскочив на ноги, он поскользнулся и снова упал, но на этот раз на поребрик. Сотрясение и перелом он получил в трёх метрах от входа в приёмный покой больницы.

Выписавшись из больницы ровно через месяц, Монарцик вдруг узнал, что дела уголовного никто и не возбуждал. Оказывается, Педрищев обслуживал практически всю милицию. Все милиционеры мылись и пьянствовали в баньке у Николая Залмановича.

Мылись на халяву, пили на халяву, отдыхали ни о чем не думая. Одним словом – у Педрищева всё было куплено.

Тем не менее, Монарцик начал писать жалобы, обивать милицейские и прокурорские пороги. И только после того, как он побывал на приёме начальника УВД города и области, дело было возбуждено. И возбудил дело всё тот же Диденко, который так и не знал, куда и кому спихнуть весь материал, т. к. мыться он любил, а денег из принципа никому и никогда не давал. Он всю жизнь работал в режиме «сухой губки» – только брал. Жена его в магазине покупала лишь хлеб да булку. Все другие продукты Диденко, впрочем, как и большинство его коллег, доставал сам. Удивительное дело: СССР давно уже нет, появилось засилье новых русских, капитализм всё увереннее и увереннее набирает силу, а «отоваривание с заднего хода» как было, так и долго еще будет. Многие бизнесмены прикармливают, дают на перспективу силовиков и чиновников. Принцип этот – достаточно проверенный, не дающий серьёзных сбоев.

Диденко был в крайне затрудненном положении: с одной стороны – его понуждали остатки совести и вялые распоряжения руководства к производству и вынесению постановления по уголовному делу против Педрищева, с другой стороны – тоже руководство, купленное перекупленное Педрищевым и его компанией, через сослуживцев и подчиненных настоятельно рекомендовало закрыть дело.

– Ты не печалься! Понял? – Монзиков с уверенностью смотрел на Диденко, пытаясь уже в который раз достать клопа из-за спины.

Последняя ночь в ИВС была особенно трудной, т. к. сил бороться с гнусными животными ни у Ляхова, ни у Александра Васильевича больше не было. Спали они около 5 часов, но и этого оказалось достаточно для 100-процентного контакта с клопами и другими ползающими, кусачими прелестями ИВС.

– Васильич! Как же мне быть? Ведь мне уже ничего и на ум-то не идёт? Что ж теперь со мной будет, а? – Диденко готов был зареветь, но что-то его сдерживало.

– А хочешь, я возьму Монарцика в оборот и это!? Понимаешь мою мысль, а? Догнал?

– Не понял?!

– Ну, я же могу его того! Теперь-то догнал? Я правильно говорю, а? – Монзиков смотрел то на сидевшего неподалеку Гогу, то на смотревшего с легкой надеждой Диденко.

– Ты что, хочешь его того? – Диденко подался вперед. Толстенький, слабо просматривающийся подбородок и нижняя губа моментально придали лицу форму писсуара в мужском туалете.

– Ха! А ты как думал?! Ведь я же, всё-таки, адвокат?! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков наконец-то раздавил проклятого кровопийца и теперь тщательно обнюхивал пальцы рук, которые больше всего пахли не давлеными клопами, а самым настоящим дерьмом. На правой ладони было какое-то коричневое пятно. На левой – пятна не было, был лишь гнусный запах. Да, было над чем призадуматься!

– А как же ты его будешь, это…? – Диденко смотрел на Монзикова с такой жадностью, с таким интересом, что можно было подумать, что следак тронулся!

– Завтра я встречусь с Монарциком и всё будет о'кей. Он сам ко мне придет. Это точно.

– И ты что же, сразу его возьмёшь и?.. – Диденко сделал странное движение правой рукой – как будто в воздухе пролетел меч секир-башка.

– Не понял?! Ты что, не въехал? Ведь я ж тебе сказал, что я – это самое, значит, ну – адвокат!? Понимаешь мою мысль, а? Зачем же мне его, это самое, значит? – Монзиков хлопал глазками, и по виду был похож на голубя, у которого отобрали корм, а другие голуби всё клевали и клевали.

– Так ты, значит, его не будешь? То есть ты его не того, а только так? Да! А я, было, решил, что ты это! Вон, значит, как ты?! – Диденко пытался с честью выйти из тупика.

– Да ты не печалься. Я с ним заключу договорчик и через пару недель – месячишко подведу к мысли, что дело – жвах. Я правильно говорю, а? – Монзиков искал глазами курево, т. к. во рту всё пересохло, и на душе скреблись кошки.

Ляхов пытался уловить суть дела. Он так старался, что не заметил, как голова его застряла в прутьях решетки. Стараясь как можно больше услышать, Игорь Семёнович незаметно для себя протиснул голову через металлические прутья двери камеры. В неудобной позе он просидел с полчаса. Шея затекла, слегка распухла. Когда же Монзиков и Диденко подошли к Ляхову, то тот активно пытался убрать голову, но у него ничего не получалось. Из красной шеи раздавалось мычание. Сопел Игорь Семёнович так громко и так часто, что набор звуков вполне подошёл бы для киностудии, где проходило озвучивание движения паровоза.

Через полчаса Монзиков и Ляхов, поджидая электричку, стояли на перроне вокзала. Друзья остро ощущали потребность выговориться, но времени у них на это уже не оставалось. Надо было ехать домой.

Happy end

Не бросайте бычки в писсуары!

Они долго сохнут и плохо раскуриваются!

Из практики бомжей-курильщиков.

Усевшись за стол, перелистывая еженедельник, Александр Васильевич пытался войти в привычную колею. Однако состояние прострации его не покидало. И только приход Монарцика в 10^00 вывел его из столь необычного состояния.

– Здравствуйте, Александр Васильевич! Как прошёл уикенд? – Виталий Сергеевич старался начать беседу с совершенно нейтральных вопросов.

– Вашего Педрищева я не видел, а с Диденко мы поговорили! – Монзиков внимательно вглядывался в Монарцика.

Виталий Сергеевич от изумления раскрыл рот и так бы и сидел, если бы не атака Монзикова.

– Ничего хорошего в Вашем деле я не усматриваю, понимаете мою мысль, а?!

– Не совсем… А…?

– Я не отказываюсь от Вас, но работы будет много, вот! Поэтому, готовьте лимон в кассу и пять – мне в карман, ха-ха! Старыми, конечно. Начинаем работу, – Монзиков достал чистый лист договора.

– Да, да, конечно… – Монарцик уже вовсю отсчитывал 6 млн. рублей. Купюры были стотысячные, абсолютно новенькие.

– Но, это только начало, а всё остальное будет чуть позже. Я правильно говорю, а? – Монзиков аккуратно заполнял договор.

Через три дня Монзиков позвонил Монарцику. Надо было встретиться. То, что удалось узнать о банном магнате и воротиле районного масштаба позволяло Монзикову рассчитывать на крупную премию от Виталия Сергеевича, на несколько бутылок коньяка от Диденко и тысяч на «ндцать» от Педрищева.

Организовав самое настоящее наблюдение за Педрищевым, Монзиков заполучил на него видео-доказательства (видеозапись он сделал лично в момент передачи наркотиков) торговли гашишем. Были прекрасно записаны два эпизода купли-продажи партии на 100 000 баксов.

Диденко уже был сориентирован. Руководство решило сдать Педрищева вместе с потрохами. Однако пока Педрищев еще не был арестован, у Монзикова возник гениальный план, согласно которому он берет с потенциального клиента крупную сумму денег и помогает ему уйти от ответственности за побои Монарцика. Решив эту задачу, у него есть шанс помочь за еще большие премиальные в деле с наркотиками, где он может поспособствовать Педрищеву получить не ч.4 ст.228 УК РФ «Незаконные изготовление, хранение, перевозка, пересылка либо сбыт наркотических средств или психотропных веществ» (от 7 до 15 лет с конфискацией имущества), а ч.1 ст.228 УК РФ, по которой светит небольшой для Николая Залмановича штраф.

Далее события развивались молниеносно. Монарцик получил от Педрищева 10 000 долларов США в счет компенсации морального ущерба Монарцика. Монзиков, якобы, за 5 000 долларов США закрыл уголовное дело (Монарцик-Педрищев). Это стоило ему плотного вечера с Диденко, когда на двоих под хорошую закуску было выпито ни много, ни мало – 3 литра водки. Педрищев очень порывался принять активное участие в попойке, но у Монзикова хватило решительности и сообразительности ограничить его только материальным участием. Кроме того, с Монарцика Монзиков для обоюдной пользы взял еще 5 млн. рублей и расписку, что доверитель к адвокату претензий не имеет.

За 15000 долларов от Педрищева Монзиков сумел сделать переквалификацию на ч.1 ст.228 УК РФ. Более того, на суде Педрищев получил 2 года лишения свободы условно (!). Диденко после этого уволился из органов и стал торговать на привокзальной площади своего города шавермой, зарабатывая при этом ежемесячно 20 тыс. рублей (новыми).

Вскоре после суда Педрищев переехал из Привольного в Москву, где стал владельцем двух казино на Арбате и в Южном Стане.

Монарцик на полученные деньги уехал в Севастополь, где купил в самом центре города прекрасную трёхкомнатную квартиру и где устроился на преподавательскую работу в Приборостроительный институт. Одновременно занимается ремонтом (по договоренности) квартир. Одним словом – не бедствует.

Ну, а Монзиков… Монзиков купил себе новый костюм и новый из кожзаменителя дипломат.

Лирическая, забойная

«Fortune non penis, in manus non renis».[20]

Адвокат Монзиков, ковыряя спичкой в зубах, сидел на берегу озера и сосредоточенно размышлял над странным стечением обстоятельств. Как мог водитель иномарки не заметить разворачивавшегося грузовика? И почему грузовик не пропустил иномарку? Не понятно было и то, почему именно Монзикова – специалиста по «расстрельным» статьям – рекомендовал сам Президент коллегии адвокатов, где Александр Васильевич успешно работает всего каких-то несколько месяцев, что уже само по себе, мягко говоря, удивительно.

Александру Васильевичу Монзикову этим летом исполнилось 40 лет, и он твердо знал, что ему надо урвать от жизни всё. Принцип, которому он научился в ГАИ – работать в режиме «сухой губки», т. е. брать от каждого по максимуму и отдавать, желательно не всегда и не всем, по минимуму, а лучше – ничего не отдавать, в большинстве случаев срабатывал идеально. Правда, бывали и осечки. Например, однажды, а было это совсем недавно, Александр Васильевич познакомился в «Колобке» – второразрядном кафе на ул. Чайковского, с приятной во всех отношениях женщиной без вредных привычек, весьма неопределенного возраста.

Он сидел и сосредоточенно разжевывал горячую сосиску в тесте, когда, вдруг, услышал тонкое щебетание: «Извините, пожалуйста, можно?» Взглянув на обладателя столь милого и тоненького голоска, Монзикову стало несколько не по себе. Не часто, вот так запросто, он знакомился с женщинами, к тому же весьма симпатичными. То есть, женщины у Александра Васильевича были. Можно сказать даже, что и нимало. Но, во-первых, они были раньше, а, во-вторых, инициатива всегда исходила от Монзикова.

– Садитесь, пожалуйста. Ой, то есть присаживайтесь…

– Спасибо. А Вы, наверное, следователь? – опросила дама.

– Да, а как Вы догадались? – парировал Монзиков.

– Да манеры у Вас, извините… Хотя…

– Вообще-то, я – адвокат! – Не без гордости, но и без особого энтузиазма буркнул Монзиков. – Кстати, если у Вас есть проблемы, то я могу Вам помочь, – и Александр Васильевич решительно запихнул в рот почти целую сосиску в тесте. Сосиска была, как ни странно, большой и поэтому пришлось прибегнуть к помощи указательного пальца правой руки.

– А Вы всем помогаете, или только незамужним?

– А Вы тоже не замужем?

– Да. А Вы? – даме явно было нужно поговорить с таким необычным посетителем кафе.

– Да, и давно! – не долго думая, выпалил Монзиков.

Можно было бы и опустить подробности первого разговора с Ириной Михайловной, так представилась Монзикову приятная во всех отношениях дама, но именно тогда Александр Васильевич понял, что эта встреча просто так для них обоих не кончится. В тот день Александр Васильевич получил с клиента 1 млн. рублей в счет предстоявших «транспортных расходов».

Дело, за которое он взялся, сулило большие деньги, т. к. надо было доказать, что Рашит Хабибулин убил свою жену. Монзикова наняла мать погибшей – энергичная и неглупая пенсионерка Зоя Владимировна, основным достоинством которой, по мнению Монзикова, были 25 000 долларов, которые она получила от продажи двухкомнатной квартиры зятя. Монзиков узнал об этом при первой же встречи и сразу же «подвинул» бабку на перевод в практическую плоскость их отношений. Без промедления они заключили договор, по которому Александр Васильевич внес в кассу 500 000 рублей (старыми), а небольшой остаток – 1000 долларов – положил в левый нагрудный карман своего пиджака.

Заканчивалась вторая неделя работы по делу Хабибулина, а положительных результатов всё не было, не считая 1000 долларов и 1 млн. рублей, да половины гонорара от 500 000 руб., которые он надеялся получить после 10-ого числа месяца, когда «спишет деньги». Судебно-медицинская экспертиза нашла у Яны – дочери Зои Владимировны – сперму и наркотики в крови. Пикантность ситуации заключалась в том, что 32-ух-летняя балерина Яна Хабибулина, мать двоих несовершеннолетних детей, 29-ого числа после очередного спектакля решила «смазать тему», для чего поехала с молодым, еще не искушенным Вадиком к Инге Рабинович, у которой всегда было что выпить и которая охотно принимала участие в оргиях и коллективных попойках. Инга была моложе Яны, но это нисколько не мешало им дружить.

Приехав на такси с Вадиком и тремя литрами водки к Инге, Яна начала обзванивать своих подружек и приглашать к Инге на «междусобойчик». Как всегда, в тот роковой вечер, у Инги были: Альберт Хегин – иллюзионист (за три года – ни одного привода в милицию, ни одного задержания, тьфу, тьфу, тьфу! А в наперстки и карты он играет без малого вот уже 5 лет (!), Игорь с Викой – молодая пара, любимым развлечением которой был туризм «на халяву». Оба знакомились с «потенциальными Викиными хахалями», раскручивали их на Турцию или Кипр, покупали в одной турфирме путевки, отбывали на отдых, а дальше происходил полный разрыв отношений. Но, одно но, – все это было уже там, за кордоном и в кармане лежал обратный билет на самолет. Плюс полный пансион на три недели. Правда, два раза Вику избивали так, что вместо отдыха у ласкового моря приходилось лежать с компрессами, делать примочки и считать деньки до отлета, прикидывая, где достать денег на билет домой, т. к. «хахаль» забирал все, что считал нужным, оставляя лишь косметику, полбутылки шотландского виски, кое-что из одежды, да здоровенные синяки. Но у кого не бывает осечек?

Был и Вася. Просто Вася. Ростом – не выше нанайца или пигмея, но с таким «достоинством», что как только взгляд падал ниже пояса, женщин прошибал холодный пот. Несколько раз я слышал истории о половых гангстерах. Вася, как мне кажется, был из их числа. Дело в том, что он никогда об этом не думал. И все получалось само собой. Само собой – утром. С двумя-тремя – в обед, и еще вечером. Вася работал грузчиком в одной коммерческой фирме, где было столько молоденьких девочек, что…

Обычно Вася много не пил и всегда любил от слов переходить к делу. Он был не словоохотлив. И на вопрос «А как Вас зовут?» он отвечал «просто Вася». При этом правая ручища стискивала женскую руку, а левая быстро, стремительно расстегивала и застегивала молнию на штанах. Чаще всего, с застегиванием выходил казус, т. к. «гигант» высовывался наружу. При этом женщина (девушка) сразу же начинала визжать. Бывали случаи, когда люди падали в обморок при виде здоровенного полена, выпиравшего из трусов. Змейка рвалась на глазах. Вася по началу тушевался, но, примерно с восьмого класса, понял, что промедление – смерти подобно и начал действовать, не забывая поговорку «Куй железо пока стоит». Обычно проблем с женщинами не было, т. к. никто не верил в россказни «пострадавших». Какие еще лопаты? Какие поленья?

Да, без крови дело не обходилось, но ведь и смертельных исходов тоже не было. Это было, все равно, что наркотик. Сначала страшно, больно и где-то даже неприятно, а затем девушка привыкала. Появлялась зависимость, перерождавшаяся через неделю в непреодолимое хотение. Желание росло и крепло с каждым днем. Однако проблема состояла лишь в том, что круг Васиных «жертв» расширялся с каждым днем, а Вася был один. Да и в сутках было всего лишь 24 часа, из которых 8 – Вася спал. Выходных или просто таймаутов Вася не любил. «Раз надо, значит надо. Так тому и быть», повторял Вася. Для Васи женщины делились на две половины: те, которые прошли через Васю и те, которым это предстояло. Других критериев у Васи просто не было. На возраст, национальность, красоту и т. д. Вася смотрел как сквозь пальцы. И было тогда Васе 27 лет.

Именно о Васе, а не о поручике Ржевском, ходит анекдот о том, что на каждой станции, где поезд простоял 20 минут и более – там у него по ребенку.

Вася пришел в 11 вечера, когда все были уже тепленькими, кое-кто уже успел «спариться», а Яна сделала это уже дважды.

К двум часам ночи от всей компании остались лишь Инга с Васей, пьяный «в хлам» Вадик и абсолютно голая, лежавшая как дрова, Яна.

Зоя Владимировна сообщила номер телефона Инги Рабинович, у которой Рашит «снял» кое-какую информацию, представившись любовником Яны. Кстати, это была не лучшая идея, т. к. Инга чуть даже не протрезвела от подобной наглости.

– Зачем нам Алик? – спросила Инга Рашита.

– Как зачем? Ведь я ее любовник!

– Да ладно п….ть! У нас есть Вася! – не без гордости заметила Инга.

Рашит замешкался с ответом. Дело в том, что о Васе он был не только наслышан, но и однажды видел его на очередной жениной тусовке. Правда, тогда он ничего с ним сделать не смог, т. к. именно Вася помогал ему поздним вечером добираться с Яной домой. Именно с Васей Рашит выпил на посошок две по 0,75 л. и именно Вася для смазывания темы трахнул на глазах у мертвецки пьяного Рашита Яну, приговаривая при этом: «Ничего, не печалься. Сегодня – я, а завтра – ты». Рашит прекрасно помнил те кошмарные минуты, когда он, двухметровый 27-летний бугай не мог даже подняться и врезать пигмею Васе с поленом между ног по его слащавой физиономии. Яна тоже была хороша. Звала на помощь Рашита, который валялся в кресле в той же комнате, и одновременно яростно подмахивала половому гангстеру Васе.

– Ладно, я сейчас приеду, и ты меня сравнишь с Васей. Лады?

– Ну-ну, давай. Только в дверь не звони сильно, Вася откроет. Правда, Вася?

Рашит прилетел с Кабиром – так звали его двоюродного брата – к Инге через 20 минут. Он успел только спросить у Васи, где Яна, а дальше… Дальше из материалов уголовного дела Александр Васильевич узнал, что у Яны были выбиты левый глаз, откусано правое ухо и нос, сломаны все пальцы рук, перебит шейный позвоночник, проломлен череп. Яна скончалась до прибытия скорой помощи, после ухода Рашита и Васи. В 7 часов утра милиция арестовала Рашита у него на квартире. Пьяный Рашит даже не сопротивлялся. Он не мог представить, что жизнь его повернула вспять. Бизнесмен Рашит Хабибулин, мужчина в полном расцвете сил, отец 3-летней девочки, обладатель «шестисотого мерса» и отдельной, отделанной по евростандарту, трехкомнатной квартиры, владелец «каменной трехэтажной времянки 10×12 м., находившейся в 20 минутах езды от города, имевшем тягу к граффити, из-за какой-то сучки должен был теперь идти в тюрьму? Да, он, зарабатывавший по три-четыре тысячи баксов в месяц, кормивший всю эту ё…ую шоблу (в основном – это была его теща, Зоя Владимировна) теперь будет сидеть на нарах, есть баланду и смотреть на небо в клеточку из коммунальной камеры? За что, почему? Рашит еще не знал, что смерть его Яны наступила не от его зверских побоев, которые он учинил жене, а в результате чрезмерного приема алкоголя и наркотиков. Врачи зафиксировали смерть в 2 часа 05 минут, а Рашит приехал в 2 часа 15 минут. Все это крутилось в голове Монзикова. Да тут еще была Ирина Михайловна!? Конечно, на суде Монзиков будет «биться» за честь и достоинство Яны, за сиротство ее дочери,… Но что делать с фактами и деньгами? Да, деньгами, которые ему уже передала Зоя Владимировна, и которые он рассчитывал еще получить. Ведь одно дело – результат, а другое дело – когда просто нужны деньги. Было и еще одно обстоятельство, о котором Александр Васильевич пытался не вспоминать. Зоя Владимировна обратилась к директору одной из охранных фирм с просьбой помочь ей «решить вопрос», а именно – грохнуть Рашита, если его не осудят. Она посулила 5000 баксов сразу и столько же потом, когда будет праздновать 40 дней Рашита. Виктор – знакомый Монзикова – директор «Защиты», охранной фирмы, контролировавший добрую половину всех районов города, послал бабку на х… Во-первых, это не те деньги, которые можно было получить за голову татаро-чеченского бизнесмена Рашита, а во-вторых, с каких это пор пенсионерки стали нанимать киллеров за 10 000 баксов?

– Может, Александр Васильевич, Вы поделитесь со мной своими проблемами, и я Вам помогу? – несколько кокетливо спросила Ирина Михайловна.

– Да, уж… А, кстати, Вы любите гулять по парку? – спросил с широко открытыми глазами Монзиков.

– В парке? Может быть, лучше зайдем в бар? – с нескрываемым удивлением спросила Ирина Михайловна.

– Вы знаете, мне надо сделать одно дело, а потом – я свободен. Вы где живете? – Монзиков стал как-то нервно озираться по сторонам.

– На Сухобздеевском переулке, – удивленно ответила Ирина Михайловна, которая никак не могла понять, почему Монзиков, адвокат, купивший 7 сосисок в тесте и два чая, вдруг как-то странно стал себя вести.

– Тогда, если Вы не против, мы быстренько все доедаем и пошли.

– Куда?

– К Вам, Ирина Михайловна.

– Как? Так сразу?

– Понимаете, мне надо срочно позвонить в два места! Да, а у Вас дома есть телефон?

– Есть, – промямлила Ирина Михайловна, в чьи планы вовсе не входило приводить адвоката в помятом костюме, без галстука, с сальными пятнами на брюках и застывшим жиром на пшеничных усах к себе домой.

Монзиков отработанным движением запихнул в рот последнюю сосиску, тихонько рыгнул, допил остатки чая, незаметно для Ирины Михайловны, очень профессионально вытер руки о брюки, встал, взял потертый дипломат и, протягивая в жире и крошках от хлеба, что был на столе, руку Ирине Михайловне, после второй легкой отрыжки повторил вопрос: «Ну, так как, идем?»

Да. Ирина Михайловна была, что называется, ошарашена. Всякое может быть в жизни одинокой женщины, но чтобы вот так, сразу?

«Нет. Ничего страшного не должно произойти. Глупости!» – думала Ирина Михайловна. А Монзиков уже прикидывал, кому он сможет позвонить.

За 15 минут ходьбы до дома Ирины Михайловны Александр Васильевич успел узнать, что замужем Ирочка – так он ее уже называл – была всего один раз. Что 15 лет тому назад, после окончания Ленинградского СанГика (санитарно-гигиенического института) она разошлась с мужем, который ей всё время изменял и очень не нравился ее маме.

– Так у Вас и мама есть? – неожиданно спросил Монзиков.

– Да… – как-то растерянно и неуверенно, несколько с удивлением ответила Ирина Михайловна.

– И Вы, что же, вместе живете, или как? Догнала, а? – Монзиков при этом прищурил правый глаз и цыкнул. В зубах застряла то ли сосиска, то ли неизвестно что, но это так мешало ему…

– Вообще-то мама два года тому назад умерла и…

– О, это очень хорошо! – прервал Ирину Михайловну Монзиков.

– Что хорошо? Что мама умерла? – с испугом спросила Ирина.

– Нет. Хорошо, что это… Ну! В общем, что это, блин, уже – всё! Вы понимаете мою мысль? – спросил адвокат, прищурив еще сильнее правый глаз и пристально посмотрев на даму, выпалил адвокат.

Ирина Михайловна не знала, что и ответить. То ли она должна была обидеться, но ведь они были почти незнакомы, да и свои мысли адвокат излагал очень и очень необычно, то ли она действительно не поняла, что имел в виду Монзиков. К тому же, он все время как-то воровато озирался по сторонам и часто, приподнявшись на цыпочки, заглядывал через плечи прохожих в подворотни. Борясь с любопытством, чувствуя что дальше так продолжаться не может, Ирина Михайловна спросила: «О чем Вы думаете? Только честно!»

– Да так. А Вы?

– Это не ответ. Так о чем же?

– Знаете, я сейчас… – Монзиков быстро нырнул в ближайшую подворотню, и было отчетливо слышно, как хлопнула входная дверь в подъезде дома, откуда через несколько секунд спустя, с расстегнутой ширинкой и облитым дипломатом, с диким криком выскочил адвокат, безбожно матерясь и чертыхаясь. Схватившись сначала левой рукой за локоть Ирины, держа в правой руке мокрый, пахнущий мочевиной дипломат, Монзиков быстро зашагал под ручку с дамой, которая нет-нет, да и оглядывалась назад. При этом Монзиков пытался застегнуть все той же правой рукой ширинку, одновременно стараясь, чтобы никто этого не заметил.

На вопрос: «А куда Вы ходили, Александр Васильевич?» Монзиков, не моргнув глазом, ответил: «Да так, знаете ли… Понимаете мою мысль, а?»

– Да… – хотя, что имел в виду адвокат, и, что он подразумевал под мыслью – для Ирины Михайловны было совершенно не ясно.

Когда, наконец, пришли домой, то на часах было уже восемь вечера. Надо сказать, что двухкомнатная квартира Ирины Михайловны сразу же понравилась Монзикову. Он оценил большую кухню, куда, по его разумению, следовало бы поставить диван.

– Знаете ли, вот сюда надо будет поставить полутороспальный диван, а стиральную машину мы сейчас перенесем в ванную. Там есть, кстати, место? – спросил Монзиков, пробуя с указательного пальца при этом из банки клубничное варенье, что стояло на кухонном столе.

– Вы знаете, – сказала нерешительно Ирина Михайловна, – ванная у меня маленькая, да и как-то привыкла я к такому месторасположению.

– Ничего, привычки можно и поменять. Понимаете мою мысль? А? Да, кстати, а что мы будем есть на ужин? Я люблю картошечку с грибами. Или с мясом. Все равно, лишь бы были мерзавчики. Я правильно говорю, да?

– Мерзавчики? – удивилась Ирина Михайловна.

– Да, такие маленькие. Вот такие! – Монзиков показал мизинец с большими заусеницами и прищурил правый глаз. – Понимаете мою мысль, а?

– Что Вы имеете в виду?

– Ну, как это, ну, это – огурчики! – уверенно парировал адвокат.

Ирина Михайловна расстегнула верхнюю пуговицу на платье, т. к. ее почему-то начал прошибать пот и в ее голову полезли всякие нехорошие мысли. Но сосредоточиться не получалось из-за раздавшегося сильного грохота от падавшего с антресолей в коридоре чемодана. Александр Васильевич громко выругался и раздраженно заметил, что на антресоли надо класть чемоданы аккуратнее, чтобы они не падали на людей.

– А как же он упал на Вас? – с удивлением спросила хозяйка сталинской квартиры с четырехметровым потолком.

– Как? Как? Я решил взглянуть, что у Вас на антресолях. Понимаете мою мысль? А стремянки-то нет. Ну, вот, значит, только я, это, а он, бля, падла… – тут Александр Васильевич замахнулся на валявшиеся у ног чемодан и тюк, упавший за ним (чемоданом) следом. – В общем, это….

– Что это? – с издевкой спросила Ирина Михайловна.

– А? Ну! – Монзиков скривил такую гримасу, что Ирине Михайловне стало как-то не по себе.

– Ну, что ну! – передразнила бедная женщина.

– Надо это, того, понимаете мою мысль, а? Ведь я же должен знать! Понятно? – Монзиков пытался успокоить даму, но почему-то, вдруг, сменживался.

– Это еще почему? – недоумевая, изрекла полу испуганным голосом Ирина Михайловна.

– Вы же хотели позвонить?

– Да, надо бы. А может после ужина, а?

– Какого еще ужина? Вы что?

– Как какого? Вы меня удивляете, Ирочка! Ведь мы же – это, и Вы, кстати, тоже! Не хорошо! Уж, ежели оно того, так оно и конечно! Надо ведь догонять, а то… – адвокат поднял вверх указательный палец правой руки и взглянул на потолок.

– Да что Вы за чепуху несете? Вы в своем уме? Да я вот…

– Подождите, не надо! Вы – это, послушайте! – Монзиков наконец застегнул ширинку, сломав при этом подставку зеркала, которую случайно зацепил дипломатом.

Ирина Михайловна была в ужасе. Первый раз за 15 лет она была наедине с мужчиной в своей квартире, и первый раз в жизни ей хотелось кричать нечеловеческим голосом. Это же надо было, что бы какой-то адвокатишка в обоссаных брюках, пучеглазый, с пшеничными усами и полу уголовными замашками за пять минут пребывания в ее жилище столько успел сделать? Нет, в это поверить можно было либо будучи пьяным, либо… Да что либо!? Решительно, надо было его гнать в три шеи.

Но Ирина Михайловна была интеллигентной дамой. Именно поэтому она по служебной лестнице смогла вырасти лишь до заведующей онкологическим отделением. Да и то, если честно, то должность эту она получила полгода назад по дядиной протекции – известного хирурга, доктора медицинских наук, начальника военно-медицинской академии. Кстати, Леонид Павлович – ее дядя, говорил: «Ириша! Какого х… ты не выходишь за муж? Ты ведь, ебёнть, так на х… и умрешь, ебёнть, не познав бабских радостей! Я, бля, могу, бля, тебе… И это, вот еще, есть, бля, с квартирой! Так что ты, это, давай!»[21] Были и другие доводы о необходимости создания семьи, о том, что надо жить полноценной жизнью, радоваться самой и радовать домочадцев. Тем более что Ирочка была весьма и весьма привлекательной женщиной.

Карьера Леонида Павловича проходила на глазах Ирины Михайловны. Молодой лейтенант, военный врач удачно женился на дочери генерала Миткова, от брака с которой появились Леня и Павлик. Путь от лейтенанта до майора Леонид Павлович «прошел» за 2,5 года, что даже в военное время, когда звезды падают на погоны одна за другой, казалось раньше просто чудом. Однако, празднуя очередное досрочное присвоение – подполковника – тесть на седьмом тосте, закусывая шашлыком, подавился и на глазах пьяных родственников-врачей умер. Но беда не приходит одна. Вскоре, после смерти папы умерла и супруга Леонида Павловича, которой в ту пору было 33 года, оставив на его плечи семилетнего Лёнечку и девятилетнего Павлика. Спустя три месяца, Леонид Павлович получает конструктивное предложение от зам. начальника управления кадров Ленинградского военного округа.

– Либо едешь в Афганистан на полковничью должность, замазываешь свои пьяные выходки, исправляешь биографию и возвращаешься героем-афганцем, полковником, либо мы тебя за дискредитацию увольняем. Но, сам понимаешь, только из уважения к Петру Афанасьевичу, царство ему небесное, мы даем тебе последний шанс. Понял? – кадровик тяжело ступал по паркету, и все время смотрел в сторону.

– Товарищ полковник, когда я могу сдать дела и поехать в Афганистан? – сразу же спросил Леонид Павлович.

– Да какие у тебя дела? Пиши рапорт и вперед. Завтра вылет.

Сам разговор, разумеется, был длиннее, но из-за того, что матерные или, как теперь их называют – ненормативная лексика, слова опущены. Возможно, у читателя может создаться впечатление, что вопрос был решен заранее? На самом деле, началу разговора предшествовала бутылочка Столичной под огурчики, помидорчики, сало, черный хлеб и банку шпротов. Затем хозяин кабинета достал «свой» «НЗ» – три звездочки – и здоровенный кусок докторской колбасы. И только тогда, когда на грудь было принято добрых 1,5 литра, когда из закуски осталась одна соль, офицеры перешли к официальной части разговора.

Не в обиду военным будет сказано, а и среди них есть и ни мало умнейших людей, как, впрочем, и среди представителей других профессий, например, водопроводчиков, сантехников и т. д., существует такой обычай, согласно которому любое доброе начинание, дело – надо всегда отметить. Хорошая погода – хорошо. А вот не выпить за хорошую погоду – это грех, это очень нехорошо. Хорошие стрельбы, нет убитых и раненых на учениях – это не просто хорошо. Это очень хорошо в течение недели, а может и двух. Когда праздников нет, нет дней рождений и до получки еще далеко, то только убогий и ленивый не может, или не хочет, вспоминать эпохальные праздники типа «300 лет граненому стакану!» или «За нашу нелегкую, но героическую службу на благо великой и могучей Родины!» Обычно последние тосты, когда все уже давно выпили за здоровье собравшихся, членов семей всех вместе и поименно, успехи родственников, друзей и политических лидеров идут более лаконичные и наполненные высоким поэтическим пафосом, типа «Ура!» или «Ну, будьте здоровы». Часто, к тосту, идет присказка. Например, что посуда любит пустоту, что грех оставлять благодать врагу и т. д.

Ирина Михайловна мужественно воспитывала двоих племянников – Павлика и Лёнечку. Пять лет она заменяла им отца и мать. Всю нежность, весь материнский инстинкт отдавала Ирина Михайловна ребятишкам, которые из обычных мальчиков незаметно превратились в молодых людей. Как-то сразу, неожиданно появились девочки, сигареты, спиртное. Но, к счастью, вернулся в «родные пенаты» молодой генерал – Леонид Павлович, который быстро вправил мозги оболтусам. Получив должность начальника Военно-медицинской академии, Леонид Павлович устроил сначала старшего, а затем и младшего сына в одно из самых престижных Военно-морское училище. Женившись вторично, уже не по расчету, а по любви, на 22-ух летней секретарше, к своему нескрываемому удивлению молодой папаша вдруг стал замечать разительное сходство двухлетней дочери Ириши – её он назвал в часть своей младшей сестры – с соседом Славиком, которого от него отличали только молодость – ему было 19 лет – и отменное здоровье. По стечению обстоятельств, Женя – молодая жена Леонида Павловича – рожала в день дежурства Ирины Михайловны и именно ей она обязана появлением трудной девочки Ириши. Все, очевидно, помнят популярный фильм «Семнадцать мгновений весны», когда роженица – радистка Кэт – кричала во время родов на родном языке. Именно на этом и засыпалась пианистка Кэт, именно на этом засыпалась и Женечка, отчаянно повторявшая имя любимого – Славика.

Леонид Павлович об этом узнал, когда пришла «похоронка» на Славика. Его, молодого призывника, отправили служить на границу, где он и погиб, не отслужив и трех месяцев. А Женечка, не вынесшая утраты своего любимого, вскрыла себе вены. Но умереть так и не смогла. Как ни странно, довольно быстро приехала скорая помощь и жизнь удалось спасти, но до сих пор Женя всё ещё находится в психиатрической лечебнице. Леонид Павлович стал пить уже не раз в день, а до и после еды. Сколько ему осталось теперь служить или жить – никто не знает. По документам ему нет и 50 лет. А когда наступит цирроз печени или белая горячка – одному богу известно!

Большие надежды, связанные с детьми и семейным счастьем, рухнули. Пьянство и обжорство стали альтернативой семейных радостей и людских надежд. Формально у Леонида Павловича было всё, но это только на первый взгляд, формально.

Именно поэтому Леонид Павлович принимал искреннее участие в судьбе единственно преданной, искренне любящей его таким, каким он был, сестренки его покойной жены Ирины. Обидно, но ничему хорошему он за все эти годы научить ее не так и не сумел. Словарный запас его был невелик. Если бы его можно было посадить на двухмесячную диету, чтобы со 135 кГ при росте в 172 см он мог бы войти в норму, если бы его одеть попроще, без, всяких, там выпендронов, то был бы вылитый Петрович – слесарь сантехник, у которого было доброе сердце и подорванное алкоголем здоровье. Петрович частенько захаживал в квартиры Ирины Михайловны и Леонида Павловича – родных по матери и таких разных по отцам. Разные квартиры в одном доме, разные судьбы, но одинаково одинокие бедолаги в этой нелегкой жизни.

Услышав шум в квартире Ирины Михайловны, Леонид Павлович быстро сообразил, что что-то ненормальное происходит дома у его Ирины. Мужики – Монзиков и Леонид Павлович – столкнулись лбами прямо в дверях. Один собирался уйди, т. к. его выгоняли, другой же стоял в семейных трусах и майке, держа в одной руке огрызок соленого огурца, в другой – здоровую палку Краковской колбасы.

Читатель, наверное, решил, что дальше будет описание драки и всего того, что ей обычно сопутствует? А вот и нет. Все эти пикантные подробности не заслуживают и малейшего внимания. И тому есть масса объяснений. Во-первых, я вообще слабо понимаю, зачем было описание Леонида Павловича с его Леней и Павликом? Хотя, возможно, все они, так или иначе, еще ни раз встретятся с Александром Васильевичем. По-видимому, логичнее было бы изложить проблему Ирины Михайловны?

Так были у нее проблемы или нет?

После небольшой драки, где легкую победу нокдауном одержал бравый военный, по просьбе Ирины Михайловны, Леонид Павлович с большим трудом втащил в ванную окровавленного Монзикова. Его лицо было в ссадинах и синяках. Смотреть на него было страшно и неприятно.

После окончания драки, минут через двадцать, славная троица уже сидела на кухне и весело обсуждала последние события. Мужики на двоих распили 0,75 л. водочки под домашние соления и всё бы было ничего, если бы не одно обстоятельство – Монзиков решил всерьез заняться решением проблемы Ирины Михайловны. Дело было весьма и весьма щекотливым. По рекомендации Леонида Павловича она прописала на своей жилплощади одного из сослуживцев Павлика – старшего сына Леонида Павловича. Более того, она даже вышла замуж, разумеется, фиктивно, о чем без слез она теперь не могла говорить.

Муженек, разница в возрасте с которым была 18 лет, оказался отъявленным негодяем. Он без зазрения совести начал претендовать не только на квартиру, но и на имущество Ирины Михайловны. Где он находился в последние дни – никто не знал, поскольку из Вооруженных Сил он уже уволился и никаких контактов ни с Павликом, ни с Леонидом Павловичем у него не было.

Через четыре дня должен был состояться суд, второе заседание, на котором могли разрешиться в пользу Ирины Михайловны эти непростые бытовые вопросы, связанные с разделом имущества.

И Монзиков не заставил себя долго ждать. Он предложил план, от которого у Ирины Михайловны закружило голову, коленки ее задрожали и в довершении ко всему её, вдруг, потянуло на рвоту.

– Если бы этот урод был бы нормальным пацаном, то с ним было бы все тип-топ. Догнал, да? – Монзиков левой рукой безуспешно пытался расстегнуть верхнюю пуговицу своей рубашки, а правой рукой, в которой была зажата полупустая рюмка с водкой, он активно размахивал в воздухе, нарезая один круг за другим.

– Да он, бля, такой г….н, что, бля,… – далее следовал такой набор матерных слов, что видавший виды на зоне Монзиков, чуть было не подскочил со стула.

– Леня, Лёнечка, не заводись – Ирина Михайловна пыталась хоть как-то усмирить бравого военного, который уже принял критическую для жизни дозу спиртного.

Монзиков был сильно пьян, но в голове его родился план, отступать от которого он не собирался.

– Надо создать для этого пидора проблемы, понимаете мою мысль, а? И снять с него так, чтобы мало не показалось, а уж потом – сделать его бомжиком! – всё это время Монзиков, не мигая, смотрел своими осоловелыми глазками на зареванную Ирину Михайловну, которая была уже и не рада, что познакомилась с адвокатом.

– А, бля, как, бля, ты его, бля, на х?.. А? – Леонид Павлович пытался ещё что-то спросить, но язык его так сильно окаменел, что дальше он мог только издавать нечленораздельные звуки.

Посуда гремела, бокалы звенели, раздавалось чавканье и мычание двух пьяных в дымину мужиков. На кухне был жуткий срач.

* * *

В последние годы реклама стала заполонять не только телевидение, радио, улицы, но и наши умы. Теперь уже трудно себе представить какой-либо фильм без рекламы пива или женских прокладок. Стало просто неприличным издавать тематические журналы без рекламных вставок. На этом фоне кажется нелепым прямые интервью первых лиц государства без рекламных пауз. А зря, между прочим. Пока тот или иной политик пытается озвучить написанную его командой речь, уместно было бы отрекламировать презервативы, автомобильные шины, вкусное мороженое или просто семечки. В театрах это делать надо гораздо активнее. Не надо стесняться полуголых див с рекламными щитами во время спектакля. Эй, вы! Талантливые постановщики и режиссеры с незашоренным мышлением! Берите идею даром!

Известно, что многие писатели, создавая очередные шедевры, широко используют творчество других собратьев по перу. Искренне верю, что мои перлы найдут широкое применение и среди журналистов. Подчас читаешь какую-нибудь разгромную статью, где нет ни сюжетной, ни идейной линии, где неясно, кому и зачем посвящена статейка. А была бы реклама, и читалось бы с большим интересом, и тираж у издания был бы повыше.

Убежден, что многие ценные идеи можно провести сегодня в жизнь с помощь недорогих подарков самой социально активной части населения – пенсионерам(ов) и продуманных рекламных акций с бесплатной раздачей дешевых бутербродов и горячего чая? А если к празднику души и тела добавить фронтовые сто грамм? А почему нет? Да! Да, именно так сегодня поступают кандидаты в депутаты. По большинству из них давно плачет тюрьма, а они лезут и лезут во власть, в политику.

Помните, СПИД может быть везде!

Сегодня можно купить диплом о высшем образовании. Можно стать доктором наук, академиком. За деньги, разумеется. Всегда найдется человек, готовый за баксы продать свои мозги, свой невостребованный интеллект, свой талант изобретателя, ученого…

Нужны примеры? Пожалуйста, посмотрите повнимательнее на лица чиновников и депутатов. Задайте себе вопрос: кто из них умный? Ответ: они все умные, т. к. стали теми, кем сейчас являются! И не важно, что многие из них ранее занимались фарцовкой и спекуляцией, бегали по дискотекам и попадали за хулиганку в милицию… Многие из них и сейчас еще не научились говорить и грамотно писать. Не верите? Это – Ваше право. Ведь я же не настаиваю. Сейчас такое время, что можно болтать все, что угодно. Только надо ли это делать? А не будет ли последствий?

Можно вести неутомимую борьбу с проститутками, наркоторговцами, взяточниками, убийцами, но всех ведь не пересажаешь?!

А что, у нас все – преступники? А я разве говорю, что все – преступники? Нет, боже упаси! Только те, которых объявил суд! Да, суд, наш законный и самый гуманный суд в мире.

Известно, что за нарушение авторского права предусмотрена уголовная ответственность. А прерывание рекламой показа по телевидению рекламными паузами – это ли разве не нарушение авторского права? Лично я, как простой сантехник, ответа на этот и другие вопросы просто не знаю. Да они мне и не к чему, как-то. Мне бы выпить, да закусить в приятной компании – вот было бы миленько, а думать – это пусть ОНИ думают, им за это деньги платят.

Так вот, только из люби к тебе, дорогой мой читатель, я не стал размещать вот на этой самой странице столь нужную каждому обывателю рекламу сливных бачков Мухосранского Второго арматурного завода железобетонных изделий. Не стал я рекламировать ни табачной продукции, ни квашенной капусты, ни безразмерных бюстгальтеров Нижнетагильского танкового завода. Не стал и не получил, соответственно, ни денег, ни славы, ни морального удовлетворения от взятых на себя ранее добровольных обязательств по продвижению в массы столь нужных каждому товаров народного потребления.

И если, вдруг, сейчас кто-либо улыбается, то делает он это совершенно напрасно, поскольку весь этот словесный понос не имеет никакого отношения к теме данного произведения!

А между тем события с Ириной Михайловной и ее родней развивались стремительно.

* * *

На следующий день Монзиков на работу не вышел. До обеда он валялся с сигаретой на диване, но к вечеру его самочувствие нормализовалось. В 20^00 Александр Васильевич встретился с Павликом, который в своем развитии пытался повторить отца. Он был его молодой копией. Тем не менее, через три с половиной часа у Монзикова был адрес и телефон молодого супруга Ирины Михайловны.

Взяв такси, Монзиков погрузил в машину тело Павлика и поехал в адрес, где и застал Алика – беглого мужа. Разговор был на лестнице, накоротке.

– Ты – Алик? – Монзикова штормило. Чтобы не упасть он схватил за уши мелкого мужичка и начал издавать такое амбре, от чего у Алика чуть не помутился рассудок.

– А Вы – кто? – Алик был удивлен. Он уже спал, когда в дверь постучали. Да, именно постучали, звонка не было.

– Я? Я – твоя погибель! – адвокат поскользнулся и упал вместе с Аликом на пол. Падая, он изо всех сил пытался удержаться на ногах, для чего с неистовой силой сжимал уши Алика, который от боли стал нещадно орать.

– Помогите! Убивают! – взывал к помощи бедный Алик.

– Тихо, тихо, приятель! Я и сам справлюсь… – Монзиков отпустил левое ухо и, опираясь о лицо напуганного до смерти Алика, попытался встать с цементного пола.

Можно долго описывать возню полуголого Алика, разбуженного среди ночи стуками в дверь, и пьяного Монзикова, который всё-таки довел до сознания Алика свои требования.

Уже утром, сидя на кухне, у Алика, Монзиков, затягиваясь сигаретным дымом и смакуя черный кофе, собирал со стола подписанные Аликом бумаги. Это были: договор на оказание адвокатских услуг, расписка о взятой взаймы у Ирины Михайловны крупной суммы денег и расписка о том, что никаких материальных претензий Алик не имеет ни к Ирине Михайловне, ни к Леониду Павловичу, ни к адвокату Монзикову.

Александр Васильевич в качестве «отступного» снял с Алика одиннадцать тысяч долларов в пользу Ирины Михайловны за причиненный ей моральный и материальный ущерб. Алик расставался с деньгами легко. Он понимал, что лучше остаться без квартиры, денег, но живым и здоровым, чем быть изнасилованным до смерти, как Павлик, тело которого находилось в такси у его дома.

Павлик очухался лишь к приходу Монзикова, который выглядел сильно помятым, но был в хорошем расположении духа. Рассчитавшись с таксистом, завезя Монзикова домой, Павлик заехал к тётушке и вручил ей большую коробку конфет, бутылку шампанского и огромный букет алых роз. Монзиков был великодушен. Он дал всё это молодому офицеру Павлику, преподав ему урок неслыханной щедрости – таксист за ночь заработал на нем 300 баксов.

На бракоразводный процесс с разделом имущества ни Ирина Михайловна, ни Алик не пришли. В заседании Монзиков представлял интересы обеих сторон одновременно! Через 15 дней каждой из сторон Монзиков по почте переслал заказными письмами судебное решение, согласно которому Ирине Михайловне оставалось всё, вплоть до ее последней фамилии.

В этой истории остается загадкой лишь аргументация Монзикова на съемной квартире Алика. Что надо было такое сказать, чтобы мужик потерял голову и пошел на поводу Александра Васильевича? На этот вопрос ответ знает только Монзиков.

Когда мне рассказывают небылицы про милиционеров, про судей и адвокатов, то я всегда вспоминаю Монзикова – живую легенду непонятного, невероятного, но очевидного. И не случайно этот роман посвящен такой незаурядной личности, как адвокату Монзикову Александру Васильевичу. Дай Бог ему здоровья!

Тяжкая истина

It is hard to open a beer bottle false teeth…

Александр Васильевич посмотрел на девочку, пробегавшую по берегу озера. В руке она держала эскимо на палочке. Ярко светило солнце. Было жарко. Вот и сейчас у адвоката Монзикова наклёвывалось выгодное дельце, которое сулило ему большой гонорар. Проблема была в том, что клиент, как впрочем, и большинство других его клиентов, расплатился с ним зелеными. При этом надо было внести аванс в кассу коллегии адвокатов для оформления официального поручения на защиту на стадии предварительного следствия. Минимальная сумма, исходя из установившихся традиций, не должна была быть менее 500 000 руб. Из этой суммы, в лучшем случае, да и то только через месяц, адвокат мог взять четверть. Остальное забирали государство, коллегия и президент. Именно поэтому адвокаты раскручивали клиентов на две суммы – официальную и неофициальную. Однако если такой факт становился достоянием общественности, то мало того, что такого адвоката клеймили позором, так его еще и выгоняли с работы.

Как это ни странно, но адвокатами становятся три типичные категории юристов. Первая категория – их не так мало, но в процентном отношении это – почти мизер – дети адвокатов. Дед был адвокатом, отец был адвокатом, сын, дети будут адвокатами. Кстати, теперь и женщин стали принимать в адвокатуру. Вторая категория – их еще меньше – выпускники-юристы, которые начитались о баснословных доходах и легкой жизни адвокатов. Практика показывает, что не только первое впечатление обманчиво, но и второе, и третье, и… Третья категория – бывшие. Бывшие следователи, бывшие судьи, бывшие прокуроры. Эти бывшие составляют более 70 % от всего числа адвокатов. Как правило, все бывшие либо пенсионеры, например, от МВД или прокуратуры, либо досрочно уволенные из правоохранительных органов по отрицательным мотивам. Обычно каждый адвокат специализируется на определенной категории дел. Одни берут только уголовные дела, другие – гражданские, третьи – о ДТП и т. д. Одним словом, каждый должен заниматься своим делом.

Александр Васильевич Монзиков был специалистом широкого профиля. Поэтому он брался за ведение дел любой сложности, с любым составом и по очень высоким расценкам. Клиентура цеплялась за него по неведомым никому причинам. Вид преуспевающего адвоката предполагает радиотелефон, пейджер, дорогую иномарку, хороший костюм, желательно тройку, отменные визитки. Ничего этого у Монзикова не было. Ни машины, ни костюма, ни даже приличной перьевой ручки. Пшеничные усы, ярко выраженные лобные залысины на вечно сальных, вьющихся волосах грязно-русого цвета, тройной подбородок и 18 зубов, из которых 13 – вставные. Плохая дикция, бесцветные с остатками детской голубизны на выкате глаза, отсутствие какого-либо интеллекта – это лишь то немногое, что можно сказать о нашем герое.

Нет, о герое так плохо говорить нельзя! Что-то же было в нем хорошего? А как же! Хорошее – это его дела и положительный результат!

Нет, больше так не могу. Я должен с любовью описывать главного героя, кумира женщин, обиженных и оскорбленных, а получается не бог весть что! Тьфу! А, вспомнил. Ну, да, конечно – у Александра Васильевича была прекрасная черта. Он не был злопамятным. Он не мог долго сердиться. Если же его кто-либо обижал, то Монзиков прощал обидчика легко и навсегда. Именно поэтому с ним, невзирая на стыд и срам, жила теща – Анна Андреевна, жена Катерина и дочь Аня.

Судьбе было угодно распорядиться так, чтобы Александр Васильевич после службы в Армии попал на работу в милицию, сначала в патрульно-постовую службу, а затем в уголовный розыск. Раньше – платили копейки, но обеспечивали жильем, и все граждане милиции боялись. Уважения не было, как нет его и сейчас, но страх при одном только виде милиционера был таким, что люди начинали забывать все на свете.

В то время в милицию шли только те, кто не «нашел себя на гражданке». Ведь имея среднее образование, можно было дослужиться до майора – подполковника и уйти на пенсию в сорок с небольшим. Кстати, этот «остаточный» принцип существует и по сей день.

Саша Монзиков поначалу ничем особенным не выделялся. Также пил, также курил, также матерился. Но вот однажды, при обыске на квартире цыган, Саша с Димкой Неверовым – оперуполномоченным УР, обнаружили в тайнике обыскиваемой квартиры 10000 руб. По тем временам – это было целое состояние. Что делать?

В соседней комнате сидят понятые – соседи, которым все до лампочки. Опера орудуют молча. Когда и не надо ломать – все равно ломают. Ведь логика простая. Если делается обыск, то значит это – преступник. А если преступник, так что же его жалеть? Ломать – так ломать! В такой суматохе и нашел Санька Монзиков с напарником 10000 рублей. Димка предложил сразу же не говорить начальству о находке. Цыган будет молчать. Не в его интересах заявлять о пропаже ненайденных вещей. Ведь это – улика. А сослуживцы ни о чем и не догадаются, если им не говорить. Нет, конечно, деньги они отдадут, но не сразу и не сейчас.

Димка был ветераном уголовного розыска. Он проработал уже три года и готовился стать старшим лейтенантом милиции, а Санька только-только получил младшего лейтенанта и его трудовой стаж исчислялся днями, неделями и двумя месяцами. После операции, на которой особо отличились Шевченко и Пряник, нашедшие в тайнике квартиры 700 рублей, была грандиозная пьянка. Литвинов – зам. начальника по УР[22] с Казановичем собрали девять ребят, в том числе и Монзикова, сделали «разбор полета», а затем отправили виновников торжества – Пряника и Шевченко – «проставляться» в гастроном. Точнее, в гастрономе они только затоварились, а уж вечером проставились как положено. На 11 здоровых мужиков было взято 10 бутылок водки, шесть плавленых сырков «Дружба», два здоровенных огурца, буханка хлеба, килограмм докторской колбасы и две банки консервов «Бычки в томатном соусе». В 20^00 еле стоявший на ногах Шевченко бегал в лобаз «добавлять». Через час с небольшим он вернулся еще с тремя бутылками водки и городским батоном, который был на половину съеден. Ночевали все на работе, кроме Литвинова. Его ночью отвезла «дежурка» домой.

Утром, с распухшими физиономиями, с осоловелыми глазами, после небольшого опохмела – с ночи оставались две непочатые бутылки «Столичной» – опергруппа начала готовиться к очередной операции – засаде, и, если повезет, взятию дагестанца Избекова, на счету которого было три трупа, два грабежа и изнасилование. И это все, не считая двух судимостей.

Во время обеда Монзиков спросил у Неверова, когда они сдадут деньги? Неверов отозвал в сторонку Монзикова и сказал, что часом раньше он отдал все 10000 Козлову из ОБХСС, чтобы тот приобщил их к делу.

– Ты пока об этом никому! Ладно?

– А че? – удивился Монзиков.

– А то, что по инструкции, салопон х…, мы должны были бабки сразу же сдать, как нашли. Понял?

– А!?

– Ну ладно, я тебя не выдам. Иди и спокойно работай, – Неверов похлопал Монзикова по плечу.

И таких случаев далее было нимало. То при обыске перепадало золотишко, то деньги, то – и то и другое одновременно.

А зарплаты Саньке явно не хватало. Он долго не мог понять, почему здоровые с виду мужики, получавшие мизерную зарплату и работавшие в антисанитарных, нечеловеческих условиях постоянно пьянствовали, курили, …

И ведь что странно, так это то, что никто по-хорошему из милиции не уходил! А пьянствовали ребятишки на прилипшие после операций деньги либо от безысходности, либо по привычке. Да, по привычке! Шутка ли сказать, в течение нескольких лет пить и не спиться!? Вот и Санька Монзиков начал пощипывать форцовщиков, спекулянтов, торгашей и дебоширов. Там прихватит, тут сокроет, здесь украдет. Начинал с мелочевки, а дальше – больше. Ребята, которые старались честно работать, которые не пили, не курили – были изгоями. Они не приживались. Их убирали либо начальство, либо сам коллектив, и часто – через тюрьму.

* * *

Санька Монзиков, будучи уже лейтенантом, оперуполномоченным уголовного розыска 69 отделения милиции поехал в августе в деревню Пеньково. Надо было отработать версию убийства. В напарники ему дали Кольку Шелудько, зеленого пацана, который и в армии-то не служил. Как в милицию попал – не известно. Парень был не плохой, но уж слишком правильный. Всех называл по имени-отчеству, матом не ругался, всегда был опрятен, коротко острижен. Тьфу! Выродок какой-то! И вот этого «засланного» дают в напарники Монзикову – зубру уголовного розыска.

Настроение было скверное. Предстояло просидеть в засаде сутки, да еще с кем. Поэтому, прервав на корню какие-либо вопросы Шелудько, Монзиков купил сам, тьфу ты господи, две поллитровки и закуску и отправился с напарничком в адрес. Ночь прошла тихо. Более того, Монзиков даже выспался. Настроение после выпитого в одиночку литра водки было нормальное, но требовалось опохмелиться. В 11 утра Монзиков отправился в магазин за пивом.

И вдруг выстрелы. Один, второй и крики. Прибежав к месту засады, он увидел застреленного Колю Шелудько. На непорочном юношеском лице застыло удивление. Глаза смотрели в небо, изо рта шла кровь. Смерть наступила мгновенно. Оба выстрела были в упор, в спину.

Они должны были прикрывать проход с двух сторон. Проскочить, по мнению Монзикова, было невозможно, т. к. контролировалось пространство стопроцентно. Более того, Литвинов сказал, что если взять живьем не удастся, то за мертвого Избекова премия им все равно будет обеспечена. Иными словами был дан приказ, не официальный, стрелять на поражение. Если бы Монзиков не убежал в магазин за водкой или пивом, то Колька бы был жив. А убийцу потом так и не нашли. По официальной статистике нераскрытыми остаются только 30 % от общего числа убийств, а «по жизни» – гораздо больше. Когда человек пропадает, то розыск его, как правило, положительных результатов не дает. И таких случаев нимало.

В тот же день Литвинов устроил разбор полета. На офицерском междусобойчике сказано было «будь здоров», однако товарищи на Монзикова смотрели исподлобья. И они тогда порешили на том, что убитого товарища им не вернуть, и Монзикова сажать они не будут. Более того, из органов вышибать его тоже не станут – все же семья, маленькая дочка, но проучить «козла» надо.

– Пусть посмотрит, как в тюрьме живется! – сказал Литвинов.

– Как это? – удивился Монзиков.

– У нас сроки тюремные, сам знаешь, какие! Поработаешь, брат, надзирателем. Чтобы каждый день ты смотрел на шушеру всякую, каждый день дышал с ними одним воздухом, каждый день думал, как и они – о свободе, каждый день мечтал о пенсии! Понял? – Литвинов судорожно закурил и сел на плохонький стул.

Наступила тишина. Неожиданно зазвонил телефон. Звонили из Управления кадров ГУВД. Оказывается, вопрос о переводе в систему исправительно-трудовых учреждений уже был решен положительно.

Вот так, Санька Монзиков из бравого опера превратился в поганого цирика. Год за годом, общаясь с заключенными на их воровском жаргоне, с матом, проходила деградация на фоне алкоголизма молодого Монзикова. Десять лет пролетели как один день. И вот, о чудо! Монзикова Александра Васильевича, старшего лейтенанта внутренней службы, переводят на службу в ГАИ. Ура!

Не для детей

The more we love the woman, the we think of her more!

А.С. Пушкин

Александр Васильевич смотрел на босоногую девочку с мороженным и думал, где взять денег на мороженное? Парадокс. Иметь сотенные баксы и ни одного рубля денег. Во – Жизнь!?

«Интересно, а что будет, если ничего не делать по делу о ДТП?» – подумал Александр Васильевич. «Нет, а, в самом деле, что будет, а? Допустим, вину иномарки я докажу. Вопрос только как? Знать бы как, так и дела бы не было. А если выйти на Васильева – водителя иномарки? Да, это – мысль. Что же я сразу-то не догадался? Заключить с ним соглашение, взять денег, а там – видно будет. Ведь по условиям договора в случае успеха у меня будет гонорар, а если нет, то его половина. Здорово. Ведь, по сути, я могу… Ух ты, здорово! Дак ведь! Ну, ё мое!»

Бешенная радость нахлынула неожиданно. Александр Васильевич даже не заметил, как отдыхающие начали на него коситься, а кое-кто и подхихикивать. И лишь, когда девочка со съеденным мороженным ему показала язык, Монзиков, вздрогнув, ужаснулся от внезапно осенившей его мысли. Холодный пот прошиб всё его тело моментально. Деньги деньгами, а слава? А клиенты? Ведь если один клиент недоволен адвокатом, то рождается сначала слух, а затем – молва. Другое дело, если есть успех. Слава приходит быстро, и не одна, а с легендой всесилия и… О боже, если пойти на поводу сиюминутных трудностей, то можно потерять работу! Что толку, быть адвокатом без практики и без клиентов? А ведь такое случается ох как часто! Как же это сразу ему не пришло в голову, что только выигрыш против Васильева – залог стабильности и, в конечном итоге, денег? Да, ну и ситуация!

Единственный козырь – водила грузовика не виноват. Он делал разворот в месте линии разметки 1.3 – двойная осевая, а иномарка, следовательно, не соблюдая дистанцию в соответствии с ПДД в него врезалась, нарушив скоростной режим. Но ведь СМЭТ[23] три дня тому назад нанес разметку, и теперь она есть не только на схеме, но и на асфальте. Неужели это дело рук Васильева, этого 27-летнего сопляка, который постоянно мне и водиле угрожает? Да, ну и ситуация! И у гаишников не узнать ничего, т. к. прошлое дело по ДТП вел тот же старлей, с которым я не поделился. А за спасибо работать никто не будет.

Александр Васильевич любил дела о ДТП. Информации по таким делам всегда не много, а результат – достаточно прогнозируемый, исход – быстрый. Это – не уголовщина, где всё, как правило, решает суд. А сколько на суде может быть сюрпризов?

Дело слушали в Ленинском суде. Председательствовала Лариса Сергеевна Прохорова – судья с 35-летним стажем. Дело было не сложное. На почве бытового пьянства муж – 46-летний Григорий Тишкин – зарубил свою пьяную подругу – сожительницу Валю, от совместного проживания с которой были дети – Сергей и Костя. И все это произошло на глазах у соседей по коммунальной квартире, которые и вызвали милицию. Более того, у следователя дело пролежало четыре месяца (!), после чего было передано в суд.

– Уважаемый, Александр Васильевич! Не волнуйтесь! Будет Вам ещё слово, будет! – Лариса Сергеевна посмотрела на Тишкина, а затем на бледных Сергея и Костю. – Слово имеет адвокат Монзиков.

– Значится так… – Александр Васильевич раскрыл потрепанную общую тетрадь, и стал не спеша перелистывать видавшую виды тетрадь с самого начала. При этом чуть ли не каждый раз он слюнявил палец и серьёзно вглядывался в Прохорову.

Судья мужественно ожидала начала речи адвоката. Однако когда прошло пять минут неспешного перелистывания общей тетради, её терпению пришел конец.

– Адвокат! Я никак не могу понять… Вы будете выступать в процессе или нет? – судья была настроена очень и очень решительно.

– А Вы меня не подгоняйте! Лучше послушайте, что я Вам расскажу, – Монзиков прекратил листание и начал свое повествование.

В зале находилось около 40 человек. Через 10 минут началось повсеместное шушуканье. Судья начала судорожно листать уголовное дело. Монзиков рассказывал такие вещи, от которых присутствовавших бросало в холод и дрожь. Один эпизод был страшнее другого.

Через полчаса судья объявила перерыв. Она не могла понять, почему вдруг «всплыли» факты, о которых ей не было известно, и которые не были описаны в материалах уголовного дела.

Когда в совещательной комнате она три с лишним часа листала дело, Александр Васильевич Монзиков пил пиво. Да, обычное бутылочное пиво. После шестой бутылки ему стало очень хорошо.

– Встать! Суд идет! – секретарь посмотрела на сидевшего в зале суда Монзикова, который даже не удосужился оторвать свой зад от скамейки. Такого ещё не было. Стояли все, кроме пьяного адвоката.

– Заседание прекращается. Дело отправляется на дополнительное расследование! – Лариса Сергеевна Прохорова решила, что факты, изложенные Монзиковым, могут иметь очень важное значение при вынесении приговора обвиняемому.

Через три с лишним месяца Монзиков на суде опять начал рассказывать вещи, о которых в деле не было ни слова.

– Извините, пожалуйста, это – Ваше заявление? – Лариса Сергеевна вдруг отчетливо поняла, что Монзиков перепутал всё на свете. Видимо, эпизоды были им приведены из других уголовных дел. У Монзикова получился некий собирательный образ. Заявить на суде о том, что адвокат всё перепутал, она не решилась, т. к. в зале присутствовали телевизионщики.

– Это не заявление! Вы бы лучше знакомились с делом! – парировал адвокат. Монзиков горделиво осмотрел зал, а затем добавил, – Понимаете мою мысль, а?

– Да ты что ж, кретин, думаешь, тут что перед тобой – дебилы? – Лариса Сергеевна от такой наглости и непрекрытой глупости вдруг взорвалась.

Она бушевала в гневе. За пять минут ею было высказано в адрес адвоката столько, что можно было бы составить не один обвинительный приговор или с десяток медицинских заключений о паранойе и шизофрении, о дебилизме и алкоголизме.

На следующий день из газет и телевидения стало известно, что дело было передано другому судье. Также в газетах сообщалось, что «адвокат Монзиков А.В. избрал весьма оригинальную тактику защиты подсудимого, благодаря чему убийца до сих пор не понёс наказания…».

После этого к Монзикову клиенты повалили косяком.

Это – круто!

The idiot always feels like perfectly. He is happy that does not see any problems. How many happy people carefree wander on our Earth?

Александр Васильевич набрал номер Ирины Михайловны. У него возникла чудеснейшая мысль – показать ей местную тюрьму. В тюрьме у него должно было состояться свидание с одним денежным клиентом. Можно было сразу убить двух зайцев – «срубить капусту» и пообщаться, как следует, со столь приятной во всех отношениях дамой.

– Алё? – ответила спросони Ирина Михайловна.

– Здорово, родная! Узнаёшь? – сразу же перешёл к атаке Монзиков.

– Простите, пожалуйста, а кто… – закончить вопрос Ирина Михайловна не успела, т. к. на другом конце провода раздался громкий смех, а затем набор мусорных слов вперемежку с бульварными комплиментами.

Будучи женщиной деликатной и стеснительной, Ирина Михайловна не отважилась повесить трубку, однако после того, как она полностью вспомнила образ Александра Васильевича, чувство тревоги, внезапно появившееся с начала разговора, вдруг стало нарастать со скоростью и с силой цунами. Но самое удивительное заключалось в том, что ее разум вдруг парализовало. Ни чувства, ни сильные отрицательные эмоции к адвокату Монзикову не могли заставить ее повесить телефонную трубку. Более того, почему-то Ирина Михайловна согласилась прогуляться с Монзиковым в тюрьму и обратно. Эта идея показалась ей особенно абсурдной, поскольку у нее была масса запланированных на день домашних дел. Да и все обязательства по бракоразводному процессу с Аликом она исполнила сполна.

От тюрьмы помимо тяжёлого впечатления остались гнусный запах и клопы на одежде. Уже дома у Ирины Михайловны, за чаепитием Александр Васильевич залихватски давил клопов, нет-нет, да и выползавших на видные места его одежды. Ирина Михайловна решила поступить иначе. В ванной она оставила всю свою одежду и, выйдя оттуда в одном халате, направилась в комнату, где рассчитывала переодеться в другое платье. Привыкнув к одиночеству, Ирина Михайловна упустила из виду Монзикова, яростно давившего клопов на ее кухне. Монзиков, увидев хозяйку квартиры, воспринял это как призыв к действию.

Не долго думая, Александр Васильевич моментально разделся и уже абсолютно голый молниеносно вбежал в комнату к Ирине Михайловне.

Спустя мгновение Монзиков пытался, потерявшую при виде голого мужчины сознание, тоже обнаженную, застигнутую врасплох даму, перетащить ее с пола на диван.

Когда, наконец, Ирина Михайловна оказалась на своем полутороспальном диване с Монзиковым, прилегшем с ней рядышком, раздался звонок в дверь. Это пришли проверять показания счётчика электроэнергии.

Ирина Михайловна, придя в сознание, увидев лежавшего рядом обнаженного, пахнувшего давлеными клопами Монзикова, громко вскрикнула и упала в обморок, теперь уже надолго. За дверью стали прислушиваться к странным звукам, доносившимся из-за входной двери.

Спустя 30-40 секунд возни в квартире раздалась оглушительная трель – звонили «морзянкой» настойчивые контролёры электроэнергии.

«Надо этим козлам дать по рогам!» – неожиданно промелькнула в голове Монзикова оригинальная мысль и адвокат, в чём мать его родила, выскочил на лестницу к неистово звонившим в дверь женщинам. Вся словесная пятисекундная перепалка, а именно 5 секунд потребовалось беднягам для принятия единственно правильного решения – бежать прочь – закончилась тем, что каким-то образом дверь закрылась. Монзиков стоял как и инженер Щукин из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова абсолютно голый в чужом подъезде. Не долго думая, Монзиков стал настойчиво звонить сначала в дверь Ирины Михайловны, а затем в соседние квартиры на лестничной площадке.

Приехавший по вызову соседей через 30 минут наряд милиции забрал бедолагу Монзикова и 14 (!) свидетелей-потерпевших от диких выкриков голого мужчины в ближайший отдел милиции, на «территории» которого находился Александр Васильевич. В машину посадили только Монзикова и двух старушек, остальные в сопровождении двух милиционеров проследовали пешком в отделение милиции.

Окончания этой забавной истории мне доподлинно неизвестно, т. к. Александр Васильевич ещё ни разу до конца ее не рассказал. Более того, когда он доходил до момента прибытия милиции, его начинал раздирать жуткий кашель, из глаз фонтанировали слёзы. А когда он успокаивался, то ни под каким соусом он не желал возвращаться к столь трудным и неприятным для него воспоминаниям.

Только точно известно, что Ирину Михайловну после этого он потерял для себя раз и навсегда.

В Меньково…

«Вода и солнце, день чудесный!

Давай нальём, мой друг прелестный,

В стакан прекрасного вина…

И выпьем залпом всё до дна!»

(В.Н. Кефиров, из неопубликованного, раннего)

– Гога! Здорово! – Монзиков, пребывая в прострации, лежал на кушетке в трусах, рубашке и галстуке, зажав в левой руке телефонную трубку, а в правой – папиросный окурок. Он никак не мог решить: идти ему в пятницу на работу, в коллегию, или поехать на природу с Ляховым?

– Саня, ты? – Игорь Семёнович явно не ожидал телефонного звонка в 6 часов утра.

– Слушай, а давай махнём в Меньково. Возьмем чего-нибудь с собой и отдохнём? Догнал, а?

– Понимаешь, мне надо сегодня на работе показать шефу…

– А я тебе повесточку дам. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков при этом попытался выдавить у себя прыщик под лопаткой. Погасший окурок он прицельно бросил в полуоткрытую форточку. Когда дело было сделано, то лицо Александра Васильевича озарила лучезарная улыбка. Оба пальца его левой руки были в гное и крови от только что выдавленного прыща. Правда, и на майке с рубашкой от него также остался кровавый след. На душе было легко и радостно.

– Саня, я даже не знаю, как и быть? – Ляхов никак не мог признаться своему другу в том, что у него просто не было на это денег.

– Да ладно тебе ломаться! Весь банкет – за мой счет, догнал, а? – Монзиков теперь ковырял в носу, пытаясь его очистить от заскорузлых козявок. Когда нос был очищен, то встала задача – обо что их вытереть? Решение было найдено моментально – о покрывало, на котором он возлежал.

– А на чем мы поедем? – Игорь Семёнович уже начинал прикидывать в уме всю процедуру междусобойчика.

– Слушай, я уже достал всё, что надо. Давай одевайся и через час я буду у тебя.

Закончив телефонную побудку своего друга, Александр Васильевич с небывалой легкостью набрал следующий телефонный номер.

– Здравствуйте! Будьте добры, э… – Монзиков вдруг забыл имя и отчество своего клиента, – Витю! – Он точно помнил, что директора мебельной фабрики звали Виктор, но вот какое у него было отчество, он никак не мог вспомнить.

– Извините, пожалуйста, но Виктор Ефимович ещё спит, – сонным голосом ответила супруга Хитрачёва.

– Это – Монзиков, адвокат!

– Ой, Александр Васильевич! Извините, пожалуйста, я Вас не узнала. Сейчас даю трубочку мужу. – Витя, просыпайся скорее, Монзиков звонит!

– А? Что? – Хитрачёв, бывший гаишник, уволенный из органов всего год тому назад, обвинялся в «старых грехах» – левой растаможке иномарок и постановке на учёт в ГАИ угнанных машин. Работая начальником техотдела ГАИ, он делал левые документы, и выдавал техпаспорта за приличные «бабки». Например, мерседес, за который надо было платить таможенную пошлину в размере 8000 долларов, стоил у Виктора Ефимовича 2-2,5 тыс. баксов, в зависимости, как он говорил, от текущего момента.

– Александр Васильевич! Очень рад Вас слышать. Как наши дела? – Хитрачёв уже сидел на унитазе, продолжая разговор по радиотелефону.

– Дела – у прокурора, а у нас – делишки! Ха-ха-ха! Понимаете мою мысль, а? – Монзиков вдруг закашлялся, и смех перешёл в надрывный лающий кашель.

– Александр Васильевич! Ну, всё-таки, что мне делать, а? – Хитрачёв, сидя на финском унитазе, с надеждой смотрел на кафельную плитку, которая была доставлена прямо из Италии.

– Значит так. Адрес я Вам сообщу через 5 минут. В 7^00 мы должны будем с Вами и ещё одним товарищем встретиться у его офиса. Я сейчас ему буду звонить. И затем, если он даст добро, то мы поедем в Меньково. Понимаете мою мысль, а?

– Да, да, конечно. Значит так! Я сейчас позвоню в гараж, и машина у Вас будет через 30 минут. А я тем временем закуплю продукты и всё остальное.

– Только имейте в виду, что программа может быть долгой, и вернемся мы либо в воскресенье, либо в понедельник. – Монзиков уже предвкушал летний междусобойчик с закадычным другом Гогой.

– Не волнуйтесь, Александр Васильевич! Я через Николая – моего водителя – передам радиотелефон. Когда надо будет, позвоните, и он заберет Вас обратно. Если чего надо будет подвезти, то тоже ему или мне позвоните, и всё будет сделано в лучшем виде.

– Значит так, записывайте мой адрес, – Монзиков пытался говорить как можно более властно и басом.

– А Вы разве не будете звонить товарищу? – удивился Хитрачёв.

– Я позвоню, но меня-то тоже надо забрать, да?

– А, понял Вас! – Виктор Ефимович истошно заорал, подзывая жену с ручкой и бумагой к туалету.

– Угол Тульской и Советской.

– А какая квартира? – Хитрачёв стоял со спущенными трусами, согнувшись в трипогибель, пытаясь записать домашний адрес адвоката. Жена одной рукой держала блокнот, а другой – затыкала от вони свой нос.

– Я выйду уже готовый через 30 минут. – Монзиков решительно повесил трубку.

– Гога, слушай, я буду у тебя через час. Будь внизу. Я дам два гудка, и ты сядешь ко мне в машину. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков, позвонив опять Ляхову, пытался излагать мысли быстро, кратко и четко.

– А зачем тебе так рано гудеть, если я буду внизу и тебя сам увижу? – Ляхов одновременно прикидывал, что ему взять с собой.

– Слушай, а ты – молодец! – Монзиков даже слегка крякнул.

– Саня, а когда мы вернемся, а?

– А тебя, извини за выражение, волнует? – загадочно улыбаясь, парировал Монзиков.

– Да нет, просто интересно…

– Ладно, давай одевайся, а то я еще не готов.

В 6^30 за Монзиковым заехал на своём старом жигуленке Николай. Видимо собирался он как в Армии – главное было успеть!

В 7^00 Ляхов, Монзиков и Николай ехали в сторону Меньково в охотничий домик, где «большим людям» готовилась радушная встреча.

По дороге они заехали в гараж мебельной фабрики, где пересели в служебную волгу Виктора Ефимовича, и где их уже поджидал сам Виктор Ефимович.

В багажник а/м были положены:

1. ящик водки;

2. пять здоровенных палок копченой колбасы;

3. четыре баночки красной икры;

4. пять баночек шпрот;

5. три двухсотграммовые пачки сливочного масла;

6. одна палка докторской колбасы;

7. 1 кГ горбуши и две упаковки, по 3 кГ в каждой, воблы;

8. два ящика пива «Балтика-№ 6»;

9. пять кГ зеленых яблок;

10. по три кГ бананов и апельсинов;

11. шесть здоровых лимонов;

12. три двухлитровые бутылки Пепси;

13. хлеба и всякой другой еды было также много, если не сказать, что слишком много.

– Шашлык и пиццу подвезут попозже. И вообще, если что, звоните, не стесняйтесь. Всё будет по высшему разряду. А банька – будет вечером. Да, Александр Васильевич, а как там с моим делом, а? – Виктор Ефимович виновато посмотрел на Монзикова.

– Интересно, а я зачем еду? А? Трачу своё драгоценное время? И не только своё, но и товарища! – пронзил Монзиков уничтожающим взглядом Хитрачёва.

– А, понятно! Вы уж ради бога, извините, что я пристаю к Вам со своей проблемой! Я же…

– Ну ладно, нам пора! – Монзиков с Ляховым сели на заднее сиденье и рванули на природу.

– Коля! Позвони в Меньково, спроси, готов ли катер?! – Монзиков командовал, как будто был как минимум министром.

– Да Вы не волнуйтесь, через 40 мин. будем на месте. Вас уже ждут. У Виктора Ефимовича проколов ещё никогда не было.

В 9^00 Монзиков и Ляхов сидели на борту катера, свесив в озеро ноги, ловили рыбу и радовались местным красотам природы. А посмотреть было на что.

Озеро было слегка вытянутой формы. В длину – 18 км, в ширину – 12 км. По середине были маленькие островки. Самый большой – метров 150 в диаметре, где была маленькая поляна, и где стоял небольшой деревянный домик. Именно туда и планировали друзья к обеду добраться, чтобы на природе, в девственных условиях «оттянуться» и предаться сладострастному отдыху.

Друзья уже распили 2 литровые бутылки водки, шесть бутылок пива. Рыба не клевала. Прошло 4 часа. Ни одной рыбёшки, но и ни одного выпадения тела за борт – оба находились практически в тяжелой степени опьянения. По всем расчетам они должны были давно уже упасть либо в катер, либо за борт. А если учесть, что каждый из них ещё держал по удочке, то можно было смело заносить данный факт в книгу рекордов Гиннеса.

В 14^00 Ляхов сел за штурвал и погнал катер к острову. Со второй попытки ему удалось на скорости в 25 узлов[24] «впилиться» в песчаный берег острова. Катер, весом более 400 кГ, влетел на берег и замер в полуметре от первой берёзы.

Примерно за 15 минут «десант» сошел на берег. Еще не начав трапезу, неожиданно, у Монзикова родился тост – за дружбу! Он достал по бутылке пива и по здоровенной тараньке. Выпив и обглодав с костями и чешуёй воблу, друзья поползли в сторону домика. Преодолев с трудом за 20 мин. более 10 метров, они сделали привал.

Проснулись любители природы около 21^00. Вокруг стояли деревья. Было темно. Ярко горели звёзды.

– Гога! Гога, где мы? – Монзиков стоял на четвереньках и с напряжением вглядывался в пугающую темноту.

– Саня! А ведь мы с тобой в лесу! – Ляхов в полной растеряности ни то стоял, ни то сидел, обнимая небольшую берёзку.

– Гога, а как мы здесь очутились?

– А мы сюда пришли, – чуть слышно промямлил Ляхов.

– Да?

– Да! – и Гога икнул с такой силой, что чуть было не упал на песок.

– А когда? – Монзиков пытался во всем разобраться.

– Когда? Я полагаю, что мы сюда пришли, когда было ещё светло! – Ляхов попытался сделать шаг в сторону светящейся лунной дорожки на водной глади озера. Но его качнуло, и он упал прямо на Монзикова, который по-прежнему стоял на четвереньках.

– Гога, ты чего? А? – Монзиков плашмя рухнул на песок с травой.

– Извини, пожалуйста! Чего-то меня качнуло. – виновато промямли Ляхов.

– А-а… А я уж подумал, было, что ты – того! – и Монзиков поднял кверху указательный палец правой руки. От этого он окончательно потерял равновесие и упал рядом с Ляховым.

– Чего того? Ты что, с ума сошел? – Гога наконец-таки поднялся. Небо по-прежнему кружилось, земля притягивала к себе с невероятной силой.

Минут через 30 друзья разобрались окончательно в обстановке. Как ни странно, они, хоть и с трудом, но догадались, что находятся на берегу озера. И если они пойдут к воде, то легко найдут причал, от которого до дома было не более 50 метров. Надо было только решить: в какую сторону им идти?

Выйдя к берегу, друзья, обнявшись, пошли по песку вдоль берега. За двадцать минут они трижды обошли остров.

– Гога, смотри, а народу-то здесь – до-фига. Видишь следы?

– Слушай, а чего это все следы идут так, как будто здесь проходит шоссе? Давай пойдём назад.

– О! Смотри, палка! – Монзиков взял палку и воткнул её в песок.

– Всё, пошли, а то уже холодно! – Ляхов обнял Монзикова за место, где раньше была талия, и друзья пошли в обратную сторону вдоль берега острова.

Через пять минут, когда они сделали круг почета, друзья наткнулись на воткнутую в песок палку. И тогда Ляхову пришла в голову блестящая мысль: «Кто-то втыкает в песок палки, такие же, как и у них». На всякий случай Монзиков надломил верх у палки, и они пошли дальше. Когда они наткнулись опять на свою же с надломанным верхом палку, то одновременно произнесли слово ОСТРОВ.

– Гога, а где же катер?

– Какой катер?

– Наш катер!

– Да?

– Да!

– А у нас есть катер? – Ляхов пытался напрячь извилины и сосредоточиться, но голова так болела, так хотелось прилечь и заснуть, такая была усталость. Разум практически не подчинялся полупьяному телу.

– Слушай, если нас оставили на этом острове, то значит, нас сюда привезли! Я правильно говорю, а? – Монзиков посмотрел на Гогу.

– Саня. Нам надо найти дом, если таковой есть на острове или найти катер.

– Давай лучше поищем катер, ведь там есть и продукты, и водка, и одежда. Хоть сейчас и лето, но мы можем и околеть! Я правильно говорю, а?

Когда начало светать, то друзья увидели в 15 метрах от воды стоявший на песке катер. Сдвинуть вдвоём его было практически не реально.

Друзья залезли вовнутрь него и для согрева приняли водочки. Закусили бананами, колбасой. И вскоре опять заснули.

А тем временем на берегу была самая настоящая паника. Гостей не было уже более суток. Хитрачёв приехал с младшим братом и шофёром Николаем. Начались поиски. К обеду был найден катер.

Вечером мужики в бане завели разговор о бабах. Водка и пиво укрепили их мнение о том, что надо было бы привезти какую-нибудь бабёнку из ближайшего посёлка.

В воскресенье утром из бани доносился дружный храп.

Николай, которого ночью отправили за женщинами, сладко спал в служебной волге, которую он завёл, но на которой он никуда так и не уехал, т. к. сразу же заснул за рулём. Когда вся компания оказалась в сборе, то подведение итогов было весьма печальным: из спиртного оставалось только три бутылки водки. Из продуктов были черствый хлеб, одна банка шпрот и четыре банки икры. Было много тараньки.

Бензина в баке оставалось литров 8, а то и меньше. Только-только доехать до заправки.

Головы у всех гудели и раскалывались. Очень хотелось есть, пить и спать.

И только к обеду Николай привёз «продолжение банкета».

Логопедический сон

Трудно, очень трудно описывать то состояние, в котором пребывал Александр Васильевич, оказавшийся на крупном логопедическом симпозиуме, где преобладали миниатюрные логопеды с ярко выраженными дефектами речи. Говорили они примерно также, как и небезызвестный герой любимой всеми комедии «По семейным обстоятельствам», роль которого прекрасно сыграл Ролан Быков. Мужиков на симпозиуме, кроме Монзикова, практически не было. В зале стоял лёгкий логопедический трёп, сочетавшийся с недорогими духами и активной жестикуляцией маленьких женщин. Кроме шипящих и свистящих улавливались такие звуки, как «угу», «ага», «да» и пр. Женщины то и дело хватали друг друга за руки, толкали маленькими ручками ни то в грудь, ни то в плечо, пытаясь привлечь к себе внимание не только собеседницы, но и сидевших на соседних рядах таких же участниц симпозиума.

Александр Васильевич стал вспоминать некоторые подробности своей детско-юношеской биографии. Слёзы одна за другой наворачивались ему на глаза, и уже готовы были хлынуть бурным ручьём, как вдруг очень грузная, бальзаковского возраста дама, стала громко, с плохой дикцией, зачитывать какие-то документы с центральной трибуны.

Зал моментально притих. Участники симпозиума, подавшись вперед, сидели на мягких креслах с непрерывными взорами и полураскрытыми ртами. Лишь изредка, то там, то сям раздавались грудные звуки и отдельные реплики типа «Ух, ты!», «Вот это – да!» и т. д. и т. п.

Очень трудно пересказать шестичасовой семинар, который за каких-то 5-10 минут во сне прокрутил в своём сознании Александр Васильевич. Вот лишь некоторые фрагменты озвученных документов. И как говорится, без комментариев.

Выписька

из протокола № 156 заседания МПК Приморского р-на от 15.05.96 г.

по освобождению детей из педологических групп я/с № 56

Члены МПК: Пупкина Ж.Ф. (педолог я/с № 82);

Фомкина И.А. (сторож я/с № 86);

Ломкина Т.И (повар я/с № 85).

Ответственный за проведение ЛФК – слесарь-гинеколог Кукуев Ж.Ж. (на свободе с сентября 1998 г., кучкуется в я/с № 82);

На 01.09.95 г. в подготовительную педологическую группу № 12 зачислено 14 человек, вместе с родителями. Из них с диагнозами: общее недоразвитие базара на фоне синдрома псевдобульварной КУ-КУ – 5 чел. Общее недоразвитие базара, значить, обусловленное задержкой темпов психомоторного развития – 1 чел. Системное нарушение базара. ЗаПоР – 1 чел. Фонетико-фонематическое недоразвитие базара, значить, обусловленное алкогольным синдромом псевдобульварной дизурии, т. е. тотальным КУ-КУ – 7 чел.

Выпущено в массовку – 13 чел.

12 чел. (6 ОНР, 6 ФФНР) – с трезвой речью.

1 чел (ФФНР, обусловленный алкогольным синдромом псевдобульварной КУ-КУ) – со значительным улучшением базара.

1 чел (ЗаПоР. Системное нарушение базара) – со значительным улучшением пьяного базара выпущен в спец. группу спец. лагеря для детей с ЗПРБПДД УПР ФВД ЖКСТ для дальнейшего спец. обучения.

Выписька

из протокола № 170 заседания МПК Приморского района от 29.05.97

по выпуску детей из логопедических групп № 4, 1 я/с № 65.

Члены МПК: Пупкина Ж.Ф. (педолог я/с № 82);

Фомкина И.А. (сторож я/с № 86);

Ломкина Т.И (повар я/с № 85).

Ответственный за проведение ЛФК – слесарь-гинеколог Кукуев Ж.Ж. (на свободе с сентября 1998 г., кучкуется в я/с № 82);

1. На 1.09.96. в подготовительную педологическую группу № 4 ДОУ № 65 было зачислено 14 чел. Из них с предками, у которых:

Общее недоразвитие базара: II уровень развития базара, значить, обусловленное моторной фигнёй – 1 чел.

Общее недоразвитие базара: III уровень развития базара на фоне выраженной псевдобульварной КУ-КУ – 1 чел.

Фонетико-фонематическое недоразвитие базара, значить, обусловленное синдромом стертой псевдобульварной КУ-КУ – 12 чел.

Выбыло из группы по семейным обстоятельствам (переезд в г. Новгород, с июня 1945 г. по март 1997 года) – 1 чел. (ФФНР, обусловленный псевдобульварной КУ-КУ) – со значительным улучшением базара.

Оставлен на повторный срок отсидки по мед. показаниям как не прошедший полный курс «КУ-КУ» (5 часов пропуска) – 1 чел. (ФФНР, обусловленный синдромом псевдобульварной КУ-КУ).

Выпущено 12 чел на панель:

11 человек с чистым базаром.

1 чел. (ОПНХЦЩР на фоне синдрома выраженной псевдобульварной КУ-КУ) – со значительным улучшением базара и рекомендацией в педологический сходняк общеобразовательной малины № 578.

2. На 01.09.96 г. в подготовительную логопедическую группу № 1 ДОУ № 65 было зачислено 10 чел. Из них с диагнозами:

– общее недоразвитие базара: III уровень развития базара на фоне стёртой псевдобульварной КУ-КУ – 6 чел.;

– общее недоразвитие базара: III уровень развития базара, значить, обусловленное моторной КУ-КУ – 1 чел.;

– фонетико-фонематическое недоразвитие базара, значить, обусловленное синдромом стёртой псевдобульбуль КУ-КУ. Лексико-грамматические нарушения – 1 чел.;

– общее недоразвитие базара с пуками и муками: III уровень речевого развития на фоне двуязычия – 1 чел.

Оставлено на повторный срок обучения по показаниям невропатолога – 1 чел. (ОХПНРФЫВ на фоне церебрально-кандибоберного синдрома псевдобуль-буль КУ-КУ) – со значительным улучшением базара и рекомендацией в педологический класс общеобразовательной сходки № 578.

Выписька

Из протокола № 186 заседания с утра до ночи МЖК Приморского р-на от 28.05.98 г. по освобождению малолеток из педологических групп РСУ № 65.

Члены МПК: педологи ДОУ № 24: Капипчтовсккхая О.А.;

Плохотикнюкик М.Г.;

Мазгобздмебздова К.А.

Учитель-педолог о/малины № 578 Водозлазго Щ.Ы.

Ответственный за проведение МПК Капшикштопвская У.Э.

1. На 0.1.09.97 г. в подготовительную педологическую группу № 4 было зачислено 12 шт. Из них с диагнозами их предков:

– Общее недоразвитие базара: II–III уровень речевого мычания на фоне стёртой КУ-КУ – 3 шт. Фонетико-фонематическое недоразвитие базара, значить, обусловленное синдромом стертой псевдобульварной КУ-КУ – 8 человек. Общее недоразвитие базара: II уровень речевого развития АБВГД. Выраженная псевдобульварная КУ-КУ. Тугоухость и пердокашмия 3-ей степени – 1 шт., плоскоумие и узкопаркантазия – 2 шт.

Оставлен на повторный срок отбывания обучения по мед. показаниям (инвалидность 1-ой гр.) и как не прошедший полный курс стерилизации и натурализации (пропущено 2 дня и 3 ночи) с переводом в речевой центр «АБВГД-ейка» № 1499879 по месту схода по английской методике «Уа-Уё» – 1 шт.

(АБВГД: II-ой уровень речевого базара, значить, ФГДИЦОПЦОПа, выраженная псевдобульварная КУ-КУ, тупоумость).

Выпущено в массовку: 8 шт. с чистым базаром, значить, 3 шт. – со значительным улучшением базара (2 чел. – с ОНР на фоне псевдобульварной КУ-КУ, значить, 1 шт. – с ФФНРУПГГТ ПДПД, обусловленным псевдобульварной КУ-КУ).

Рекомендации: проведение педологического лечебно-

восстановительного массажа путём опосредованного воздействия на седалищные нервы и мозговые придатки.

Сравнительный анализ педологического обследования детей барыг, страдающих алалией и бульварной дизурией.

Творческое самобичевание (отчёт обо всём по чуть-чуть)

о педалопедической деятельности за 43 года педолога РСУ № 165 Приморского р-на Санкт-Петербурга Кыдашевой Ляли Николаевны

1. Основная работа.

По окончании кафедры общего базара дневного отделения педологии дефектологического факультета госпединститута им. А.И. Герцена с 1949 г. по 1996 г. я работала завмагом № 56, затем (по переводу) – в РСУ № 165 Приморского р-на, где и продолжаю работать в настоящее время начальником сектора учёта и контроля. Профиль моей работы – коррекция базара детей преимущественно семнадцатого года жизни, страдающих синдромом КУ-КУ, часто осложненной недоразвитием других проявлений КУ-КУ.

В 1995-1996 учебном году я занималась с детьми вязкой, кройкой, лепкой.

Основной задачей коррекционной работы ставилось развитие коммуникабельности. В зависимости от ведущего параметра КУКУ, его тяжести, комплексное воздействие на шпендриков предполагало:

1. при полной КУ-КУ клиент посылался «на х…». Основные методы работы – двигательно-кинескопный, слухо-зрительно-щипковый.

Активно используя методические разработки Пупкиной М.Н., Пипкиной Э.Я., Попкиной Т.А., Монзикова А.В., я углубила их по отдельным направлениям и адаптировала их к особенностям моего характера, моих привычек и потребностей.

Основной вид деятельности – игра в прятки. В подгруппы дети объединялись по половому признаку с учётом состояния их КУКУ.

2. При ведущих нарушениях КУ-КУ по типу тотальной КУ-КУ содержание и методы работы дополнялись более детальной проработкой тем по развитию базара, обогащению словарного матерного, бытового и литературного базара, фантиков и шмантиков. В тандеме с воспитателями разработала игры в тюремное очко, секу, буру, тысячу, орлянку, мансы-шмансы и пр. Результат моей работы – чистая прибыль и положительная мотивация к продолжению данного вида деятельности как в школе, так и дома в две-три смены.

В 1996-97 учебном году я работала в новом коллективе РСУ № 165, обучая детей двух педологических групп играм в прятки, казаки-разбойники, выбивало и т. д.: 10 человек подготовительной группы № 1 (ДСП) и 14 человек подготовительной группы № 4 (ФСБ). Учитывая тот факт, что открытые группы пришлось оснащать с нуля и обучать родителей уже в ходе самой работы, я интенсифицировала процесс коррекционного обучения по всем пунктикам. Многофункциональность заданий и упражнений, сопряженных с отъёмом денег у населения и оригинальность подачи материала заметно активизировали сексопильный потенциал детей, упрочили взаимосвязь в работе педолога и смотрительно-трогательного персонала. В этот период я изготовила большой по объёму, новый по содержанию наглядный материал по развитию образного, словесно-логического мычания, и, самое главное, нацеленный на формирование во взаимосвязи фонетической, фонематической, морфологической, лексико-грамматической сторон базара. Я творчески и всесторонне проработала и переосмыслила тюремные и азартные игры на автоматизацию запоров, наполнила новым содержанием игры на развитие хватательного рефлекса. Были пересмотрены задачи перспективного клонирования (индивидуализация педологического процесса).

Показатели результативности моей работы оболденные.

В 1997-1998 учебном году я работала, работала и работала с пацанами и пацанками, страдавшими полной КУ-КУ, подготовительной группы № 4³. Из них – 3 чел. с КГБ, 8 чел. – ФСБ, 1 чел. с МВД, крайне тупой. Я занималась с детьми малыми подгруппами и индивидуально, утром и вечером, в дождь, снег и стужу. Для большей эффективности работы усилила взаимосвязь с родителями. В этот период я значительно заменила всем привычки и потребности. Был изменен их суточный рацион. Кормление плавно, постепенно сменилось вскармливанием. Использовались такие простые продукты питания, как соль, вода, отруби, хлеб, жмыхи и мн. др. Это применялось вкупе с упражнениями и текстами на автоматизацию звуков и свистов. Пополнила игротеку материалом на закрепление групп свистящих звуков и аффрикансиков, а также разработала систему упражнений по преодолению оглушения звонких взрывных свистов; обновила игры по матерному анализу слов, в карманный бильярд, в буру.

Комплексное воздействие выразилось во взаимосвязанном формировании всех уровней привычек и наклонностей, в единстве формирования хватательно-щипательных процессов, мычания и воздействия на мочеиспускательную сферу. Большую помощь мне оказала тётя Дуся, своевременно проводя диагностику и систему психологических игр. В моих занятиях материал был строго дозирован в зависимости от наличия (отсутствия) тити-мити, психосоматического состояния и вообще… Успешно усвоив программу, мои шмаровозы прошли тестирование и комплексное кодирование (2 чел.).

2. О теме методической разработки.

К теме своей методической разработки «Взаимосвязь коррекции повседневного мычания и звукослогового анализа и синтеза букв в системе работы с детьми-логопатиками» я пришла, расширив рамки проблемы звукового анализа звуков со стечением согласных и несогласных. 6 звуков, анализируя результаты ежегодного обследования повседневного базара разного возраста, иллюстрирующего картину дефектов на уровне «А – У – О», а также после ознакомления с письками учащихся начальных классов о/школы № 78, я поняла, что только при полной КУ-КУ может быть то, что обычно называется полной КУ-КУ. Мотивацией и оформлению работы послужили базисные знания, полученные на семинарах Пупкиной М.Н., Пипкиной Э.Я., Попкиной Т.А., Монзикова А.В… Мною самостоятельно найденные приёмы и прихваты коррекции звукоиздавания и формирования сложных форм фонематического мычания; необходимость привлечения задач по развитию морфологического и лексико-грамматического уровней базара. Использование зрительно-кинескопных крючков и значёчков, кружочков и палочек позволило в дальнейшем упрочить звуко-буквенную связь даже у барыг преклонного возраста, и, в целом, активизировать профилактику частичной КУ-КУ.

3. Обучение на курсах повышения квалификации.

15-27/XI 1961 г. на базе АБВГДейки Приморского района прослушала семинар по теме «Профилактика частичной и полной КУКУ у всех на виду» (Пупкина Э.У., Пипкина И.Х.).

2-16/XII 1967 г. – семинар «Диагностика и коррекция полустертых и стертых форм тотальной КУ-КУ» (Пипкина И.Х).

4-27/XI 1978 г. – семинар «Дифференциальная диагностика звука «МУ» (Монзиков А.В.).

Октябрь 1988 г. – февраль 1999 г. – обучение на десятилетних курсах повышения квалификации педологов РСУ при АБВГДейке «Интегративный подход в коррекционной работе авторитетов и цириков в условиях перестройки. Антикризисная работа и некоторые проявления КУ-КУ».

4. Дополнительные нагрузки.

а). На уровне У-А.

Являясь в прошлом комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей, я с удовольствием курирую молодых педологов и педолгш РСУ № 79, я отвечаю за состояние педологической работы в специальных группах, организацию и проведение обследования базара детей в массовках, проведение сходок по отбору и зачислению детей в педологические группы, помощь всем в работе по линии Москва-Пекин, взаимосвязь с родителями и родителями их родителей.

В 1975-96 «учебном году» (точно не помню) я, кажется, провела открытое занятие для родителей на тему: «Дифференциация звуков С – Ш – З – Ж в словах и фразах «иди в ж…», «иди на х…» на материале лексики русских народных, блатных хороводных сказок о животных.

В мае 1996 г. совместно с дядей Колей было проведено занятие – викторина на тему «А-У! Где ты?».

В 1997-98 учебном году для педологов и родителей я показала слайд-фильм «В гостях у тёти Груни», «Дядя Хаим» (по теме «У нас не все дома»).

На педсходах в РСУ мною прочитаны стихи Зябликова И.Н. и Пушкина А.С. (раннее, неопубликованное):

Солнышко сияет,

Лужицы блестят…

В булочной напротив

Вижу дошколят.

Девочки и мальчики

Смотрят и плюются.

Это, значит, может быть,

Ты не будешь дуться!

Вот тебе рогалик,

А тебе конфетка.

Будешь пить свой шкалик

Бестолочь-соседка.

Радуйся зараза,

Береги мурло!

Не хрен в оба глаза

Тыкать как в фуфло…

Будешь плакать, вякать,

И трындеть по-многу,

Ты не сможешь какать,

Ну, и слава Богу!

Я осилила доклады и провела телепередачи на ОРТ, РТР, НТВ по темам: «Клинико-физиологические основы запорных механизмов речи в период полового созревания», «Дидактические игры на деньги и упражнения по автоматизации и дифференциации звуков в системе работы ИТУ».

16 раз была отмечена в годовых отчётах МВД и ФСБ. В 1998-99 учебном году я прочитала доклад на тему «Дифференцированный подход-отход к обучению и перевоспитанию детей с речевой КУ-КУ в условиях полного КУ-КУ».

б). На уровне района.

С 1964 г. я стала членом ликвидационной комиссии педологов Приморского района. Нами отстреляны 68 девочек и 79 мальчишечек с присвоением им 1-ой, 2-ой квалификационной категории.

Я вхожу в состав творческой группы старших тётенек района, участвую в разработке нового планирования работы в спец. группах. Активно работала при проведении «круглых столов» КМО на темы:

январь 1995 г. – «Обучение художественному свисту»;

март 1995 г. – «Формирование матерного словаря»;

декабрь 1996 г. – «Пути повышения эффективности работы с утра до ночи»;

ноябрь 1997 г. – «Индивидуализация работы и отдыха»;

февраль 1998 г. – «Психологизация коррекционной работы (взаимосвязь сна и отдыха после оттяжки).

Мною не проведены открытые занятия по теме методической разработки для зеков:

1996 г. – «Путешествие в мир грёз» в наркологическом диспансере;

1997 г. – 1). Звуковой анализ буквы У на материале лексической темы «Насекомые» (6-ой ликёроводочный комбинат им. В.С.Черномордина).

2). Звукослоговой синтез слов «накась-выкусь» со стечением согласных звуков (дидактическая игра – путешествие «иди ты на х…»)

1998 г. – «Взаимосвязь формирования правильного звукопроизношения и звукового анализа слов КОЗЁЛ, ПРИДУРОК, УРОД, СТЕРВА, ДЕБИЛ, Г…О»[25].

Свой обалденный опыт передаю молодым корешам озера «Долгое».

На ежегодных курсах повышения квалификации девочек и мальчиков, пацанов и пацанок я прочитала лекции на темы: «Развитие речи в троллейбусе. Норма и патология»; «Основные виды речевых нарушений у водителей такси»; «Психолого-педагогические особенности продавцов мелкого опта»; «Взаимосвязь в работе «Старое скупаем, новое крадём»; «Крыша едет у того, кто КУ-КУ уже давно».

По последней теме провела открытые занятия на материале лексики «Гашиш», «LSD», «Крэк», «Молдавский портвишок».

Мною просмотрены фильмы: в январе 1995 г. – «Рабыня Изаура»; в феврале 1995 г. – «Белое солнце пустыне»; в марте 1995 г. – «Бей первым, Фреди»; в декабре 1996 г. – «В гостях у Кузьмича»; «Кузьмич» часть 1, часть 2; в мае 1997 г. – 3 раза ходила в зоопарк и один раз в мужскую баню; в феврале 1998 г. – была у Апрашки (рынок «Апраксин Двор»); в апреле 1998 г. – вымыла посуду; в мае 1998 г. – два дня не пила.

На многие занятия я «забила болт».

На протяжении нескольких лет поддерживаю связь с Билом Клинтоном, Борей Ельциным, Саддамом Хусейчиком, Колькой из обувного, Валеркой из третьего терапевтического, а также с девчонками, в частности, с мучителем-педологом Водолаго Н.А. и мучителями начальных классов Ардашевой С.В., Ежовой Л.Н. Каждый год учитель-педолог Водолаго Н.А. работает в качестве члена женсовета по выпуску детей из вверенных мне мест. Совместно с коллегами прослеживаю дальнейшее обучение моих выпускников, разбираю актуальные вопросы по проблемам частичной и полной КУ-КУ.

В дальнейшем предполагаю совершенствовать практические навыки и углублять теоретические знания по избранной теме с целью повышения качества своей педалогической деятельности с учётом утяжеления меняющихся условий жизни в лесу.

«_____» февраля 1999 г. педолог Кыдашева Л.Н.

Характеристика

на педолога РСУ № 999 Кыдашеву Л.Н.

Ляля Николаевна Кыдашева, или просто Ляля, родилась не так уж и давно, хотя многие помнят её еще девочкой. Сейчас же она с виду приличная тётенька, хотя и выглядит как девочка.

В трудовом коллективе РСУ № 999 при научно-исследовательском центре АБВГДейка Ляля с 1989 г. В должности начальника – с 1991 г. По совместительству исполняет обязанности зам. начальника и ведущего специалиста.

В 1979 г. окончила 10 классов церковно-приходской школы Шушенского р-на г. Москвы и в том же году поступила на кафедру общего базара дневного отделения педологии дефектологического факультета госпединститута им. А.И. Герцена. В 1996 г. получив диплом о высшем педологическом образовании Ляля устроилась на работу к нам, где прошла все должности: сторожа, кладовщицы, щупальщицы, гладильщицы, смотрителя, слухача, стукача, курьера, начальника стола, завгруппы, замзавнач-ка подотдела «дитячьего мычания», и ещё 16 должностей, получив при этом самые лестные отзывы и рекомендации от тёти Груни и дяди Васи.

За годы кропотливого труда ею были подготовлены учебно-методические пособия по темам: «Накась-выкусь!»; «Елки-палки»; «Елки-моталки»; «Этиткина жизнь»; «Детская КУ-КУ или проявления бульварной КУ-КУ на фоне синдрома полной КУ-КУ».

В 1997 г. вышли в свет монографии: «Какого хрена?» М., 1997 (тираж 150000 экз.); «А ты случайно не того?» М., 1997 (тираж 150000 экз. на татарском и 100000 экз. на удмуртском языках); «Ну и где ж ты был? Ведь у тебя КУ-КУ» СПб, 1997 (с переизданием в 1998 г. общий тираж составил 1 млн. экз.); «Я так хотела, что ты даже не догнал… (Или псевдобульварная КУ-КУ на фоне диссипационных проявлений частичной КУ-КУ)» Лондон, 1997, (с учетом переиздания и дополнения 3 экз.).

Ляля владеет частной методикой по преодолению последствий КУ-КУ и развитию саморегуляции в период формирования и адаптации при частичной КУ-КУ.

С 1989 г. по настоящее время Ляля хорошо готовит. Владеет секретами кулинарного искусства народов Майя, племени Мумба-Юмба. Имеет пристрастия к любимому блюду «Аля-Улю», рецепт которого никому не раскрывает, даже дяде Васе.

В умственном плане развитие выше нормы. Умеет читать и писать. В пределах нормы владеет устным счётом. Знает все буквы русского алфавита и числа от 0 до 100. Любит свистеть, стучать на барабане. Увлекается спортом. Ходит в театры, музеи, столовые, кружки. Выписывает большое количество журналов и газет («Телевидение и радио», «Телемагазин», «Мурзилка», «Педология в вопросах и ответах», «Педология в картинках», «Весёлые картинки»,…). Любит животных (сумчатых грызунов и летучих мышей).

В быту ведет себя скромно. Выпивает только с друзьями и соседями. Из горла – никогда. Матерится в пределах нормы. Владеет языком в совершенстве. Знает русский, узбекский и китайский мат. Имеет склонность к самоанализу, к самоконтролю, к самоедству, к самоплюйству и к другим проявлениям самости.

Имеет увлечения. Два раза увлекалась лыжами, один раз футболом, шесть раз дядей Васей и один раз тётей Груней. Любит грызть ногти на ногах и чесать левое ухо большим пальцем правой ноги.

Имеет награды детского Фонда им. В.И.Ленина «Учитель-мучитель 1 ст.»; «Домомучитель 1 ст.»; почетные грамоты «Первое место в месте встречи»; «Первое место вне места встречи» и т. д.

По морально-этическим и деловым качества, по её внешнему виду Ляля заслуживает восхищения и выдвижения её на должность, которую пока занимает тётя Груня.

Характеристика выдана для поступления в кружок «Ёлки моталки», секция «Ни фига себе…?».

Водитель РСУ Монзиков А.В.

Сторож-щупальщик 1-ой категории дядя Вася

Секретарь проф. ячейки Пупкина В.Х.

Справка

о работе на курсах повышения квалификации воспитателей РСУ на базе АБВГДейки Приморского р-на

28 марта 1998 г. мучитель-педолог РСУ № 65 Кыдашева Л.Н. прочитала лекции на темы:

1. «Психолого-педагогические особенности детей с речевой КУ-КУ. Пути эрекции» (16 часов);

2. «Взаимосвязь эррекционной работы педолога и мучителя-воспитателя РСУ» (12 часов);

4 апреля 1998 г. – выход на улицу. Ознакомление с оснащением педологических кабинетов и процесса написания матерных слов на заборе цветными мелками. Показ порнокартинок Кыдашевой Л.Н., показ языка и обнаженной груди воспитателем Зюкиной В.Т. (гр. № 1).

2 июля 1998 г. мучитель-педолог РСУ № 65 Кыдашева Л.Н. прочитала на заборе два ругательства и один призыв, опосля чего были составлены и прочитаны лекции на базе АБВГДейки:

1. «Развитие детского базара в партогенезе» (22 часа);

2. «Основные виды сексопильных нарушений. Диагностика. Классификация. Псевдобульбация. Прострация» (2 часа).

Вдруг Александр Васильевич подпрыгнул и моментально проснулся. Во рту всё пересохло. Было непонятно, почему и когда он оказался на симпозиуме, где нет-нет, да и упоминали его фамилию.

Потное тело и вздувшийся до безобразия живот создавали вместе с общим тревожным состоянием души сильный дискомфорт. Налицо был конфликт души и тела.

Адвокат маялся. Да, именно маялся, и ничего более…

Без названия…

А тем временем Монзикова искали. Искали очередные клиенты. Точнее сказать – друзья клиента, который был взят под стражу за вменяемых ему: два изнасилования, восемнадцать эпизодов мошенничества, четыре угона автомашины, три кражи и… два убийства. Клиенту было 23 года от роду, и он очень хотел жить. И не просто жить, а хорошо жить и, разумеется, на свободе.

Арсен, так его назвали родители в честь одного из революционеров, последние годы жил за границей, т. е. не в Грузии, а в России. И он наивно полагал, что может вести себя вне своей Родины вольготно. Это, между прочим, уже само по себе должно было насторожить его родителей.

Доблестная милиция оперативно, за каких-то четыре с половиной года, вышла на его след, а ровно через 9 месяцев его взяли с поличным, когда он залез в один виноводочный магазин, где, разумеется, напился и уже по-пьянке рассказал пришедшему по вызову участковому о том, какой он крутой и страшный.

В то время мимо проезжала ПМГ, которая и забрала горе-грабителя, находившегося в состоянии алкогольного опьянения средней тяжести.

Проценко – оперативный дежурный 39 отделения милиции – высказал очень интересную мысль о том, что кражи района можно легко «повесить» на грузина, который по-пьяни может подписать любой протокол. А это – улучшит милицейские показатели по раскрытию преступлений в районе.

Арсен, разумеется спьяну, легко все подписал, а когда протрезвел, начал от всего отказываться. Он, и то частично, признавал лишь факт проникновения в магазин и распитие в нем спиртного, за которое он, дескать, заплатил перед закрытием. При нем никаких похищенных у кого-либо и когда-либо вещей не было, доказать кражу с точки зрения закона – было невозможно.

Однако когда эксперт-криминалист Пода снял «пальчики» и проверил по компьютерной базе, то у всего отделения волосы встали дыбом. Был момент, когда в воздухе были слышны только отдельные буквы, слов не было.

Когда начальник отделения сообщил руководству Главка о том, что в результате проведенных оперативно-розыскных мероприятий был взят особо опасный преступник Арсен Автандилович Цуладзе, подозреваемый в целой серии опасных и дерзких преступлений, то в 39 отделении милиции в течение каких-то 40 мин. оказалось, по меньшей мере, 4 следователя с управления и 5-6 руководителей центрального аппарата.

Адвоката Монзикова родственники Арсена наняли после 1,5 месяцев предварительного следствия. Заплатили ему весьма и весьма прилично – около 10 000 $ USA и обещали утроить сумму гонорара, если ему удастся уберечь парня от вышки или пожизненного заключения.

Александр Васильевич избрал очень интересную тактику защиты. С подачи Монзикова Арсен во всех своих подвигах признался. Он рассказал даже об угоне джипа, о котором следствию даже не было известно. Но, что интересно, во всех эпизодах присутствовал некий Альгидас, прибалт, лет 27-28, который и был организатором преступной группы, который постоянно снабжал Арсена наркотиками, и который поддерживал с ним связь через пейджер. Где жил Альгидас, как он выглядел, с кем он общался и т. д. Арсен точно рассказать не мог.

Правовое регулирование использования столовой ложки. Актуальные проблемы теории и практики (для сотрудников ФСНП РФ)

Those readers, who know the English language, may not read this chapter as it to the given book has no any attitude. The recommendation of the author.

В последнее время обострилась дискуссионная полемика между юристами и экономистами не только России и стран СНГ, но и всего прогрессивного мира по вопросу практического применения столовой ложки. Данная проблема необычайно сложна и в рамках одного выступления будут рассмотрены лишь правовые аспекты использования столовой ложки сотрудниками ФСНП РФ в период несения службы[26].

История данного вопроса своими корнями уходит в древние века, когда само изделие уже появилось и широко использовалось, однако какой-либо правовой основы его применения не было. Более того, анализируя древние рукописи, письмена и глинобитные таблички, можно с уверенностью сделать очень важный вывод об умышленном сокрытии какой-либо информации о столовой ложке как инструменте, используемом и поныне.

Ни ранее, ни сегодня в мире нет единства в правилах и способах применения и использования ИСЛ. Не только идёт поляризация на две абсолютно разные группы человеческого социума – держатели ИСЛ правой и держатели левой рукой соответственно. Более того, нет чётких правил по тому, следует черпать ложкой от себя или к себе. Такая неопределенность ситуации подчас ставит в неловкое положение пользователей в общественных местах, в компаниях и т. д.

Нет чётких рекомендаций по захвату и удержанию ИСЛ. Однако наиболее распространенные способы удержания ИСЛ – открытый и закрытый.

«Under the data of the newspaper of Washington post for last 10 years the production of restaurants of the spoons in USA has increased in 1,57 times. Trade-purchasing operations of steel to wear international character. The business activity of the western partners has increased more than in 1,5 times….»

Если проанализировать и дать юридическое толкование механизму использования изделия «столовая ложка» – далее по тексту ИСЛ, – то станет очевидным тот факт, что лишь с определенного возрастного периода человек начинает использовать ИСЛ по прямому назначению. Однако использование ИСЛ при приёме пищи не исключает прикладных аспектов его использования, например, при перемешивании, при толчении, при постукивании, при нанесении предельно точных ударов и т. д.

Имея два абсолютно разных по форме конца, ИСЛ изготавливается из различных материалов, в большом типоразмере и с использованием различных технологий. Несмотря на то, что комплексных и всесторонних исследований практического применения ИСЛ нигде в мире не проводилось, а есть лишь скупая статистика бытового использования, можно констатировать важный факт невозможности самостоятельного использования одного из концов ИСЛ. Никому в мире ещё не удавалось успешно применять с учетом функциональных особенностей отрезанные концы ИСЛ по прямому назначению.

Исследуя теоретические основы теории государства и права, истории политико-правовых учений можно с уверенностью сказать, что правовая оценка повседневного применения людьми ИСЛ никогда ранее не давалась. Более того, данная проблема, а именно проблема использования людьми ИСЛ не исследовалась ни теологами, ни богословами, ни специалистами других профессий и научных направлений. Несмотря на то, что люди и облизывают, и посасывают ИСЛ, нет даже примерного перечня продуктов, которые можно потреблять с помощью ИСЛ.

Сегодня лишь теория международного права, а точнее теория международного публичного права частично, только в прикладном аспекте, восполняет пробел всего человечества, говоря лишь о том, как следует держать ИСЛ на торжественных вечерах, приёмах, фуршетах главам дипломатических представительств, миссий и т. д. Более того, исследуя только внешнюю сторону использования ИСЛ, учёные «международники» совершенно упускают такой важный аспект применения, как унификация и стандартизация. Международный этикет и церемониал использует лишь сложившуюся практику использования ИСЛ и носит скорее рекомендательный характер, нежели императив.

Даже в гражданском праве нет ни слова об использовании ИСЛ. Ничего не говорится и в таможенном кодексе, и в налоговом. Например, а сколько золотых ложек может провезти через государственную границу одно лицо? А сколько серебряных? А сколько мельхиоровых? И все эти, и другие вопросы повисают в воздухе без ответа по существу. Таким образом, проблема лишь обостряется из-за абсолютной неисследованности самого вопроса.

Федеральная Служба налоговой полиции России – одна из молодых государственных структур, которая с момента своего «рождения» заведомо была обречена на неопределенность и безысходность, обусловленные отсутствием государственного подхода в решении проблемы повседневного использования (в быту и на службе) ИСЛ.

Сегодня практика использования ИСЛ свидетельствует о том, что завеса тайны над использованием в «силовых» структурах России несколько приподнимается. Однако ни в одном из нормативных актов МВД, ФСБ, ФСНП, МО не даются ни нормативы, ни рекомендации использования и применения.

Проблема носит не только международный, но и космополитический характер. Ведь даже в космосе сегодня не обойтись без ИСЛ. Несмотря на то, что в условиях невесомости практическая значимость ИСЛ не только снижается, но и сводится на нет, космонавты и конструкторы, руководители научных программ едины во мнении необходимости присутствия на летательных объектах ИСЛ. Борясь за снижение веса и массы летательных объектов, сокращая перечень предметов, которые используют космонавты во время полёта, ИСЛ, не имея практического применения и использования, всегда присутствует на борту космического корабля. Более того, даже не в одном экземпляре.

Моряки и солдаты в последние десятилетия, особенно в т. н. «брежневский» период, стали делать гравировки острыми предметами на несущих поверхностях ИСЛ типа «ищи курва мясо», «иди ко мне в ротик», «ням-ням» и пр.

Предпринимались и предпринимаются и поныне также попытки придания новой смысловой нагрузки ИСЛ путем внесения некоторых конструктивных изменений, типа сверлений большого конца, закручивания малого (узкого) конца и пр. Подобные модернизации позволяют не только существенно расширить сферу применения, но и создают предпосылки новых научных направлений исследования прикладного применения ИСЛ.

The spoon a restaurant, ordinary – ложка столовая, обыкновенная – именно такой научный термин используется при разработке комплекса мероприятий по изучению проблемы Daily usage the spoon of a restaurant, ordinary in armed forces of the opponent.[27] Перейдем к статистическим данным. В последние годы практика использования ИСЛ в пунктах общественного питания России и стран СНГ существенно обогатилась новыми дополнительными возможностями ИСЛ. Во многих столовых и небольших забегаловках полностью или частично исчезли вилки и ножи. Более того, не представляется возможным обнаружить хоть какие-нибудь следы чайных и десертных ложек, что приводит к очень важному выводу – ИСЛ – многофункциональное изделие, обеспечивающее стопроцентное использование при употреблении пищи.

Законодатель не даёт ни в рамках уголовного, ни в рамках административного права какой либо регламентации использования ИСЛ. Вероятнее всего это обусловлено пробелами в Конституции, которые имеются во всех без исключения странах мира. Более того, комплексное исследование международно-правовой базы, особенно документов ООН, НАТО, ЮНЕСКО, ЕС показало, что нигде в мире нет единых критериев ни по производству, ни по практическому использованию, ни по хранению ИСЛ.

Если ранее при производстве ИСЛ использовалось только дерево, то с появлением бронзы, железа, золота, серебра и пластмассы стали появляться ИСЛ, выполненные с использованием достижений науки и техники.

В последние века средняя продолжительность человеческого рода несколько возросла. Однако и сегодня средняя продолжительность человеческой жизни не превышает 78 лет, а в некоторых странах и того меньше. Средняя продолжительность жизни собак – 14 лет, кошек – 12 лет. Если посмотреть на окружающий нас мир, то станет совершенно очевидно, что среди представителей животного мира человек имеет гораздо большую продолжительность жизни, нежели остальные его представители. Связано ли данное обстоятельство с повседневным использованием ИСЛ? Наука на этот вопрос не даёт однозначного ответа. Например, китайцы традиционно, веками используют палочки, заменяющие им и ложки, и вилки и даже ножи. А живут они также нимало. Более того, исключение из повседневного использования ИСЛ оказывает положительное воздействие на половую систему, как мужчин, так и женщин. Резко возрастает потенция. Видимо последние обстоятельства во многом объясняют демографические процессы, происходящие сегодня в Азии и ряде Африканских стран. Другой, типичный и простой по своей сути пример, также показывает прямую зависимость между использованием ИСЛ и продолжительностью человеческой жизни. Чукчи лишь в последнее время стали повседневно использовать ИСЛ, что привело к окончательному вымиранию и уходу с традиционных регионов обитания. Ранее популяция чукчей была в десятки, а может даже и сотни раз больше. Чукчи проживали на северных территориях, занимались скотоводством, рыболовством и собирательством. Сегодня же, с приходом в каждую чуму цивилизации они стали отходить от традиционных ремесел. Всё больше и больше чукчей стали заниматься самогоноварением и бесконтрольным потреблением алкоголя. Вместо скотоводства стало развиваться скотоложство. Чукотский этнос стал разрушаться.

Таким образом, обозначились две тенденции:

Расширение использования ИСЛ, в том числе и среди сотрудников ФСНП РФ;

Сокращение средней продолжительности человеческой жизни в результате повсеместного и широкого применения и использования ИСЛ.

Возможно, для более тщательного изучения проблемы потребуется консолидация усилий не только всех силовых министерств и ведомств, но и привлечение «западных» специалистов в области высоких технологий. Ведь военные специалисты сегодня стали выполнять «гражданские» заказы. Широко, например, известен факт новой сферы использования промышленного спирта в бытовых целях. В течение нескольких последних десятилетий негласно проводился широкомасштабный эксперимент по внутриутробному применению (без какой-либо специальной подготовки) технического спирта, который поставлялся ранее на предприятия для промывки, протирки, т. е. для проведения профилактических текущих и плановых работ, предусмотренных техническими заданиями и рабочими инструкциями. В настоящее время данный эксперимент практически закончился, т. к. спиртовые запасы стали использовать изначально для бытовых нужд. Появились новые водочные производства, стали возрождаться кустарные и ремесленные промыслы по приготовлению различных спиртосодержащих напитков.

Вместе с тем, использование твёрдых материалов с высокой прочностью, антикоррозийной и усталостной стойкостью при производстве ИСЛ позволило выявить новые принципиальные особенности прямого и прикладного применения ИСЛ.

Так, например, острым концом ИСЛ хорошо открываются всевозможные пробки бутылок, особенно из-под пива. Острый конец хорошо заменяет чайную ложку «The tea spoon» при размешивании сахара или варенья, например, в гранёном стакане.

ИСЛ, изготовленные из мельхиора, можно успешно использовать в качестве закладок (при отсутствии таковых) в больших и объёмных книгах. Однако последнее применение ИСЛ в ФСНП РФ не только не используется, но и всячески блокируется, т. к. в соответствии с мнением ряда ученых и руководителей низшего и среднего звена ведомственных высших учебных заведений учебники и учебные пособия, рассчитанные на налоговых полицейских и корректоров редакционно-издательских групп этих же заведений не должны по общему объему превышать 25 страниц, поскольку ежедневная дневная норма читки талантливого полицейского в среднем составляет 16 страниц крупного текста с картинками и рисунками.

Интересен опыт работников блокпищеторга г. Сухобздеевска, которые стали привязывать ложки к ножкам стола либо тоненькими металлическими цепями, либо прочной и тонкой металлической проволокой. Маленькие отверстия в длинных и узких концах ИСЛ позволяли дирекции столовых и закусочных вести поштучный учёт всего количества ИСЛ, находящегося в обороте.

Более того, такие ИСЛ были строго и однозначно закреплены за каждым (индивидуальным) посадочным местом, что позволяет производить индивидуализированные наблюдения за едоками, вести персонифицированный учет и контроль.

Автор затрудняется перечислить даже значимые, основные способы использования ИСЛ, т. к. сама проблема носит закрытый, секретный характер. Ведь если об этом не ведется и ранее также не велось каких-либо открытых дискуссий, то однозначно, пока преждевременно подключать к изучению и исследованию данной проблемы все без исключения слои населения.

До принципиального решения вопроса представляется провести оценочное исследование сложившейся практики не только в России, но и за рубежом, а также выявить потенциальные возможности, пределы модернизации ИСЛ в условиях переходного периода в России.

Несомненно, новая экономическая политика России требует осознания важности данной проблемы и скорейшего нахождения внутренних и внешних ресурсов при мобилизации всего научного и промышленного потенциала страны для кардинального изменения полулегального и нелегального использования ИСЛ.

Представляется целесообразным выделить несколько направлений использования и применения ИСЛ различными государственными, коммерческими и некоммерческими организациями в мирное, военное время и в условиях чрезвычайных ситуаций.

Более того, на весь период проведения всесторонних комплексных исследований следует ограничить всевозможные свободы специалистов, ограничить, а возможно и сократить до минимума, поездки заграницу, другие контакты с иностранными гражданами и организациями.

В связи с тем, что случаи использования ИСЛ в быту и на службе стали неузаконенной нормой поведения сотрудников ФСНП РФ, представляется необходимым выйти с законодательной инициативой в Государственную Думу России о незамедлительном и безотлагательном принятии Федерального закона о правовой регламентации использования ИСЛ. До принятия и вступления в действие соответствующего нормативного акта следует внести соответствующие коррективы и дополнения в положение о службе в органах налоговой полиции России, а также в аналогичные документы других силовых министерств и ведомств страны. Одновременно на конверсионных предприятиях следует разместить государственный заказ производства многофункциональных ИСЛ по аналогии многофункциональных складных ножей. Думается, что экономисты должны дать свои рекомендации и расчеты по моделированию развития целого блока производственных отношений в предверии развертывания широкомаштабного производства ИСЛ 21 века.

Именно массовое новое производство ИСЛ будет знаменовать победу человеческого гения над сермяжной бытовухой на рубеже второго и третьего тысячелетий новой эры.

Проблема комплексного исследования правового регулирования и механизма практического использования в быту и на службе ИСЛ должна решаться вкупе с детальными и всесторонними исследованиями сходных по внешним признакам и абсолютно различным по содержанию проблем. К ним следует отнести проблемы ИЧЛ[28], ИДЛ[29], ИВО, ИВД[30], ИНК[31], ИНС[32]. Данные проблемы неразрывно связаны и могут быть успешно решены только после историко-теоретического, комплексно-полисистемного совместного исследования.

И всё-таки есть на свете правда?!

– Соломон Абрамович!

Проснитесь!

Вы обосрались!

– А я не сплю!

Анекдот от И. Раскина

Забегая вперед и одновременно оправдываясь за непредвиденные и ставшие столь частыми лирическими отступлениями от главной сюжетной линии, я вынужден заметить, что у Монзикова, после принятия им на грудь спиртного в больших количествах, стали всё чаще и чаще возникать галлюцинации, видения. Не описывать их я не могу, но и описывать их – это значит снова и снова уходить от главного.

Как, например, можно пропустить замечательный адвокатский сон? Что, разве часто в своих произведениях авторы описывают галлюцинации героев? А ведь многие сны, как известно, являются вещими!?

Не хочется мне придерживаться каких-либо канонов и испытанных литературных приёмов. Я и так уже многим пожертвовал. Именно по настоянию Петровича я перестал рисовать на полях. Я перестал давать эпиграфы к своим главам. Я перестал заботиться об имидже Александра Васильевича, показывая всю его подноготную, не утаивая чёрных пятен его судьбы.

Кстати, а знаешь ли ты, дорогой мой читатель, что сейчас тебе предстоит познакомиться с очередным шедевром, по части видений, Александра Васильевича Монзикова?

Это – не байка!

Also the roar of the cosmodrome dreams me not,

This not terrestrial beauty!

And the grass, a grass at a house dreams me

And this fine country!

Именно эти строки легли в основу одной из самых известнейших песен Юрия Антонова!

На премьере «Севильского цирюльника», во втором акте, с первого ряда неожиданно поднялся мужчина средних лет, в жеваной, довольно потертой джинсовой куртке, в сильно мятых и в каких-то странных пятнах, слегка рваных брюках и, призывая всех ко вниманию, прервал арию Дона Базилио, показав ему руками крест. Закругляемся, мол. Затем похлопал по плечу дирижера, который не видел знаков мужчины и некоторое время продолжал дирижировать без музыки. Когда все замолкли, превратившись во внимание, мужчина сделал сообщение голосом диктора Кириллова:

– Господа! Я прошу прощения! Я понимаю всю неуместность моей просьбы, но обстоятельства вынуждают меня, тем не менее, обратиться к вам. Другого выхода у меня нет. Дело…

– Короче! – раздался голос с галерки.

– Дело в том, что меня сегодня с утра что-то пучит. Видимо, съел дерьмовую шаверму. В связи с этим, не позволите ли вы мне выпустить потихоньку газы, во избежание взаимных подозрений и недоразумений!

Воцарилось неловкое молчание. Дон Базилио нервно ходил взад-вперед по сцене, сложив руки на груди, путаясь в рясе. Дирижер листал партитуру, пользуясь выдавшейся минуткой для ее изучения.

– Пусть пукнет! – раздался все тот же голос с галерки.

– Ага! – возразили ему снизу. – Ты там, на галерке, а мы тут нюхай?!

– А кто тебя просил брать такие дорогие билеты? – хохотнули сверху.

– Ага! – поддержали его с бельэтажа. – Сидит, как барин, как «новый русский», в партере, и еще не пукни при нем! Пукай, земляк! Не таись! Коль прижало! Пукай громче!

– Между прочим, здесь театр, а не сортир, – вдруг подал голос Дон Базилио. – И если он пукнет, я вообще уйду!

– Подумаешь, какие мы нежные! – возмутился какой-то женский голос. – Тебя, между прочим, никто и не спрашивает! Ты за это деньги получаешь!

– Может, он еще и какать захочет!!! А я ему тут пой! – не успокаивался Дон Базилио.

– Ну, зачем вы так… – Монзиков смутился. – Что ж я, вообще, что ли, совесть потерял. Мне бы только тихо пукнуть. Да! Запах будет! Я знаю. Все друг на друга коситься будут. Кстати, на вас – больше всего, – обратился он к Дону Базилио. – Потому что вы поете, следовательно, напрягаетесь больше, чем кто-либо из нас! Я, может, спасаю Ваши честь и достоинство. А вы – корячитесь!

– А что, выйти нельзя? – поинтересовался какой-то шибздик, видимо из ФСБ.

– Ага… Я выйду, туда-сюда, мешая всем… Да мне несколько раз надо будет вот так выходить…

– Мужик! Да ты бы давно уже перданул, что ли! Дай оперу дослушать, блин пердлявый! – возмутились в бельэтаже.

– А я уже перданул! – весело сообщил адвокат Монзиков и сделал отмашку Дону Базилио. Мол: «Пой дальше!» Все облегченно вздохнули, кроме первого ряда.

Монзиков быстро вскочил. Рядом неистово храпел Гога. Были слышны голоса Виктора Ефимовича и Николая. Готовился очередной перекусон.

Монзиков нашел маленькое зеркало, взглянул в него и ужаснулся. На него смотрело чудище с взъерошенными волосами, трехдневной щетиной и дрожащей нижней челюстью. Да, такого он ещё не видел.

На правой щеке пропечатался след от вилки, на которой заснул один из лучших адвокатов города.

Когда Монзиков вышел к Хитрачёву, то Виктор Ефимович закашлялся. Перед ним стоял в одних семейных трусах его «спаситель». Однако поза и первое впечатление от проснувшегося после грандиознейшей коллективной попойки Монзикова весьма впечатляли.

Я не стану описывать выхода Гоги из баньки, где его сразил мертвецкий сон, однако замечу, что девицы, которых привёз Николай, издали такой вопль, от которого у всех заложило уши. Более того, мгновенно вскочив, они убежали в лес, в чём мать родила и больше их никто не видел.

Александр Васильевич никак не мог понять, что же ему снилось? Какой-то театр, какие-то актёры? Он чётко знал, что в театре он был за всю свою сознательную жизнь только раз. Было это совсем недавно, лет 15 тому назад, когда на гастроли приезжал какой-то театр юного зрителя. Сейчас уже и не вспомнить, как назывался спектакль, но то, что это была не опера или балет, Монзиков знал точно.

После второй рюмки Александру Васильевичу пришла идея позвонить по радиотелефону себе домой. От дочки он узнал об Арсене.

Развязка

Честно говоря, мне уже порядком надоело рассказывать о Монзикове, с которым мы поссорились три дня тому назад из-за бутылки водки. Этот жлоб вдруг решил, что я ему должен выкатить по случаю выигранных дел в суде. Наглец! Велико искусство – дал на лапу прокурору, судье и выиграл процесс. Тем более что сейчас всё продаётся и всё покупается.

Когда Монзиков отмазал от тюрьмы Хитрачёва, я крякнул. Взятка была по 10 тыс. долларов судье и прокурору, а 1000 баксов он дал секретарю, которая изъяла кое-что из материалов дела.

Но когда Арсен Автандилович Цуладзе был оправдан по всем 24 эпизодам (!), мне стало не по себе. Хотя чему тут удивляться. Десятки миллионов россиян работают «за бесплатно». Избирают депутатами людей, которые, извините, ни уха, ни рыла! Ой! Кажется, опять меня понесло, надо заканчивать эту тему.

Заборчик

Бедность порождает жадность.

Глупость, помноженная на жадность – характерная черта малоимущих россиян…

Из наблюдений Петровича.

В советские времена стало развиваться дачное движение[33]. Если до революции 17-ого года дачами пользовались лишь состоятельные граждане Российской Империи, то после 17-ого года дачи стали уделом рабочих и крестьян. Творческая интеллигенция вначале снимала, а затем и сама стала строиться на 6 сотках земли, непригодной для земледелия. Стали вырастать, как грибы после летнего дождя, убогие домики, достойные сказочных карликовых героев. Органы партийного и народного контроля вместе с общественностью зорко следили за тем, чтобы дома были не более 6×6 м, а в высоту – не более пяти метров, включая конек крыши. Вот и стали появляться на свет уродцы, построенные из всякого дерьма и подсобного материала, облагороженные советским талантом, изобретательностью и трудолюбием. А работники БХСС ходили с рулеткой по дачным участкам, на хозяев которых поступил сигнал от соседей, сослуживцев, доброжелателей.

В советские времена ходил такой анекдот, герой которого жил не по средствам, поскольку слишком часто ел жареный лук. По сигналу соседей бедолагу загребли на 5 лет.

Во времена Горбачёвской перестройки при всеобщей вседозволенности, а не только для партийной элиты, садоводы и огородники новой формации стали строить настоящие мини-замки на своих шести сотках земли. За каких-то 10-15 лет по всей стране выросли миниатюрные дачки-дворцы на зависть всем тем, кто построился чуть ранее и с учётом партийно-хозяйственных требований, лежавших в основе деятельности БХСС и других монстров советского периода. Новые русские стали скупать соседние участки, покупать целыми гектарами землю вдоль рек, озёр. Процесс пошел! Спасибо большое Горбачёву и Ельцину за то, что стало возможно не скрывать свои богатства и народное достояние превращать в частную собственность, охраняемую государством!

Ведомственные садоводства, которых в крупных городах наплодилось нимало, стали «заселяться» посторонними членами, скупавшими у нерадивых владельцев участки бесхозной земли. Повсеместно стало наблюдаться вырождение подведомственности и становление капиталистической частной собственности. И, наверное, это – хорошо. Но злоупотреблений и нарушений Закона при этом меньше не стало. Напротив, резко пошла вверх кривая краж, грабежей, поджогов, взяток и самоуправств. Почему? А вот в этой главе будет описана типичная ситуация, которая приключилась в одном из милицейских садоводств России.

Дорогой читатель! Представь себе большую область или край, где много озер, рек, где в лесах водится зверь и где грибов и ягод столько, что хватит практически всем, кто их собирает или даже покупает. Это может быть и Дальний Восток, и Приморье, и Карелия, и Московская область… Разве это важно? Важно другое, что всё это оказалось связано с Александром Васильевичем Монзиковым, к которому обратился его бывший сослуживец-гаишник.

В 1989 году образовалось садоводческое товарищество «Доброта», расположенное в 100 метрах от живописнейшего глубоководного озера «Доброе», славящееся и по сей день своей чистой водой и обилием рыбы, раков и прекрасными песчаными пляжами, размером в 10-15 метров вдоль самого берега. Озеро расположено на высоте 21 м над уровнем Мирового океана, а само садоводство – на 400 участков – на высоте 42 м над уровнем того же Мирового океана. Красота – неописуемая. Сосны, берёзы, лиственницы… Птички повсюду летают и поют, воздух… Воздух такой, что после двухдневного отдыха на даче всю неделю в городе мучаешься от выхлопных газов и шума, от которого не спрятаться и не скрыться даже за дорогими стеклопакетами.

В 1990 г. простой капитан милиции, гаишник Захаров Алексей Дмитриевич со своим отцом – Дмитрием Матвеевичем – построили на своих 18 сотках земли кирпичный домик в три этажа, 9×9. Сын финансировал, а отец с матерью строили с расчетом на то, что будут впоследствии там вместе жить. Шли годы. Садоводы строились, дома росли и преображались. Кто-то покупал стройматериалы, кто-то их выменивал на водку, используя своё служебное положение и дефицит «белой радости», которую несколько лет отпускали только по талонам, по бутылке в одни руки, а кто-то откровенно воровал. Тогда, после развала СССР воровали все, кто мог хоть что-нибудь украсть. Слова величайшего и гениальнейшего сатирика А.И. Райкина «Кто что охраняет, тот то и имеет» оказались пророческими. Алексей Дмитриевич в начале 90-ых годов по собственному желанию ушёл из ГАИ с повышением в Главк, но связи с родным ведомством не разорвал. На дороге инспекторы ГАИ по-прежнему его приветствовали, отдавали честь и даже слегка кланялись, но никто и никогда не наказывал заслуженного мастера спорта СССР по авторалли, трёхкратного серебряного призёра чемпионатов СССР, агрессивного авто-хулигана с милицейскими корочками в кармане. Сам Алексей Дмитриевич уже в те годы резко выделялся среди гаишного братства, в котором он отслужил 5 лет. Три года он отстоял на дороге, занимаясь административной практикой, а два последующих года он писал аналитические справки, доклады руководству ГАИ, проверял деятельность всех подразделений… и учился. Имея при поступлении в органы высшее техническое образование, для какой-то балды, он вдруг экстерном, всего за два года, с красным дипломом закончил экономический факультет, а спустя 4 года – юридический факультет госуниверситета. В год окончания юрфака взял и защитил кандидатскую диссертацию, а спустя шесть лет – докторскую. Но и этого ему показалось мало. Защитив ещё докторскую по экономике, стал профессором, академиком… А полковником он стал в свои неполные 40 лет. Во, как! Об Алексее Дмитриевиче можно много рассказывать, но сейчас главное понять, как он жил в садоводстве, где все гаишники, окружавшие его с самого начала строительства, видели его рост, масштабы и перспективы. Именно всеобщая неприязнь и элементарная зависть к уверенному в себе Алексею Дмитриевичу Захарову подтолкнули его отца, ныне покойного, к приватизации участков и установке забора вокруг 18 соток земли, что было успешно сделано ещё в 1993 г. В те времена заборы ставили в садоводствах прозрачные. В землю врывались деревянные столбы, к которым крепилась металлическая сетка. Получалось просто – забор стоит, всё видно, но не пройти.

В 1997 г. на 71-ом году жизни скончался Дмитрий Матвеевич Захаров, прекрасной души человек. Его, в отличие от младшего сына Алексея, все уважали и любили. Он был порядочным и добрым, мудрым и справедливым, общительным и трудолюбивым. Да, его сын, который всё время делал карьеру, отличался от своего отца. Алексей Дмитриевич был временами излишне резок и прямолинеен. Он никому не грубил, не вредничал, не воровал как другие, но и не давал никому спуска. Короче, это был большой, сильный мужчина, готовый сразиться с любым за правое дело. Его уверенность базировалась на добротном университетском образовании и высочайшем профессионализме экономиста, юриста, технаря и управленца. Александр Васильевич хорошо знал своего бывшего сослуживца, к которому особой симпатии не питал, поскольку тот сильно контрастировал не только с ним, но и с другими, с кем оба общались.

В 2004 г. садовод Блященко, построивший неподалёку от Захаровых странный по материалу и форме дом, купил для своего старшего сына Николая у соседей Захарова участок, где Блященко стали строить баню. Купля-продажа нового участка Блященко была осуществлена с грубейшим нарушением Закона. Для того, чтобы в казну государства не платить лишних денег, председатель садоводческого товарищества «Доброта» капитан ГАИ Петров Александр Николаевич взял да и просто переписал садоводческую книжку со старого владельца – прокурора Пидорчука С.К. – на нового – Блященко Николая, сына 50-летнего капитана ГАИ Блященко-отца. Никаких кадастровых съёмок, никаких свидетельств о праве собственности на землю ни у Блященко, ни у их предшественника Семёна Кирилловича не было и в помине. Младший брат Петя, такой же, как и старший, выпускник Лесотехнической академии помогал брату Коле строить баньку. В семье из 6 человек, где были ещё родители матери – Ирины Блященко, работал только отец – капитан милиции, разъезжавший по городу на патрульной машине в ночном экипаже. Лишних денег в семье не было, поэтому довольствовались лишь тремя машинами иностранного производства. Старший сын Коля ездил на трёхлетке БМВ и мечтал о новой, более престижной. Одевалась семья скромно. В основном это были милицейские шмотки, которые успешно носили мать, дети, дедушка и бабушка. Во что был одет сам кормилец – никто не знает, поскольку он зарабатывал копейку для всей семьи и естественно на службе он был в форме гаишного капитана милиции[34]. Ирина, мать прекрасных сыновей с красивыми, статными фигурами, дипломами о высшем образовании, уклонистами от службы в Армии, постоянно чем-то была занята. То она на раздолбанном велосипеде ехала за какой-нибудь фигнёй в поселковый магазин, экономя при этом копейки и рубли, то она шла в гости к тоже неработающей жене председателя, то дефилировала в своих милицейских обносках по садоводству, снимая информацию о каждом и обо всём. Семейка была со странностями. Взять хотя бы то, как загорали и купались сыновья Блященко. Придя на маленький пляж, где отдыхали садоводы, молодые люди обнажались до трусов, обычных трусиков, которые носят дети и подростки, но которые всегда выбрасывают, если их проела моль или они износились от времени. Так вот, эти самые трусики молодые люди умело засовывали себе в промежность так, чтобы ягодицы и лобковая кость обнажались до неприличия. Их дед, глубокий старец, которому было уже за 90, делал тоже самое. Да-да! А мать, Ирина, наивно полагала, что купаться в озере можно не только в купальнике, но и в обычных женских трусиках и женском бюстгальтере. Большинство садоводов отворачивались в сторону, чтобы не раздражаться и не смотреть дикие выходки Блященко, а вот Алексей Дмитриевич не мог терпеть подобного безобразия и всякий раз в грубой форме стыдил бескультурную молодежь. Сыновья Блященко не пили, не курили и не читали книг. Оба были неразговорчивы. С девушками они не общались, а со сверстниками на даче любили поиграть в футбол или волейбол, поскольку ничего другого они толком не умели и не хотели.

Может на первый взгляд показаться, что Блященко вели себя так, словно они были изгоями общества?! Ничего подобного. Просто это были люди со странностями, на которые многие старались не обращать внимания.

В один прекрасный день мать и сыновья заметили то, как строится их сосед, который за два месяца поставил баньку в 21 венец высотой, 6×6, из бруса, летний туалет 2×2×2,75 (в высоту) с водопроводом (!), городскую канализацию и водопровод в доме… А ещё сосед говорил, что планирует для младшего сына построить теннисный корт, но пока у него нет денег на столь масштабный проект. Алексей Дмитриевич как-то раз на озере обмолвился о планах поставить новый забор, ворота, а Блященко восприняли эту информацию иначе. Они вдруг решили уточнить границы не только своего участка, но и шустрого соседа, который их всё время раздражал своей активностью и планами на будущее. Однажды вечером, когда ещё никто не спал, троица нагрянула в дом к Захарову. На подмогу семейка вызвали председателя, как мирового арбитра, и все начали мерить участки. И что же оказалось? Участок Захарова, примыкавший к новому участку Блященко Коли, был много больше того, где строилась банька Коли и Пети. Правда, Алексей Дмитриевич постарался, как мог, успокоить своих соседей, высказав такие простые, на первый взгляд, но трудные для понимания доводы.

– Участки мои приватизированы ещё в 1993 г., т. е. у меня имеется свидетельство на право собственности, где зафиксированы размеры и границы участков, – спокойно объяснял Алексей Дмитриевич.

– А почему же тогда у нас не 30, а только 24,5 метра сторона? – недоумевала Ирина, которой всё время поддакивали сыновья.

– Видимо, так были нарезаны в 1989 г. участки, – высказал предположение Алексей Дмитриевич. – Вы, когда покупали в прошлом году участок, видели же границы, огороженные забором? А забор ставил ещё мой отец, когда оформил свидетельство на право собственности…, – но договорить Захаров не успел, поскольку мать Блященко стала истерично кричать, брызгать слюной и вести себя крайне безобразно.

Председатель для такой ситуации стоял пассивно, поскольку он сам оформлял сделку купли-продажи участка Блященко в обход закона. Да и жена его приятельствовала с Ириной, которые сильно недолюбливали Алексея Дмитриевича.

Если включить воображение, то можно представить себе четырех спорящих в полутьме людей, среди которых один – Алексей Дмитриевич – был самым спокойным и уверенным в своей правоте. Но это всё допустимо лишь с определенной натяжкой, т. к. его громкий баритон разносился по всему садоводству и многие садоводы в тот поздний летний вечер услышали ругань по земельному спору, имевшему ко многим самое непосредственное отношение.

К сожалению, закон на стороне тех собственников, которые первыми зарегистрировали в установленном законом порядке свое право собственности на землю. Действительно, участки были нарезаны неравномерно. По-разному они и осваивались. Одни садоводы устраивали долгострой, другие делали стройку века, но были и такие, которые ничего не делали, а ждали повышения цен на свои участки.

Так уж издавна повелось на Руси, что большинство граждан пытается уклониться от уплаты налогов. Налоги стараются не платить все, кто только может это сделать. Я не советую передёргивать данный тезис, поскольку каждый прекрасно понимает, что чувство социальной справедливости и гражданской ответственности в большинстве случаев не совпадают. И это я заметил лишь мягко, деликатно, чтобы никого не обидеть.

– Ладно, время уже позднее, пора спать! Я всё равно не буду переносить свой забор в угоду Вашим беспочвенным притязаниям, – сказал уставший от крика и беспочвенного спора Алексей Дмитриевич. – Мне чужого не надо, но и своего я не отдам, – были последние слова сердитого полковника.

– А ты нам документы покажи на свою землю, – не унималась Ирина.

– Документы в городе. На следующей неделе я обязательно их покажу, – пообещал Алексей Дмитриевич и пошел в дом спать, т. к. была уже полночь.

Председатель тоже отправился на покой. Его дом был в 100 метрах от дома Захарова. И только Блященко ещё долго не спали.

Прошла неделя и Алексей Дмитриевич сдержал своё обещание. В один из поздних вечеров в дверь позвонили. Это были Блященко – мать и сыновья. Они зашли в комнату к Алексею Дмитриевичу, где был разведен такой срач, такой бардак, что представить себе это очень и очень трудно. Последние дни Захаров что-то пилил, строгал. В доме и на улице ещё работали рабочие, и чтобы не потерять дорогой импортный инструмент, Алексей Дмитриевич всё складывал в своей спальне. Благо, спальня была 36 м^2, где стояли два больших дивана, два кресла, шкаф, сервант, большой письменный стол, три стула и огромный камин. На столе работал ноутбук, Алексей Дмитриевич заканчивал работу над очередной монографией, которая должна была выйти в Свет через пару месяцев. Повсюду на полу, на стульях, на диване, на его огромном столе лежали инструмент, гвозди, шурупы, гайки, болты, какие-то заготовки из металла и дерева, формочки из орголита и текстолита…

Рано утром Алексей Дмитриевич садился за компьютер, затем кормил престарелую мать и сына-подростка, когда тот изредка приезжал к отцу на дачу, а часов в 11 шел загорать и купаться на озеро. Без обеда там он плавал и загорал до ужина, после чего приходил в дом и начинал рукодельничать. Когда солнце заходило за горизонт, Алексей Дмитриевич шел в комнату матери, где стоял телевизор и смотрел час-два спортивные или научно-познавательные передачи. Он мог посмотреть и какой-нибудь боевик или комедию, а затем опять садился за компьютер. А рабочие делали свое дело, постоянно дергая Захарова и отвлекая от перечисленных выше дел.

Как-то вечером, когда в доме был младший сын, матери Алексея Дмитриевича стало плохо. Поднялась температура, силы стали покидать бедную старуху, глотавшую пачками таблетки от сердца, давления и других старческих болезней. И тогда на следующий день, в воскресенье, Алексей Дмитриевич с сыном и матерью уехали в город.

Тем временем, в понедельник, поздно вечером, когда стало очевидно, что Захаров не приедет, Блященко сломали Захарову забор и поставили свой, на металлические столбы они натянули двухметровую металлическую сетку. Захватив у Алексея Дмитриевича около сотки земли, а может быть и более, Блященко начали праздновать победу.

В среду в 11^00 вместе с бригадой мастеров, которые должны были установить на крыше дома новую телевизионную антенну и поднять повыше спутниковую тарелку, приехал Алексей Дмитриевич. Бригада быстро разгрузила инструмент и аппаратуру, и уже приступила к работе, когда неожиданно Алексей Дмитриевич увидел свой сломанный забор. Вначале он остолбенел. С полуоткрытым ртом, глотавшим с жадностью воздух, Захаров заметался вдоль своего нового летнего туалета, который теперь большей частью оказался на захваченной соседями территории. Блященко прихватили не только туалет, но и выгребную яму, четыре дорожные трехметровые бетонные плиты, пять кустов черной смородины. Блященко стояли рядом с Захаровым и нахально скалили свои зубы, радуясь новому обороту дел. Что делать? Бить морды сыновьям? Спиливать столбы? Война?

Нет, Захаров поступил иначе. С одним из рабочих он ещё раз перемерил границы своего участка. Убедившись в своей правоте, он поехал в районный центр подавать заявление в Берёзовское отделение милиции. Заявление принимать никто не хотел. Перспектива для милиционеров представлялась не радужной, весьма и весьма туманной. Таких жалоб на соседский произвол накопилось много и случай этот был не единичным в садоводческом товариществе «Доброта». Слишком многие теперь россияне, особенно милиционеры, стали жить не по закону, а по понятиям. Однако и здесь Захаров применил все свои знания, опыт и настойчивость. Он не только подал заявление, но и сумел попасть на прием к начальнику ГРОВД, который поначалу весьма прохладно встретил скандального полковника, жаловавшегося на бездельников в дежурной части, на милиционера, дежурившего у входа в ГРОВД и не владевшего никакой информацией.

На следующее утро мобильник Захарова известил о том, что звонит участковый инспектор Березовского отделения милиции, которому было поручено провести проверку всех фактов, изложенных на одной странице текста.

– Вам надо за мной заехать и отвезти меня к себе на дачу. Я там всё посмотрю и запротоколирую, а потом Вы меня отвезёте домой. Понятно? – властно спросила молодая женщина, представившаяся лейтенантом милиции Звонарёвой Ириной Алексеевной.

– Хорошо, хорошо. Я буду у Вас через час, – успокоил Алексей Дмитриевич, выбежавший на кухню в одних трусах. У него был разгар творческого процесса работы над монографией.

Сидя за компьютером, Алексей Дмитриевич создавал очередной научный фолиант, который обещал принести ему немного денег, столь нужные для продолжения строительства дома.

Быстро побрившись и умывшись в только что построенной ванной, Алексей Дмитриевич сел в машину и поехал в Берёзовку.

Лейтенант милиции Звонарёва Ирина Алексеевна оказалась простой, порядочной женщиной, перегруженной на работе так, что когда ехала в машине, чуть не уснула. Дорога была долгой, но быстрой. Минивэн Алексея Дмитриевича несся по шоссе с бешеной скоростью. За каких-то 30 мин. было пройдено 64 км пути. На даче было тихо и спокойно. Братья Блященко с матерью и её подругой – соседкой с «Прокурорского» участка[35], любовались новым заборчиком, когда вдруг увидели машину Захарова, где на переднем сиденье полусидела-полулежала женщина-милиционер.

Машина остановилась у дома Захарова, из неё вышли Алексей Дмитриевич и лейтенант Звонарёва. Увидев милиционера, у Блященко началась паника. Не прошло и минуты, как оба брата убежали на озеро. Они то и дело звонили на мобильник матери, воровато, с опаской наблюдавшей из-за кустов за действиями Захарова и привезенной им женщины – участковой из Берёзовки.

Минут 5-10 Захаров и Звонарёва ходили по участку, рассматривали новенький заборчик, о чем-то разговаривали, а затем вдруг куда-то ушли. Блященко, словно партизан, согнувшись в трипогибель, коротенькими перебежками, прячась за кустами и заборами соседей, отправилась за Захаровым и милиционером. А те просто искали понятых для осмотра места происшествия.

Был обычный четверг, лето заканчивалось, многие находились в городе, а те, которые ещё сидели на даче, были меньше всего расположены выступать в качестве свидетелей обычного садоводческого конфликта. Никто не хотел ссориться с соседями, у всех имелись неотложные дела. Даже один склочный старик, который всегда был затычкой в любом деле, и тот отказался помогать участковому инспектору, сославшись на свою занятость и некомпетентность в данном вопросе. Однако через 15 минут поиски увенчались успехом. Две женщины любезно согласились подписаться под протоколом осмотра места происшествия. Бабуля, которая ко всем относилась хорошо, даже к Алексею Дмитриевичу, с легкостью подписала протокол и отправилась на свой участок. Вторая понятая, как потом оказалось, подруга Блященко-матери, немного посопротивлявшись, в конце концов, подписала протокол. Ирина Блященко суетилась и немного паниковала. Когда Звонарёва стала рассказывать ей о том, что налицо уголовный состав, а юрист Захаров начал детализировать и сгущать краски, то Блященко, неожиданно для всех, послала на три буквы и Захарова, и Звонарёву, и всех соседей, вышедших на улицу из-за истеричных выкриков Ирины Блященко.

– Гражданочка, – покажите нам Ваш паспорт и документы на землю, – настойчиво требовала от Ирины Блященко участковый инспектор из Берёзовского отделения милиции.

– Ничего не дам! Отстаньте от меня! Если Вам надо, то вызывайте меня как положено, а нет, чтобы вот так вот! Будете ко мне приставать, я на Вас жалобу напишу и Вас уволят из Вашей милиции, а тебе я тоже что-нибудь сделаю, – сказала Ирина и погрозила кулаком прямо в лицо Алексею Дмитриевичу.

– Только не сделай мне лужи или кучки на моём участке, – с издёвкой сказал Захаров.

– Вы слышали? Слышали? Он меня оскорбил, – закричала Блященко и стала искать поддержку у милиционера и соседей.

– Никто Вас не оскорбляет, – миролюбиво заметила Звонарёва. – Вы нам лучше свой паспорт предъявите и документы на землю, – уже настойчиво потребовала Ирина Алексеевна.

– Опять ты ко мне пристаёшь? Опять, да? Вот ему я должна показывать, да? – закричала Блященко на Звонарёву и с кулаками шагнула в сторону Захарова.

– Стоять, дура! – крикнул Алексей Дмитриевич и принял боксёрскую стойку.

Блященко тут же отскочила назад и ещё громче начала ругаться и кричать.

– Вы видели, видели? – истерично кричала Блященко, обращая безумные взоры к соседям, взывая их на помощь с бандитами милиционером и Захаровым. – Они все заодно! Они хотят меня убить! Они меня оскорбляют! – не унималась разъярённая женщина.

– Ирина Алексеевна, пойдёмте отсюда, – предложил Захаров и вместе с понятыми отправился к своему дому.

Блященко попыталась было всех догнать, но Захаров ей строго запретил заходить на его участок.

– Не смей ходить по моей земле! Я тебе запрещаю сюда ступать! Тебе и твоим детям! Поняла? – решительно и властно погрозил пальцем разгневанный Алексей Дмитриевич.

– А что ты со мной сделаешь, если я зайду на твой участок? – не унималась Блященко. – Застрелишь?

– Из табельного оружия, – со смехом и явной издёвкой ответил Захаров.

– Люди, дорогие! Вы слышали? Они хотят меня убить! Они мне угрожают оружием! – кричала Блященко, но на участок Захарова заходить не стала.

– Зря Вы этой дуре такие слова сказали, – со смехом в голосе заметила Звонарёва. – Ещё чего доброго, она возьмёт да и напишет на Вас заявление. Вы же видите, что она всё воспринимает в штыки и на всё реагирует не адекватно.

– А чего же Вы у неё паспорт не посмотрели? – иронично заметил Захаров.

– Так Вы же видели, как она себя вела?! – с грустью и сожалением ответила Звонарёва.

– Ладно, пошли ко мне в дом, – миролюбиво пригласил Захаров расстроенную женщину.

– Зачем? – изумилась участковая.

– А бумаги писать Вы где будете? – с саркастической улыбкой на потном лице спросил Захаров.

– А, да, конечно, – несколько растерянно ответила Звонарёва.

– Заодно и перекусим, а то я даже позавтракать не успел, – с радостью заметил Захаров.

– О, нет, нет, нет! Только чаю попью, если можно? – деликатно ответила Ирина Алексеевна.

Уже на кухне оба слегка перекусили салатом Оливье – Звонарёва чуть-чуть, а Захаров – большую порцию, достойную такого крупного богатыря, весившего далеко за сотню. Обратно в Берёзовку ехали гораздо спокойнее. Захаров рассказывал интересные истории из свой преподавательской жизни, о том, как он путешествует по самым удалённым уголкам страны и зарубежья. Говорил он красочно и образно. Лейтенант была приятно удивлена, что Алексей Дмитриевич также как и она любит собак, что у него тоже есть щенок, и что по жизни он совсем не злой, а скорее даже наоборот.

– Алексей Дмитриевич, а если бы вдруг Ваши соседи поставили забор обратно, Вы бы их простили? – лукаво спросила Звонарёва, когда они почти приехали в отделение милиции.

– Легко, – был краткий ответ Захарова.

На следующий день ничего особенного у Алексея Дмитриевича не произошло. Он до обеда успел позавтракать, искупаться в холодной воде и вернуться в дом, где хотел посмотреть на работу сантехника, заканчивавшего монтаж сантехнического оборудования. В начале второго раздался звонок.

– Алексей Дмитриевич? – раздался в трубке знакомый женский голос.

– Да, я, – приятным баритоном ответил Захаров.

– Это Ирина Алексеевна Звонарёва, – несколько официально сообщил женский голос в трубке.

– Да, я узнал Вас, – спокойно ответил Захаров.

– Вам надо ко мне приехать, – Звонарёва пыталась подбирать нужные слова. Чувствовалось, что этот разговор ей был мало приятен. – Тут на Вас поступило заявление от гражданки Блященко Ирины Васисуалевны. Она и её соседи заявляют, что Вы ей угрожали убийством.

– Хорошо, я приеду к Вам. Я могу взять с собой свидетелей того, что угрозы были не с моей стороны, а, напротив, от неё? – спокойно поинтересовался Захаров.

– Да, конечно, – радостно ответила Звонарёва. – Приезжайте, я жду Вас.

Около получаса собиралась соседка Захарова, которая ещё вчера была понятой и которая видела все выходки Блященко. Она с лёгкостью согласилась. Дал согласие и сантехник-водопроводчик.

До Берёзовского отделения милиции троица долетела за полчаса. Всю дорогу болтали о ни о чём. Был обычный трёп, смешной и практически без темы. Захаров и сантехник в основном молчали и подавали лишь отдельные реплики, давая понять, что им всё интересно. А послушать было о чём. Была поведана история любви беременной тараканихи, к которой в гости пришли её родственники-тараканы. Боюсь, что пересказ этой леденящей кровь и одновременно смешной истории не получится, поскольку Монзиков, всякий раз, когда начинал свой рассказ, обрывал его в самом начале из-за жутких приступов гомерического смеха.

– Здравствуйте, Ирина Алексеевна, – сказал Захаров, входя в маленький кабинет участкового инспектора Берёзовского отделения милиции в сопровождении своих двух свидетелей.

– Здравствуйте, – приветствовали Звонарёва и председатель Петров, который привёз свою жену и подругу-скандалистку Блященко.

Все были в маленькой комнатёнке, где и присесть-то было негде. В кабинет неоднократно влетала, словно маленький ураган, начальница Звонарёвой, которая предлагала конфликт не раздувать и всё решить мирным путём.

Захаров был настроен миролюбиво даже после того, как ему показали «свежее» заявление от Блященко, требовавшей выплаты за моральный ущерб 500000 руб. в кратчайший срок и по Закону. К мировому соглашению Блященко была почти готова, но всё дело испортил сам Захаров.

– Ириша, – миролюбиво начал Алексей Дмитриевич. – Я готов забрать своё заявление, если ты переставишь обратно свой забор, напишешь мне бумагу о том, что границы установлены раз и навсегда и наш друг – председатель будет тому свидетелем, поставит свою подпись, печать и ты мне оплатишь транспортные расходы, связанные с мотанием туда-сюда и всё! Готова?

– А чего это я тебе должна платить? – возмутилась Блященко. – Я себя виноватой не считаю!

– Ты никак не хочешь понять, что ведь сейчас возбудят уголовное дело и его потом будет крайне трудно остановить! – Захаров начинал нервничать.

– Ну, вот ты и думай, как тебе теперь выкрутиться, – уверенно ответила Блященко.

– Ирина Васисуалевна, – с удивлением включилась в разговор Звонарёва, – это Вам должно быть интересно и важно, т. к. дело-то возбуждено будет против Вашего сына, а не против Захарова.

– Вот интересно?! Этот подонок меня хочет убить, а наказывать будут моего Колю? – Блященко с возмущением стала всматриваться в лица всех присутствовавших в кабинете.

Началась обычная перепалка. Первым из кабинета выскочил Захаров с женой председателя. Затем шум почти прекратился, но буквально через несколько секунд резко распахнулась дверь и из кабинета к выходу побежала Блященко. На середине небольшого коридора её догнала Звонарёва и завязалась небольшая потасовка. За несколько секунд лейтенант выхватила из рук Блященко какие-то листы и уже хотела было схватить Ирину Васисуалевну за руку, чтобы завести обратно в свой кабинет, но та вывернулась и выбежала на улицу.

– Что это было? – спросила у Захарова вышедшая на шум из своего соседнего кабинета строгая начальница.

– Не знаю, – ответил Захаров. – Спросите у Звонарёвой.

– Ирина, что за дела? – спросила начальница у раскрасневшейся и сильно запыхавшейся Звонарёвой.

– Эта сучка хотела выкрасть у меня со стола документы, – взволновано ответила Ирина Алексеевна. – Представляешь? Только я встала из-за стола и отошла к шкафу, чтобы ей, дуре такенной, показать Уголовный кодекс, как она схватила весь материал, засунула его себе под свитер и давай бежать…

– Что? – недоуменно воскликнула начальница. – Кража? В милиции? А свидетели есть?

– Да, есть, – ответила Звонарёва. – Вот все трое это видели, – и она показала на сидевших председателя, сантехника и соседку-понятую.

– Так, давай составляй на неё протокол, – дала ценное указание начальница. – Будем её привлекать за хулиганку по административному кодексу.

– А тут нет административного правонарушения, – вдруг вмешался в разговор Захаров. – Здесь статья 294 УК РФ, часть 2.

– Какая? – переспросила начальница.

– Воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования, – спокойно ответил Захаров.

– С чего это Вы решили? – неуверенно, с раздражением спросила начальница.

– Так ведь все признаки этого состава на лицо, – с нескрываемым удивлением теперь уже Захаров смотрел на начальницу. – Тут и выдумывать ничего не надо. Объект, субъект, объективная, субъективная стороны… Всё есть. И свидетелей преступления тоже достаточно. Да?

– А Вы то откуда это всё знаете? – с ещё большим раздражением спросила начальница.

– Так ведь я – доктор юридических наук, – с некоторой гордостью заметил Алексей Дмитриевич. – Профессор должен знать такие вещи. Впрочем, следователь, а уж тем более начальник, тоже должен это знать.

– А Вы мне не хамите, профессор. Я, всё-таки – майор милиции, и в уголовных делах понимаю побольше вашего, – начальница посмотрела на Захарова с чувством явного превосходства над ним, но тут же была сражена тут же последовавшей фразой.

– А я – полковник, и уже давно! – Захаров теперь не скрывал своей саркастической улыбки. Он протянул начальнице визитку, где скромно значились все его регалии учёного и начальника.

Возникла пауза почти на 15 секунд. Ни слова не говоря, начальница поджала губки и молча проследовала в свой кабинет, откуда вышла спустя 5 минут с Уголовным кодексом в руках.

– Вот, Ирина, посмотри внимательно на эту статью, – сказала начальница Звонарёвой, ещё рывшейся в своём Уголовном кодексе. – Посмотри, может быть найдёшь ещё какой-нибудь состав?

– А тут больше нет состава для Ирины Васисуалевны, – снова заметил Захаров. – Пока нет.

– Значит, возьмёшь показания со свидетелей и давай оформляй протоколом всё, как положено. Поняла? – дала ценные указания начальница, сделавшая вид, что не слышала и не видела умного профессора.

– Да, поняла. Всё так и сделаю, – заверила Звонарёва.

Начальница вышла из кабинета и направилась на второй этаж.

Свидетели, кроме председателя, охотно дали свои показания.

К концу рабочего дня вновь заведенное уголовное дело в отношении И.В. Блященко было готово. Но возбудить его теперь можно было только в понедельник, когда выйдет на службу начальник отделения милиции, подписывающий постановление о возбуждении уголовного дела. Теперь надо было только подождать пару дней.

Все были в шоке от выходки Блященко. Было одно уголовное дело по ст. ст. 330, ч.1 и 167, ч.1 УК РФ, а теперь появилось и второе. Ну и семейка!? Уголовники-родители, уголовники-дети…

То, что папашка тоже был не чист на руку, сомнений не было, как, впрочем, не было и доказательств его взяточничества на дороге. Не пойманный – не вор!

И вот когда против обоих сыновей и матери Блященко было возбуждено уголовное дело «на сцену вышел» адвокат Монзиков. Дело набирало стремительный оборот. Захаров документально доказал причиненный ему материальный ущерб. Показания многочисленных свидетелей подтверждали противоправность деяний семьи Блященко. Запахло жареным. Апломб и гонор сменились элементарной паникой. Жечь дом Захарова? Убивать гада, который теперь ломал судьбы всех Блященко? Надо было что-то делать?!

Монзиков предложил уголовникам Блященко за 1000 баксов всё уладить.

– Здорово, Дмитрич! – приветствовал Монзиков Захарова, которого якобы случайно встретил на его же даче. – Ну, как оно ничего? А?

– Привет! А ты как здесь? Стреляли? – пошутил Алексей Дмитриевич.

– А ты всё такой же!? Молодец! – похвалил Александр Васильевич своего бывшего сослуживца.

– Спасибо. А тебе от меня что надо? – вдруг спросил без всяких обиняков у Монзикова Захаров и внимательно посмотрел тому в глаза, которые бегали из стороны в сторону.

– Да нет…, – несколько растерялся Монзиков. – Я просто хотел узнать твоё мнение по поводу забора. Понимаешь мою мысль, а?

– А они тебя уже наняли? – поинтересовался Захаров.

– Ещё нет. А что? – спросил Монзиков и смачно сплюнул на землю.

– Ты тут не плюйся, красавец оперативный! Понял? – сурово заметил Захаров. – Если по делу пришел, то давай поговорим! А если просто так, то мне сейчас некогда.

– Слушай, Дмитрич, – миролюбиво начал Монзиков, – а давай я дело уголовное закрою и вас помирю. А?

– Давай, – сухо ответил Захаров.

– Тогда пошли к ним, а? Выпьем по рюмашечке, напишем мировую… – Монзиков говорил уверенно и не спеша. – Догнал, а?

– Саня, посмотри на меня повнимательнее, – и Захаров выпрямился во весь рост, а руки опустил по швам. – Скажи мне, я похож на идиота? А?

– Нет. А что? – удивился Монзиков.

– А у тебя зеркало с собой есть? – спросил Алексей Дмитриевич.

– Нет, а зачем? – Монзиков продолжал с недоумением смотреть на Захарова.

– А тебе показать в зеркале дегенерата? Или не надо? – уже с некоторым раздражением заметил Захаров. – Ты же ведь адвокат, да? И знаешь, или мог бы уже знать, как такие дела решаются, да?

– В смысле? – Монзиков напрягся в слух.

– Ты сколько зарядил с них за прекращение дела? А? – спросил полушёпотом Захаров.

– Это – профессиональная тайна, – важно ответил Монзиков.

– Так вот, Санечка, засунь свою профессиональную тайну к себе в жопу и катись ко всем чертям. Понял?

– Сто баксов, – быстро ответил Монзиков.

– Ты меня опять за мудака держишь? – с раздражением спросил Захаров.

– А, вспомнил, штука, – радостно выпалил Монзиков.

– Штука или три – это меня не волнует. Меня сейчас волнует совсем другое. Мы прекратим дело, а эти х…лёты опять начнут мне портить жизнь. Так или не так? – Захаров внимательно смотрел Монзикову в серо-голубые глаза. – В глаза мне смотри, рыжая морда…

– А что ты предлагаешь? – спустя несколько минут ответил огорченный прозорливостью Захарова Александр Васильевич.

– Пусть для начала эти выродки восстановят забор, выплатят мне 30000 рублей – это в счёт транспортных расходов, напишут бумагу о том, что не имеют никаких претензий ко мне по поводу границ участков, а там посмотрим.

– Слушай, а если у них таких бабок нет? – по-простому спросил Монзиков.

– А ты ещё не учёл, что надо будет дать денег в милиции и в суде, чтобы не было судимости у балбесов.

– А сколько? – спросил Монзиков.

– А столько, сколько попросят, – ответил Захаров. – Слушай, я сейчас собираюсь ужинать… Мы с тобой наметили стратегическую линию, да? Вот, возьми запиши мой телефон… Давай, до связи, – сказал Захаров и пошёл в дом.

– Слушай, подожди! Ты, это, не суетись… Я так думаю, тут надо всё хорошенько взвесить, понимаешь мою мысль, а? – Монзиков подхватил под руку Захарова и собрался, было, идти с ним в дом, но Алексей Дмитриевич остановился и быстро высвободился из объятий адвоката.

– Саня, ты меня знаешь?! Я слов на ветер не бросаю и обещания свои выполняю, – Захаров говорил спокойно, но громко. – Вор должен сидеть в тюрьме! А раскаявшийся преступник должен знать, на кого можно лаять, а на кого нет, с кем и как себя следует вести. Понял?

– Слушай, я всё понял, – Монзиков знал, что с Захаровым спорить бесполезно. – Ты мне лучше скажи, а как мы дело-то закроем?

– Саня! Ты на всю голову отмороженный или только на половину? – Захаров с жалостью посмотрел на адвоката. – Ты что-то часто стал тупого включать!?

– А, ты тоже смотрел Жмурки? – обрадовался Монзиков.

– Смотрел, смотрел. А сейчас я хочу посмотреть, как ты будешь уходить с моего участка, – сказал Захаров.

– Не понял? Ты что, меня прогоняешь? – удивился Монзиков.

– Не прогоняю, а провожаю! Догнал, а? Понимаешь мою мысль, а? – и Захаров так громко засмеялся после удачного, как ему показалось, копирования Монзикова, что находившийся на втором этаже дома его любимец Гриша – полугодовалый Лабрадор ретривер – даже залаял.

Через два дня забор был перенесен, но не на старое место, а на новое – между старым и предыдущим.

Монзиков нашёл Алексея Дмитриевича в городе. Он с радостью сообщил ему о том, что все условия Блященко выполнили и что они готовы начать платить ему деньги в качестве отступного.

– Саня, а тебе оплачивают Блященко транспортные расходы? – спросил Захаров.

– Да, а как же?! – с гордостью ответил Монзиков.

– А представительские расходы оплачивают? – поинтересовался Алексей Дмитриевич.

– Ну, конечно. Мне всё оплачивают, только чеки давай! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков был в прекрасном расположении духа.

– Ну, раз так, то давай мы с тобой прямо сейчас съездим ко мне на дачу, а? – предложил Захаров.

– Давай, Лёша, – ответил Монзиков.

– Алексей Дмитриевич, если ты не против, Саня?! – поправил Захаров.

– А, ну, да?! – растерянно промямлил адвокат.

– Только сначала мы заедем в ресторан. Ты меня ужином угостишь, а затем проедем через АЗС. Да? – спросил Захаров.

– А это зачем? – не понял Монзиков.

– А ты сам-то как думаешь, а? – ласково спросил Алексей Дмитриевич. – Догнал, а? – сказал Захаров и громко рассмеялся.

Александр Васильевич был в замешательстве. Обычно он вертел и крутил человеческими судьбами, а тут вдруг какой-то сраный доктор, профессор и ещё чего-то там, указывает ему, что надо делать. Сволочь! Но делать было нечего. Надо было соглашаться со всем, иначе сроки предварительного расследования вот-вот закончатся и дело уйдет в суд. И тогда прощай гонорар и прощай добрая репутация. Ведь Блященко всем начнёт трезвонить о том, что они заплатили кучу денег, а адвокат их взял, да и кинул.

– Ладно, давай, – вяло ответил Монзиков.

– Только сначала ты позвони Блященко, пусть они приедут на дачу, – посоветовал Захаров. – У меня большие сомнения на счет того, что они перенесли свой забор на старое место.

– Да ты не волнуйся! Они же сказали, что всё сделали как надо?! Значит всё там тип-топ. Понимаешь мою мысль, а? – попытался успокоить Захарова Александр Васильевич.

– Саня, а у тебя язык есть? – спросил Захаров. Монзиков утвердительно кивнул головой. – А у Блященко?

– Конечно, есть! А что? – недоумевал Монзиков.

– А то, что языком можно молоть всё, что угодно. Понял? – и Захаров дружески похлопал Монзикова по плечу.

– Так ты думаешь, что они – того? – спросил Александр Васильевич.

– Так мы едем или нет? – вопросом на вопрос ответил Захаров.

– Давай! – вяло ответил адвокат.

– Нет, Саня, это ты давай мне денег на солярку и на ресторан. Понял? – Захаров с улыбкой посмотрел на растерянного от такого развития событий адвоката.

– Да, Лёша, ты далеко пойдёшь! – несколько злобно процедил сквозь зубы Александр Васильевич.

– Не Лёша, а Алексей Дмитриевич! Это – раз! Во-вторых, не пойдёшь, а поедете! И, в-третьих, я не слышу радости в твоём голосе за бывшего сослуживца и предстоящих финансовых премий?! – Захаров смотрел на Монзикова с ироничной улыбкой.

Уже поздним вечером Монзиков и Захаров приехали на дачу. Алексей Дмитриевич открыл дом, вынес из него какие-то коробки, положил в машину и только затем взял большую рулетку.

– Пошли, Саня, – сказал Захаров Монзикову, который был расстроен тем, что Блященко его обманули.

– Будем мерить? – спросил Монзиков.

– Будем, Саня, будем. А как же? – спокойно ответил Захаров.

Измерения во тьме показали, что Блященко по-прежнему захватывали часть земли Алексея Дмитриевича. Монзиков первый нарушил затянувшееся молчание.

– Ну, и что теперь будем делать? – спросил адвокат.

– Поедем обратно в город. Мне надо успеть вернуться до 0 часов, иначе в гараж не попаду, – ответил Захаров.

– Да нет, я о заборе спрашиваю, – уточнил Монзиков.

– А забор надо заново переставлять, только цена вопроса увеличилась сегодня как минимум в два раза. Да? – спросил Захаров и внимательно посмотрел на адвоката.

– Вот мудаки! Ведь я же им говорил, чтобы они х…ёй не занимались! – вдруг закричал Александр Васильевич. – Козлы сраные. Они думают, что с ними шутки шутят?!

– Саня, в тебе пропадает дар педагога, – съехидничал Захаров.

– Придурки! – только и выпалил в ответ расстроенный Монзиков.

Спустя три недели состоялся суд, на котором сыновья Блященко – Коля и Петя получили по два года лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима. К двум статьям им были добавлены ещё две – кража и клевета. Ирина Васисуалевна за свою выходку в Березовском отделении милиции была оштрафована на 100 МРОТ. Её судимость выразилась в штрафе. Отца Блященко уволили из ГАИ, поскольку его теперь близкие родственники стали уголовниками. Суд обязал семью Блященко возместить Захарову материальный ущерб в размере 118000 рублей и обязал немедленно снести забор, всё ещё находившийся к тому времени на захваченной ими территории.

Как дальше развивались события мне неизвестно. Говорят, что Захаров обратился в суд с новым исковым заявлением о сносе бани, незаконно возведенной вблизи его участка. Дело это ещё не рассматривалось, но все садоводы почему-то уверены в том, что баня будет снесена.

Председателя садоводства – капитана ГАИ Петрова Александра Николаевича – из милиции уволили. Точнее, он успел-таки уволиться по собственному желанию, т. к. им начала плотно заниматься Инспекция по личному составу УГАИ. А вскоре, на новом отчётно-перевыборном собрании был избран новый председатель садоводства. Говорят, что когда на собрании выступал Захаров, то в зале стояла гробовая тишина.

С Захаровым теперь все здороваются, но общаться с ним никто не хочет. Он живет по-прежнему в городе, на дачу ездит с семьёй. Участок свой он ещё полностью не огородил, но никто на него не заходит. Все боятся…

Часть третья

Любой дурак может задать умному сто вопросов, на которые даже гений не сможет найти какого-либо ответа. И если дурак будет при должности, то такие же дураки как и он сам будут его восхвалять, почитать и копировать! Да и плохих дорог на Руси ох как много!

Из жизненного опыта униженного и оскорбленного…

Со свиданьицем!

Прошло семь лет с того момента, как я закончил первую и вторую части романа века «Дела адвоката Монзикова». Эти годы пролетели так быстро, что и оглянуться не успел. А новостей и приколов всяких разных было со мной столько, что впору писать многотомник.

Тем временем в России шли перемены. Премьер-министры сменялись один за другим, пока не пришла «новая команда». Люди и в правительстве, и на местничковом уровне сменились, но жить от этого стало не легче. Вроде бы и нули на рублях пообрезали, да они опять стали клеиться один к другому. А народ как был опущенным, натянутым на ваучеры, так таковым и остался. Очень жаль пенсионеров и детей. Ни те, ни другие ничего в этой жизни не умеют и мало что понимают. Одни, то бишь пенсионеры, когда-то что-то умели, другие – дети – может быть, когда-нибудь что-то смогут.… Одних становится все больше и больше, а других – все меньше и меньше, не хотят родители нынче заводить детей.

Время бежит, за ним едва-едва поспеваешь. Все время надо приспосабливаться. Все время что-то придумывать…

Дети.… Еще вчера они ходили пешком под стол, а сегодня – такие фортели откалывают, что впору вешаться. Стыд-то, какой!

Я шел по улице и то и дело поглядывал на часы. Боялся опоздать к началу новостей по первому каналу. Вдруг сзади меня кто-то хлопнул по плечу. Я быстро обернулся и… передо мной стоял Монзиков Александр Васильевич.

– Здорово! А ты, я вижу, почти не изменился. Только полысел, да потолстел килограмм на 20.

– Зздравствуйте…, – промямлил я, не зная, что и сказать.

– А ты уже или только ещё? – И Монзиков залихватски подмигнул, по-детски пытаясь запрятать ухмылочку в свои рыжие усы.

– Простите, не понял!? Что вы имеете в виду?

– Ладно, ты – это, не умничай! Понимаешь мою мысль, а? – И Монзиков решительно взял меня под руку и повел в ближайшее кафе. – Есть дело. Я как раз хотел с тобой пообщаться, понимаешь мою мысль, а?

– Да мы же случайно с вами встретились?! – Я только-только стал приходить в себя от такого развития событий, но Монзиков не давал мне опомниться.

– Послушай! Есть тема! Понимаешь? Болван ты эдакий! – Монзиков почти силой затащил меня в кафе и усадил за столик с хлебными крошками и ещё свежими пивными пятнами, что находился в углу небольшого зала, в котором кроме нас никого и не было.

Не прошло и десяти секунд, как к нам подошел официант и Монзиков заказал пиво и чипсы.

– Слушай, ты еще ковыряешься в г. не или уже того? – В глазах у Монзикова блеснули веселые искорки. – Я в смысле того, что хорошо бы нам с тобой порубить капусту, понимаешь мою мысль, а?!

– Честно говоря, мне пора домой. Я ведь хотел сегодня…

Монзиков бесцеремонно оборвал меня на полуслове. И тут я, вдруг, сразу понял, что пока я не выпью с ним пиво, пока не выслушаю весь его бред, а какой – я так еще и не понял, я врядли смогу попасть к себе домой. Да, вечер у меня и ожидавших меня домочадцев, явно был сорван, а может быть и утро тоже.

– Ты, мерин беременный, слушай сюда! – Монзиков видимо до встречи уже где-то «остограмился», и может быть даже не один раз. – Я сейчас клевую тему надыбал – пишу за бабки диссеры. Понимаешь мою мысль, а?

По спине у меня пробежал озноб. Пиво, которое мы уже успели пригубить, вдруг стало проситься наружу. Поперхнувшись от такой новости, я вдруг заметил, что этот придурок говорит вполне серьезно. Памятуя его прихваты и манеры, я решил пока не выказывать своего отношения, а просто послушать.

– Сейчас до х. я развелось м….ов, готовых купить не только институтские дипломы, но и дипломы кандидатов, и даже докторов наук. К примеру, один корешок, денег у него нет, но он готов отработать услугами, которые дорогого стоят… – Пиво было явно лишним. Монзиков, видимо изрядно напившийся утром и в обед, силился допить третью кружку холодного чешского пива, которое я уже оплатил и которое с собой он не мог забрать. Громко чавкая, исступленно рыгая, то и дело, вытирая усы рукой, которая затем-то всё время падала на брючину, Монзиков успевал одновременно жевать и испускать не вполне членораздельные звуки.

– Ты пойми, ведь это же Клондайк! Бабки так и прут… – Монзиков опять вытер усы и затем высыпал из пакета остаток чипсов. Пожевав несколько секунд, он залпом допил остаток пива и начал свой рассказ.

Дело было летом, то-ли в июле, то-ли в августе, когда к адвокату Монзикову обратился мужчина с нестандартной просьбой – устроить сына в институт.

– Здравствуйте! Можно? – В дверях показалась Ирина, очередной секретарь Председателя коллегии адвокатов. – Александр Васильевич! К Вам гражданин, по рекомендации, от Олега Андреевича… – Ирина многозначительно посмотрела на Монзикова.

– А, здорово! Давай его сюда. – Монзиков, как ни в чем ни бывало, оторвался от бумаги и взглянул изподлобья на стоявшего в дверях мужчину средних лет, прилично одетого, без каких-либо изысков, но со вкусом, с очень солидным «дипломатом».

– Здравствуйте, Александр Васильевич! Я от Олега Андреевича. Он сказал, что Вы мне сможете помочь в одном непростом для меня деле…

– У нас все дела непростые! Мы за простые дела не беремся, ХА-ХА! – и Монзиков игриво подмигнул посетителю.

– Да, конечно, но, видите ли, я имею в виду… – посетитель не успел закончить фразу, т. к. Монзиков его самым бесцеремоннейшим образом оборвал.

– Ближе к телу! ХА-ХА, как говорил Гиви де Мопасанадзе, ХА-ХА! – Монзиков встал из-за стола и, сделав пару шагов навстречу, протянул для рукопожатия свою волосатую руку. Когда посетитель ответно протянул открытую ладонь, Монзиков указал правой рукой гостю на диван и, засунув руку в правый карман брюк сел на край кожаного, видавшего виды, дивана.

– Меня зовут Александр Евгеньевич, Соколов. – Посетитель был явно не в себе. Он нервничал, но, будучи от природы весьма застенчивым, он, можно сказать, сильно растерялся, увидев достаточно странного адвоката, напоминавшего скорее торговца мелко розничного товара или деревенского бульдозериста, приехавшего в город на праздники, но только не адвоката.

– Ладно, Евгеньич, давай рассказывай, что там у тебя? – и Монзиков обратился в слух. Лицо его вдруг сделалось серьезным, в глазах замелькали искорки.

– Видите-ли, Александр Васильевич, мой сын завалил экзамены в институт и теперь его либо заберут в армию, либо улица его сделает отбросом общества. – Соколов тяжело вздохнул и только он собрался продолжить свою невеселую историю, как зазвонил телефон и Монзиков отработанным движением достал из нагрудного кармана пиджака небольшого размера мобильный телефон и начал кого-то воспитывать по телефону.

– Ты все сделал правильно, только надо было дать ей не 300, а 3000 баксов. Понимаешь мою мысль? Тогда бы она у тебя взяла бы, ну ты понял меня?! А так только ты ее, ХА-ХА! Да! Ну, точно! – Монзиков все время подпрыгивал на боковой спинке дивана и делал какие-то круговые движения в воздухе левой рукой. Затем адвокат неожиданно достал из левого бокового кармана пиджака шариковую ручку и ловко ковырнул стержнем в своем левом ухе. На конце ручки красовался солидных размеров камок ушной серы, которую Монзиков незамедлительно показал своему потенциальному клиенту. – Ладно. Делай так: Петрухе дай 50 баксов, или нет, дай ему 25 баксов, а Васильевичу отстегни пятихатку! Понимаешь мою мысль? И тогда всё будет тип-топ! Да, чуть не забыл, ты меня сейчас опустил на пару баксов, ХА-ХА! Так что, с тебя за звонок – червончик! Понимаешь мою мысль, а? – и Монзиков небрежно убрал обратно в карман свою трубку.

– Александр Васильевич! Я хочу Вас попросить об одной услуге, которая может…

– Да я уже все понял! Куда надо-то воткнуть твоего…? На юрфак, что-ли?

– Не совсем. Сережа поступал на филологический факультет. – Александр Евгеньевич уже начал сожалеть, что завел этот разговор, и что он впустую тратил время на такого адвоката.

– А почему ты не хочешь его сделать юристом? – Монзиков удивленно посмотрел на Соколова и добавил, – Ведь юрист – он и в Африке юрист! Понимаешь мою мысль, а?

– Видители, мы с женой как-то об этом не думали…

– А вот Вы и подумайте! Ведь у меня там все схвачено. И потом, когда закончит юрфак, его можно будет устроить хоть куда. Да хоть даже к нам, или в ментовку пойдет, или в прокуратуру, или даже в налоговую. А там – мама не горюй! Понимаешь мою мысль, а? Догнал?

– А можно я посоветуюсь с женой? Ведь, действительно, у меня других вариантов помочь сыну нет, а решать-то надо, иначе армия или улица… Кому охота сына в Чечню на бойню отправлять?

– А ты, я вижу – не дурак, понимаешь что к чему! Нет, думай быстрее, а то за тебя придумают другие и будешь ты сидеть в г. не! Точно? – и Монзиков залихватски погладил свои пшеничные усы.

Соколов после короткой паузы вдруг спросил: «А сколько это будет стоить?»

– Ты не бойся, это того стоит. Ведь сын же тебе не безразличен, да? А пару штук баксов ты, я думаю, легко найдешь?! – Монзиков так уверенно выпалил целую тираду, что все сомнения у Александра Евгеньевича мигом исчезли.

– Две тысячи долларов? – переспросил Соколов.

– Две тысячи, а ты как думал?! – Монзиков вдруг почему-то представил, что клиент с ним будет расплачиваться однодолларовыми купюрами. При этом он даже вздрогнул. – Да, чуть не забыл, а ты кем работаешь, а?

– Я работаю старшим технологом на заводе «Алмаз», знаете такой?

– Завода такого не знаю, хотя алмазы в руках и держал, ХА-ХА! – удачно, как ему самому показалось, сострил Монзиков.

– Наш завод… – Монзиков опять перебил своего собеседника, который, по всей видимости, собирался просветить адвоката по части ситуации на своём заводе.

– Короче, если завтра будут бабки, то считай, уже завтра твой Серега будет скобентом, ХА-ХА! Понимаешь мою мысль, а?

– А не дороговато ли две тысячи, когда на коммерческое отделение стоит официально поступить 1600 долларов за два семестра? Да диплом кандидата наук можно купить за три тысячи долларов.

– Слушай! Я чего-то не пойму? Ты ко мне пришел или я к тебе? Чей сын поступает? Твой или мой? Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков начинал заводиться.

– Да, Вы правильно говорите… – Монзиков опять бесцеремонно перебил Соколова и уже с серьезным видом сел за стол.

– Если все так просто, то зачем же ты сюда пришел, папаша? А насчет кандидатских дипломов можно подумать! У меня есть пару мыслей, как можно нам с тобой срубить по-легкому пару штучек.

Заодно и тебе отколется, может быть, потом. Шучу! – и Монзиков начал смеяться.

– А какова вероятность, что наш Сережа будет учиться на юрфаке и что его зачислят в студенты? – Александр Евгеньевич решил поставить все точки над «и».

– А вероятность такая, что о ней даже не стоит и беспокоиться. Ты когда на юг ездишь, то какая вероятность, что ты там загоришь? Понимаешь мою мысль, а?

– Да как же можно сравнивать отдых на юге с поступлением в университет? – Соколов опять начинал нервничать.

– Слушай, вроде бы взрослый мужик, а не знаешь, что сейчас все решают только деньги. Деньги в кассу, культурку в массы! Догнал? А?

– А с Сергеем Вы хотите пообщаться?

– Я бы лучше пообщался с Франклином, ХА-ХА!

– Когда можно будет Вам позвонить, чтобы договориться о встрече на завтра?

– А мы сейчас договоримся! Для начала подпишем договор на сотрудничество, заплатим в кассу, скажем 1000 рублей, понимаешь мою мысль, а? А завтра ты подъедешь к юрфаку к 11^00. Там я скажу, кому – чего и сколько. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков откинулся на спинку кресла, давая клиенту понять, что схема для адвоката не представляет хлопот, и что время аудиенции подошло к концу. Пора переходить к делу, т. е. к составлению договора об оказании юридической помощи.

Читатель может верить, а, может и нет, да только через два дня Соколов-младший стал студентом бюджетного отделения юридического факультета госуниверситета.

Александр Евгеньевич познакомил Монзикова с некто Саловым, председателем диссертационного совета, который, как говорят блатные, за долю малую клепал кандидатов и докторов наук. Процесс подготовки научных кадров был поставлен на конвейер. Оставалось лишь удивляться, почему Монзиков, прожженный во всех мирских делах, ранее не знал ничего о системе взращивания ученых и о том, какой ценой достается тот или иной диплом.

Виталий Пантелеевич Салов – доктор юридических наук, профессор, академик нескольких десятков академий, почетный, заслуженный сотрудник, работник и т. д. и т. п., был человеком весьма занятым. Наукой он давно уже не занимался, хотя и мог бы, да и должность его, в принципе, обязывала. У него была феноменальная память на всё, что было связано с передачей ему денег. Он старался брать с каждого, кто мог ему хоть что-нибудь дать. Предметом купли-продажи становились дипломы о высшем образовании, ученой степени, аттестаты, должности, командировки, звания…

Внешне это был весьма импозантный, грузный, с ярко выраженными признаками интеллекта мужчина, который вел весьма активный образ жизни. Он очень и очень любил комфорт. Он знал толк в хорошей еде, в классическом отдыхе. Например, двухнедельный круиз на супер лайнере вокруг Европы, или: перелет осенью в Израиль с посещением всех культовых мест. К сотовому телефону он относился внешне спокойно. То есть ему было все равно – звонить по обычному телефону или по сотовому. Но что ему было совсем не всё равно, так это его, разумеется, телефона, габариты, дизайн. По его мнению, солидный телефон должен был быть всегда подключенным, самым дорогим и вообще самым-самым.

Телефон, рюмка на застолье, пикантное место у красивой женщины, а лучше – девушки – должны быть маленькими, а вот, например, зарплата, машина, квартира – всегда должны быть большими.

Возможно, кто-то справедливо заметит, что декан юрфака выглядит иначе, что ректор университета – совсем другой. Правильно, это не о ваших руководителях написаны строки романа. Не им посвящены интереснейшие места предшествовавшего повествования. Мои герои – люди конкретные, со своими фамилиями и должностями. Более того, а разве события происходят в Москве, Санкт-Петербурге или в Новосибирске? А что, в России разве нет других больших городов?

Для тех, кто немного подзабыл, напомню, что не стоит понапрасну тратить время и силы, занимаясь поисками автора и героев этого романа. Ведь не случайно, второй роман, который я написал, называется «Так уж бывает…»

Кстати, буду крайне признателен, если ты, дорогой мой читатель, сделаешь для меня одолжение и сообщишь мне в письменном виде о своих впечатлениях от прочитанного по адресу:

Ziama Islambekov

Osiedle Poludnie 21/13

19-203 Grajewo

Poland

Практикум по шахматам

Everything, that is in life good – or is criminal, or is immoral, or conducts to adiposity. Philosopher Eddi Merfi

Монзиков сидел в коридоре городского суда и ждал начала судебного заседания. Мимо, то и дело, туда-сюда шастала проституированного типа крашенная под блондинку секретарша, лет 22-25. На ней была юбчонка, купленная, по всей видимости, в Детском Мире. Александр Васильевич тщетно пытался разглядеть цвет ее трусиков, до которых оставалось всего несколько миллиметров. Юбчонка так сильно обтягивала и без того сексапильную попочку, что в глаза бросалась даже лобковая косточка. Когда секретарша дефилировала мимо граждан, последние бросали свои дела и тупо впяливали свои взоры на прекрасную сотрудницу канцелярии по уголовным делам. Когда в очередной раз девица проплыла мимо Монзикова, то на глаза ему попалась сильно потрепанная, страниц на 400, книжонка – «Практикум по шахматам». Монзиков скорее не играл в шахматы, нежели умел двигать фигуры. Александр Васильевич знал почти наверняка, как ходит конь, ладья. Он лишь догадывался, что соперники делают ходы поочередно. Но он не видел никакой принципиальной разницы между слоном и ладьей, между ферзем и конем. Все фигуры для него делились на три группы: – пешки, лошади и король. Слона он называл «Лениным». Ладья именовалась «хреновиной». Ферзя он называл не иначе, как «хренотенью».

Открыв на первой странице книгу С.Ф. Зурмина «Практикум по шахматам», Монзиков, забыв обо всем на свете, начал читать. Сначала по слогам, слегка бубня и водя правым пальчиком по строчкам, а затем, громко охая и шмыгая носом, Монзиков начал постукивать своим правым локоточком по ноге соседа справа – мужика грузинистого типа, который, как и остальные, дожидался своей очереди, т. е. вызова в судебное заседание.

Шахматы – очень древняя и трудная интеллектуальная игра. Возникнув в древней Персии (дословно: шах мат – властитель умер), шахматы получили свою родину – Индию. Хотя есть мнение, что даже чукчи иногда пользуются шахматами, извлекая из них все новые и новые полезные свойства. В шахматных досках, тех, в которых хранятся фигуры, чукчи держат рыболовные крючки, рыбный корм, заначки, пуговицы и всякую другую мелкую, но подчас полезную дребедень. Шахматными досками они частенько дубасят друг друга по голове. Однако последнее применение практикуется и среди европейцев.

Известно, например, что заветная мечта любого шахматиста – поставить сопернику мат, для чего каждый из игроков использует в начале игры 16 своих и 16 фигурок соперника. Однако не каждому шахматисту удается обматерить своего партнера по-шахматному. Дело это достаточно тонкое и хитрое.

Обычно в шахматы играют с часами, которые отсчитывают время, затрачиваемое игроками на каждый ход и на всю партию в целом. Игра в шахматы без часов – это все равно, что секс без партнера: движение есть, а удовольствие – минимальное.

В зависимости от числа игроков в шахматы во время турнира, сами матчи бывают:

– сеансы одновременной игры, т. е. один против всех, причем каждому противнику дают по шахматной 64-клеточной доске с 32 фигурами (16 белых и 16 черных). Как правило, во время сеанса одновременной игры ходит «между досками» только один игрок, остальные, сидя, обдумывают свои ходы и линию поведения на доске, в партии. Сдаться можно до и после первого хода. Можно предложить ничью, а можно делать видимость игры и все время отчаянно материться;

– длинные шахматы (классические) предполагают, что за 1 час игры каждый из соперников должен успеть сделать не менее 40 ходов. На практике это удается далеко не каждому, т. к. есть масса примеров, когда игрок, у которого нет ни ума, ни фантазии, у которого нет ни школы, ни задатков – получает мат в первые же три хода игры. Игроки, предпочитающие игру в «классику» чаще других пьют кефир, курят дешевые сигареты, а в свободное от телевизора, работы и семьи время – занимаются рукоблудием. Многие из такого рода игроков страдают запорами. Бывают случаи, когда игроки от натуги при игре в «классику» так тужились, так силились найти выход из предматового состояния, что обгрызали ногти на пальцах своих холеных ручек до самой крови.

– блицы (пяти, десяти, пятнадцати – минутки). Эта разновидность шахматной игры требует особой подготовки спортсменов – любой шахматист в довершение всему сказанному является еще и спортсменом. «Блицмэны» – люди азартные, горячие и решительные, играющие в шахматы с шумом, матом и часто с металлическими линейками, которыми нещадно лупят соперников по рукам за их промахи и ошибки. В последнее время участились случаи травматизма при игре на интерес (щелканы, саечки, фортеции), свидетельствующие о бескомпромиссности и экстремальности данного вида спорта.

Что интересно, играть в шахматы можно как левой, так и правой рукой, что, с одной стороны, показывает всю демократичность этой красивой, древней игры, с другой стороны – многообразие комбинаций и форм самовыражения. Для сравнения достаточно вспомнить такие популярные игры, как крестики-нолики, уголки, «чапаев» и пр. Там также можно менять руку, даже во время игры, но во всех этих играх нет часов. Именно часы при игре в «блиц» увеличивают шанс на победу при всей кажущейся простоте игры. Иногда соперники, да что там соперники – болельщики и зрители, тренеры и ассистенты, с вожделением следят за медленным подъемом, кратковременным стоянием и стремительным падением флажка на шахматных часах. Все это сильно напоминает мужскую эрекцию, которая, как и в шахматах, может быть долгой, короткой или незавершенной.

На Руси шахматы появились в конце IX века, когда люди научились делать настоящую медовуху. Первоначально шахматы использовались в нескольких ипостасях. Во-первых, при игре в шахматы можно было не только обматерить и отдубасить соперника хворостиной, палкой, кнутом (линейки металлические появились только в конце 19 века), но и сэкономить на закуске. Ведь совершенно очевидно, что игра в шахматы на трезвую голову не идет ни в какое сравнение с игрой по пьяне. А при хорошей закуске выпить можно очень и даже очень много. Прагматичные женщины, чтобы в доме не было перевода продуктов, подсовывали своим мужикам шахматы. Увлекаясь игрой, мужики уже забывали о закуске. Часы тогда не использовались, т. к. конвейерного производства часов тогда не было, и стоили они очень и очень дорого. Кстати, бить соперника шахматной доской по голове не только опасно и непрактично – можно сломать или сильно повредить доску при ударе, но и достаточно примитивно. Куда эффектнее смотрятся прицельно точные удары шахматными часами, которые, как правило, уже упав и разбившись, еще долго-долго продолжают тикать и радовать после потасовки игроков.

При крепостном праве помещики играли в шахматы исключительно на интерес. В качестве приза могли выступать вещи, женщины или даже бутылки со спиртосодержащими жидкостями. Это уже в 20-м, 21-м веках игроки значительно сузили свои вожделенные интересы и стали играть либо на деньги, либо на щелканы и женщин.

Говоря об эпохе средневековья, следует отметить, что первые книги того периода были посвящены проблемам религии (талмуд, библия, Коран, сунна и пр.) и проблемам шахмат. Вначале шахматные ходы записывались на бересте и глинобитных дощечках, а в последствии игроки стали использовать бумагу, которая в зависимости от содержательности шахматных партий либо использовалась в качестве туалетной (гораздо реже, особенно в 19-20-м веках она пускалась на самокрутки), либо в качестве походной скатерти, т. к. обычный шахматный успех или поражение, затем, достаточно часто, игроки обмывают, что вовсе не означает наличия примиренческих настроений. Однако истории известны случаи использования шахматных записей для последующего домашнего анализа и глубокого изучения. Наиболее интересные, либо крайне бездарные партии нередко заканчиваются тем же, о чем говорилось выше, но уже в условиях бани, гаража, дачи и т. д.

Чаще других в шахматы играют мужчины, которые в детстве любили играть в солдатики. Именно поэтому красивые и дорогие шахматы внешне напоминают взвод вооруженных военных. Со своими мечами, щитами они жаждут сражений и побед.

Несмотря на внешнюю простоту, игра в шахматы требует значительных умственных усилий, которые всегда приводят к снижению веса – игроки во время матчей сильно потеют. Активные шахматные баталии всегда, в конечном итоге, приводят к увеличению аппетита, к появлению и развитию нервных расстройств и психических заболеваний.

Именно во время шахматных баталий игроки проявляют самые скрытные качества своего характера. Настойчивые и бескомпромиссные игроки при игре с сильным соперником могут использовать запрещенные приемы, как-то: информирование соперника и болельщиков о том, что они очень сильно играют в шахматы, что по силе игры им нет равных в мире, что правой рукой они играют гораздо сильнее левой, что не родился еще тот гроссмейстер, который мог бы хотя бы вничью с ним сыграть и т. д. и т. п.

Некоторые бездари во время шахматных баталий курят, причем стараются курить самые дешевые и самые противные сигареты. Дым они потихонечку пускают сопернику в лицо. Когда же соперник возмущается и делает им замечание, то они начинают по-детски оправдываться, извиняться, но все равно продолжают мелко пакостить и мелочно издеваться над партнером. Специалисты утверждают, что альтернативой курению во время поединка может быть ковыряние в носу и ушных раковинах карандашами, ручками или просто пальцами, рыгание, порча по-тихому воздуха, обгрызывание до крови ногтей, питье кефира и т. д. и т. п.

В 1924 г. была создана FIDE – Международная шахматная федерация, которая объединила в своих рядах наиболее талантливых и сильных шахматистов всего мира. В настоящее время более 150 стран – членов ФИДЕ – не только популяризуют и культивируют шахматы, как интеллектуальный вид спорта, но и принимают активное посильное участие в организации и проведении всевозможных турниров, соревнований.

В шахматы играют представители различных религиозных концессий, профессий и возрастов. Более того, ничто так не сближает и ничто так не ссорит людей, как шахматы. Все люди в мире делятся на шахматистов и тех, которым не дано играть в шахматы. Шахматы – это не только особое состояние души, но и способ самовыражения. Бездари-одиночки, отвечая на простейший вопрос «А почему Вы не играете в шахматы?», обычно используют слабо убедительные доводы типа «не люблю…», «а ну их на х…!» и т. д. И только незначительный процент населения признается в своем неумении логически мыслить и, соответственно, эффективно передвигать шахматные фигуры.

Многие взрослые, особенно представители мужского пола, не играют в шахматы, поскольку не знакомы с правилами игры. Именно для них и составлен настоящий практикум, где даются лишь общетеоретические выкладки и практические рекомендации этой красивой, древней игры.

Первое правило шахматиста – играть в шахматы как можно чаще. При этом не имеет принципиального значения время и место проведения турнира.

Второе правило шахматиста – выбирать партнера надо критично, т. е. нет никакого резона играть с заведомо более слабым соперником.

Третье правило шахматиста – нельзя трезвому играть с пьяным и наоборот. Если же ситуация требует поединка, то трезвый партнер должен «остограммиться», т. е. догнать соперника по состоянию души и тела, дабы исключить кривотолки, связанные с изначальным неравенством состояния психоэмоционального состояния соперников.

Четвертое правило шахматиста – вне зависимости от вида игры в шахматы – «классика» или «блиц» – играть надо только с часами и только на интерес. Если нет денег, нет красивых женщин, то, в крайнем случае, играть можно на щелканы, саечки, фортеции и т. д.

Пятое правило шахматиста – всегда надо уважать партнера. Предлагать сопернику сдаться можно только после того, как он сел играть. Если же партнер проявляет козлиное упрямство, и продолжает сражаться, то вместо предложения «сдаться», надо незамедлительно ставить ему детский мат.

Шестое правило шахматиста – недопустимо во время партии не только понапрасну трогать фигуры, но и менять игровую руку. Если начал играть левой рукой, будь любезен, закончи партию одной левой.

Седьмое правило шахматиста – нельзя прибегать слишком часто к «китайской ничье» – сметанию позиции с доски одним движением руки ещё до окончания партии.

Восьмое правило шахматиста – нельзя играть в бане и в бильярдной в шахматы. В баню ходят выпить пива, водки, пообщаться. В конце концов, в бане можно даже помыться, но уж никак не поиграть в шахматы. Если же вдруг кто-либо из мужиков узнает, что Вы, к примеру, были в бане и там, в бане, играли в шахматы, то Вас просто не поймут. Правда, если же после «принятия на грудь» в бане у кого-либо возникнет желание сыграть с Вами в шахматы, то не стоит отвечать категорическим отказом. Из любого правила бывают исключения.

Девятое правило шахматиста – никогда не следует пренебрегать запрещенными приемами, особенно если играют в «блиц». Опытный игрок знает как минимум с десяток, а то и более верных способов сбить с толку противника.

Десятое правило шахматиста – не следует играть только в шахматы. Игра в шашки, в поддавки, в уголки не только утомляет, но и развивает, особенно детей, женщин и стариков. Более того, взяв в руки шахматы, можно уединиться от своих жен где-нибудь в саду, рядом с баней или где-то в другом укромном местечке, и начать играть в шашки, в поддавки, в уголки, используя шахматные аксессуары.

В международном праве существует десять принципов международного права, которые являются основополагающими началами для всей отрасли права. Десять правил игры в шахматы – это своего рода квинтэссенция теории и практики игры в шахматы.

Монзиков даже не заметил, как в коридоре, где он сидел в гордом одиночестве вот уже как два часа, начали выключать свет.

Было ясно, что суд не состоялся. Монзиков встал, потянулся и уныло побрел к выходу.

Бильярдная элита

Till now there is no common opinion about billiards. One people count billiards by sports game, others – hazardous.

Выйдя из здания суда в скверном расположении духа, Монзиков направился к автобусной остановке, до которой было рукой подать. Проходя мимо висевшей большой вывески «Бильярд», Александр Васильевич вспомнил одну забавную историю, услышанную им в одном из военных санаториев, где он, будучи милиционером, поправлял здоровье.

В декабре погода отдыхающих, как известно, не балует. Как правило, в сезон обильных осадков, ветров и просто непогоды, отдыхающие в санаториях и пансионатах не знают, чем себя занять. Непросто придумать для себя занятие в интервале между завтраком, обедом, ужином и процедурами. Шахматы, домино, карты и бильярд – вот пример доступного в брежневские времена развлечения для большинства курортной публики. Традиционная сексотерапия с курортными дамочками Монзикову не подходила. Он не был падок на женские прелести. То ли охоту отбивала служба, то ли он был настолько неказист, что требовался огромный запас денег, которого у него тогда просто не было, но Александр Васильевич на все 24 дня отдыха выбрал бильярд.

В 80-ых годах прошлого столетия официальных, открытых для любого желающего, бильярдных в СССР не было. Бильярдные столы стояли в клубах, домах отдыха, в пансионатах и санаториях. Это сейчас в любом городе есть бильярдные, а тогда бильярд спортом не считался, и был приравнен к азартным играм типа нарды или карты.

Бильярдные каталы, или разводилы, появились, наверное, тогда же, когда появился и сам бильярд. Бильярдная крыса всегда разводит соперника на деньги так, чтобы игрок расставался с деньгами без сожаления, легко. Никогда опытный игрок, играя серию партий с заведомо слабым противником, не будет выигрывать у него в сухую. Хотя, например, чтобы погасить излишнюю самоуверенность и эйфорию от случайной победы, разводила может сделать одну-две сухие партии подряд.

Следует заметить, что бильярдная магия проявляется в том, что, начав играть, очень трудно вовремя остановиться. Зеленое сукно, стук шаров, звон луз, интимный свет, непринужденная обстановка – всё это заманивает и даже некоторым образом зомбирует игроков.

Вообще вся бильярдная публика делится на группы по шести основным критериям, как впрочем, и в некоторых других игровых видах спорта.

Критерий первый – он-она. Третьего здесь не дано. Надо быть наивным или просто глупцом, чтобы не видеть принципиальной разницы в классе игры женщины, если это вообще можно назвать игрой, и мужчины. С бурным ростом эмансипации, женщины стали браться и за силовые, и за интеллектуальные виды спорта. Я никогда не относил себя к женоненавистникам, но согласитесь, смотреть на женщину-штангистку или женщину культуристку без иронии или сострадания просто невозможно! Надеюсь, что эти строки читают не только женщины, но и мужчины, хотя большинство мужчин книгам предпочитают телевизор!? Первых я призываю к спокойствию и благоразумию. Не надо так бурно реагировать на правду, даже если она и горькая! Ну, а мужчинам, мне кажется, тоже не стоит чрезмерно обольщаться насчет своего превосходства. Во многих вопросах женщина стоит на голову выше сильного пола. Можно долго спорить по этому поводу, но не стоит забывать и о том, что женщины гораздо раньше мужчин начинают ходить, говорить и позже, значительно позже заканчивают свой путь на Земле!

Разве этого мало? А сколько женщин было воспето, сколько было написано прекрасных картин, на которых запечатлены навеки дивные по своей красоте фигуры и лики? Да, мужики здесь просто отдыхают!

С каждым годом крепнет соревновательный дух мужчин и женщин. Соревнуются спортсмены не все вместе, а женщины с женщинами, мужчины с мужчинами, иногда, правда и с женщинами тоже, но это бывает так редко, что не стоит даже об этом и упоминать. Мужские результаты, безусловно, впечатляют. Многие женщины, особенно спортсменки, даже приходят в уныние от дистанции между своими и аналогичными для того же вида спорта мужскими показателями. И чтобы хоть как-то сохранить и поддержать хрупкое эмоциональное равновесие, установившееся в мире в последние десятилетия между слабым и сильным полами, все сколь либо значимые соревнования проводятся среди мужчин и отдельно среди женщин. Правда, изредка пытаются женщины посоревноваться с мужчинами в шахматы, в боулинг и т. д. и т. п., но всегда, почему-то, побеждает сильный пол. В чём тут дело, даже и не знаю?!

Второй критерий – трезвый – пьяный. Как ни странно, но трезвый соперник всегда сильнее пьяного. Только не надо путать пьяного с выпившим! Иногда опытные бильярдисты поправляют свой прицел одной-двумя рюмочками коньяка или водочки под лимончик, рыбку, колбаску, ветчинку. И очень часто после этого сбитый прицел трансформируется в феноменальную кладку, когда в лузы не просто падают, а начинают сыпаться шар за шаром, в лузы летит всё подряд. Беда лишь в том, что кураж длится недолго. Иногда минуту, иногда чуть больше. Зато когда он исчезает, у игрока наступает состояние прострации и безысходности.

У профессионалов отсутствие куража проявляется лишь в том, что из 10 обычно забиваемых шаров в лузу падают только три-четыре. Но и этого, как правило, вполне достаточно, чтобы дать решительный бой неопытному игроку.

На бильярде можно не только играть, отдыхать, зарабатывать или проигрывать деньги, но можно давать и, соответственно, брать в очень завуалированном виде взятки. История знает массу примеров, когда очень сложный и важный вопрос решался, где бы Вы думали? да-да, именно в бильярдной. Еще будет описана современная технология коммерческого написания диссертаций, но очень уж не терпится рассказать о том, как именно на бильярде соискатель специально проигрывал профессору в обмен за положительный отзыв на автореферат его диссертации. Самое парадоксальное в той истории заключалось в том, что уровень их игры даже нельзя было сравнивать, как некорректно, например, сравнивать световосприятие слепого и нормального зрячего человека, или, например, жопу с пальцем. Фу, как грубо! Зато – точно!

Этот соискатель был ох как не прост! Он мог сымитировать и организовать проигрыш не только на бильярде, но и в шахматы. Будучи не просто профессионалом, а кандидатом в мастера спорта по тому и другому, неоднократным призеров крупных чемпионатов страны, диссертант, благодаря своему высокому интеллекту и природной смекалки, подбирал ключик к таким недоступным, к таким принципиальным, что известнейший маг и волшебник, дурящий самую разнообразную и многочисленную зрительскую аудиторию своими величайшими фокусами, изошел бы слюной от белой зависти к диссертанту-сказочнику. Вы не верите? Три дня лохматил бабушку, отдыхая в одном из санаториев, имитируя начинающего бильярдиста, пока его совершенно случайно не раскололи сами же отдыхающие. Сочи – город маленький. Как-то поздним вечером, возвращаясь с футбольного матча, двое отдыхающих наткнулись на бильярдную, где они увидели, кого бы Вы думали? – сказочника, который, играя в московскую пирамиду, давал серии по три-четыре шара. Абреки, которых он опускал, только цокали языками и злобно скалились золотыми зубами. За каких-то два с небольшим часа сказочник сумел опустить братьев Мамедовых и Ашота Паклачяна – известнейших бильярдных гастролеров 80-90-ых годов прошлого столетия.

Однако, проиграв нужное количество партий, удовлетворив профессорские амбиции, нужный результат был достигнут. Скорее всего, нужный результат для диссертанта был бы и так, но поджимали сроки и от этого соискатель, очень даже неглупый мужчина, полный здравого смысла и специальных знаний, необходимых для научной работы, нервничал и по-юношески суетился.

Интересно, а как же выглядят бильярдные крысы? С виду – это вполне нормальные люди. Они бывают высокими и мелкими, худыми и толстыми, седыми и лысыми. Но у них всегда очень внимательный взгляд. Когда они уже выбрали жертву, то начинают её обхаживать таким образом, что инициатива сыграть с ними на деньги, как правило, будет исходить от лоха. И если, вдруг, бедолага начинает выигрывать, то это лишь от того, что ему дают заглотать наживку, после чего он проиграется в пух и в прах. И здесь уже не принципиально, проиграет он в тот же день или спустя неделю, месяц, год. Финал всегда один и тот же.

У каждого профессора есть хобби. Это может быть рыбалка или футбол. Профессор может быть тривиальным бабником или картёжником. И если, вдруг, профессор ничем в жизни не интересуется, как исключительно своей работой, то тогда ему можно подарить просто книжку. Да, да, обычную книжку на предъявителя в той самой сберкассе, куда он ходит, например, платить коммунальные платежи. Истории известны случаи, когда люди были неподкупны. И этому есть логичные объяснения – просто им давали либо мало, либо те люди, от которых они боялись взять. Ну, посудите сами, если один профессор не берет на лапу, то ведь всегда найдется другой, который берет. И, может быть, берёт гораздо меньше, чем мог бы взять, например, наш неподкупный бессребреник.

Так вот, возвращаясь к тому, можно ли играть трезвому с пьяным, надо, для начала выяснить, а на сколько пьян и пьян ли вообще потенциальный соперник? История знает случаи, когда шампанским полоскали рот – для запаха – и когда им же обливали одежду. Опытные каталы заказывают безалкогольное пиво, которое пьют кружками на глазах у лохов. Ведь такое пиво выглядит весьма даже натурально и может сбить с толку даже очень и очень практичного в мирских делах мужика.

Третий критерий – любитель-профи. Наверное, я не открою Америки, если скажу, что наличие или отсутствие спортивного разряда ещё не определяет уровня подготовки, игры на бильярде. Есть нимало игроков, не имеющих зафиксированных спортивных достижений, разрядов, но обладающих просто феноменальной кладкой. Об одном из них я сейчас Вам поведаю. Гена Рижский. Его знают не только в России, но и на Рижском взморье, где он регулярно гастролирует, разводя лохов и самоуверенных молодых игроков. В прошлом – офицер, ныне – катала, Гена Рижский может с лёгкостью обыграть практически любого, находясь при этом в лёгком подпитии. Проигравший в конечном итоге так и не поймет, что результат матча был известен заранее и что с ним просто играли, скорее не в русский бильярд, а в кошки-мышки. Если кто мне не верит, то зайдите в любую крупную бильярдную, возьмите стол и начните катать шары. Уже через несколько минут Вы заметите, что за Вами потихоньку наблюдают, а спустя 10-15 мин. к Вам подойдет невзрачного вида мужчина с предложением сыграть на небольшие деньги. Манеры его не вызовут у Вас никакого сомнения и, скорее всего, Вы согласитесь. Когда же Вы будете покидать бильярдную, то Вам даже и в голову не придет мысль о том, что Вас просто опустили на деньги. Всё будет выглядеть настолько естественно, настолько правдоподобно, что Вы будете сетовать на сукно, плохой кий, Судьбу, но только не на себя любимого, ставшего лёгкой добычей для каталы.

Как-то раз я был свидетелем того, как Гена Рижский сумел развести отца и сына – чемпионов по русскому бильярду небольшого курортного городка. Оба они играли часами, если не сказать сутками и драли всех, кто с ними играл. Папа был маркером с многолетним опытом и высокой техникой игры. Он не только сам великолепно играл, но и сумел поставить руку своему единственному сыну, который ни в чем не уступал, а в чём-то и превосходил своего отца по стратегии и тактике бильярдного боя.

Сначала Гена обыграл сына. Игра была затяжной, с переменным успехом. Бильярдная была забита местной гопатой, которая жила на случайные заработки, да на подачки от родителей или работающих жён. Рижский избрал очень хитрую тактику борьбы – ставка всё время удваивалась и когда куш поднялся до 10000 долларов за партию, Гена с кия положил все восемь шаров. Тут есть один нюанс – играли они не в «Американку», а в «Московскую пирамиду», т. е. одним шаром. Сын был деморализован. И вот тогда-то в бой вошел отец. Его задача была – не только отыграться за сына, но и наказать по-крупному наглеца, который, как ему казалось, выиграл совершенно случайно. Рижский, проиграв первые три партии, т. е. 1000 долларов, сам предложил поднять ставку. Каково же было его удивление, когда отец ответил ставкой в 10000 долларов. Я думаю, что финал этой истории Вам уже известен! Нет? После выигрыша всухую у отца, Гена предложил сыграть ему с гандикапом, т. е. с форой в 4 (!) шара на 20000 долларов, при условии, что будет его разбой. Отец, не долго думая, согласился и… проиграл. Отцу и сыну тогда крупно повезло, т. к. за всем происходящим наблюдал главарь местной группировки, у которого на кармане было 40000 баксов. Хохол, так звали местного авторитета, предложил Гене опустить одного его знакомого. Организацию матча хохол брал на себя. Предстоящий выигрыш они должны были поделить поровну. Этого матча ни я, ни кто-либо ещё так и не увидел, да только не прошло и месяца, как хохол купил себе новый Хаммер, а отец с сыном так и коротают свой досуг, с утра до ночи, в той самой бильярдной, где история с Геной Рижским нет-нет, да и всплывает вновь, обрастая всё новыми и новыми подробностями.

Можно многое еще рассказать о бильярде… Много, очень много ходит по злачным местам бильярдных баек. Однако известно, что нет-нет, да и встречаются нам истинные таланты игры в русский бильярд. Такие же таланты, как известные певцы, музыканты, футболисты, ученые и т. д.

Четвертый критерий – свежий – размявшийся игрок. Известно, что первая партия на бильярде, как правило, носит пристрелочный, разведывательный характер. Соперники изучают друг друга. Никто из игроков не показывает сразу всего арсенала ударов. Кладка, как правило, у обоих партнеров стабильная и однообразная. Игроки в первой партии присматриваются друг к другу, пытаются нащупать слабые стороны, лишь, после чего начинается настоящая атака. Иногда, чтобы сбить напор и натиск, партнеры используют такие приемы, как, например, затягивание времени подготовки к удару. Выбрав позицию и начав целиться для нанесения кием удара по шару, игрок, вдруг, ни с того ни с сего выпрямляется и начинает искать новую пару шаров для своего удара. Такие приёмы используют, как правило, игроки высочайшего класса, которые играют по-крупному и которые играют не только с шарами, но и с людьми, т. е. с характером и с психикой соперника. Устоять перед таким приёмчиком может далеко не каждый игрок.

Размявшийся, или уже сыгравший несколько партий игрок, опасен тем, что ему не надо приспосабливаться к бильярдному столу. Он уже почувствовал сукно, лузы и размер своих ударов. Он готов идти в бой сразу же и без компромиссов.

Усталость игроков подводит так же, как и алкоголь. Она проявляется, прежде всего, на ударах с предельной резкой, т. е. когда шар лишь чиркает другой шар, и на прямых ударах. При этом шары перестают падать в лузы. Они либо в них застревают, либо выкатываются под удар сопернику. Усталость наступает в результате физического и нервного перенапряжения. Бороться с ней можно только отдыхом, что не всегда возможно.

Пятый критерий – умный – глупый. Чем игрок менее образован, тем он, как это ни странно, психологически устойчивее. Не случайно, один из выдающихся бильярдистов мира – Евгений Сталев – говорит, что ему всё равно с кем играть, он играет, прежде всего с шарами, а уж потом – с партнером. Его старший брат – неоднократный чемпион России по русскому бильярду – Максим Сталев, закончивший в отличие от Евгения 10 классов средней школы, более подвержен психологическим и нервным срывам. Он гораздо сильнее реагирует на негативные выпады партнеров и может «сливать» партию за партией лишь только от того, что боится своего соперника. Вообще же психологический настрой для бильярда очень важен. Если к игре подходить расслаблено или скованно, то проигрыш будет очевиден.

Шестой критерий – время суток. Известно, что все люди, так или иначе, делятся на жаворонков и сов. Жаворонки встают рано и трудовую активность, как правило, проявляют до обеда. Именно жаворонки предпочитают послеобеденный сон всему другому, пусть даже сексу с прекрасным женским полом. Да и надо-то поспать часок-другой, как появляется новый прилив сил, энергии, достаточный для успешного завершения трудового дня. Совы – полная противоположность жаворонкам. Они, т. е. совы – это ночные труженики. Прилив энергии у них наблюдается перед ужином, после которого силы удваиваются. Основная беда всех сов – это отсутствие понимания их поведения и возможностей со стороны жаворонков.

Думаю, нет особого смысла обсуждать игру совы с жаворонком в утренние или вечерние часы? Итог для Вас наверняка, теперь, известен заранее.

Шустрики, они же жаворонки, быстро загораются, быстро выплёскивают свою энергию и очень быстро сгорают. В отличие от сов, жаворонки очень быстро восстанавливают свои силы. Им подчас достаточно выпить стакан крепкого чая с лимоном или большой фужер сока и они готовы с новыми силами идти в бой.

Шустриков всегда можно увидеть издалека по походке. Они не ходят, они летают. Движения у них быстры и отточены, как у гепарда. Долго претворяться они физически не способны. Так кто же из катал наиболее подходит к жаворонкам или совам? Как ни странно, но большая часть катал – совы. Хотя бывают и исключения, но они настолько не типичны, что об этом даже не стоит и говорить.

Диссертационная байка

The scientist you may and to not be, but the dissertation to create it is obliged!

Да нет, это – не байка. Это – самая, что ни на есть, настоящая быль. Уж поверьте мне, я в жизни столько всякого наслышался, что легко могу отличить правду от выдумки. Хорошо помню, как однажды ко мне подошла маленькая девочка и сказала, что ее зовут – Алла Пугачёва. Я её хотел тогда отшлёпать по попке, чтобы она не завиралась, но не стал, т. к. когда я почти снял ремень со своих брюк, её, вдруг, окрикнула подружка, назвав Аллой. И она убежала…

В институте

Во вторник, в 16^30 в кабинет к Монзикову робко постучали в дверь. Александр Васильевич только-только закончил полуторачасовую беседу с клиентом, который очень хотел возврата денег на том лишь основании, что его вопрос был решен в точности, да наоборот. Адвокатский гонорар клиент удваивал в случае не просто положительного для себя решения дела, а если положительное решение вопроса будет ускорено, сильно ускорено.

Монзиков за полтора часа шумного пререкания сумел так всё перевернуть, так изменить ход беседы, что, выходя от адвоката, клиент сильно сожалел о том, что отнял у Александра Васильевича кучу времени, и, что, наверное, надо было бы ему всё-таки поднять адвокатский гонорар. Ведь он так старался?! Мысли эти перебивали лишь робкие воспоминания о том, что таких, как Монзиков, адвокатов у них, в Одессе, из рогаток расстреливают! Что таким желают одну зарплату и множество тещ…

Вышедший из кабинета Монзикова клиент, интеллигентный с виду, хорошо одетый мужчина – плелся вниз по широкой лестнице, невнятно матерясь и, то и дело, оглядываясь по сторонам.

– Здравствуйте! Я – от Игоря Николаевича, от Романова, – несколько нерешительно, но достаточно внятно произнес только что вошедший в кабинет к Монзикову мужчина.

– А, Анатолий? – Монзиков быстро подошел, протянул для пожатия руку, но в самый последний момент он её отдернул, засунул в карман брюк и несколько подался назад.

– А, откуда Вы меня знаете, а? – изумленно спросил молодой человек, которому было далеко за тридцать.

– Откуда, откуда, оттуда! Догнал, а? – Монзиков взял шариковую, с обгрызенным концом ручку и глубоко засунул колпачок в правое ухо. При этом лицо его передернула чудовищная гримаса. И лишь когда прошло несколько секунд и вместе с колпачком был извлечен здоровеннейший комок серы, адвокат добавил, – Ну, что, значит, тоже хочешь, да? Ха-ха! Ну, ты, молодец, да!? Понимаешь мою мысль, а?

– В каком смысле? – Постарался въехать в тему посетитель.

– Ну, ладно, ты – это, давай! Понимаешь мою мысль, а? – и Монзиков лукаво посмотрел на потенциального клиента, а затем быстро сел в кресло-качалку и начал неистово раскачиваться.

Посетитель оторопело взирал на известнейшего в городе адвоката, о котором ходили всевозможные слухи. Впервые в жизни он видел не просто взрослого, беспардонного ребенка. Нет, ребёнок ко всему прочему был ещё и дурной! Первое желание – самое сильное. Почему, вдруг, он до сих пор ещё здесь? Что за ерунда-то такая? Просто мистика какая-то!

– Ну, и где же ты это? А? – прервал вдруг возникшую паузу Монзиков.

– Простите, что? – попытался, было переспросить клиент, но Монзиков начал сыпать вопросами.

Один вопрос был ещё непонятнее другого. Чувствовалось, что адвокат вместо ненормативной лексики пытается использовать сходные по смыслу нормальные слова, подбор которых вызывал у него сильную боль. Лицо его то и дело кривилось. Одна гримаса была ужаснее другой.

Минут через десять первое состоялось их знакомство.

Пургенов Анатолий Николаевич был среднего роста, с невыразительными глазами, скорее серого, нежели зеленого цвета, с ярко выраженными лобными залысинами. Из-за сутулости и тонкокостной конституции его фигура напоминала вопросительный знак. Небольшой животик не только не придавал фигуре солидности, а скорее он ее сильно портил. Сразу было видно, что физическим трудом Анатолий Николаевич занимался крайне редко. Почему-то в голову адвоката полезла крамольная мысль о том, что Пургенов – неизлечимый мастурбант, скрывающий своё рукоблудие от кого-либо. Говорил Анатолий Николаевич каким-то странным голосом. Когда он произносил очередную тираду, то создавалось впечатление, что он не говорит, а тужится в туалете. В разговоре он держал голову несколько вниз и слегка набок. Лицо его постоянно гримасничало. Видимо он пытался мимикой усилить сказанное, но эффект получался обратный.

Одет он был, как возможно только ему казалось, неброско, по погоде. Ноги были облачены в резиновые сапоги с большими заплатами, заляпанными грязью и прилипшей жухлой травой. На его голове восседала широкополая, грязно-зеленого цвета старая фетровая шляпа. Длинный кожаный плащ-пальто с протертыми рукавами, сильно подпоясанный облезлым матросским ремнём с нечищеной бляхой, дополнял и без того экстравагантный облик нераскрытого и непризнанного интеллектуала. Кожаный портфель неопределенного цвета, протертый до дыр, был набит какими-то бумагами. Однако внешний вид посетителя Монзикова ни сколько не удивил. Более того, он почему-то вспомнил одного знакомого зека, который в его тюремную бытность ох как попортил его карьеру. Но об этом вспоминать ему не хотелось.

Опуская двустороннее мычание и хождение вокруг да около самого предмета разговора, можно лишь вкратце пересказать то, что легло в основу четвертой части романа века.

Пургенов Анатолий Николаевич уже не первый год преподавал в вузе. Он, как и Монзиков, много лет отработал в милиции. Так же как и Александр Васильевич, Пургенов прошел все низовые должности, также успешно окончил Высшую Школу МВД и так же не сделал карьеры…

Судьба его не баловала. Жена его бросила, дети росли практически сами по себе, поскольку у папашки не было ни денег, ни желания на их воспитание. Достаточно сказать, что его 15-летняя дочь сделала его дедушкой, так и не окончив средней школы. Будучи патологически любопытным, но крайне малограмотным и ленивым к самотворчеству, Пургенов предпринимал множество безуспешных попыток нормализовать свой быт. Кем только после увольнения из МВД он не работал. Был и плотником, и слесарем, и подсобным рабочим… Но в конце концов он таки нашел свое призвание в педагогике. Ему с этим так подфартило, что кроме белой зависти у его немногочисленных знакомых появлялась досада от того, что именно ему выпал в жизни счастливый билет, правда в один конец, но об этом чуть позже.

Однажды, собирая пустые бутылки на кладбище, расположенном неподалеку от его будущего места работы, он встретил троицу, распивавшую пиво с водкой. Это были рабочие того самого вуза, куда и устроился на работу преподавателем Анатолий Николаевич.

Обратившись в отдел кадров с заявлением о приеме на работу, предоставив положительные рекомендации из милиции, с мебельной фабрики и жилконторы – последнего места работы, его направили на собеседование к заведующему кафедрой Охраны труда.

Заведующий – высокий, полный мужчина средних лет, одетый по-простому – в джинсовый костюм, фирменные кроссовки, с золотой цепью на борцовской шее толщиной в палец, был крайне любезен и словоохотлив. Дело в том, что ему был нужен Пургенов гораздо больше, чем Анатолию Николаевичу – сама работа. На кафедре был некомплект преподавателей, и сам заведующий в учебном процессе был нарасхват. Он читал лекции и сходу проводил практические занятия то за больных, то за отпускников, то за откомандированных, т. е. за всех отсутствовавших на работе преподавателей. Бывший спортсмен, привыкший все делать быстро и качественно, заведующий не стал тянуть резину с Пургеновым. Уже в первой беседе он заверил Анатолия Николаевича в том, что тот может хоть завтра начать работу в качестве преподавателя его кафедры. Решающее слово в трудоустройстве Пургенова было не за ректором института, как это ни странно, а за заведующим кафедрой, который осуществлял подбор кадров, и который формировал первичное общественное мнение среди сотрудников института. Ректор очень полагался на мнение своих заместителей и руководителей среднего педагогического звена. Однако очень часто он принимал, казалось бы, на первый взгляд, самостоятельные решения без учета мнения тех же самых заведующих кафедрами. Но здесь ситуация была особой. На кафедре постоянно был некомплект преподавателей. Заведующие долго не засиживались в своей должности и уходили либо по собственному желанию, что случалось не очень уж часто, либо по собственному желанию… ректора. Вот и теперь, молодой заведующий был вынужден укомплектовывать свою кафедру первым встречным, дабы не вести самому занятия по 8 часов в день.

Вот так, благодаря случаю, Анатолий Николаевич стал преподавателем в вузе, специализировавшемся на подготовке специалистов широкого профиля.

Учебная программа вуза была составлена таким образом, чтобы, с одной стороны, можно было максимально занять студентов и преподавателей делом, с другой стороны, чтобы показать значимость и незаменимость не столько самого учебного заведения, сколько его ректора.

Ректор тоже был непрост. В свои шестьдесят он прекрасно плавал, бегал на лыжах и ещё вполне активно волочился за секретаршей, которая была выше него на целую голову.

Режим работы у ректора был весьма напряженным. Приезжая в институт на служебной машине, он сразу же включался в трудовой ритм. За два часа он просматривал входящую корреспонденцию, принимал доклады от своих проректоров, общался с кадрами, канцелярией, ВОХРом, столовой, библиотекой…

Далее шла напряженная работа по штудированию специальной, учебной и научной литературы. Сидя в одной рубашке за большим столом с карандашом в руке, он яростно выделял нужные для очередной лекции или статьи, а иногда и книги места в чужих учебниках, журналах и т. д. Выделенные пронумерованные блоки тут же загонялись секретаршей в компьютер, после чего начиналась сумасшедшая правка текста. Но и после длительной правки его творение всё равно не отличалось оригинальностью. Не способный создать что-либо ценное, новое и оригинальное, он очень хорошо чувствовал конъюнктуру и с присущей ему легкостью на протяжении многих лет успешно воровал чужие идеи. На институтском ксероксе им были изданы учебные пособия, программки курсов, методички, которые его же преподаватели насильно впаривали студентам за весьма неплохие деньги. Этот бизнес был поставлен на поток. Не зря говорят, аппетит приходит во время еды. И действительно, войдя во вкус, начальник начал плагиатить, издавая за счет крупных издательств сначала коллективные, а затем и единоличные монографии. Этому безобразию никто не мог положить конец. Профессорско-преподавательский состав, находившийся в зависимости, боявшийся животным страхом деспота-ректора, кулуарно материл и перемалывал косточки своему шефу, но в открытую правду-матку прилюдно резали единицы, дальнейшая судьба которых была плачевна и безрадостна. Такие критиканы, как их называл ректор, должны были искать работу вне стен института. Свои чёрные дела ректор обычно делал чужими руками, оставаясь всегда в стороне и, более того, на людях высказывал сочувствие пострадавшим от его же интриг.

Стиль руководства его сводился к тому, чтобы держать вверенный ему коллектив института в постоянном страхе, для чего он на каждого своего сотрудника добывал компромат. Если же сотрудник был безупречен и порядочен, то ему инкриминировались всякие нехорошие делишки, вплоть до преступлений, которых он, естественно, никогда и не совершал.

Одевался ректор очень прилично, со вкусом. Обувь всегда блестела, костюм хорошо сидел по спортивной фигуре. Внешне он был весьма и весьма интересным мужчиной. И не только оттого, что ректор был полукровкой, но и от правильного образа жизни. Известно, что от смешанных браков, как правило, рождаются умные, талантливые дети. Они берут всё лучшее от своих родителей и, очень часто, достигают много больших высот и в карьере, и в спорте, и в чём-то ещё. Спиртного он практически не употреблял, вкусно и изысканно трапезничая, никогда не переедал. Во всем этом он придерживался чувства меры. Занятия физкультурой в рабочее время укрепляли не только его здоровье, но и непререкаемый авторитет среди подчиненных. Правда, и среди преподавателей попадались выдающиеся спортсмены, но в отличие от ректора, они могли заниматься спортом как и все остальные исключительно в свободное от работы время.

Не обладая ораторскими способностями, он, как это не покажется странным, мог не только управлять слушательской аудиторией, но и навязывать ей свои сверх ценные идеи. Мусорные слова типа: значит, это самое, ну, вот так вот – в сочетании с подёргиванием мохнатыми бровями, с испытанным в преподавательской среде приёмом – сниманием и одеванием очков, игра голосом и интонацией, попеременное выдергивание из аудитории то одного, то другого – всё вместе создавало трепет у вынужденных его слушать и нервозное ожидание чего-то плохого.

В институте каждый фискалил на своего соседа. Сотрудники все вместе пили в рабочее время и вместе же закладывали друг друга. И тот, кто искуснее и раньше это делал, тот и был молодцом.

Вуз этот находился за городом и, соответственно, туда шли работать далеко не самые лучшие представители человечества.

Шли те, кому было выгодно имитировать работу, получая при этом мизерную зарплату. Текучка кадров была достаточно высокой. Но был и т. н. костяк института – небольшая часть людей, работавших скорее ради идеи, ради чего-то ценного, но вот сказать точно ради чего конкретно – не мог никто.

Кафедр в институте было мало, да и преподавателей было столько, что они при желании могли бы поместиться в одну маршрутку, например, в Форд Транзит.

Кафедра Охраны труда никогда не была выпускающей или ведущей кафедрой, хотя сам ректор был крупнейшим специалистом в этой области.

Будучи невысокого роста, он сумел не только создать, но и развить свое детище до такого уровня, что стал известным на всю Россию. Аналогичный вуз был только в другом конце страны. Соответственно все студенты – выпускники вуза, были, как правило, иногородними.

Анатолий Николаевич достаточно быстро прошел оформление на должность и практически сходу включился в учебный процесс. Та ахинея, которую он нес студентам, была воспринята руководством двояко. С одной стороны, чем непрофессиональнее преподаватель, тем он менее опасен, разумеется, в плане подсидки руководства. С другой стороны, а кто вообще может оценить непредвзято и всесторонне профессионализм молодого преподавателя? Ведь очень часто в институте собирается солянка, состоящая из бывших военных, бывших милиционеров и т. д. Вот и институт Пургенова был таким же. Заведующий учебной частью был отставным полковником, любивший на халяву выпить и без аккомпанемента спеть, при этом сильно путая слова и мотив, что-нибудь ко случаю. Пел он так, что все замирали, но не от удовольствия, а от шока, возникавшего сразу же, при первых звуках уже до боли знакомой песни. Кроме пения он достаточно уверенно играл в волейбол. Был компанейским и удобным для руководства института, поскольку никогда не имел собственного мнения ни по одному из вопросов. Обычно, высокого роста мужики бывают добрыми и незлобными. Может быть они чуть-чуть глупее невысоких, но щедрость души и бескорыстность в дружбе лихвой компенсируют отставание в развитии. Хотя, разумеется, встречаются и полные противоположности, одним из которых и был заведующий учебной частью института. Зато Пургенов всегда знал, чего он хочет и что ему надо делать.

Идей у него было много. Практически все они были бредовыми, поскольку никаким законам логики они не подлежали. Так, например, в перерывах между занятиями Анатолий Николаевич любил побаловаться чайком. Он брал здоровенную алюминиевую кружку, насыпал туда черного чая и вставлял кипятильник. При этом он давал воде покипеть минут 5-7, чтобы из чая можно было бы выжать максимум. Далее в кружку добавлялся сахар. После того, как бурдень остывала, вместе с чаинками он большими глотками, с жадностью это всё выпивал. Далее процесс повторялся снова и снова.

Общение со студентами проходило достаточно однобоко. В каждом из них он видел не личность, а, прежде всего, источник своего обогащения. По-крупному он никогда со студентов не брал. Его крохоборству не было предела. То он вымогал с них бумагу для ксерокса, то бутылку водки, то чернила для принтера, то карточку оплаты ИНТЕРНЕТа… Обращался к студенткам он всегда «на ты», даже если они были его старше или работали большими начальниками.

Видя, что ректор карликового вуза к нему не ровно дышит, что он его недооценивает и не назначает на вышестоящую должность, Пургенов решил остепениться. Будучи по образованию юристом, он решил защитить кандидатскую диссертацию по педагогике. Да-да, по педагогике, т. к. цена вопроса здесь была много меньше, чем, например, по юриспруденции или по экономике. За три года он собрал материал, оформил в одном военном институте соискательство, сляпал диссертацию, сдал кандидатский минимум – экзамены по философии, иностранному языку и специальности, но выйти на предзащиту так и не смог. Дело в том, что в последние годы научная работа стала слишком коммерционализированной. Отчасти из-за того, что в вузах преподаватели получают гроши, отчасти от того, что сфера практического применения знаний ученых сильно ограничена, любое телодвижение, связанное так или иначе с написанием и защитой диссертаций стало коммерчески выгодным предприятием. Теперь уже в России, да и в других бывших советских республиках, появились долларовые миллионеры – учёные юристы, экономисты, медики и т. д. Механизм этот крайне прост. Сначала соискатель, или диссертант, должен выбрать тему свой диссертации. Сделать это в одиночку практически не возможно. И тот на помощь, за небольшие деньги, разумеется, приходит научный руководитель, который за месяц может сформулировать тему, а ещё за месяц-другой может набросать и план самой диссертации, т. е. название глав и параграфов. Но эта услуга стоит гораздо больших денег. Наивно полагать, что это имеет какой-то научный смысл или практическую значимость. Вовсе нет. Но, без формально обозначенных в диссертации новизны, практической значимости и научной ценности не может быть никакой защиты. Всегда должен быть экономический эффект от многолетнего труда ученого. По классическим канонам кандидатская диссертация пишется не менее трех лет, а на написание докторской должно уходить не менее десяти. Но при этом никто не гарантирует, что зашита вообще состоится.

В конце семидесятых годов то ли в Москве, то ли в Ленинграде, а может быть даже в Свердловске, была успешно защищена диссертация на соискание ученой степени – кандидата экономических наук. В основе работы лежали экономические выкладки, математический анализ изменения длины строевого шага в Советской Армии и ВМФ. Известно, что в Уставе зафиксирована длина строевого шага как 65-70 см. Известно, так же, что сроки ношения обуви военнослужащих рассчитаны на определенное количество шагов и, соответственно, на пройденную ими дистанцию за календарный срок носки. Если же научно обосновать и доказать, что из-за всеобщей акселерации призывного на службу контингента за последние 40 лет телеметрические показатели бойцов выросли, т. е. при более высоком росте шаг стал длиннее, то изменив в Уставе длину строевого шага всего на 2 см. можно при той же общей дистанции пути увеличить срок носки обуви, что в целом по стране даст большой экономический эффект. И действительно, увеличив на 1 месяц срок носки, был достигнут огромный положительный экономический эффект.

Дорогой читатель, не надо смеяться! Это – не научная байка, это – жизнь! Но и это ещё не всё. Примерно в тот же период, в Новосибирске или в Омске была успешно защищена диссертация, где главная идея сводилась к заправке топливом танков с вертолетов в движении. Было доказано, что в условиях проведения военных действий экономится 15-20 минут драгоценного времени. Жизнь танка в современном бою – 2-3 минуты. За этот период танк должен выполнить поставленную боевую задачу – подбить один-два или более танков или вертолетов, поразить живую силу противника, после чего экипаж, состоящий из 3 человек может быть просто списан и похоронен среди героев войны. Кто не верит, пусть спросит у любого военного, который знает не понаслышке, что такое пушечное мясо. Всё это мне рассказал один очень уважаемы профессор, которому я как-то раз менял сливной бачок на унитазе в туалете.

Анатолий Николаевич выбрал очень важную и актуальную тему своей кандидатской диссертации – роль звонка в процессе обучения: теория и практика.

Его заведующий кафедрой отнесся к этой идее с пониманием. Он попытался сначала продать ему одну из своих монографий, которая на 90 % повторяла структуру его докторской диссертации, а затем, так же безуспешно, навязать своё научное руководство. Но Пургенов не дрогнул. Не портя с начальником отношений, он просто спустил всё на тормозах, не давая никаких конкретных обещаний, но и не отказываясь окончательно от сотрудничества. Сославшись на отсутствие денег и на крайне тяжелое материальное положение, он написал заявление на имя ректора о предоставлении ему материальной помощи в связи с тяжелым финансовым положением. Зав. кафедрой наложил резолюцию на заявление, которое Пургенов по его же рекомендации переписал семь (!) раз. То, по мнению заведующего, была нарушена стилистика, то орфография, то что-то ещё, и лишь, когда предел терпения у Пургенова кончился, заведующий наложил свою резолюцию – ходатайствую по существу.

Научный руководитель

Да, нынче мужики пошли –

И не туды, и не сюды!

Возьмут, охальники, за грудь,

И начинают мять… И вдуть

Готовы каждой, и всегда…

Они уходят от венца.

Готовы обещать сполна,

Им только дай, и вот тогда…

В.Н. Кефиров, из неопубликованного, раннего

Глазунов Михаил Афанасьевич – доктор педагогических наук, профессор, заслуженный педагог Российской Федерации – впервые познакомился с Пургеновым на одной из своих лекций, которую он читал курсантам военного училища. Невысокого роста, скорее полный, чем плотный мужчина, которому было далеко за пятьдесят, в очках, с обычными усами и однодневной щетиной, в пуловере, без галстука читал лекцию на тему «Обучение подростков с использованием методики игры и аутотренинга». Его мобильный телефон постоянно прерывал на самом интересном месте. При этом Михаил Афанасьевич виновато извинялся, внимательно выслушивал абонента и сказав две – три коротких фразы, продолжал свою лекцию. Внешне казалось, что лекция была построена по принципу – говорю всё, что знаю. С учетом того, что ему звонили через каждые пять минут, можно себе представить, какая была атмосфера в лекционной аудитории.

Пургенов сидел на последнем ряду. Он не столько слушал, сколько прокручивал у себя в мозгу предстоящее знакомства и первый разговор. С собой он привез распечатанный вариант диссертации на т. н. оборотке, т. е. на использованных ранее листах, на которых были и материалы лекций, и планы семинарских занятий, и ксерокопии журнальных статей.

– Здравствуйте, Михаил Афанасьевич! – Пургенов протянул руку профессору Глазунову, который собирал разбросанные по кафедре листы с материалами своей лекции.

– Здравствуйте, а мы с Вами знакомы? – с некоторым интересом спросил Глазунов.

– Теперь уже да! Я – Пургенов, Анатолий Николаевич. Можно просто Анатолий, или даже Толя, – Пургенов судорожно сжимая руку профессора, продолжал её активно трясти. При этом, склонив слегка набок голову, он пытался еще и улыбаться.

– Чем могу Вам служить? – Глазунов проявлял неподдельный интерес к мужчине, который, судя по всему, взял инициативу в свои руки и, возможно, будет ему чем-то полезен.

– Видите ли, Вы являетесь моим научным руководителем по моей диссертации. Я вот Вам тут привез её, ха-ха, вот и – вот… – Пургенов не знал, как ему закончить мысль.

– Простите, а кто Вам сказал, что я – Ваш научный руководитель? – с удивлением спросил Михаил Афанасьевич.

Выйдя из аудитории и пройдя по длинному коридору к кабинету Глазунова, Михаил Афанасьевич спросил у Пургенова о том, как и почему он всё-таки здесь.

– А я был, это самое, значит, у Корсунько и он мне подписал бумагу, – Пургенов вдруг очень быстро вытащил из своего, видавшего виды, портфеля скомканный листок, на котором в левом верхнем углу была виза зама по научной работе Корсунько: «Тов.

Глазунов М.А.! По-возможности разобраться и принять решение». Далее стояли число и подпись.

– Так, хорошо! Давайте по порядку. Значит, как я понимаю, Вы хотели бы заняться наукой, да? – достаточно миролюбиво спросил профессор.

– Да, т. е. не совсем. Я и так занимаюсь наукой. – Пургенов слегка хихикнул и скорчил такую обезьянью гримасу, что Глазунову стало как-то не по себе.

– Простите, пожалуйста, а какие у Вас имеются научные труды? – с неподдельным интересом задал вопрос Михаил Афанасьевич.

– Ну, это, лекции, там, программы, рефераты, там, эти самые, статьи, вот… – Анатолий Николаевич активно жестикулировал. При этом взгляд его был блуждающим, исподлобья.

– А какие статьи и где они были опубликованы? – уже с легкой иронией спросил профессор Глазунов.

– Да, хрен его знает, я сейчас, если честно, то и не упомню всех статей-то. Много их было у меня… Вон на конференции нашей, вот, это самое, значит, на этой… ну, как его там? А, блин, вспомнил, у этих, вот, значит, у прокуроров была конференция и я там был! – не без гордости заметил Пургенов.

– Ну, ладно, мне уже многое ясно, давайте перейдем к Вашей диссертации, да? – и профессор достал пачку дорогих сигарет и закурил.

При входе в его кабинет висела большая, очень красивая табличка с надписью «У нас не курят! Штраф – расстрел».

Анатолий Николаевич достал из своего портфеля большую пачку бумаги, на каждом листе которой было что-то напечатано мелким шрифтом. Было сразу видно, что Пургенов пришел на встречу не с пустыми руками, и, что ему было что показать. Но было так же видно и то, что он не имел никакого понятия о написании диссертаций, о тех требованиях, которые предъявляет ВАК к квалификационным научным работам.

У Глазунова хватило терпения и такта, чтобы не послать Пургенова на три буквы, хотя желание было столь огромно, что Михаил Афанасьевич, сильно закашлявшись, ещё долго не мог придти в себя.

Возможно, эти строки и не столь захватывающи, как, например, сцены с проститутками в стриптизбаре или сцены поимки особо опасных преступников. Но это лишь только на первый взгляд.

Как назло, Пургенов был сильно простужен и из носа его обильно текли сопли. Носового платка или салфетки у него не было, а высморкаться было крайне необходимо. Пару раз он делал глотательные движения своих выделений, несколько раз он потихоньку сморкался в руку и, затем аккуратно вытирал выделения о ножку своего стула. Но долго так продолжаться не могло и, в конце концов, случилось то, что повергло профессора в шок. Пургенов неожиданно, вдруг, чихнул. Из носа вылезла здоровенная козявка, если не сказать козявища. Липкая, серо-зеленого цвета, с пузырями – она легла одним концом на подбородок, а другой – самый толстый – застрял в ноздре. Пургенов попытался её втянуть обратно, но отчаянное шмыганье носом желаемого результата не дало, и тогда он, не долго думая, зажав левую ноздрю указательным пальцем левой руки, прицельно высморкался в полупустую корзину для мусора, что стояла в двух метрах от него. Сделал он это залихватски быстро и предельно точно. Сопля, как снаряд, с силой ударилась в стопку бумаг с таким треском, что профессор даже подскочил в своем кресле. Воцарилась тишина. Первым заговорил Пургенов.

– Вы, тут, это, вот… – и он показал на свои бумажные опусы.

– Простите, не понял?! – профессор понемногу стал приходить в себя после шока от действий Пургенова.

– Ну, Вы посмотрите, значит, пожалуйста, а я, если что, так я – быстро. У меня на работе есть компьютер и сканер. – Пургенов внимательно, слегка исподлобья, поглядывал то на профессора, то на сильно потрепанную пачку своих бумаг.

Ещё минут пять они не то торговались, не то беседовали, после чего профессор вежливо указал Пургенову на дверь, сославшись на свою занятость и срочность выполнения одного важного поручения своего руководства.

На следующее утро Пургенов позвонил домой Глазунову. Тот уже не спал. Погуляв с собакой и за утренней чашечкой кофе он без деталей рассказал о вечернем знакомстве с Пургеновым.

– Да пошли ты его на х..! – резюмировала супруга. – Ты что, себя не уважаешь, икшаться с такими придурками?

– Послушай, ну что ты так кипятишься? – Михаил Афанасьевич пытался окончательно разобраться с нелегким для себя вопросом – что же все-таки ему делать с Пургеновым.

– Миха, ведь скоро ты поедешь в санаторий, да? – уже сменив гнев на милость, нежно щебетала профессорская жена, – И надо будет тратиться! Да, да, тратиться, и покупать билеты, откладывать деньги на всякое там разное, ну ты понял меня?

– Так что, ты считаешь, что надо ему так и сказать, чтобы он сразу же все и понял?

– Ну, да! Ты ему не просто намекни, а скажи, что так, мол, и так. Что надо вот то и то, что он должен это все сделать к… – и жена задумалась, т. к. не могла быстро сообразить, сколько же дней надо дать Пургенову на сбор и передачу её мужу денег. – Ну, скажи ему, чтобы он тебя порадовал, например, к послезавтра.

– А сколько ему сказать? Как обычно или…, – но договорить профессор не успел, т. к. зазвонил телефон.

На проводе был Пургенов. По телефону он говорил гораздо лучше, чем вживую. Минут пять, а может и больше, он извинялся за столь ранний звонок и за свою настойчивость. Затем он перешел к делу.

– Михаил Афанасьевич, я вот что звоню Вам, я хотел узнать Ваше мнение по поводу моей диссертации. И если что от меня надо, то я ведь, пожалуйста! Вы только скажите и я всё сделаю, да.

– Ну, раз Вы перешли к делу, то я Вам тоже всё выложу на чистоту и не буду с Вами играть в прядки. Всё, в принципе, возможно. Да, и можно через года два-три выйти на предзащиту, а потом, может быть и на защиту, да… Но надо иметь в виду, что всё это очень и очень непросто! Ведь всё, что Вы мне оставили – это, практически, ничего. То есть, надо всё писать заново и совсем иначе, совсем по-другому. Да! А то, что Вы сделали – это, разумеется, хорошо, очень даже неплохо, но! Но это всё не то, что нам нужно, да, – профессор пытался говорить спокойно, но ему всё время мешала его жена, суфлировавшая только одно и тоже – «… пять тысяч долларов, пять тысяч долларов, для начала. Ты понял, пять тысяч долларов?»

– Да, да, – только и промямлил Пургенов.

– Так вот, молодой человек, я на следующей неделе уезжаю в санаторий, почти на месяц и мне, разумеется, нужны деньги на отдых, – профессор сделал продолжительную паузу, но, не услышав никакой реакции на другом конце провода, он продолжил, – мне надо пять тысяч долларов. Понимаете меня, да?

– Да, да, понимаю. То есть мы с Вами сможем опять встретиться, когда Вы уже вернетесь из санатория? – наивно спросил Пургенов.

– Да нет же, – уже начиная раздражаться, ответил профессор, – нет, мы можем встретиться, например, завтра!? Вы успеете к завтрашнему дню?

– Нет, завтра я никак не смогу, а вот послезавтра – это можно. Только, это самое, значит, хорошо бы, это самое, вечером, а? – Пургенов как-то сразу же повеселел.

– Ну, хорошо, послезавтра, так послезавтра. Так и быть, послезавтра в 19^00 я жду Вас у себя дома. – Профессор даже как-то по-юношески начал постукивать левой рукой по журнальному столику, за которым он разговаривал по телефону.

– Мила! Давай-ка мы с тобой побалуемся красной икоркой! Клиент уже созрел! – радостно потирая маленькие пухленькие ручки, Михаил Афанасьевич, шумно шаркая по полу, ринулся на кухню.

– И ты уверен, что этот Пукин… – супруга уже делала бутербродики с икоркой.

– Не Пукин, дорогая, а Пургенов, – поправил с нежностью свою жену профессор.

– Ну, не важно, Пургенов, Пукин. Какая разница? А он, этот самый Пургенов, не кинет тебя? – и супруга с хитрецой посмотрела на мужа-кормильца. Ведь она, окончившая в бытность доцента Глазунова институт, выйдя за него по расчету замуж, так ни дня и не работала, а жила на полном иждивении своего мужа – отца двоих их совместных и еще двоих, от его первого брака, сыновей.

– Нет, Милочка! Хоть этот Пургенов и полный кретин, но за 10000 баксиков я из него ученого то сделаю, хо-хо-хо! Уж поверь мне, солнышко, он ещё и на даче у нас поработает! Покопает, покопает. Обязательно покопает, а куда он денется? Ведь это же ему надо быть кандидатом? Да? Или я в этой жизни уже ничего не понимаю?! – Михаил Александрович уже хотел, было, достать коньяк, но подумал – и правильно сделал! – пить сутра – дурной тон!

– Да, икорка-то – что надо! Хорошую икорку-то нам прислал этот грузин, который у тебя защищался.

– Ну, вот, видишь, и икорка тебе нравится?! А помнишь, как ты его тоже не воспринимала всерьёз, помнишь? – и Михаил Афанасьевич принялся уплетать третий бутерброд, где масло, намазанное с палец, не просматривалось из-за толстенного слоя икры, нет-нет, да и падавшей то на халат, то на стол, то вообще на пол.

* * *

– Милочка! Открой, пожалуйста, дверь! Звонят! Наверное – это Пургенов. – Михаил Афанасьевич, лежа на диване с газетой в руках, пытался следить за выпуском новостей по телевизору и одновременно разговаривать с каким-то диссертантом по телефону.

– Миша, открой сам. Я – не накрашенная! – Крикнула из ванной супруга.

В дверь кто-то настойчиво продолжал звонить. Когда Михаил Александрович, в халате и сигаретой в зубах, открыл дверь, то увидел стоявшего в резиновых сапогах, с большими заплатами, заляпанными грязью и прилипшей жухлой травой, кого бы Вы думали? – Пургенова. На его голове восседала широкополая, грязно-зеленого цвета старая фетровая шляпа. Длинный кожаный плащ-пальто с протертыми рукавами, сильно подпоясанный облезлым матросским ремнём с нечищеной бляхой, дополнял и без того нелепый облик потенциального соискателя. Кожаный портфель неопределенного цвета, протертый до дыр, был чем-то набит.

– Здравствуйте, господин Пургенов, проходите… – пролепетал ошарашенный увиденным профессор. Сигарета чуть было не выпала изо рта. – Откуда Вы, такой хорошенький? – Глазунов пытался тщательно разглядеть своего визитера при свете люстры в его прихожей.

– А я к Вам прямо с работы. Вот только с собакой погулял, дрова своей матушке занес и к Вам. – Пургенов снял шляпу, разделся и стоял в драных носках с портфелем в правой руке и каким-то полурваным полиэтиленовым мешком в другой руке.

– Ну, что же, проходите, пожалуйста, на кухню. Можете даже босиком, пол – с подогревом. Или хотите тапочки? – предложил, скорее ради приличия, профессор. От ног Пургенова исходил зловонный запах не стиранных как минимум год носков.

– Вот я бы хотел ещё в туалет, если можно?! – и Пургенов заискивающе, несколько виновато посмотрел на обладателя большой, хорошо обустроенной квартиры, где обстановка была такой же, как у какого-либо олигарха, хотя Анатолий Николаевич еще ни разу в своей жизни не был ни у новых русских, ни, тем более, у олигархов.

– Да, пожалуйста, вот дверь в туалет, а вот эта – в ванную, и профессор включил свет в обеих комнатах.

– Да, нет, мне только в туалет, а руки я дома мою, ха-ха. Так что Вы, пожалуйста, не беспокойтесь! – и Пургенов с шумом закрыл за собой дверь в туалете.

В течение минуты из туалета раздавались облегченные вздохи и шум брызг струи, наверное, на пол и стены. И действительно, когда Пургенов вышел из туалета и ещё продолжал застегивать ширинку своих мятых брюк, то он виновато посмотрел на хозяина квартиры и, как бы вскользь, заметил, что он, дескать, не снайпер, и что он чуть-чуть не попал в унитаз, но что он готов всё вытереть, если ему дадут тряпку.

Людмила Марковна, подключившаяся к беседе мужа с Пургеновым, любезно заметила, что она сама всё уберет и что ему не следует даже беспокоиться.

– А в ванную, не желаете? Руки помыть? – ещё раз вежливо, но настойчиво спросил профессор.

– Ну, ладно, помою, хотя руки-то, вообще-то сухие, – и Пургенов зашел в ванную, где был тоже сделан не просто евроремонт, а супперевроремонт.

– Миша, Миша! Ты только посмотри! – вдруг закричала Людмила Марковна, когда зашла в туалет и увидела обоссаные стены, стульчак и пол.

– Милочка, да ты не волнуйся! Всё можно убрать, вымыть… – неуверенным голосом пытался профессор успокоить свою супругу.

Когда Пургенов вышел из ванной, Людмила Марковна пулей влетела за ним, чтобы посмотреть – что этот субъект мог натворить в святая-святых – в ванной.

Уже на кухне, за столом, во время чаепития профессор деликатно спросил у Пургенова: «Ну-с, голубчик, привезли?»

– Ах, да, чёрт возьми! Я и забыл совсем, – с большей, чем обычно сипотцой и надрывом в голосе отреагировал Пургенов. – Конечно, сейчас принесу.

И Анатолий Николаевич вышел за своим пакетом в прихожую, где его случайно оставил. Тем временем профессор достал из холодильника икру, буженину, ветчину, сыр, масло, свежие огурцы с помидорами, редиску, лимон, шпроты и сметану. И только он начал делать бутерброды, как на кухню вернулся Пургенов.

Совершенно спокойно, безо всякого смущения Анатолий Николаевич, сославшись на свою забывчивость, попросил профессора принести какую-нибудь ручку.

Профессор был несколько удивлен подобной просьбой. «Уж не расписку ли он собирается брать с меня?» – подумал, было, Глазунов, но всё оказалось гораздо банальнее и прозаичнее.

Пургенов достал из своего дранного пакета две тонюсенькие брошюрки и начал их надписывать своим, как оказалось, корявым почерком.

Дорогому коллеге – профессору М.А. Глазунову – на долгую память и для практического использования в работе от автора – преподавателя кафедры Охраны труда Пургенова Анатолия Николаевича. Далее следовали дата и подпись.

Оказывается, Пургенов презентовал профессору ни много, ни мало, две учебные программы курсов, изданных его институтом для студентов-заочников, где Анатолий Николаевич был одним из составителей.

Автор более 20 монографий, более 250 научных статей в ваковских изданиях, научный руководитель более чем 40 кандидатов и 21 докторов наук, председатель диссертационного совета, учёный с мировым именем и т. д. и т. п. – вдруг ссутулился и окаменел.

– Что это? – справившись с первым ударом, пролепетал, наконец, профессор.

– Это – Вам, – не без гордости ответил Пургенов. Пожалуйста, пользуйтесь. Я скоро ещё издам одну программу. Её можно будет купить у нас в НИО-РИО.

Нет смысла далее описывать развитие событий. Достаточно заметить, что Пургенова с треском выгнали из квартиры. Денег профессор от Анатолия Николаевича не получил, зато схватил предынфарктное состояние.

Пургенов долго ещё не мог понять – почему, вдруг, с ним не захотел общаться профессор, которому он пытался подарить свои учебные программки.

Спустя месяц, после возвращения Глазунова с отдыха, ему позвонил Пургенов.

– Михаил Афанасьевич, здравствуйте! Это – Пургенов, помните меня? – радостно спросил Анатолий Николаевич.

– Да, узнал. У меня к Вам просьба – вычеркните, пожалуйста, мои телефоны из своих кондуитов и больше не звоните мне и не пытайтесь меня найти! – и профессор с раздражением бросил трубку.

Пургенов был крайне раздосадован. Никто из коллег Глазунова не хотел иметь с ним никаких дел. К кому он только не обращался – и к Четвекко А.П., и к Баженко В.Т., и к Четвертьбухайло В.Н. Либо, узнав, что к ним обращается Пургенов, они моментально, без объяснения причин, прекращали с ним контакты, либо, сославшись на неотложные дела, убегали от него прочь.

Наконец, не выдержав такого развития событий, Пургенов решил поделиться со своим заведующим, к которому он испытывал двойственное чувство. Дело в том, что Пургенов, видя физическое, умственное и материальное превосходство молодого доктора наук, опального у руководства института заведующего кафедрой, причем превосходство было не в два-три раза, а гораздо больше, да и не над одним Пургеновым, пытался всячески подгадить своему шефу, который его, можно сказать, пригрел у себя на кафедре.

Тем не менее, заведующий был первым, которому поведал о своем диссертационном горе Пургенов.

Заведующий, будучи стрелянным воробьём, щипавший таких, как Пургенов, доивший не менее, чем академик Глазунов, соискателей, аспирантов и докторантов всех мастей, отреагировал достаточно спокойно на информацию Анатолия Николаевича.

Он без обиняков, открытым текстом дал понять Пургенову, что без денег, а точнее – без взяток, ему никогда не стать учёным. И он тут же предложил Анатолию Николаевичу свои услуги, пообещав не только сделать работу под ключ, но и положительный результат на защите. Цена вопроса для Пургенова была ни много, ни мало – шесть тысяч долларов, не считая расходов на банкет, публикации, экзамены и прочую дребедень, тянувшую ещё на три-четыре тысячи долларов.

Денег у Пургенова не было. Да и если бы они были у простого преподавателя, платившего алименты на содержание своих двоих несовершеннолетних детей, один из которых в свои пятнадцать лет успел уже создать полноценную семью, то он, скорее всего, потратил бы на себя любимого. У него никак не умещалось в мозгу, что затраты по кандидатской диссертации лихвой окупятся за два-три года, что все, кто стал учёными, прошли через это же. Пургенов наивно полагал, что за спасибо, только лишь по-закону можно защитить собственную диссертацию.

Заведующий со своими доводами и своей хапужнической логикой его не убедил. Более того, и другие сердобольные преподаватели его карликового института говорили примерно то же самое, только в более завуалированной форме, что и заведующий. Деваться Пургенову было некуда.

Заказ

«Каждый настоящий мужчина всегда должен пытаться, а настоящая женщина – сопротивляться»

Из телевыступления В.В. Путина 23.12.2004 г. по российскому центральному телевидению

Спустя три года после инцидента с Глазуновым, накопив пять тысяч долларов, Пургенов явился в коллегию адвокатов к Монзикову. Решение пришло к нему неожиданно.

После долгих, безуспешных мытарств с защитой диссертации, Пургенов понял, что без денег ему этот вопрос не решить. Эта уверенность укрепилась особенно после того, как он дважды провалился на конкурсных экзаменах в судьи. Ему не помогли ни шпаргалки, которые он мелко распечатал на компьютере, ни колоссальное упорство, с которым он достал всех судей своими вопросами. Дело в том, что, практически, каждый вечер он ездил на встречу с тем или иным судьёй и слёзно просил разъяснить ему какую-нибудь статью из кодекса. Пургенов не знал, кто именно из судей будет в экзаменационной комиссии. Поэтому он терроризировал своими вопросами всех подряд. Личность его была не только известна всем работникам суда, но и крайне неприятна. Манера поведения, одежда, внешний вид – всё раздражало и приводило в уныние работников фемиды.

Именно тогда, когда все надежды на повышение своего благосостояния путем занятия доходного места рухнули, Пургенов пошел ва-банк.

И ему повезло. Монзиков мог сотворить чудо с кем угодно и когда угодно. Надо было лишь его материально заинтересовать.

Рассказав довольно сносно о своих перипетиях, Пургенов обратился в слух. Он загадал – если Монзиков согласится ему помочь, то он с лёгкостью отдаст ему 200, нет – 300 долларов, и тогда у него останется еще весьма приличная сумма, с помощью которой он решил стать кандидатом педагогических наук. Но не тут-то было.

Монзиков не долго думая, заломил такую сумму, что у Пургенова даже дух захватило.

– Десять тысяч долларов?! Да Вы что, бля, вообще, что ли? Да, я, бля, за десять штук, бля на х… бля… Да, я, бля… – Пургенов пытался закончить фразу, но дальше матерных слов он не двигался.

– Да ты сам-то посуди, кто ж будет сегодня с тобой работать даром? Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков уже почувствовал, что клиент его наживку успел заглотнуть. Теперь было важно, чтобы он не соскочил.

– Да у меня и в жизни-то таких, бля, денег-то никогда, бля, не было. – Пургенов теперь из нападения перешел в глухую оборону.

– А у тебя и не будет никогда никаких денег, если ты будешь таким глупым и жадным. Понимаешь мою мысль, а? Догнал? – теперь уже Монзиков перешел к активным наступательным действиям.

– А это почему же ещё у меня, бля, не будет денег, а? – удивленно воскликнул Пургенов.

– А потому, что ты не хочешь понять, что, купив для себя диплом кандидата, ты отобьёшь свои бабки за пару-тройку лет. Понимаешь мою мысль, а? – и адвокат посмотрел на него снисходительно, с надеждой, что клиент его ещё может масштабно мыслить.

– Ну, хорошо, допустим, я достану деньги. А как же я их отработаю? А? – Пургенов начал имитировать мыслительный процесс, поскольку пауза перед этой тирадой была достаточно продолжительной для беседы в столь остром жанре.

– Да ты сначала найди деньги, стань кандидатом наук, получи диплом, обмой его, а уж потом начинай отбивать все свои затраты. Догнал? – Монзиков ехидно ухмыльнулся. – А когда нет денег, то нет и работы. Нет работы – нет, соответственно, и результата! Понимаешь мою мысль, а?

– Хм, заманчиво, конечно, только я бы хотел знать, всё ж таки, а когда я стану кандидатом? – и Пургенов опять скорчил такую обезьянью гримасу, что Монзикову стало немного жутковато.

– А что тут непонятного-то? Деньги – в кассу, культурку – в массы! Утром, как говорится, деньги, вечером, значит, стулья!

Классика! – Монзиков уже начинал прикидывать, кому из продажных ученых можно будет спихнуть его клиента.

– А Вы мне не могли бы одолжить пять тысяч долларов, а то у меня есть только пять? Ведь, всёж-таки мы с Вами теперь будем вместе работать, да? – Пургенов с легкой улыбкой, склонив, как обычно, свою голову направо, ссутулившись, смотрел прямо в глаза адвоката.

Но и адвокат был, как говорится, парень не промах. Ответ его был лаконичен и прост, как Ленинская мысль.

– Ты, это, значит, не умничай! Сейчас мы с тобой заключим договор на оказание тебе юридических услуг?! – но Монзиков не успел закончить фразу, т. к. Пургенов, оживившись, вдруг прервал его и резко активизировал их беседу.

– А зачем мне консультация, если я сам – юрист?

– А затем, что так надо! Догнал, а? – и Монзиков решил продолжить беседу стоя.

– А всё-таки, ведь я же сам могу давать платные консультации? – не унимался Пургенов.

– Ну, если ты такой умный, то почему ты такой глупый? – спросил Мозиков у настырного собеседника.

– Нет, ну действительно, а… – не унимался всё Пургенов.

– Козлина ты нерусская, что же тебе ещё сказать, чтобы ты заткнул свой фонтан, бля, и, наконец, просёк фишку, а? Ведь я же тебе, придурку, в сотый раз объясняю, что за десятку я тебя сделаю кандидатом! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков подошел к Пургенову так близко, что тот даже испугался. – Ты платишь мне две тонны баксов, две тысячи рваных – в кассу и я тебя вывожу на профессора, который за бабки делает тебя учёным. Догнал, а? И тебе это обойдется всего-то в десяточку, не считая всякой разной ерунды, о которой тебе поведает твой профессор. Понимаешь мою мысль, а?

Пургенов был изумлен подобной перспективой решения своего вопроса. В нем боролись одновременно три чувства:

– первое – патологическая жадность;

– второе – страстное, необузданное желание любой ценой стать кандидатом, и

– третье – расчет.

Пургенов прекрасно понимал, что тянуть с решением вопроса больше нельзя, но и отдавать свои кровно нажитые деньги вот так вот запросто он тоже не хотел.

Попререкавшись еще минут 25-30, они, к удовольствию Монзикова, пришли к тому, что Пургенов облегчил свой карман на 2000 долларов и 2000 рублей.

Каково же было удивление Пургенова, когда адвокат ему дал координаты его заведующего кафедрой.

Это был удар ниже пояса. В голове Пургенова пронеслись одна за другой мысли, усиливавшие полученное нервное потрясение. Ведь совсем недавно сам заведующий предлагал ему свои услуги за 6000 долларов. А он, выходит, сам, своими руками взял и подарил этому адвокату свои кровно нажитые две тысячи долларов, да еще кучу рублей. О – ужас! Теперь было очевидно, что вернуть все деньги ему не удастся! Было настолько обидно, что Пургенов даже побелел.

– Ну, ладно, ладно, не переживай так! Всё нормально будет! Я этого профессора знаю не первый год. У него, таких клиентов как ты, было столько, что тебе и не снилось даже. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков заканчивал написание записки своему приятелю, которая служила чем-то вроде пароля.

– А другого профессора у Вас нет? – с надеждой спросил Пургенов у писавшего ещё записку адвоката.

– Нет, этот – самый лучший! Он – дважды доктор и делает любые диссертации, даже по медицине. Я помню, как он одной девице сделал кандидатскую, которую она с легкостью защитила. Она хотела расплатиться с ним натурой, но он был непреклонен. Ему, как и мне, нужны только бабки, ха-ха. – Монзиков передал свою визитку вместе с запиской Пургенову и начал его деликатно выпроваживать за дверь.

Пургенов что-то ещё лепетал, но дверь с шумом за ним закрылась и в кабинете адвоката воцарилась тишина.

* * *

Мумбрики – это те же самые чумбрики, только они – кандибоберные!

З. Исламбеков, неопубликованное, раннее. Да, Россия – маленькая страна. Здесь иногда пропадают миллиарды долларов, сотни триллионов народных рублей, но настырному человеку здесь пропасть не дадут. То есть, ему могут создать невыносимые условия, его могут оболгать или даже посадить в тюрьму. Ему могут так испоганить его жизнь, что он будет проклинать всё на свете, вплоть до самого факта своего рождения. Но никогда настоящий борец не отступит от намеченной цели. Он будет ее добиваться любой ценой, пусть даже ценой своей жизни. А если, вдруг, борьба прекращается, то, значит, это был не боец, а просто искатель на свою задницу приключений.

Заведующий встретил Пургенова достаточно спокойно. Он был неплохим психологом и хорошо знал подобный тип людей, которые окружали его со всех сторон. К чести Пургенова, а может быть и на его беду, таких как он – попадается настолько мало, что можно прожить долгую и интересную жизнь, но так и не встретить на своем пути аля-Пургенова.

– Ну, что, Анатолий, будем работать? – заведующий весело подмигнул Пургенову и начал звонить по сотовому телефону.

– А когда мы начнем? – поинтересовался Пургенов.

– А когда мы заплатим? – вопросом на вопрос ответил заведующий.

– А Вы знаете, у меня есть только три. – Пургенов внимательно наблюдал за своим заведующим, который, услышав это, тут же прекратил набор номера и положил трубку в нагрудный карман своей модной джинсовой куртки.

– Не переживайте, Анатолий Николаевич! Мы начнем сразу же после стопроцентной предоплаты. Ищите ещё три и тотчас же начинаем движение. Вопросы е? – и заведующий незаметно для себя перешёл на украинский язык, которым, как и английским, владел в совершенстве.

* * *

Спустя несколько месяцев, а может быть и год, ректор института в очередной раз заменил заведующего кафедрой, переместив старого на абсолютно никчемную для него должность – доцента кафедры. Пургенов зашел в кабинет к своему бывшему заведующему, которого он по-прежнему недолюбливал, и, скорее по привычке, всё еще называл по имени-отчеству.

– Я принес Вам деньги и свою диссертацию, вот, – Пургенов достал из внутреннего кармана пиджака замусоленный конверт, где лежали абсолютно новенькие стодолларовые купюры.

– Молодец! Садись, – доцент-профессор взял конверт с деньгами и начал быстро считать доллары.

Его скорость пересчета денег была феноменальной, такого не увидишь даже в кино! Пургенов впервые видел своего бывшего заведующего в таком амплуа и для него это было в диковинку.

Дело в том, что много лет тому назад заведующий начал поигрывать коммерческие партии в шахматы и на русском бильярде. Говорили, что в молодости у него были высокие спортивные разряды то ли по шести, то ли по восьми видам спорта. Близко знавшие его люди часто задавались вопросом – каких денег у него было больше: от диссертаций, книг, статей в научных журналах, или от игры в шахматы и на бильярде? Все те, кто хоть раз видел его игру, отмечали, что в ней не было ничего выдающегося или экстраординарного. Он, как и многие другие игроки, иногда и проигрывал. Однако парадокс же заключался в том, что он всегда оставался в плюсе. И если в бильярдных серьёзные игроки явно избегали с ним играть, то случайные посетители легко попадались к нему на крючок. Его полная фигура, его стать и мощь, вкупе с интеллигентным русским лицом, его манеры – скрывали в нем каталу, бильярдную крысу. Только приглядевшись повнимательнее, можно было с уверенностью заметить в нем бывшего спортсмена. И тогда возникала догадка, что в молодости он, вероятнее всего, активно занимался штангой или плаванием, а может быть боксом или даже футболом. Его живот, его могучая короткая шея, его кулачищи свидетельствовали о том, что он резко бросил занятия спортом и начал полнеть. Но многим известно, что выдающиеся спортсмены отличаются от обычных людей еще и своей работоспособностью, настойчивостью и терпением.

Кстати, как-то раз я был с Монзиковым в одной бильярдной, где играл заведующий на русском столе. Я наблюдал за его игрой на протяжении четырех партий, где он с минимальным перевесом одерживал одну победу за другой над хорошо игравшим молодым человеком. После денежного расчета он сделал часовой перерыв, и затем продолжил с очередной жертвой свою игру, снова показывая аналогичные результаты на большом столе. В тот день я просидел в бильярдном клубе с адвокатом в общей сложности около 7 часов. За всё то время я видел разных по стилю и уровню игры молодых людей, которые все, как один, с минимальным разрывом в счете проигрывали заведующему. От каждой партии создавалось впечатление, что соперники были одного уровня и класса игры, но всё время, почему-то выигрывал заведующий.

И только Монзиков сумел разрешить мои вопросы, рассказав мне истории о бильярдных крысах и каталах, одним из которых был Малыш – так заведующего называли приятели по бильярду.

Что интересно, Малыш практически не ругался матом, что было крайне нехарактерно для сегодняшней бильярдной публики. Он не курил и практически не употреблял спиртного. Нет, конечно же, он мог выпить дорогой водочки, но только под хорошую, обильную закуску, в компании своих приятелей. Более того, Малыш был не очень словоохотлив и часто задавал провокационные вопросы, которые, обычно, задают новички в игре на бильярде. Он постоянно косил под простачка. То ли он по привычке старался заманить к себе очередную жертву, то ли он изощренно развлекался?! Однако все маркеры и завсегдатаи бильярдных клубов были с ним предельно вежливы и обходительны. Как ни странно, для него всегда находился хороший стол, даже если была очередь на бильярд и все столы были заняты. И только единицы знали его – Малыша – как крупного ученого и широко известного в научных кругах теоретика и популяризатора права, экономики, социологии и других гуманитарных наук.

После пересчёта купюр, доцент бегло пролистал диссертацию Пургенова и с небольшой иронией заметил ему, что с этой минуты началась битва не на жизнь, а на смерть.

– Вот теперь-то, Толя, мы и начнем творить чудеса. Бери лист бумаги, ручку и пиши заявление. – И доцент медленно продиктовал Пургенову заявление на имя председателя диссертационного совета Глазунова М.А.

– А что, это не тот ли самый Глазунов, который послал меня на х..? – с тревогой в голосе спросил Пургенов.

– Тот, тот. Ты лучше пиши, и старайся писать без ошибок, – успокоил его доцент.

Заявление пришлось дважды переписать, т. к. Пургенов всё время делал грамматические ошибки. Чувствовалась малограмотность и тупость будущего молодого ученого, младшему внуку которого пошел уже третий годик.

Предзащита и нескончаемое мытарство

С момента проплаты Пургеновым шести тысяч долларов до т. н. предзащиты диссертации на кафедре у профессора Глазунова прошло полтора года. Такой большой срок был обусловлен нехваткой денежных средств у соискателя. Новый кирпич был написан за два с половиной месяца. Публикации по теме диссертации, а всего их было семь, доцент сделал за четыре месяца. За полгода он смог натаскать по диссертации самого Пургенова, который лишь мог читать, да и то с ошибками, текст диссертации, но при этом он не улавливал самой сути. К сожалению, такие экземпляры в жизни встречаются достаточно часто.

Между прочим, у доцента был клиент, которого он сделал за деньги доктором экономических наук, профессором, академиком какой-то академии, какой – теперь уже, наверное, и не вспомнить – за полгода!

Возможно на этом вот самом месте те читатели, которые имеют хоть какое-то представление о науке, захотят выкинуть книгу в мусорное ведро, поскольку они о таких случаях ничего не знают и теоретически даже и представить себе этого не могут! Ведь не рождаются и не вырастают же дети из полуторамесячных выкидышей? А вот в науке учёные – выкидыши бывают! И с каждым годом их становится всё больше и больше! Сегодня, например, любой из вас, дорогой мой читатель, может купить в подземном переходе г. Москвы диплом о высшем образовании за 200 – 300 долларов. Но, лично мне это ни к чему, а вот клиенту доцента – это стало необходимым во время начавшегося его политического роста, не рассказать о котором теперь я просто не могу.

*****

Как показали Лазарь Борисович Меклер и Розалия Григорьевна Идлис, элементарные аминокислотные остатки, кодируемые взаимно комплементарными квазиэлементарными тринуклеотидными кодонами, комплементарны друг другу и своим квазиэлементарным тринуклеотидным антикодо ном.

Из введения учебника по Естествознанию для студентов первого курса технических вузов.

Поступив после службы на Черноморском флоте в середине 80-ых годов в Военно-медицинскую академию, Олег Пантелеевич Долбенко, уже проявивший на младших курсах академии свои незаурядные способности в части спекуляции чем угодно и кому угодно, решил завязать со службой, и получив диплом врача, незамедлительно уволился из Вооруженных Сил России. Ни дня не отработав по специальности, он начал заниматься торговлей в одном из пригородов столицы. Первые его успехи были плачевны. Однако, получив судимость, отсидев смехотворный срок, он все-таки решил серьезно заняться бизнесом, для чего начал строить сеть ларьков и торговых павильонов в одном из столичных пригородов-спутников. За неполные 10 лет он создал настоящую торгово-развлекательную империю, в которой трудились более четырехсот человек. Придуманная, к сожалению, не им, потогонная система полурабского труда сразу же стала давать свои плоды. Люди Олега Пантелеевича боялись, но выполняли беспрекословно все его команды, пусть даже и не относящиеся к их функциональным обязанностям. Как ни странно, но все, казалось бы, на первый взгляд – бредовые идеи, были им блестяще реализованы. Захотел, например, приобщить к христианству бомжей, пенсионеров и безработных – взял, да и сделал. Он быстро построил часовенку в центре города, дал попам денег на реставрацию храма, устроил несколько религиозных праздников…

Первоначально он занимал деньги у бандюганов, спекулянтов, ростовщиков, адвокатов и всех тех, кто так или иначе нажил себе приличный капитал, но либо не хотел, либо не мог самостоятельно его обслуживать. Кстати, особенность русского народа в том и заключается, что даже в народных сказках торжествует не добро, не трудолюбие, а какое-то чудо, сотворенное Всевышним для лодырей и убогих. Лежит, например, Иван-дурак на печи, ничего не делает… Да?

Олег Пантелеевич имел замечательнейшую смекалку и превосходнейшую интуицию. Эти его природные качества с лихвой компенсировали его необразованность и бескультурье. Говорил он немного, используя крепкие словечки для связки слов. Умные люди, вынужденные с ним общаться, выходили от него сломленными и раздавленными, поскольку его слова подкреплялись реальными делами. Никто из профессоров, например, которые с ним общались, не могли усмотреть причинно-следственной связи между его бредом, делом и результатом. Не верите? А Виктор Степанович Черномырдин? Кто-нибудь может разве с первого раза понять всё то, что он говорит? Однако же в жизни – это один из преуспевающих политиков и бизнесменов!

Был у Олега Пентелеевича среди прочих близких к нему займодателей – адвокат, который более десяти лет давал ему сверхценные советы. На протяжении долгих лет он заменял ему и духовного отца, и юриста, и компаньёна… Оба друг друга недолюбливали, но при людях они показывали взаимную любовь, уважение и дружбу. Надо сказать, что в жизни это частенько случается. И только время может расставить нужные акценты и показать, как говорил М.С. Горбачёв «Кто есть WHO?

Именно адвокат и познакомил хохла с доцентом. Оба были несказанно рады тому, что появился источник заработка. Адвокат снял денег и с доцента, и с хохла. В конечном итоге, за всё платил хохол, получивший за деньги практически всё, кроме истинного признания, знаний и удовлетворения.

Любимой книгой Долбенко была Библия. В ней он находил ответы на все свои вопросы. Зачем ему было что-либо читать? Ведь перед ним пресмыкались и горе адвокаты, и взяточники милиционеры, и продажные депутаты, и хапучие чиновники…

Всё что надо, он мог купить, т. к. торговля и ресторанный бизнес, неконтролируемый государством, давали сверхбарыши. Все его работники зарабатывали примерно в полтора-два раза больше, чем, если бы они работали на другого хозяина. Основная зарплата им выплачивалась в конвертах, а для налоговой инспекции предъявлялись смехотворные суммы, сравнимые разве что с детскими пособиями или маленькими пенсиями. Эта система, кстати, существует не только у Долбенко, она используется и в малом, и в среднем, и в крупном бизнесе. И что интересно, чем больше злоупотреблений у чиновников, чем больше прогрессирует в стране взяточничество, тем меньше сам народ говорит об этом негативном и неизлечимом явлении. Нет, говорит-то он много, только делает он мало. На Руси поговорить любили и умели всегда и издавна. Вот, жалко только, делать нужное и монументальное, почему-то на Руси не очень-то любили. Неслучайно, лейтмотив Великой Октябрьской социалистической революции был ГРАБЬ НАГРАБЛЕННОЕ. Ведь Ленин – гений всех времен и народов – призывал массы к тому, чтобы не было богатых, а русские цари, а затем и белогвардейцы – ратовали за то, чтобы на Земле не было бы бедных.

К тому моменту хохол – так его за глаза называли его же бизнес-партнеры – купил себе диплом экономиста, но и без диплома он прекрасно управлял своими магазинами, кафе и ресторанами. Олег Пантелеевич прекрасно владел механизмами ухода от уплаты налогов, дачи взяток, подкупа, шантажа. Ему не было ещё и сорока, а он уже был гением финансовых афёр и махинаций.

Занимаясь в молодости активно спортом, он выработал в себе такие бойцовские качества, которые в сочетании с национальными особенностями сделали его неутомимым тружеником. Мозг его работал круглосуточно, а тело – по 18-19 часов в сутки. Он успевал единолично контролировать все свои заведения. Долбенко устраивал ночные облавы на свои бани, рестораны, кафе и магазины, где заставал врасплох сонных и пьяных, лодырей и бездельников, которых немедленно выгонял вон. Да, уж, работники Долбенко боялись потерять работу, которая кормила их семьи и делала инвалидами каждого, кто отработал в системе более пяти лет. Потогонный конвейер выжимал силы и соки с каждого. А дети, тем временем, были предоставлены сами себе…

Однажды, после вечерней трапезы в одном из ресторанов Долбенко, настоятель местного прихода отец Акакий посоветовал Олегу Пантелеевичу стать ученым.

– Тебе, сын мой, надобно бы обрасти дипломами и регалиями, – и рука настоятеля потянулась к рюмке с водкой.

– А ведь я уже купил два диплома о высшем образовании! Ты же знаешь, что я и врач, и экономист? – Долбенко был уже изрядно пьян. Он был вынужден пить часто, но помалу, поскольку выпивка для него была лишь средством общения с нужными людьми, а не плотским наслаждением. Он пил и при этом сильно страдал. Не пить он не мог, но и питьё выворачивало наизнанку весь его организм.

– А помнишь ли ты, сын мой, на всенощной я лобызался с одним твоим профессором? – отец Акакий хитровато взглянул на своего преданного прихожанина – основного источника доходов не только всего прихода, но и большой семьи священнослужителя.

– А, с профессором? Ну, да, помню, конечно… – осоловелые глазки Олега перестали вдруг бегать по корпусу святого отца и взгляд его остановился на аккуратной поповской бороде.

– Вот ты дай ему работёнку, а я уж за тебя помолюсь! – и отец Акакий налил до краев водки в обе рюмки, которые больше походили на фужеры с ножками.

– А как мне с ним начать диалог? – Долбенко очень быстро сообразил, что именно сейчас-то отец Акакий его и наставит.

– А ты, сын мой, попроси своего адвоката, чтобы он поговорил с профессором, – отец Акакий залпом опрокинул в рот рюмку и не закусывая внимательно разглядывал на своей тарелке аккуратно отсервированные свежей зеленью кусочки филе форели слабой соли.

– О, спасибо, отец Акакий! – Долбенко достал мобильник и быстро позвонил адвокату.

– Слышь, э?! Давай, быстро, приезжай на избу! Есть разговор. Тут у меня отец Акакий… – Олег говорил небыстро, но четко, по-военному.

В два часа ночи на избу – так называлось кафе, где были сауна с бассейном, несколько номеров для возлюбленных парочек, тренажерный зал, бильярд, банкетник – прибыл адвокат в своей кожаной куртке и с пачкой дорогих сигарет. Все трое облобызались и начали обсуждать последствия еще незащищенной диссертации будущего политика Долбенко.

* * *

Проснувшись около одиннадцати часов утра, адвокат сразу же позвонил профессору. Недолго размусоливая, адвокат перешел к наступлению.

– А ты готов за хорошие деньги сделать парочку-тройку диссертаций? – адвокат, лёжа на двуспальном диване, правой рукой поглаживал полусонного бультерьера, а левой рукой то и дело подносил-относил ото рта сигарету. Пуская в потолок аккуратные кольца сигаретного дыма, он загадочно и интригующе рассказывал профессору о возможности неплохо заработать.

– Я – всегда готов! Только эта работа требует хорошей предоплаты! – Профессор быстро сообразил, что к чему и уже мысленно просчитывал перспективы траты своего научного гонорара.

– Сколько? – адвокат говорил очень спокойно, не подавая и тени своего волнения.

– Пятёрка под ключ! – отрезал профессор.

– За все три? – переспросил адвокат.

– За каждую! – несколько раздраженно уточнил профессор. – Ты пойми, ведь работы здесь немерено, соответственно, и денег должно быть столько, чтобы было не обидно каждому.

– А мне ты, когда сделаешь диссертацию? – адвокат, похоже, решил добить профессора и застолбить все возможные варианты одним чохом.

– Когда ты мне заплатишь, – профессор был непреклонен.

– Так я же тебе клиентов подтягиваю, – адвокат был в недоумении от притязаний профессора. Он уже давно не работал по специальности и привык зарабатывать на жизнь лишь приклеиванием хвостов и переводом тем с одного на другого.

– Слушай, ты ценишь свой труд? – не унимался профессор.

– Конечно, – адвокат сделал затяжку сигаретой и выпустил в потолок большой клуб дыма. Разговор явно не клеился.

– Вот и я ценю и свой и труд других, кто куёт учёных и кто тратит своё драгоценное время, кто и денно, и нощно пишет, работает в библиотеках,… – договорить профессор не успел, т. к. адвокат решил прервать разговор, почувствовав небывалое упорство и ослиное упрямство со стороны профессора.

– Ладно, мы всё равно ничего сейчас не решим. Давай, значит, завтра, в восемь вечера, на избе перетрем эту тему. Лады? – адвокат уже принял для себя стратегию дальнейшего поведения.

– А почему не в десять или в двенадцать? У меня, между прочим, кроме тебя и твоих тем есть ещё и свои обязательства перед семьёй! – Профессор проявлял поразительную твердость.

– Хорошо, давай в половине восьмого! Если мы задержимся на полчаса, то ты нас подождешь в банкетнике, заодно закажешь что-нибудь себе поесть, – адвокат достал новую сигарету и пытался в разговоре её раскурить. – Такой вариант тебе подходит?

– Подходит, только встречу мы проведем в 17^00 и если вас не будет, то я поем и уеду, понятно? – Профессор говорил спокойно и решительно не хотел уступать ни в чем, даже в мелочах.

На следующий день профессор подъехал на своей машине чуть раньше назначенного времени, однако хохол с адвокатом уже сидели в банкетнике и громко разговаривали, то и дело, оскорбляя друг друга. Было трудно, скорее даже невозможно сразу понять, о чем они спорили. Только когда профессор поднялся на второй этаж, где располагался банкетник, голоса моментально стихли и слышны были только гулкие шаги тучного профессора и его легкая одышка.

Профессор производил впечатление богатыря. Его тучная фигура не столько раздражала, как это обычно бывает с полными и тучными людьми, сколько ошарашивала своей природной мощью. Всё было пропорционально и массивно. Достаточно интеллигентное и приятное лицо гармонично сочеталось с могучей шеей и большими кулачищами. Одет профессор был в классический костюм со скромным, но хорошо повязанным галстуком. Внешний вид свидетельствовал о деловитости и решительности профессора, настроенного на конструктивную беседу.

За полтора часа переговоров троица неплохо угостилась солеными грибками, осетринкой, форелью, шашлычком из телятины, овощным салатиком, миногами. Вместо хлеба все ели армянский лаваш. Из спиртного была только водка, которую практически пил только профессор. Много пили чая, минералки и вишневого сока. На десерт профессор заказал себе пломбир с томатным соком. Он так смачно ел, что и хозяин кафе, в конце концов, не вытерпел и заказал себе тоже мороженное с томатным соком.

Уже через 10 минут у Долбенко в животе началась революция. Его начало пучить, живот стал раздуваться и продолжать беседу стало просто невозможно.

Лишь через сутки Олег Пантелеевич пришел в себя и смог войти в привычный ритм. С тех пор он не может спокойно смотреть ни на мороженое, ни на томатный сок.

* * *

Монзиков стоял на автобусной остановке, когда из-за поворота на большой скорости выехал профессорский джип. Не прошло и пяти секунд, машина с визгом остановилась напротив Монзикова. Адвокат без раздумья хотел, было сесть на переднее сиденье, но оно было занято. Рядом с профессором сидел дедуля, одетый ни то в железнодорожную, ни то в форму лётчика. Погоны были расшиты золотом. На заднем сидении важно расселся мужчина лет пятидесяти. Адвокат сел рядом с ним и все четверо понеслись на встречу с Олегом Долбенко.

Видимо, в молодости, профессор был гонщиком. Он без труда обгонял крутые иномарки и грузовики, демонстрируя такую технику скоростного вождения, которую не увидишь и в кино. При этом его выражение лица было невозмутимым и спокойным. Было видно, что он не напрягаясь, полностью контролировал ситуацию на дороге. Машина неслась по городу со скоростью 100 – 110 км/ч, фонарные столбы и деревья вдоль дороги мелькали с такой частотой, что не представлялось возможным прочитать даже название улиц на табличках домов. Создавалось впечатление, что транспорт на дороге стоял. Инспекторы ДПС джип не останавливали. Да и при всем своем желании они вряд ли смогли бы тормознуть ракету. Как только они предпринимали попытку остановки заляпанного грязью джипа, машина либо пристраивалась за большим автобусом, либо уходила на другую полосу движения, либо пролетала мимо с большой скоростью.

Профессор рассекал российские просторы на тридцать девятом по счёту принадлежавшем ему автомобиле. Всё время он кому-то звонил, что-то говорил и записывал.

Через сорок минут экипаж прибыл к ресторану, где и состоялась встреча с клиентом. Олег Пантелеевич не стал на встречу приглашать адвоката, с которым крутил бизнес и который, по сути, и организовал диссертационный проект. Зато на встречу он пригласил адвоката Монзикова, который успешно решал кризисные ситуации по ресторанному бизнесу. Его мнением Олег Пантелеевич дорожил и к советам его прислушивался. Единственное, что не нравилось в Монзикове Долбенко, это его беспросветный атеизм. Более того, Монзиков на дух не переносил попов и нес такую хулу в их адрес, что Олега Пантелеевича бросало в дрожь уже только при одном упоминании Монзикова об опиуме для народа.

– Здорово, хохлятская твоя морда! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков радостно обнял Олега Пантелеевича, троекратно облобызал его и начал представлять своих спутников. – Это – академик, ну, ты его знаешь, да? Это – Сан Саныч – тоже профессор, а это – ну, как там его, – Монзиков вдруг забыл имя отчество пожилого профессора, работавшего на кафедре Сан Саныча.

– Тихон Феофанович, – представился уже убеленный сединами пожилой профессор.

– А я – Олег, – и Долбенко протянул для рукопожатия всем руку.

Его рукопожатие было скорее формальным, нежели обычным крепким, мужским. Зато каждому из своих гостей он внимательно заглянул в глаза.

Меню в ресторане заказывал доцент-профессор, который неплохо разбирался и в спиртном, и в закусках. Ему удалось удовлетворить виноводочные пристрастия каждого. Оказалось, что Сан Саныч – большой любитель коньяка, особенно за чужой счет. Тихон Феофанович решил попробовать еще и красного полусухого винца под судак в кляре, после чего он откушал икру с блинами и отведал армянского коньяка восьмилетней выдержки. Профессор и Монзиков налегали на водочку, причем один запивал ее вишневым и томатным соком, чередуя их попеременно, а другой, разумеется, адвокат, пивом.

– Сам кирпич диссертации Вам обойдется тысяч в пять – шесть, не более, – ворковал заплетающимся языком Сан Саныч, – я думаю, что за год – полтора мы с Вами выйдем на совет.

– Да, быстрее не получится, – вторил ему Тихон Феофанович, который тоже был прилично накачен спиртным.

– Вот, Тихон Феофанович – наш профессор, будет с Вами делать кирпич, – Сан Саныч говорил не быстро, активно жестикулируя столовыми приборами. При Этом он еще успевал курить и попивать коньяк, который всё время ему подливал Монзиков.

– А почему так дорого? – спросил, наконец Долбенко у Сан Саныча. – Мне кажется, что пять штук – это та сумма, за которую мне просто должны принести уже готовый диплом.

– Нет, что Вы! Под ключ для Вас будет стоить восемь – десять… Как пойдет, – Сан Саныч не пытался форсировать разговор. Он с удовольствием курил, пил и пробовал деликатесы, которые даже он не мог себе позволить в повседневном своем рационе.

– А ведь Вам ещё надо будет сдать три экзамена, сделать публикации, – Тихон Феофанович говорил слегка покашливая. Вероятно, он начал курить с раннего детства. За час с небольшим о выкурил сигарет десять, если не больше.

– Что-то я не пойму, – Долбенко с аппетитом кушал шашлык из тигровых креветок, – если я плачу такие бабки, то зачем мне надо всё это знать, а? Мне надо диплом! Я максаю, а вы – делаете. А?

– Да ты не п…и! Догнал, а? – Монзиков решил поддержать профессуру. Ему льстило уже одно то, что его пригласили на переговоры.

– А чего ты мне указываешь, что мне делать, а? Ты, чмо, жрёшь в моем кабаке, пьёшь и меня ещё учишь? А? – Олег Пантелеевич саркастически ухмылялся. Он никак не мог понять, почему профессура заламывает такие деньги?! Будучи от мозга до костей торгашом, он решил, что с ним просто торгуются, и что, в конце концов, будет найден компромисс, точно такой же, как например, счет на свадьбу или корпоративную вечеринку.

– Ладно, Олег, не суетись, – доцент-профессор доел свое мороженое, и старался не делать резких движений, чтобы набитое до отвала брюхо не порвало пуговиц на рубашке. – Возьми пару дней на раздумье, обменяйся телефонами, а там – видно будет…

– Вот моя визитка, – протянул Долбенко свою визитку Тихон Феофанович, изготовленную на тонкой бумаге на цветном струйном принтере.

– А у меня визитки нет, – заметил Сан Саныч, – но со мной можно связаться через Тихона Феофановича.

На том и порешили. Через неделю Олег позвонил своему профессору и предложил встречу на избе. И было у них четыре встречи и уйма телефонных разговоров, где Долбенко торговался, а профессор был непреклонен. В конце концов, Олег дрогнул и принял профессорские условия, которые сводились в материальном плане к пяти тысячам долларов, неограниченном кредите на избе, безлимитному мобильнику и оплате всех накладных расходов, связанных с диссертацией.

В середине 90-ых годов группа московских ученых создала ВМАК – высший межакадемический комитет, зарегистрировав его в Минюсте. Первоначальная цель ВМАКа была связана с альтернативной аттестацией ученых, которые по тем или иным причинам не могли защититься в ВАКе. И действительно, в течение первых двух-трех лет по все России были созданы в крупных городах отделения ВМАКа, где на коммерческой основе стали проводиться защиты кандидатских и докторских диссертаций. ВМАКовские услуги были на порядок меньше ВАКовских при внешней схожести не только дипломов, но и самой процедуры. Принципиальных отличий было всего четыре. Во-первых, ВМАКовский диплом не порождал каких-либо правовых последствий, т. к. государство, разрешившее, с одной стороны, подобный род деятельности, с другой стороны не признавало лжеученых, купивших за деньги ученые степени и звания. Правда, заграница не делала никаких различий между дипломами ВАК и ВМАК, т. к. у них государственная аттестация, как таковая, отсутствует и, более того, на Западе даже не знают, чем отличается кандидат от доктора наук. Ведь во всем мире существуют только два вида диссертаций – магистерская и докторская. Именно поэтому в России стали защищать по версии ВМАК диссертации соискатели из Швеции, Германии, Франции и т. д. Апостиль, прилагавшийся к ВМАКовскому диплому – разумеется, за отдельную плату, устранял национальные признаки бумажки, именуемой дипломом.

И профессор, учитывая личностные особенности Долбенко, понимая, что тот ни за что не пройдет через ВАК, предложил ему ВМАКовскую версию. За пять тысяч долларов, за два месяца родился молодой кандидат экономических наук Доложенко Олег Пантелеевич.

Профессор быстро написал кирпич и автореферат диссертации, получил отзывы на автореферат и диссертацию, договорился с Гигантовым – председателем ВМАКовского диссертационного совета о предстоящей защите и, разумеется, последующем банкете.

Каждое воскресенье он заезжал на своей машине за Олегом и они ехали в загородный отель, где с раннего утра до позднего вечера штудировали диссертацию. Самостоятельно Долбенко не мог читать научный опус, изобиловавший специальными терминами и мудреными формулами. Он, почти по слогам, водя по строчкам пальчиком, запинаясь и сбиваясь, читал полушепотом свою диссертацию. Прочтя два-три длинных предложения, он начинал задавать такие вопросы, которые подчас ставили профессора в тупик, поскольку они не выходили за рамки начальной средней школы.

Профессор тоже был не лыком шит. Он брал с собой купальные принадлежности, кий и во время перерыва оттягивался в бассейне и на бильярде. Долбенко был нимало удивлен, когда впервые увидел профессора на дорожке в бассейне, где тот показывал виртуозное владение всеми стилями плавания. Когда он плыл баттерфляем, то поднималась такая волна, что на соседних дорожках все останавливались и с замиранием сердца наблюдали очевидное невероятное. Тюлень в человеческом обличии развивал феноменальную не только для своего веса, но и для обычного, стандартного веса мужчины скорость. Волны были большими, а брызг не было! Профессор запросто успевал проплыть туда и обратно, когда Олег, считавший, что он неплохо плавает, еще только доплывал до середины бассейна. Правда, и Долбенко нимало удивил профессора в душевой комнате, где он с небывалой легкостью сел на женский шпагат. Но когда Олег увидел профессора на русском бильярде, с небывалым изяществом обыгрывавшего на сухую маркеров и бильярдных завсегдатаев, то он понял, что исход его диссертационного мучения будет положительным.

Однажды, приехав в очередной раз в воскресенье в загородный отель, с профессором и его подопечным вышел легкий конфуз.

– Здравствуйте! У вас есть одноместный полулюкс? – поинтересовался Долбенко у девушки, оформлявшей номера в отеле.

– Да, конечно. А на сколько дней Вы будете заказывать номер? – поинтересовалась симпатичная брюнетка, сидевшая за стойкой в лёгкой блузке.

– А нам не надолго, до конца этих суток. И с питанием, пожалуйста. Ну, и чтобы были там, все дела, короче вот так вот, – Долбенко начал расстегивать свою кожаную куртку, в холле было жарко. – Можно даже без телевизора, он на не потребуется.

– А Вы вдвоем берете номер? – с легкой иронией спросила девушка.

– Да, на двоих, – бросил Олег.

– А Вам одну большую кровать или две одинарные? – поинтересовалась девушка.

– Шо? Ты што, нас за голубых приняла? Да? – Долбенко начал заводиться. – Это ты меня педиком считаешь? Сука!

Девушка покраснела и извинилась, но когда профессор со своим подопечным пошли в свой номер, то им в спину раздался приглушенный женский смех.

Прочитав в общей сложности раз 30 доклад на семи машинописных страницах, не запомнив практически ничего, уплатив пять тысяч долларов, Долбенко был готов к защите свой диссертации.

За день до защиты профессор одел в дорогой костюм своего подопечного, подстриг и приодел так, что того даже не сразу стали узнавать его сотрудники. Появившаяся холеность и нарядность несколько контрастировали с грязью под длинными ногтями и постоянным поправлением галстука на рубашке. Видимо галстук со дня окончания своей академии он больше никогда и не надевал.

Защита проходила в дружелюбно настроенном совете, члены которого получали с каждого диссертанта по 50 – 80 долларов в зависимости от своих регалий, т. е. доктор наук котировался выше кандидата, а «холодный» профессор шел за 70 баксов. В ученом мире, в мире науки «холодными» профессорами называют всех тех кандидатов наук, которые не имеют ученой степени доктора наук. Холодная профессура характерна для вузов министерства Обороны, МВД, ФСБ, таможни, а так же для лиц, обладающих большим административным ресурсом.

Шестнадцать членов совета хотели поскорее положительно проголосовать за Долбенко, чтобы как можно быстрее сесть за стол. Был морозный декабрьский вечер, пятница. Стол с деликатесами и разнообразным спиртным предвещали приятный вечер в кругу неглупых людей.

Профессор и раньше прогонял через этот совет своих подопечных. Это был его хлеб. Он на одних только защитах зарабатывал столько, сколько таксисты не зарабатывают и на интуристе. Но настроение его стало портиться уже с первых минут защиты. Он вдруг представил себе вживую, что в случае провала хохол может потребовать с него деньги, которые он уже все потратил. А поводов к беспокойству было предостаточно.

* * *

Долбенко старался читать свой доклад громко и четко. От волнения голос его осип. В зале заседания диссертационного совета тускло светили старинные лампы, создававшие уютную, домашнюю атмосферу. Но этот чёртов уют сильно мешал чтению текста. Сильно волнуясь, Долбенко после первого листа сразу же перешел к четвертому, а шестую страницу он зачем-то прочел дважды. Водя пальчиком по строчкам, он часто сбивался и одну и туже строчку читал по два-три раза. Вместо запланированных 15 минут у него на доклад ушло 37. Профессор, пребывая в предынфарктном состоянии, решил для успокоения выпить с приглашенным на защиту Монзиковым коньяка. Они хлопнули грамм по 300 под лимончик и шоколадные конфетки. И это помогло. Острота восприятия снизилась, а полупьяные комментарии Монзикова привели профессора в благодушное расположение духа.

После доклада Олег стал зачитывать замечания на автореферат. От волнения он перепутал страницы и по новой прочел три последних страницы своего выступления. В зале стоял шум и хохот. Члены совета пытались сдержаться от смеха, раздиравшего каждого, но это было выше их сил. Все прекрасно понимали, что они должны будут проголосовать «за», но оснований для этого не было никаких. Когда же началась дискуссия, то Олег просто поплыл. Дело в том, что в декабре у верующих идет пост. И его организм был истощен длительным голоданием. Для храбрости, перед самой защитой он маханул два стакана коньяка. Закусывал он конфетами и двумя дольками лимона. Уже к середине защиты его сильно развезло. Качаясь, с заплетающимся языком, бедолага силился уловить смысл вопросов, многие из которых ему были бы непонятны и на трезвую голову. Это был ужас. Мыча что-то нечленораздельное, сопя и чихая, Долбенко еще стоял на ногах. Экзекуция подходила к финишу, когда один из членов совета, вдруг, ополчился на научного руководителя диссертанта. Его стали поддерживать и началась научная перепалка. Ситуацию спас адвокат Монзиков.

– Ну, хуля, вы, бля, набросились, бля на научного руководителя? – и Монзиков внимательно обвел пьяным взглядом еще трезвых членов совета. – Сергей Петрович – молодой ученый, решивший зафиксировать, бля, свои научные, так сказать, эти… А вы, бля, ему – это. А? – Монзиков в правой руке держал пустой фужер, из которого он пил коньяк. – А научный руководитель его – это мой кореш! Понимаете мою мысль, а?

– Уважаемый! Причем тут Сергей Петрович? Мы сейчас обсуждаем Олега Пантелеевича! – первым из воинствующих членов совета включился в дискуссию председатель. – Сергей Петрович уже защитился, так? А сейчас защищается Долбенко.

– Тем более! – и Монзиков громко икнул. – Вот представь себя на его этом самом… Ну?! И что, что ты тогда, а? – Монзиков был настроен на полемику решительно и бескомпромиссно.

– Послушайте, Александр Васильевич… – но Гигантова бесцеремонно перебил адвокат.

– И на профессора – научного руководителя Вы зря, это самое, значит, – Монзиков повернулся к полупьяному своему приятелю и дружески похлопал его по плечу. – Ведь вот, это самое, значит, когда он с ним начал, то я и подумать даже! – Монзиков поднял палец вверх и многозначительно посмотрел сначала на председателя, а затем на ученого секретаря диссертационного совета.

– Александр Васильевич! – Гигантов опять попытался призвать Монзикова к порядку, но все дальнейшие его попытки были тщетны.

– Я – Александр Васильевич! А он – Олег Пантелеевич! – Монзиков пальцем показал на еще стоявшего на ногах соискателя ученой степени кандидата экономических наук.

В зале воцарилась громовая тишина, то и дело нарушаемая наливанием в стаканы минералки или лимонада, падением на стол шариковой ручки, которую усердно крутил один из членов совета, сморканием в носовой платок и т. д. Но в целом было очень тихо. Все с напряжением ожидали финала, развязки. И она неожиданно наступила. Монзиков вдруг начал рассказывать об одном своем деле, которое произошло совсем недавно в г. Иваново. Через 20 минут кто-то из членов совета вдруг не выдержал и прервал адвоката своим вопросом.

– Простите, любезный, а какое отношение ваша история имеет к теме данной диссертации или к соискателю? – не унимался Гигантов.

– А, такое, что он – тоже. И если бы Вы не того, то он бы, бля, уже бы, бля! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков пытался по-доброму рассказать всем и особенно председателю, что Долбенко – мужик неплохой и что надо им не тянуть кота за хвост, а взять и проголосовать.

– Господа! Господа! Тихо! – Гигантов предпринял очередную попытку навести тишину и порядок в заседании. – Давайте устроим перерыв перед голосованием? Кто – за? Кто воздержался? Против есть? Нет? Единогласно! Объявляется перерыв на 15 минут.

Не прошло и минуты, как небольшая комната, где по неписанным правилам всегда проводится фуршет, заполнилась присутствовавшими на заседании. На двух круглых столиках стояли 8 бутылок коньяка, бутылка шампанского и 4 литровые бутылки водки. Из закуски были конфеты, лимоны, фрукты. Было странно, все члены совета, как один, налегли на спиртное. Казалось, они забыли, что менее, чем через полчаса они все сядут за стол, где будет столько закуски, что глаза разбегутся. Но не тут-то было. Все дружно начали галдеть. Образовались стойкие двойки-тройки, где не было спокойно слушающих, говорили все одновременно. Темы были самыми разными: говорили о рыбалке, о бане, о машине и прошедших выходных, и, конечно же, о бабах. Говорили обо всем, но только не о Долбенко и его защите.

Через 35 минут с большим трудом все вернулись в зал заседания диссертационного совета. Похоже, не пил только председатель и сам соискатель. Дело в том, что председатель предпринял яростную атаку на соискателя, который к тому моменту еле держался на ногах.

– Олег Пантелеевич! Вы не волнуйтесь! Всё будет хорошо! Только я вот не знаю, как будут голосовать… – Гигантов был стреляным воробьем и хорошо разбирался в людях. Он понял, что с Долбенко можно снять лишних три-четыре тысячи баксов только лишь потому, что он не умел говорить, что он абсолютно не разбирался в написанном, что он, наконец, очень хотел стать учёным, пусть даже и ВМАКовским…

– А я и не волнуюсь… – Долбенко смотрел осоловелыми глазками куда-то в сторону. Ему очень хотелось, чтобы всё поскорее закончилось и он мог бы уехать домой.

– Ваша беда, Олег Пантелеевич, что Ваш научный руководитель – очень слабый! Он написал Вам такую слабую работу, что её будет крайне трудно защитить, – Гигантов говорил тихо, но весьма и весьма уверенно. – Вам бы следовало бы, конечно, взять другого научного руководителя, а не этого… – договорить он не успел, т. к. неожиданно к ним подошел Александр Васильевич.

– Ну, что? Балдеете? – Монзиков легко включился в разговор.

– Простите, не понял? – председатель пытался переключиться на пьяного адвоката, но предыдущая тема не давала ему покоя.

– Всё будет хорошо! Не бзди, Олежик, понимаешь мою мысль, а? – и Монзиков похлопал по плечу Долбенко, который от неожиданности слегка покачнулся.

В другом конце зала стали расти как на дрожжах двойки-тройки возвращавшихся на заседание фуршетников. Пора было продолжать заседание совета.

– Олег Пантелеевич, – не унимался Гигантов, – Нам надо с Вами будет встретиться и обсудить Вашу защиту докторской. Я сделаю Вас профессором, академиком, не бесплатно, разумеется…

– Хорошо, хорошо, только не надо сейчас меня нагружать… – Долбенко очень хотел блевать и еле-еле держался на ногах. И когда, наконец, председатель объявил продолжение заседания, он вдруг сказал, – Сща приду! – и быстро удалился из зала.

Не прошло и минуты, как заседание возобновилось. На месте соискателя оказался адвокат Монзиков. Он уверенно стоял на полусогнутых ногах и внимательно рассматривал разбросанные по столику бумаги соискателя Долбенко.

Когда собравшиеся в зале заняли свои места, то воцарилась тишина. Такого еще история не знала. Во-первых, в нарушение регламента, перед дискуссией был сделан перерыв. Во-вторых, самого соискателя в зале не было, а был лишь пьяный адвокат Монзиков, который громогласно заявил, что он будет представлять в заседании интересы своего клиента, т. е. Олега Пантелеевича Долбенко. Как минимум двое трезвых – председатель и его дочь, она же – секретарь совета – решили ситуацию не обострять и объявили о продолжении заседания своего диссертационного совета. Началась дискуссия. Члены совета обращались к адвокату с самыми разными вопросами, начиная с того, что они забыли, как зовут соискателя, хотя на столах у каждого лежал автореферат диссертации с указанием на первой, лицевой, странице ФИО, и заканчивая тем, что их интересовала экономическая ситуация на Украине. Они, почему-то легко догадались, что Долбенко имел непосредственное отношение к российскому соседу. И вот когда адвокат, так или иначе, но ответил на кучу вопросов полупьяной учёной братии, в зал заседания вошел Долбенко. Он был мертвецки бледен, но от алкоголя не осталось и следа. По крайней мере, внешне. Он спокойно подошел к Монзикову и присел на стул, стоявший рядом с адвокатом. В зале воцарилась гробовая тишина. Все вдруг начали смотреть то на председателя, то на соискателя. Напряжение длилось недолго, т. к. Гигантов объявил процедуру голосования.

Голосование, как ни странно, прошло быстро. При двух черных шарах и двух недействительных бюллетенях стало очевидно, что ВМАК родил ещё одного учёного. Долбенко был счастлив.

Был объявлен перерыв, во время которого официантки начали накрывать на стол. Профессор, после объявления результатов голосования, ещё долго не мог придти в себя. Ему не верилось, что чудо всё-таки свершилось. Адвокат Монзиков сидел в позе мыслителя и создавалось впечатление, что он уже не реагирует ни на что. Однако, когда начался банкет по случаю рождения учёного-экономиста, Монзиков встал, подошёл к уже сидевшему за столом Долбенко, взял заботливо наполненную кем-то для кого-то рюмку с водкой и произнес первый тост.

– Тихо, тихо! Я предлагаю выпить за совет, за его председателя и председательшу, – Монзиков глазами искал дочку председателя совета, которая была секретарем и которая вела всё делопроизводство, – Выпьем за всех… – и адвокат залпом осушил 75-ти граммовую рюмку.

– Ура-ураа-урааа! – закричал один профессор, который хоть и голосовал против, но одним из первых поздравил с успешной защитой Олега Пантелеевича.

– А я предлагаю выпить за Родину! – истошно закричал мужчина лет 50, который всё время что-то жевал.

– Тихо, тихо, господа! Не надо нервничать, мы же успеем выпить за всех и каждого, вмести и по отдельности, ха-ха, – миролюбиво успокаивал Монзиков, державший в одной руке полную до краев рюмку водки, а в другой – жирную шпротину за хвост, с которой капало на скатерть масло. Рыбина размахивалась из стороны в сторону и уже через 15 секунд все, кто находился вблизи адвоката, были заляпаны маслом из-под шпрот.

Олег Пантелеевич держался молодцом. Он пил наравне с адвокатом и сидевшим рядом с ним профессором – его научным руководителем. Глядя на профессора нельзя было определить, пил ли он вообще. Он поднимал и после тоста опорожнял рюмку за рюмкой, обильно и разнообразно закусывая и тщательно пережевывая деликатес за деликатесом. В отличие от Долбенко, который, казалось, кроме груш и яблок больше ничего и не ел, профессор налегал на икру, красную рыбу, копченую колбасу, карбонат, ветчину,… Он ел, практически, всё, кроме хлеба с булкой. Ни лимонада, ни сока, ни минералки он не пил. Было видно, что он, в отличие от остальных, адекватно реагировал на всё и всех. Пожалуй, только адвокат с профессором чувствовали себя комфортно и непринужденно. Оба хорошо пили и хорошо закусывали.

И только Гигантов не пил совсем. Даже за столом он неоднократно предпринимал попытку поговорить с Олегом Пантелеевичем, но усилия его были тщетны.

– А сейчас, я предлагаю выпить за дырку с бубликом, – Долбенко встал и попросил всех наполнить свои бокалы и рюмки.

– А где тут у нас дырки с бубликом? – не унимался престарелый профессор, бывший в прошлом морским офицером.

– А ты – червь, сейчас будешь у меня сосать! – Долбенко злобно посмотрел на дедулю, а затем, обведя взглядом затаивших дыхание мужиков, продолжил, – Эй, ты, академик! Ну, скажи ему, что он будет у меня сосать, если я дам ему денег! Я могу всех вас купить, черви поганые…

– Олег, Олег! Ты что, обалдел? Ну-ка заткнись сейчас же, – первым опомнился профессор – научный руководитель Олега, который вмиг побледнел и моментально осознал, что сейчас начнётся мордобой. Он с силой дергал Долбенко за лацкан пиджака, но тот его просто не замечал.

– Вот вы все тут сидите, а ни хрена не знаете, что бублик – это практика, а теория – это дырка! Верно я говорю, академик, а? – и Монзиков обратил свой пьяный взор к адмиралу, доктору технических наук, профессору, заслуженному деятелю науки и техники России, академику двенадцати академий.

– Олег, завязывай! – не унимался профессор. Он уже додергался до того, что пиджак Долбенко начал трещать по швам.

– И если я захочу, то все вы будете у меня сосать и есть одни свои дырки, а я буду есть бублики, черви поганые… – Долбенко говорил пьяным, осипшим голосом. Было даже удивительно, что он почти и не матерился.

– Олег, ну хватит, а?! – присоединился к профессору адвокат Монзиков.

– А тебя, бля на х… я сейчас обдрочу и ты будешь у меня тоже сосать мой х… – Долбенко было уже не заткнуть.

Через пять минут словесного поноса практически все члены совета в ужасе покинули застолье. Естественно, что до сладкого и десерта дело так и не дошло.

Общими усилиями адвокат с профессором вывели на улицу бушевавшего Долбенко. С силой запихнув его в свой джип, профессор повез молодого ученого к себе домой. Положение было безвыходным. Бросить на улице пьяного хохла он не мог, т. к. был хорошо воспитан, а отвезти его домой было невозможно, поскольку тот не мог даже назвать своего адреса. Пришлось профессору везти своего ученика к себе домой, где с помощью 12 чашек кофе лишь к утру удалось хоть как-то привести в чувства молодого ученого.

Положение адвоката было также незавидно. Хоть он и выпил лошадиную дозу, но прекрасно понимал, что больше ни Гигантов, ни кто-либо из его окружения с ним дела иметь не будут. Ведь недаром говорят, каков поп, таков и приход.

Профессор, заработавший в общей сложности чуть более полутора тысяч баксов, потерял кормушку раз и навсегда. Теперь было очевидно, что Гигантов не только не будет давать ему клиентов, но и не будет, даже за деньги, клепать ВМАКовских ученых. Это была катастрофа.

Глядя на пьяного долларового мультимиллионера, куражившегося, пусть даже и по-пьяне, над столичной профессурой, профессор боролся с искушением набить морду, ставшему в одночасье ему противным лжеученому. И если бы мордобой все-таки состоялся, то, скорее всего, были бы и пышные похороны, и показательный суд над распоясавшимся профессором, и многое-многое другое.

Спустя неделю Монзиков позвонил профессору.

– Здорово, профессор! Ну, как, отошел от защиты? – и он весело хихикнул в телефонную трубку.

– Отошел, отошел… – профессор ответил с такой грустью в голосе, что у Монзикова даже возникли сомнения насчет целесообразности продолжения разговора, который, как мы узнаем потом, носил судьбоносный характер.

– А мне вчера звонил адвокат Долбенко и просил узнать, сколько стоит сделать хохла профессором и доктором!?

– Что? – только и смог спросить ошарашенный такой наглостью профессор. Он десять лет шел от кандидатской к докторской, десять лет! Восемнадцать монографий, более ста тридцати научных работ, бессонные ночи, куча специальной литературы, лекции, лекции, работа в праздники и по выходным,…

– Хохол уже начинает всех доставать своим величием. Он уже объявил всеобщий сбор в своём новом кабаке на обмывку его нового диплома, понимаешь мою мысль, а? – чувствовалось, что Монзиков был в хорошем расположении духа, – надо срубить с него капусты и пусть он радуется своим регалиям! Ты звонил Гигантову после защиты? Позвони! Узнай, как он там? Нужны ли ему деньги, ха-ха?

– Деньги всем нужны, но есть и морально-этические принципы! – сказал профессор, как отрезал.

– А ты позвони, позвони! Догнал, а? – и в телефонной трубке профессор услышал легкий смешок.

– Александр Васильевич, буду крайне тебе обязан, если ты закроешь эту тему раз и навсегда! Этот пидор лишил меня курочки, несшей золотые яйца. Хохол сраный! – Профессор негодовал. Внутри него всё кипело. Он вдруг живо вспомнил, как в Артеке, где он отдыхал за выдающиеся школьные достижения в учёбе, был один мальчик, невысокого роста, крепкого телосложения. Он отличался от всех остальных детей своей малограмотностью и… удивительным нахальством. И, кто бы вы думали, был старостой пионерского отряда? Да, да, этот мыльный пузырь, который, кстати, был с Западной Украины.

В жилах профессора, как и у многих других россиян, текла кровь всех славянских народов. Более того, он прекрасно размовлял ридну мову, которой владел в совершенстве и которую он изучил ещё в детстве и юности в силу ряда обстоятельств, но об этом – как-нибудь в другой раз.

– Ну, что, профессор кислых щей? Ты сам позвонишь Гигантову или это сделать мне? За особую плату, ха-ха?! – Монзиков не отставал от профессора. Он знал, что профессор мог переступить через себя, поскольку ему очень нужны были деньги для издания его очередной монографии. Удивительное дело – в советские времена не было никаких проблем с публикацией специальной и учебной литературы, публиковали практически всё, что только не было лишено здравого смысла. Сегодня же, после сокрушительной победы демократов, умные книги стали никому не нужны. Народу подавай теперь дефективы, да всякие там сиси-писи – мыльные романы.

– А-а, делай что хочешь! Извини, мне действительно некогда. Через 40 минут у меня лекция, а я еще даже не посмотрел свой конспект. Пока! – и профессор с радостью положил телефонную трубку.

В тот же день, поздним вечером, на мобильник профессора позвонил Монзиков.

– Здорово, профессор! Это опять я! Догнал, а? – Монзикову было снова весело.

– А, это ты? А я, видишь ли, опять готовлюсь к завтрашней лекции, – с грустью сообщил профессор своему настырному приятелю.

– Это хорошо, очень хорошо, да! Понимаешь мою мысль, а? – Монзикова распирало выложить все свежие новости одним залпом, но он сдержался.

– А что делать? Теперь, когда все мосты сожжены, только и остается, что зарабатывать на жизнь лекциями, да, пожалуй, бильярдом, – и профессор вдруг представил себе, как он разводит на бильярде хохла, который не играл в жизни ни в какие игры. То ли он был не способен ни к чему творческому, то ли у него был горький опыт, то ли ему его религия не позволяла получать мирские наслаждения, но только все знали, что владелец бильярдного клуба Олег Пантелеевич Долбенко никогда не брал ни карт, ни кия. Да у него бы просто не было на это времени. – Ты по делу, или так?

– Так-так-так, сказал пулеметчик Ганс! Ха-ха! Конечно же по телу! Ближе к телу, мой юный друг, как говорил Гиви де Мопассан, ха-ха-ха! – Монзиков сам себя раззадорил, как будто он был триггером, вошедшим в режим саморезонанса.

– Слушай, не томи мою душу, говори, зачем звонишь! – Профессору действительно было не до смеха.

– Ладно, бери ручку и бумагу и записывай! – Монзиков еще продолжал хихикать, но чувствовалось, что он переходит к делу.

– Хорошо, я сейчас принесу, – и профессор чуть было не положил трубку, чтобы принести для записей ручку с бумагой, но снова в трубке раздался голос Монзикова.

– Потом сходишь, а сейчас, бля, слушай сюда. Я сегодня говорил с Гигантовым и тот мне сказал, что кандидатский диплом хохла уже у него на руках. Он сегодня его получил у Президента ВМАК. Это раз! Далее, он готов пойти на компромисс со своей совестью и сделать хохла профессором, доктором, академиком, но есть нюанс, ха-ха-ха! – Монзиков вдруг разразился гомерическим хохотом. С полминуты он заразительно смеялся на другом конце провода, пока профессор его не прервал.

– Да что с тобой? Что ты ржешь, как конь ретивый? Что, а? – Профессору почему-то тоже стало весело от залихватского смеха Монзикова.

– Да я, просто, вспомнил классный анекдот про нюанс. Рассказать? – и Монзиков опять, с ещё большей силой начал смеяться.

– Вся твоя жизнь – сплошной анекдот. Да ты и сам – анекдот своих родителей! Ладно, давай свой анекдот, только быстро, – и профессор обратился в слух.

– Приходит как-то раз Петька к Чапаеву и спрашивает его – Василий Иванович! А что такое нюанс?

– А зачем тебе нюанс? – удивился Василий Иванович.

– Да, Фурманов всё нюанс, да нюанс. Вот, есть, бля, нюанс,… – отвечает Петька.

– А, понятно! Тогда пошли со мной, – и Чапаев повел Петьку в соседнюю комнату. – Раздевайся!

– Зачем? – С недоумением спросил Петька.

– Нюанс покажу! – ответил Чапаев.

Когда Петька снял штаны, Чапаев начал его драть в жопу. Трахает, трахает и вдруг говорит: «Вот, смотри Петька! У тебя в жопе х… и у меня х… в жопе, но есть нюанс!»

После этой фразы оба гомерически хохотали несколько минут.

Первым остановился профессор.

– Ладно, анекдот действительно классный, хоть и пошлый, но ты мне скажи, зачем ты мне позвонил сейчас? – Профессор всё ещё находился под впечатлением свежего анекдота.

– Классно, да? А я ещё один такой же знаю! Вот слушай! – и Монзиков начал рассказывать очередной шедевр русского народного творчества.

Второй анекдот конструктивно состоял из набора матерных слов, связанных между собой единой мыслью (идеей), облаченной в гротескную форму. Анекдот был политическим и настолько сильным, актуальным и злободневным, что оба смеялись минут пять, не меньше. Его не возможно пересказать без мата, т. к. будет потерян и неповторимый колорит, и смысл. Если бы можно было заменить все матерные слова на, например, слово ля, то он бы выглядел примерно так: «Ля ля ля ля ля ля, ля ля ля ля, ля ля ля. Ля ля ля – ля ля ля. Ля ля, ля ля, ля ля ля ля ля ля, ля ля ля, ля ля ля, ля ля ля ля – жопа!»

– Так, Монзиков, ты хочешь, чтобы я не спал сегодня всю ночь, а завтра бы перед студентами имел бледный вид, худые ноги? Да? – Профессор не мог уже даже говорить. То и дело он вспоминал отдельные места из свежайших анекдотов и его по новой разбирал гомерических смех.

– Завтра я заберу диплом у Гигантова, но сразу же его мы хохлу не отдадим. Понимаешь мою мысль, а? – В отличие от хихикавшего профессора, Монзиков был абсолютно спокоен, – Надо будет долбоёбу сказать, что после его пьяной выходки возникли непредвиденные осложнения, что профессура обозлилась и написала коллективную телегу в ВМАК и т. д. Догнал, а?

– Ну, ты просто гений! – Профессор не раз убеждался в экстраординарных способностях своего приятеля, который мог выдоить с клиента столько, что и в кошмарном сне этого не увидишь.

– Я уже позвонил своему корешу – адвокату хохла – пусть он его начинает готовить. Понимаешь мою мысль, а?

– А получится? – с сомнением, робко спросил профессор.

– А то! Мы с тобой срубим бабулек и всех разведем, как ты всех обуваешь на бильярде или в свои сраные шахматы. – Монзиков не умел хорошо играть ни в одну из игр. То есть, правила игры он, конечно, знал, но играть и выигрывать – это были вещи несовместимые для Монзикова.

– А что сказал Гигантов? – профессор вдруг оживился и начал сыпать вопросами, – Готов ли он к рандеву с хохлом?

– А ему его видеть и не обязательно. С Новым годом председателя можешь и сам его поздравить. Догнал, а? – и Монзиков начал рассказывать профессору о своем хитроумном плане.

Суть плана сводилась к следующему: с хохла он планировал снять три с половиной тысячи баксов, из которых 100 баксов он любезно жертвовал адвокату, 200 – профессору, 200 – на карманные расходу, а 3000 – в фонд. Маленький нюанс! Опять нюанс? Нет, нюанс был в том, что Монзиков был председателем своего фонда! Вот так, по-братски, он хотел поделить хохлятские три с половиной тысячи баксов.

Профессор спорить не стал, дабы не лишиться и 200 долларов, которые ему были очень нелишни. Всё равно Монзикова ему бы никогда было не перехитрить.

Академик Долбенко, доктор экономических наук, профессор

Был обычный морозный январский вечер. Всё время звонили то один, то другой мобильник. Долбенко, сидя в своем кабаке, продолжал давать ценные указания своим сотрудникам. То и дело он подписывал какие-то счета, накладные, давал распоряжения курьерам, следил за работой официанток и оркестра, и при всём при этом, он вёл переговоры с профессором по своей докторской диссертации.

Получив диплом кандидата экономических наук, обмыв его с бандюганами, бизнесменами, что в то время, наверное, было одно и тоже, с администрацией, милицией, военкоматом и другими структурами города, Долбенко твердо решил стать профессором. Он шел семимильными шагами во власть. Путь его теперь лежал через науку. Ему нужны были регалии учёного. Видимо, он не понимал, а может быть просто не хотел отдавать себе отчета в том, что во всем мире бьют не по паспорту, а по лицу. Ведь учёная среда никогда не примет в свои ряды косноязычного, малограмотного, чванливого хвастуна, который не то, что книгу написал, который кроме библии не прочел до конца ни одной художественной книги. Где, как не в России, можно жить, работать и думать по понятиям, а не по закону?

У меня в ПРЭО № 4 есть знакомый водопроводчик. Так он, тоже, приходит к клиенту и начинает его лечить. И лечит его, и лечит, и парит ему мозги, и парит. В конце концов, он сделает ему копеечный ремонт, сдерет в три шкуры, да так мозги засрет, что тот неделю будет в себя приходить. А когда встретит его на улице, то будет перед ним расшаркиваться, хотя за глаза такие гадости про него говорит, что хоть стой, хоть падай! Просто уши будут вянуть!

Вот и Долбенко, непригодный к государственной службе, где изначально государство примечает не умных и работящих, а нужных и угодных, пусть даже и глупых, пусть даже и подлецов, но обязательно управляемых людишек, решил взять от жизни по максимуму. Когда он узнал, что для докторской диссертации, пусть даже и ВМАКовской, необходимо иметь публикации, да не одну, а несколько, и не где-нибудь, а в ВАКовских, т. е. общепринятых изданиях. Надо ещё иметь как минимум – одну солидную монографию по теме своей диссертации.

Когда профессор всё это рассказал Долбенко, то тот, как ни странно, воспринял информацию спокойно. Он взял листок накладной и на обороте начал записывать все позиции, ставя против каждой дефис.

Монография –

20 статей –

10 докладов –

Диссертация –

Автореферат –

Доклад –

Отзывы официальных оппонентов –

Отзывы на автореферат –

Вход в совет –

Выездные занятия –

Расходы на ИНТЕРНЕТ, телефон, солярку –

Представительские расходы –

Детализация каждой позиции по себестоимости, т. е. той норме часов, которую предложил профессор, вывела расчет на сумму в 24000 долларов, что вызвало у хохла нервный срыв. Он моментально потерял дар речи. Сидя за большим столом напротив профессора, он тупо смотрел на яства, заказанные, скорее на полк голодных, чем на двоих. Мысли роились в его голове, создавая умственный напряг. Профессор ожидал дальнейшей его реакции.

– Олег Пантелеевич! Олег Пантелеевич, подпишите, пожалуйста, накладную на водку и вино из Секроватты, – с просьбой обратилась девушка, работавшая, по всей видимости, экспедитором или кем-то вроде этого.

– Иди на х..! Сука! – сиплым голосом прошипел Долбенко. – Ты что, дура, не видишь, что я думаю?

Девушка, по-видимому еще не испорченная, хотела было заплакать, но вдруг схватила со стола счет и побежала вон из большого зала. Добежав до выхода, хозяин ее окрикнул и вернул к себе.

– Ты что, дура, бегать сюда пришла или работать? А? Ты будешь бегать, когда тебя будут трахать! Поняла? Давай сюда счет и пошла вон, дура! – Долбенко пришел в себя и готов был вступить в бой с профессором.

А тем временем профессор ел, как обычно, свой любимый пломбир, запивая томатным соком. Он понял, что разговор будет долгим и тяжелым, и вряд ли они договорятся сегодня о чем-то конкретном. Хорошо ещё, что не было на встрече адвоката, который имел влияние на хохла и который раздражал профессора своим курением и своим фарисейством, выпячивавшим наружу.

Однако через полчаса обоюдных пререканий они пришли к соглашению. Согласно договоренности, профессор получал 10000 баксов. В эту сумму он должен был уложиться таким образом, чтобы хохол нес дополнительные расходы только по монографии и банкету.

Профессор получал возможность трапезничать с нужными, для диссертации, разумеется, людьми. Мобильник его теперь работал в режиме «on line» и в довершение ко всему два раза в месяц давалась сауна, где вся семья могла вдоволь отдохнуть. Сауна с бассейном и тренажерным залом находилась при избе, где была разнообразная и изысканная кухня.

За два месяца была написана докторская диссертация. Параллельно писалась монография и печатались статьи. Современные технологии позволяют делать это быстро и качественно, а уж квалификация профессора была столь высока, что он делал это, успешно сочетая с бассейном, один раз в неделю с семьёй, с сауной, два раза в месяц, бильярдом, два-три раза в неделю, дачей, по выходным, театром, раз в месяц, и, наконец, работой в трех вузах города.

Все учёные делятся на три категории. Первая категория – самая многочисленная – это где с институтской скамьи денно и нощно что-то читается, что-то пишется, что-то пересказывается. Годам к тридцати удается защитить кандидатскую, а к пятидесяти пяти – докторскую диссертацию. Интриги и шашни, сплетни и подставы коллег, злопыхательство и лесть – всё это сопровождает тружеников пера и слова. Вторая категория – достаточно многочисленная – это где относительно легко защищается кандидатская диссертация, а о докторской – идут постоянные разговоры. Околонаучный треп то усиливается, то стихает, в зависимости от ситуации и конъюнктуры. Обычно все свои неудачи такие учёные сваливают на других и жизненное кредо к сорока годам умещается в одной фразе – «Подумаешь?! Я бы тоже мог!» И третья группа – это где к должности, как бы прилагается и ученая степень и ученое звание. Используя большой административный ресурс, видные ученые-руководители участвуют в больших научных проектах, в материально значимых иностранных и отечественных конференциях и т. д. и т. п. Бывает, но очень редко, сочетание и того и другого, но чаще всего, превалирует что-то одно.

Профессор не входил ни в какую из групп. Он вообще не вписывался в образ учёного, хотя был, наверное, не просто большим, а выдающимся. Однако, имея множество завистников и недоброжелателей, профессор разменивал свой талант на всяких там хохлов и других клиентов адвоката Монзикова. Наука его кормила плохо, зато всё, что продавалось от науки помогало ему и его семье выжить и прокормить себя и всех многочисленных родственников. По натуре он не был жадным. Он мог сделать широкий жест и бескорыстно помочь ближнему. Но, почему-то, друзей у него не было. Видимо всех пугала близость с разносторонне развитой неординарной личностью. Недюжинные способности и хорошие трудовые навыки всегда раздражают. А если это всё ещё присутствует в одном богатыре, то это уже перебор, как говорят картёжники.

Именно поэтому, Долбенко предпочитал по диссертации общаться не с профессором, а с адвокатом или даже с Монзиковым, который каждый раз его обирал как липу. Тот же самый адвокат, который лишь пытался перенять формы и методы работы Монзикова с клиентами, как-то раз заметил профессору, что как только Александр Васильевич звонит хохлу, так тот начинает ему платить.

А уж это-то он знал досконально, поскольку был духовной отдушиной у Олега Пантелеевича.

* * *

Приближалось лето. Уже была издана монография тысячным тиражом, в красивой цветной обложке. Долбенко забрал весь тираж и дарил каждому встречному – поперечному, надо было тому или нет, с автографом свой научный бестселлер. Забавное в этой истории было то, что слишком большое количество людей из окружения Долбенко, знало цену этой книги. Но, все делали вид, что ничего не знают и что им крайне приятно прочитать научные изыски молодого ученого. Автор несколько раз чуть не попал впросак, когда не мог ответить на вопрос – чему посвящена его книга. Но это было легко объяснимо, поскольку он же не читатель, а он – писатель!

Придуманная адвокатом фраза «… извини, мне неудобно сейчас говорить, я – на переговорах» на большинство непосвященных в дела Долбенко и его окружения действовала магически. Люди чувствовали какую-то неловкость, что они отвлекают столь занятого и столь важного человека. И было только двое, на кого это не действовало – профессор и Монзиков. И если Монзиков в ответ посылал открытым текстом хохла на х… то профессор перезванивал адвокату и нагружал его всевозможными заданиями и поручениями. Тот же, по причине своей природной лености, ничего, разумеется, не делал, но зато оперативно доводил необходимую информацию до хохла. И Монзиков, и профессор добивались своего результата, но каждый по-своему.

– Так, как там у нас дела с моей диссертацией? – Долбенко ел жаренные баклажаны и при этом что-то помечал в своей толстой тетради.

– Диссертация давно написана. Ты прочел её? – спросил профессор, уплетавший за обе щёки шашлык из телятины.

– Слушай, на х… мне ее читать, а? Давай, звони своему Гигантову, пусть он мне делает за бабки диплом, а я накрою на всю его пиздобратию такую поляну, что он просто охуеет! – Долбенко говорил и не понимал, что несет околесицу.

– Слушай, ты – закарпатский пидор! Ещё раз матернешься в моем присутствии, пожалеешь, что вообще на свет родился! Понял?

– профессор прекратил жевать и готов уже был уехать навсегда, как неожиданно у хохла зазвонил мобильник.

– Извини, профессор, я сейчас, – и Долбенко по телефону обложил трёхэтажным матом одного из его работников, звонившего по служебной необходимости.

– Значит так, с этой минуты за каждое твое матерное слово я буду тебя штрафовать на 10 рублей. Понял? – профессор вдруг удивился самому себе, как это он раньше не догадался до этого?

– Хорошо, профессор. Вот возьми, пожалуйста, сто рублей и считай, что мы – квиты. – Долбенко достал из своей барсетки здоровенную пачку тысячных купюр. – Слушай, а у тебя сдача со штуки будет?

– Будет, – сказал профессор и положил протянутую ему тысячерублевку в карман своего пиджака, – когда научишься мысль оформлять, тогда и сдача, и диплом у тебя будет. Всё будет, понял?

– Э, ты! А ну давай сюда, б… на х… мои бабки, гандон вонючий!

Профессор бросил есть. Быстро сел в машину и уехал. По пути домой он решил заехать на бильярд, тем более, что у него в кармане была тысяча и при любом исходе он мог спокойно поиграть часа 3.

Уже в бильярдной он вдруг понял, что его материальное положение стало налаживаться. Ему попался достаточно сильный игрок, у которого он за полтора часа смог выиграть шесть тысяч рублей. Ко всему прочему позвонила жена и сказала, что от Долбенко приехал парень, привезший большую коробку, где находились:

– литровая бутылка водки «Русский стандарт»,

– бутылка шампанского,

– здоровенная головка сыра «Атлет»,

– длиннющая палка колбасы твердого копчения,

– маленькая баночка чёрной икры и две баночки красной икры,

– две банки говяжьей тушёнки,

– пачка чая «Липтон»,

– небольшой кремово-бисквитный торт,

– четыре больших плитки пористого шоколада и четыре VIP-приглашения на празднование 9-ого мая Дня Победы.

Через полчаса профессору, находившемуся на половине пути от бильярдной к дому, позвонил Долбенко.

– Слушай, профессор, прости меня, пса неблагодарного. Я виноват. Давай сегодня встретимся и помиримся раз и навсегда. Приезжай сейчас на избу. Посидим, попаримся, выпьем, закусим, … – Долбенко явно был не в своей тарелке. Он искренне переживал о случившемся, поскольку альтернативы строптивому профессору у него не было.

– На этой неделе я сильно занят. А на следующей, готов заехать за деньгами. Заодно и попаримся. – Профессор взял и повесил трубку.

Спустя два дня профессор встретился с Гигантовым у него в офисе. Офис располагался в старом фонде, неподалеку от центра города. Трёхкомнатная квартира, переоборудованная под офис, представляла собой довольно жалкое и убогое зрелище. В одной из комнат работала секретарь, которая приходила на работу когда хотела и которая ничего не делала для поддержания чистоты и порядка в помещении. Сам же председатель не отличался чистоплотностью ни физической, ни морально-этической. Книги россыпью и в пачках были разбросаны по всей квартире. В кабинете, где функционировал председатель, он же – директор одного из коммерческих НИИ, был еще больший бедлам. О кухне и говорить не приходится, т. к. годами там не шла холодная вода, а на починку председателю было жалко тратиться. Он наивно полагал, что арендодатели или ПРЭО будут самостоятельно устранять неполадки в доме, предназначенном к капремонту. Поэтому воду набирали всегда из ванной. Зато в средней комнате был относительный порядок. Она использовалась как гостиничный номер, а также там изредка оставался с ночевкой сам председатель.

– Акакий Соломонович, ну что, сделаем за 3000 баксов из Долбенко доктора экономических наук? – профессор пребывал в хорошем расположении духа. Созвонившись накануне с Монзиковым, он уже знал, что председатель дал добро. Единственное, чего не знал профессор, так это того, что по договоренности с Монзиковым Гигантов должен был отстегнуть адвокату 50 % от своего гонорара. Профессор же, в свою очередь, обещал Монзикову тоже 50 % со своего гонорара в случае принципиального согласия председателя.

– Нет, голубчик, только за шесть и ни копейкой меньше! – председатель в этот момент был похож на купчишку, торговавшего залежалым товаром. Его жилетка, маленький животик, очки и бородка клинышком лишь усиливали первое впечатление. – Ведь я же должен очень многим дать их долю. Каждый привык получать… Я каждому дам, а мне самому-то ничего и не останется?!

– А сколько Вы обычно даёте? – с легкой иронией спросил профессор.

– А столько, сколько всегда! – отрезал Гигантов.

– Ну, а всё-таки? – не унимался профессор.

Так они пререкались и торговались часа полтора, не меньше, пока, наконец, профессором не был найден разумный компромисс. За 6000 долларов председатель делал Долбенко доктором, профессором и академиком какой-то столичной академии. При этом никакой защиты и никакого банкета.

И действительно, уже летом, в День Независимости профессор публично вручал среди большого числа приглашенных дипломы и аттестат. Но и Долбенко сильно удивил своего научного руководителя, который по случаю прикупил себе медаль «Герой Чернобыля». Торжества были пышными, с салютом и фейерверком. Местная пресса даже осветила это событие на первой полосе своей газеты, которая не продавалась, а бесплатно раздавалась жителям городка.

Прошли праздники, закончилось лето, наступила осень. Академик Долбенко, купивший себе чин казачьего атамана, полковника запаса Вооруженных Сил России, шесть медалей и два ордена, членство в Союзе писателей России, членство в РАЕН и т. д., и т. п., более не нуждался в услугах профессора. Сначала он урезал его представительские расходы, а затем и вовсе прекратил халявные попойки, сауны, телефоны. Праздники и торжества стали проходить без профессора, который был забыт и брошен в прошлое.

* * *

Пургенов Анатолий Николаевич наконец-то достал недостающие для успешного завершения своей диссертации деньги. И дело быстро пошло. Доцент работал на износ. Не жалея ни себя, ни своего подопечного, он быстро написал и собрал необходимые для защиты диссертации отзывы. Доклад он поручил сделать самому Пургенову. Ему было любопытно, справится ли тот с тривиальной задачей или нет? Особо больших надежд на Анатолия Николаевича он не возлагал, но маленькая искорка надежды у него всё же была. Ведь должен же был старший преподаватель вуза уметь писать лекции, доклады, рефераты? Оказывается, да, должен, но не обязан. Простите, как это не обязан? А вот так, не обязан был Анатолий Николаевич всё уметь. Ведь он не заканчивал ни аспирантуры, ни докторантуры. Его никто и никогда не учил. А писать по образцу и подобию – это дело неблагодарное, творческое.

Однако попытку написать доклад при готовых диссертации и автореферате, отзывах и ответах на замечания он всё же предпринял. Первая его попытка потерпела фиаско. Доклад получился на 55 минут при необходимых 12. В основу доклада лег текст автореферата диссертации.

Нет смысла описывать научные изыски Пургенова по части написания доклада. Достаточно лишь сказать, что профессору всё это порядком поднадоело и он сам, за два вечера, написал хороший, добротный доклад для Пургенова продолжительностью в 9 минут.

Михаил Афанасьевич, он же и официальный научный руководитель, и председатель диссертационного совета – перед самой защитой спросил у Пургенова: «Голубчик, а Вы хорошо прочли свою диссертацию? Мне не придется за Вас краснеть?»

– Не беспокойтесь, пожалуйста, всё будет оккейно! – заверил Пургенов Глазунова.

– Простите, как будет? – переспросил Пургенова Михаил Афанасьевич.

– Да всё нормально будет, не переживайте. Я вот только хотел у Вас спросить, а деньги оппонентам мне когда давать? До защиты или после?

– Простите, какие деньги? – Глазунов сделал удивленное лицо. – А разве Вы не отблагодарили своих оппонентов, которые Вам уже представили свои положительные отзывы?

– Ах, ё-моё! Значит, правильно мне говорил мой доцент, что не подмажешь, не поедешь. А я то думал, что если защита пройдет нормально, то тогда и деньги я передам. – Пургенов, видимо, попытался изобразить на своем лице сожаление, но получилась обыкновенная гримаса старого засранца, страдающего запорами, который в очередной раз безуспешно тужился в каком-нибудь привокзальном сортире.

– Вы, вот что, давайте-ка езжайте к своим оппонентам, а то ведь они могут завтра взять, да и не приехать на Вашу защиту. И тогда она не состоится. – Глазунов сказал это отеческим тоном, мягко, но достаточно уверенно.

– А может быть завтра? – и Пургенов опять скорчил рожу, от которой нормальному человеку могло стать дурно.

– Мы сейчас просто теряем попусту время, – Глазунов начинал сердиться, – берите такси и езжайте к оппонентам.

– А зачем такси? Я на автобусе прекрасно успею. У меня что, есть лишние деньги? И так вот уже сколько вышло, а Вы говорите ещё на такси. – Пургенов сделал выражение обиженного бегемотика, как будто кто-то был виноват, что он хотел стать учёным и что бесплатно ничего в России не делается.

В половине двенадцатого ночи раздался первый звонок в дверь первого оппонента, а в половине второго – второй звонок в дверь второго оппонента. Домой Пургенов возвращался пешком, дабы не швыряться деньгами. Вернувшись к 10^30 утра, он успел побриться, помыться и перекусить на скорую руку, после чего он отправился на защиту.

Защита диссертации и банкет

Нет повести ужаснее на свете, чем повесть о финансовой диете!

В.Н. Кефиров

Заседание диссертационного совета началось ровно в 15^00. В нарушение требований ВАКа члены диссертационного совета во время всей защиты постоянно разговаривали, то и дело выходили в коридор. Из двадцати трёх по списку членов совета на заседании присутствовало 17, из которых только трое просидели полностью весь этот спектакль, поскольку фактически исход всей защиты определял один человек – Глазунов Михаил Афанасьевич. Они были настолько стары, что у них не было просто сил на хождение туда-сюда, на выпивку и разговоры в одном из кафедральных кабинетов, где был накрыт достаточно неплохой, для простого преподавателя, стол. Меню подобрал шеф Пургенова, который в этом деле съел собаку. На столе было всё, на любой вкус.

Учитывая личностные качества диссертанта, Глазунов поставил Пургенова защищаться вторым. Первым защищался молодой военный, который отстрелялся за 45 минут. Его доклад, ответы на замечания и вопросы свидетельствовали о высокой профессиональной подготовке и хорошем умственном развитии.

На его фоне Пургенов сильно проигрывал. Разрыв между ними был примерно таким, как если бы на стометровку вышел бегун разрядник и слепой, безногий и глухой старец, который мог передвигаться только при помощи коляски и катальщика-поводыря.

Практически Пургенов ни на один из вопросов членов диссертационного совета не смог дать правильного, вразумительного ответа. То он рассказывал о своей работе, то вдруг начинал нести какую-то околесицу… Одним словом, если бы не хождение взад-вперед членов совета, то он бы никогда не защитил своей диссертации, даже с учетом повальной ангажированности учёных мужей.

Когда же прошло голосование, то поздравляли члены совета не Пургенова, и даже не Глазунова, а самих себя с тем, что они закончили слушать дикий бред, навязанный им, с одной стороны – Глазуновым, председателем совета, с другой стороны – Пургеновым.

Из 17 голосов все 17 были «за». Не даром говорится, деньги – в кассу, культурку – в массы.

Банкет проходил без осложнений, если не считать того, что уже под занавес торжества пьяный Пургенов стал бегать с большим мешком из-под сахара и собирать со стола закуску и спиртное, приговаривая при этом «… это не мне, это – моей собачке, а это – на кафедру». Увидев этот кошмар, гости разошлись моментально. Никто и не знает, что Пургенов забрал с собой и разовую посуду, и пустые бутылки, и даже бумажные салфетки.

* * *

На следующее утро Пургенов проснулся с сильной головной болью. Дело в том, что когда он приехал домой и разобрал содержимое набитого мешка, то обнаружил среди прочих объедков две треснувшие бутылки – с шампанским и водкой. Тогда, не долго думая, он залпом их опустошил. Он хотел, было, закусить чем-нибудь из остатков роскошной закуски, но покачнулся, слегка задел виском секретер и… упал, потеряв сознание. Очнулся он минут через 20-30, не помня, что было раньше. Он напрочь забыл всё произошедшее с ним не только за вечер, но и за последнюю неделю.

Сидя на кухне в одних трусах и майке, абсолютно пьяный, он отважился на телефонный звонок своему шефу. В три часа ночи шеф почему-то спал. Тогда он позвонил адвокату Монзикову. Александр Васильевич, услышав пьяный лепет молодого учёного, послал его на х..! Расстроившись, Пургенов решил с горя выпить водки, для чего он достал початую поллитровку и один большой огурец. Прямо из горлышка он пил «белую радость» и смачно чавкая, закусывал солёным огурцом.

В 9^00 сильно помятый, небритый, в жеваном костюме Пургенов появился на кафедре. Новый заведующий кафедры, уже наслышанный о состоявшейся защите своего преподавателя, собрал всех преподавателей, кто был на этаже их кафедры и торжественно поздравил Анатолия Николаевича с преодолением важного жизненного рубежа – защитой диссертации.

Пургенов вяло улыбался. К нему медленно возвращалась память. Большая доза спиртного, принятая им накануне, не позволяла ему адекватно реагировать на события и их участников. Пургенова просто выворачивало наизнанку. Его мутило.

Тем не менее, преподавателям удалось раскрутить Пургенова на проставку по случаю успешной защиты диссертации. Ректор института, узнавший о важном событии в жизни Пургенова, решил выписать ему премию, которую коллеги в тот же день и пропили. Ректор через заведующего кафедрой передал свои поздравления и наилучшие пожелания.

На пьянке все почему-то пили больше не за молодого ученого, а за автора диссертации. Доценту искренне желали больших творческих успехов, новых идей и многочисленных благодарных учеников. Ему все завидовали, и это было видно невооруженным глазом. Но доцент на всё реагировал спокойно. Он знал, что таких, как Пургенов, среди присутствующих большинство. Ещё придет время и они к нему обратятся за помощью…

Деловой разговор

Не прошло и недели, как Монзиков позвонил профессору.

– Здорово, доцент, ха-ха! Ты что делаешь, а? – Монзиков пребывал в хорошем расположении духа.

– Как обычно, ищу очередного клиента, – без особого энтузиазма ответил профессор. – А что, у тебя есть на этот счет какие-нибудь соображения?

– А то! Заезжай за мной, сходим в баню. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков вдруг представил себе, как он с профессором будет париться на избе у Долбенко.

– А куда мы поедем, а? – оживился профессор.

– Куда, куда? К хохлу! Догнал, а? Там будет еще адвокат, у которого ко мне есть дело. – Монзиков пытался рассчитать время на висевших на стене часах, когда он должен будет позвонить банщикам.

– А, понятно. Значит, тебе нужна просто машина? Еврейская твоя морда, – добавил профессор.

– Что ты сказал мне, а? – Монзиков знал, что профессор мог обозвать его ещё и не так. – Я не понял, ты приедешь ко мне или где?

– Ладно, Санёк, приеду. Давненько я не парился… – бросил последнюю фразу профессор и повесил трубку.

Уже в сауне после третьего захода в парилку Монзиков предложил начать трапезу.

Известно, что в последние годы походы в сауну всегда сопряжены с обильным питьём и хорошей закуской. Именно последние два обстоятельства очень пагубно сказываются на человеческом организме, поскольку париться под градусом, на сытый желудок не только вредно, но и крайне опасно.

Обычно в хорошей парилке, где температура доходит до 125-130° С, здоровый организм теряет за один заход 1,5 – 2 кг веса тела. И если в сауне пить и есть, то чтобы оставаться относительно трезвым, надо бегать в парилку через каждые полчаса. Правда, можно подсадить сердце или даже окочуриться, но, к сожалению, современные традиции это исключают.

– Александр! Вот скажи мне, еб. а мать, мне – доктору наук, профессору, академику, казачьему генералу,… – Долбенко был настолько пьян, насколько это только возможно, потому что если бы по приборам попытались определить степень его опьянения, то либо стрелка бы сломалась, либо она попала в сектор «труп».

– Ты всё о своих счётчиках? – спросил Монзиков хохла.

– Да. О них самых, бля на х… – Долбенко то падал в тарелку с шашлыком, то откидывался назад. Его качало из стороны в сторону.

– Слушайте, давайте пойдем в парилку, – предложил абсолютно трезвый адвокат, который прилюдно не пил вот уже последние три-четыре года, поскольку у него была начальная стадия цирроза печени от злоупотребления водкой.

Все дружно встали и переместились в парилку. Первым выбежал профессор. Просидев там 10 минут, он решил поплавать в ледяной воде. Бассейн был 3,5 на 4 метра в форме неправильной пирамиды. Глубина была достаточной, чтобы с трудом доставать до дна. Сильная холодная струя свежей воды оказывала такое релаксирующее воздействие, что, вылезая из бассейна, профессор почти полностью протрезвел. Ему вдруг стало холодно и он решил снова зайти в парилку. Мужики сидели молча. Адвокат яростно хлестал по заднице то хохла, то Монзикова, то себя самого. Устав от садомазохизма, адвокат решил выйти и поплавать. Долбенко быстро приходил в себя. Пот струился ручьями. Организм набирал силу. Спустя какое-то время он заговорил совершенно трезвым голосом.

– Представляешь, эти козлы вонючие, наехали на все мои торговые точки и сняли все счетчики. Они говорят, что все пломбы – липовые, – Долбенко был возмущен до предела.

– Ну, и? – только и смог промычать Монзиков.

– Что, и? Надо что-то делать. Ведь они грозятся дело передать в ОБЭП. А там у меня позиция хреновая, т. к. старого начальника убрали, а новый – ещё никого не знает и взяток не берет. – Долбенко был сильно раздосадован.

– Это всё ерунда. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков посмотрел сначала на хохла, а затем на профессора, который встал и уже начинал топтаться на месте от нестерпимой жары.

– Как это? Ты что такое мелешь, а? Ерунда? Ерунда у тебя между ног! А это – полный пи…ц! – Долбенко встал и первым направился в бассейн.

– Слушай, чтобы определить, пломбы настоящие или липовые, надо сделать экспертизу. Понимаешь мою мысль, а? Догнал? – Монзиков взял здоровый кусок шашлыка из тарелки Долбенко и артистично засунул его в свой рот.

– Ну, и что покажет экспертиза? – спросил Долбенко у Монзикова.

– А то и покажет, что всё будет тип-топ. Догнал, а? – Монзиков весело подмигнул адвокату, который с умным видом сидел молча, внимательно слушал и курил свой «Парламент». – У нашего профессора там есть клиент, которому он делал кандидатскую. Да, профессор?

– Ну, ты даешь? Ты, значит, уже всё заранее знал, когда меня сюда вытаскивал? – профессор был сильно удивлен.

– А ты как думаешь, а? – Монзиков решительно взял адвокатскую пачку и закурил. – Только, Олежек, тебе это встанет в копеечку.

– Сколько? – быстро спросил Долбенко.

– Пять штук! – решительно бросил Монзиков, а затем добавил, – Каждому.

– Ты, что, ох. л? Десять штук за сраную экспертизу? – возмутился Долбенко.

– Не десять, а пятнадцать. И не за экспертизу, а за твою свободу, профессор кислых щей! – Монзиков сделал большую затяжку сигареты и выпустил в лицо Долбенко большой клуб едкого дыма, от которого тот сильно закашлялся.

– Почему пятнадцать? – не унимался Долбенко. – Ведь всего же двое?

– Трое, дорогой, трое. Или ты, доктор хренов, считать разучился до трёх? – заметил Монзиков. – Эксперт, профессор и я. Понимаешь мою мысль, а?

– А ты с профессором что, тоже по пять штук хочешь на мне срубить, да? – завелся Долбенко.

– Да на тебе надо не по пять, а по двадцать пять, уголовник хренов! – резко бросил Александр Васильевич.

– Нет, мужики, это – круто! – включился в разговор адвокат.

– Круто, что тебе тут ни хрена не откалывается. Вот это – круто, а то, что долги надо отдавать, и то, что не надо так нахально у государства воровать – вот это и круто, и справедливо! Я правильно говорю, профессор? А? – Монзиков встал и направился в парилку.

Следом за ним зашагал профессор. Долбенко с адвокатом остались для принятия окончательного решения.

Когда профессор опять первым вышел из парилки, туда зашел адвокат.

– Саня, я хохла подготовил, но ты должен мне будешь тоже пятёрку за работу! – адвокат смотрел на Монзикова как побитая собака смотрит на хозяина, который сжалился над ней и пустил ночевать в дом.

– Заламывай двадцатку, только тогда он удавится, – ответил Монзиков, – и тогда мы ничего не получим.

– Пятёрку я приклею через пару дней, когда он отдаст пятнашку. Ты мне дай долю профессора, а ему отдадим потом, когда хохол передаст ещё пятёру, – не унимался адвокат. – Лады?

– Ну, ты и жох! Ведь профессор же тебе не посторонний, а? И ты его так подставляешь, а? – Монзиков был не столько возмущен, сколько удивлен подобным развитием событий.

– О чём это вы тут шепчетесь? – дружелюбно спросил профессор, вернувшийся после купания погреться.

– Да о том, что хохол будет платить частями, – быстро ответил адвокат, – и может быть, ты свою долю получишь не сразу, а по результату. Да? – адвокат посмотрел на Монзикова, который сидел в раскорячку и катал комочки старой кожи и грязи на своих пятках.

– Здорово! Вы уже спелись. Я так и думал, что зря я вас оставил вдвоем, – и профессор вернулся к Долбенко, который в одиночку пил холодную водочку.

– Я согласен, – были последние слова, после чего Долбенко рухнул со скамьи на стол и заснул мертвецким сном.

Заключение или конец третьей части

Всё имеет своё начало и свой конец. Однако женщины, разведчики и М.С. Горбачёв знают, что ещё бывает:

– начало конца;

– начало без конца;

– конец – всему делу венец.

Из метких наблюдений З. Исламбекова

Дорогой читатель!

Хочешь – верь, хочешь – нет, но я рассказал тебе только самую малость того, что знал, и о чём шепчутся, иногда, мои клиенты, которым я устанавливаю сантехнику, которым за червончики и полтиннички делаю мелкие ремонтики в их дорогих коттеджах.

Правда, моя жинка считает, что мне бы лучше сказки писать. Ну да это же её мнение. А Петрович, которого я тоже познакомил с Монзиковым, справедливо полагает, что всё в этой книге – чистейшая правда.

Вообще-то, я сейчас нахожусь на перепутье. Либо мне описать весь жизненный путь Александра Васильевича? А для этого надо с ним восстановить отношения, помириться! Либо закончить супер роман «Так уж бывает…», который я начал писать ещё в прошлом году?

Честно говоря, и то, и другое – весьма заманчиво. Думаю, что время покажет. Интересно было бы узнать – как разойдётся данный роман? Будет ли его экранизация? Кто знает, кто знает!?

Поживем, – увидим![36]

* * *

До этих строк, ничего не меняя, я решил оставить всё, как есть, без изменений. Именно в таком виде вышли в Свет первые три части романа века[37]. Безусловно, можно было бы подредактировать и подработать содержание и изложение оригинального опуса, но мне кажется, что это всё лишнее, поскольку нет предела совершенству. Скоро, очень скоро на экраны кинотеатров и телевизоров выйдет многосерийный фильм по этому произведению. Я не стану настаивать на том, чтобы название осталось тем же, что и романа века. Пусть режиссер-постановщик сам определит, что ему экранизировать, а что оставить за кадром, что подкорректировать, с согласия автора, разумеется, а что нет. Моя задача – рассказать о том, что случилось с моим другом и чем вся эта история закончилась.

И последнее, несколько секретов: я теперь освоил профессию водопроводчика. И сегодня я уже не просто слесарь-сантехник, но ещё и водопроводчик.

Первый тираж книги (части 1-3) был небольшим, всего 3000 экземпляров. А нынешний тираж – много больше!

Часть четвертая

Горькое похмелье

Наступивший рассвет ни Долбенко, ни Монзикову, ни профессору с адвокатом ничего хорошего не принес. После сауны и обильной трапезы со спиртными напитками сильно болела голова. Даже профессор, умеренно употреблявший свою любимую водку, ощущал некий дискомфорт души и тела. Монзиков, как, впрочем, и адвокат, окончательно проснулся лишь в начале двенадцатого. По опыту прошлых попоек он знал, что этот день у него будет «отходным». Лёжа на двуспальном диване с сигаретой в правой руке, он яростно чесал своё мужское достоинство. Зуд был не то чтобы сильным, а скорее постоянным. Обычно после бани человек чувствует себя комфортно. Здесь же была ситуация обратная. Тело ломало, голова болела, в паху было липко и всё время чесалось в мошонке. Ко всему прочему Александра Васильевича донимал глухой кашель курильщика. Монзикову казалось, что он пережил ночную драку и чудом спасся бегством через бурелом, пробежав не один десяток километров. Скорее всего, он падал в лужи, проваливался в канавы с водой, поскольку в комнате стоял отвратительный запах. Нечищеный несколько лет мужской общественный туалет издавал аналогичные запахи, но оно и понятно, туалет ведь. А тут была отдельная квартира, где чистоту и порядок поддерживала взрослая дочь с матерью.

Осмотревшись по сторонам, Монзиков вдруг заметил большое рвотное пятно на своем одеяле. Блевотина почти высохла и хорошо впиталась в одеяло. Было очевидно, что первоначально Монзиков пытался стряхнуть пятно с груди. Иначе чем можно было объяснить брызги в сторону ног и овальную форму гигантского пятна?

Катерина уехала с дочкой на две недели в деревню. Два, иногда и три раза в год Катерина ездила погостить в деревню к матери. За две-три недели отдыха она приводила в порядок всё нехитрое хозяйство, убирала грязь в доме, обстирывала и готовила матери на несколько недель вперед. Именно в периоды своего вынужденного холостяцкого бытия Монзиков прокручивал самые денежные и самые значимые для своей репутации, карьеры и семьи адвокатские дела.

Экспертиза электросчетчиков

Дружба и деньги творят чудеса.

Из личного опыта З. Исламбекова

Экспертно-криминалистическое управление находилось в 15-20 минутах езды от коллегии адвокатов и работало с 9^30 до 17^00. В выходные дни в ЭКУ ГУВД были лишь дежурные эксперты-криминалисты, да и те лишь, которые выезжали на места происшествий. Всё руководство было на рабочем месте только в будни, да и то кого-либо застать в своем кабинете было не просто. Постоянные заседания в Главке, дачи, решение шкурных проблем, халтура на стороне и многое-многое другое – всё это заставляло руководителей активно использовать служебный транспорт в своих личных интересах в своё служебное дело.

Монзиков прибыл с адвокатом к одному подполковнику милиции, который должен был вывести на Фетишкина – эксперта-криминалиста, исследовавшего злополучные счетчики Долбенко.

– Виктор Иваныч! Здорово! Давненько мы с тобой не это самое, значит, а? – Монзиков радостно обнял своего приятеля, с которым когда-то вместе служил и который теперь заканчивал свою милицейскую карьеру в должности заместителя начальника одного из отделов ЭКУ ГУВД.

– О, здорово! – обрадовался встрече подполковник милиции Долбач Виктор Иванович. – Тебя и не узнать-то с такими усами! И живот у тебя уже наметился, да? Погоди, а с зубами-то что? Вставил, что ли? А?

– А то!? Я же теперь – это! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков был искренне рад встрече с другом, которого не видел лет 15.

– То-то же я смотрю и думаю, что нам надо что-то делать, а что, так у меня и сало есть, и колбаска деревенская… – Виктор Иванович всегда отличался легкостью на подъем. Он мог быстро собраться и поехать за грибами, на рыбалку, охоту. Мог легко и просто организовать коллектив на междусобойчик.

Виктор Иванович был невысокого роста, полноватый, походивший на ленивого медведя. Его длинные и черные закарпатские усы придавали лицу вид испуганного барсука. Синие глаза, черные волосы с лобными залысинами и длинные густые бакенбарды, распушенные по пухлым щёчкам на гладко выбритом лице завораживали и притягивали. Хотелось подергать за усы, баки… Виктор Иванович говорил с ярко выраженным украинским акцентом, но почему-то казалось, и казалось абсолютному большинству, что Долбач был типичным представителем иудейского народа. Это впечатление лишь усиливалось после продолжительного общения с ним. Чем больше люди его знали, тем сильнее крепла в них уверенность в «национальном вопросе».

В 70-ых годах прошлого столетия евреи активно занимались в СССР торговлей, наукой и искусством. Служить Родине они, наверное, были бы и рады, но их, почему-то, не брали ни в милицию, ни в КГБ, ни в Вооруженные Силы. Нет, и в те времена они встречались и там и сям, но больших высот достигали единицы. Дефектная кадровая политика, нерешенный с царских времен национальный вопрос, ошибки руководителей партии и правительства создавали нездоровую атмосферу в обществе, где место под солнцем занимали далеко не лучшие сыны отечества.

Виктор Иванович делал карьеру на фоне откровенных лодырей, демагогов и пьяниц. Воры в милицейском обличии всех мастей, дилетанты и проходимцы закрывали на него глаза, потому что кому-то надо было делать чёрную работу. И он ее делал. Делал на общем фоне быстро и качественно, не прося при этом чего-нибудь особенного, сверхъестественного.

В середине 80-ых Виктор Иванович, будучи капитаном милиции, работал в фотолаборатории, где успешно освоил цветную печать. Он не столько выезжал на места преступлений, не столько работал над составлением фототаблиц или фотороботов, сколько обслуживал, как фотограф, руководство ГУВД. Он снимал совещания, конференции, собрания. Фиксировал нужных людей и там, и тут. Банкеты, свадьбы, юбилеи… Руководство всегда его благодарило, словами, благодарностями, грамотами… Денег ему никто не давал, но он мог печатать «левые» заказы, снимать торжества, юбилеи, свадьбы… Мог и делал. У него всегда были деньги и спирт, который он получал на протирку фотооптики. Если кто-либо когда-нибудь где-нибудь видел, как летчики или фотографы, компьютерщики или рентгенологи использовали спирт по прямому назначению, то я готов снять перед ними шляпу!

Виктор Иванович спирт использовал каждый день. На свои фотонужды ежемесячно он получал 12 литров чистейшего технического спирта. Пять литров сразу же забирал его начальник, ещё литра два уходило на презенты нужным людям, а оставшиеся пять – успешно пропивались с сослуживцами. При этом надо иметь ввиду, что в управлении Виктор Иванович был далеко не последним, и уж тем более не единственным, кто получал ежемесячно спирт.

Другие так же проставлялись и угощали Виктора Ивановича, который обычно с 12^00 начинал закусывать сначала в компании, а затем и в гордом одиночестве. К обеду он становился медлительным, широко зевающим и абсолютно индифферентным не только к службе, но и к чему-либо другому.

В милицейских кругах, как, впрочем, и в армейских, мужские разговоры сводятся к рыбалке, охоте, бабам и бане. Обсуждают и сослуживцев, и начальников… Говорят всегда помногу, об одном и том же, лишь бы ничего не делать.

Это удивительно, но факт остается фактом, при всей необходимости для общества в милиции концентрируются не самые достойные сыны Отечества. Умом и трудолюбием сотрудники, как правило, не блещут. Большинство работает по привычке, оправдывая нищенскую зарплату и отвратительные условия труда какими-то ценностями, какими-то стимулами, понятными только милицейскому окружению. Ну, какая, скажите, необходимость устраиваться на «грязную» работу, за которую платят гроши и где всё время надо общаться с отбросами общества? А общество при этом называет милиционеров не иначе, как ментами, мусорами и т. д. На Западе полицию тоже никто не любит, но ее уважают и с ней население активно сотрудничает. Я сравниваю свою специальность с милицейской и нахожу между ними большое сходство. Слесарь сантехник, слесарь водопроводчик также как и милиционер, берет взятки, работает с дерьмом, презираем обществом, но каждый раз, когда случается беда, граждане ищут нас – санитаров быта.

– Ну, Виктор Иванович, где будем это? Догнал, а? – Монзиков хлопнул по правому плечу своего приятеля и залихватски подкрутил пшеничные усы.

– Мужики, я думаю, что надо взять Моисеевича и зайти в кафе. Я знаю тут одно классное место, где можно будет посидеть, – Виктор Иванович уже прикинул ассортимент закуски и предвкушал приятное застолье.

– А может, поедем к Долбенко? – спросил Монзикова адвокат.

– Да не надо к хохлу! Мы сейчас здесь, а там – это когда будет! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков с хитринкой подмигнул адвокату и перевел разговор в другое русло. – Витя, а где тут у тебя это? Я хочу минус попить. Понимаешь мою мысль, а? Заодно ты с адвокатом пообщаешься, догнал, а?

– А вот, Саня, вот сюда, сюда и потом вон туда. А там направо и через две, нет, через три двери будет… Ну, ты понял, да? – Виктор Иванович даже вышел в коридор, где жестами показал нужное Монзикову направление.

– Так что там у Вас случилось? Как же так получилось, что Вы не решили вопроса на месте? – Виктор Иванович задавал вопросы и одновременно что-то усиленно искал в верхнем ящике своего письменного стола. – Я думаю, что Моисеевич всё сделает, но надо будет его отблагодарить, он же – детдомовский! Ему и так-то хреново, особенно после того, как сгорела банька на даче.

– А банька большая была? – поинтересовался, скорее для проформы, адвокат.

– Банька была что надо! Восемь на десять, с верандой и двумя комнатами наверху, – Виктор Иванович даже причмокнул языком, вспомнив, как прошлым летом они в баньке парились и отмечали день рождения одного из сотрудников управления.

– А банька стоит отдельно от дома? Или дома пока нет? – вдруг оживился адвокат.

– Да дом-то не пострадал, он кирпичный. А вот баньку-то пришлось отстраивать заново. Уже почти всё готово. Может быть, на следующих выходных мы туда заедем. Рыбку закоптим, шашлычков заделаем… – Виктор Иванович вдруг из ящика своего стола достал небольшой целлофановый пакет с ольховой стружкой.

– А это что такое? – прикинулся веником адвокат. Он сам коптил у себя дома рыбу и отлично знал всю технологию. Будучи прекрасным психологом, он находил ключик к сердцу любого своего клиента, играя на самых сокровенных струнах человеческой души.

– А Вы когда-нибудь коптили рыбу или куру? – Виктор Иванович взял щепотку ароматной стружки, понюхал, крякнул от удовольствия и протянул понюхать адвокату.

– Здорово! Какой запах?! – адвокат изобразил на своем лице блаженную улыбку. Сцена им была сыграна великолепно, настолько естественно, что Виктор Иванович уже души в нем не чаял.

Практически одновременно в комнату зашли Монзиков и Фетишкин. Оба были с мокрыми руками и оба вернулись из мужского туалета. Игорь Моисеевич был в синем ситцевом халате, накинутом поверх скромного костюма. Было видно, что он работает и зашел в кабинет только на минутку.

Невысокого роста, с редкими, грязно-пепельного цвета волосами, гладко выбритый мужчина преклонных лет внимательно разглядывал лица адвоката и Монзикова. Его лицо не выражало никаких эмоций. Единственное, что сразу бросилось в глаза – это его усталый, изможденный вид. Бесцветные глазки на худом морщинистом лице смотрели словно сквозь лица. Создавалось впечатление, что ему было абсолютно безразлично всё происходящее на этом свете. По сути, это был живой труп, вынужденный по воле Всевышнего коптить небо.

– Игорь Моисеевич, знакомьтесь! Это – мои друзья. Помните, я Вам о них рассказывал? – Виктор Иванович по-доброму представил обоих, – это, – и он указал рукой, которой ещё держал ольховые стружки, на адвоката, – известнейший в России адвокат, а это – тоже адвокат, кстати, наш коллега, Монзиков Александр Васильевич.

– Очень приятно. Подполковник милиции Фетишкин Игорь Моисеевич – старший эксперт-криминалист нашего Управления, – представился с важным видом Фетишкин. – Мне Виктор Иванович сказал, что у вас очень трудное дело. Да, вот… Значит, можно было бы обсудить все детали, скажем, завтра. Как?

– А зачем нам ждать завтра, когда можно обсудить прямо сейчас, – адвокат решил Фетишкина сразу взять в оборот.

– Такие дела с кондачка не решаются! Правильно я говорю, Виктор Иванович? – Фетишкин посмотрел на сослуживца и достал из бокового кармана халата коробок со спичками.

– Вот, пожалуйста, – адвокат услужливо протянул почти нетронутую пачку своих дорогих сигарет «Парламент».

– Спасибо, – только и молвил Фетишкин и сильно затянулся сигаретным дымом. Образовалась неловкая пауза, которую прервал Монзиков.

– А может, мы сейчас сходим в кафе и там, на месте всё и обсудим? – Монзиков как-то заискивающе посмотрел сначала на Долбача, а затем на Фетишкина.

– Нет, это абсолютно исключено. У меня очень много работы и мне куда-то ходить – просто нет времени. Кстати, через полчаса – обед. Да, Виктор Иванович? – Фетишкин посмотрел на Долбача и выходя из кабинета, на ходу добавил, – я зайду через полчаса.

– Хорошо, Игорь Моисеевич, – Виктор Иванович, как только Фетишкин вышел, радостно заметил, – Ну, мужики, дело пошло.

Сейчас мы сходим в магазин напротив, купим «надо» с закуской и в обед маленечко посидим.

– Да мы можем и сами сходить в магазин?! – адвокат, скорее из вежливости, бросил неосторожную фразу, породившую далеко идущие последствия.

– Сами, да? Ну, ладно. Тогда я всё подготовлю, накрою, а вы, там, как говорится, всё и закупите. Да? – Виктор Иванович уже прикидывал, кого ему можно будет пригласить на междусобойчик.

– Что купить из спиртного и что взять из закуски? – спросил у Виктора Ивановича адвокат.

– Да, Саня всё знает. Только булку не берите, лучше – хлеб. И на запивку возьмите минералки. Вообще, сами проявите инициативу. Ладно, мужики? – Виктор Иванович достал большой полиэтиленовый мешок, вынул из него какие-то вещи и протянул его Монзикову.

– А водки или коньяка брать? – адвокат хотел, было, спросить и про пиво, но не успел.

– Да водки возьмите, грамм по 500 на брата, больше не надо, ну и пива можно по паре бутылочек на рыло, да? Так, сколько нас будет, а? – Виктор Иванович начал загибать пальцы на обеих руках, от чего на лице адвоката обозначилось не то удивление, не то недоумение. – Возьмите литра три водочки, да пивка для рывка, как говорится, баночек тридцать, да?

– Сколько, сколько? – только и вымолвил адвокат, который считал со скоростью бытового калькулятора.

– Ну, а сколько надо взять на 8 человек? – спросил Виктор Иванович у Монзикова.

– А почему на 8? – не унимался адвокат, – я – вообще не пью.

– Так ведь с Моисеевичем ещё будут ребята, которые будут подписывать заключение, – Долбач говорил столь уверенно, что удивление и разочарование адвоката вмиг улетучились.

– Ну, ладно, а из закуски, на что сделать упор? – адвокат слегка приподнял брови и на его лице засветилась детская непосредственная улыбка.

– Можно колбаски копчёной, можно сало, рыбки, икорки, сыра, из фруктов чего-нибудь, – Виктор Иванович пытался вспомнить пристрастия каждого из собутыльников. – И, вот ещё что, надо бы купить пару пачек сигарет. Можно вот таких, как Вы курите.

– Сделаем. Мы пошли? – и адвокат направился к выходу.

– Подождите, вот я Вам мешочки дам. У меня их не много, но три-четыре я вмиг организую, – Виктор Иванович достал два пустых мешка из-под сахара и протянул их Монзикову, который сразу же отдал их адвокату.

По коридору шли молча. Монзиков внимательно разглядывал таблички на дверях начальников, а адвокат силился хотя бы предварительно скалькулировать предстоявшие траты, на которые он морально не был готов. Живя в пригороде, он волей неволей мыслил местничково. Он наивно полагал, что если он платит, то никаких организаций культурного отдыха и быть не может.

Продуктовый магазин через дорогу был до отвала забит продуктами и спиртным. Ассортимент был богатым. Народа в магазине практически не было. Бабульки в такие не ходят. Они могут ездить полдня по городу в поисках дешевых продуктов, а работягам на закусь достаточно и обычного ларька, где цены будут существенно ниже.

Ровно в час дня адвокаты были у Долбача. На стол они выставили:

– три литра водки «Жириновский»,

– две по 600 г. бутылки «Аква Минерале»,

– коробку баночного пива,

– четыре больших упаковки (по 400 г. каждая) филе селедки в винном соусе,

– 600 г. тонко нарезанного сыра «Ламбер»,

– 0,5 кг сала,

– две палки копченой колбасы по 350 руб. за кг,

– 700 г. охотничьих колбасок,

– баночку оливок с перцем, без косточек,

– 1,5 кг копченого талисмана,

– две готовые куры-гриль,

– две связки бананов,

– по килограмму свежих помидоров, огурцов, лимонов, редиски,

– чеснок, лук зеленый и репчатый, пару пучков укропа,

– здоровенный арбуз и две буханки черного хлеба.

Две пачки сигарет Виктор Иванович вместе с большей частью продуктов сразу же убрал в свой огромных размеров сейф.

Когда все собрались, то на столе стояли: пиво, репчатый лук, сало, хлеб, селедка и охотничьи колбаски.

– Да, стол богатый! – Игорь Моисеевич был доволен тому, что опять он хорошо поест и не надо будет есть дежурные бутерброды из дома.

– А это – всё ребята, наши друзья, постарались, – сказал Виктор Иванович, разливая по граненым стаканам разбавленный спирт, водку он также заботливо спрятал в сейф. Спирт был разлит в небольшие бутылки из-под минералки.

– Ну, мужики, давайте выпьем за победу! – Монзиков поднял стакан, наполненный до краёв, и залпом его осушил.

– За нашу победу! – добавил адвокат и выпил минералки, которую незаметно для всех он вместо спирта налил в стакан.

– А что вы ребята от нас хотите? – спросил Игорь Моисеевич, практически сразу же окосевший после первого залпа.

– А мы хотим выпить за прекрасной души человека, за милиционера, за специалиста высочайшей квалификации, за нашего друга – Игоря Михайловича… – сиплым голосом почти прокричал Александр Васильевич. Однако Монзикову докончить тост не дал сам Фетишкин, отчество которого переврал сильно окосевший адвокат.

Надо заметить, что спирт был разведен не как водка, а градусов на 60. Это ощутили практически все и сразу. Трезвый адвокат внимательно поглядывал на Игоря Моисеевича, который от спиртного и закуски вдруг преобразился. Глаза его радостно заискрились, движения стали более резкими и решительными. Фетишкин разговорился.

– А мы, ребятки, с Виктором Ивановичем столько можем сделать! Столько, что вам и не снилось! Правда, Вить? – Фетишкин, активно жуя лук, хватался то за селедку, то за сало, то за охотничьи сосиски.

– Это уж точно, – заметил Долбач.

– А помнишь, Вить, как мы с тобой ездили за рыбой и как мы тогда привезли клюквы килограмм по 10 каждый? – Фетишкин старался вспомнить какие-то детали, но его уже толком никто и не слушал, поскольку все говорили одновременно.

Получилось в итоге так, что даже часть выставленной Виктором Ивановичем на стол закуски было много для всего выпитого мужиками спирта. В среднем получилось по 350 г. спирта на человека. Было уже около 18^00, когда адвокат вывел к своему Мерседесу пьяного в хлам Монзикова.

На следующий день Фетишкину надо было опохмелиться, а денег на это дело ему было жалко. Опытный адвокат, раскусивший Фетишкина, привёз ему две холодные бутылочки пива и две упаковки крабовых палочек. Всё это он передал Игорю Моисеевичу вместе с конвертом, где лежали 300 баксов, прямо у входа в управление, а спустя две недели хохол передал Монзикову двадцать тысяч долларов. Все были довольны. Согласно экспертизе счетчики были опломбированы настоящей печатью и показания электроэнергии на них были теми, которые значились в актах проверки. Экспертное заключение подписали авторитетные люди, специалисты с многолетним опытом работы.

Санаторий «Волна»

«Леша, у нас родилась девочка! Спасибо тебе большое. Пока, Серега».

Сообщение на пейджер.

Александр Васильевич впервые в жизни решился на полноценный летний отдых в одном из ведомственных сочинских санаториев МВД. Будучи пенсионером от МВД, он приобрел за 30 % от полной стоимости путевку сроком на 21 день во второй половине июля – начале августа. В санатории он хотел отдохнуть по полной программе. Поэтому он заказал два авиабилета до Адлера, туда и обратно.

В день вылета погода была жаркой. В тени воздух прогрелся до + 28°С. Асфальт парил. В небе было чисто, но над землей бешено носились стрижи и ласточки. По всем народным приметам должен был быть дождь, но его всё не было и не было.

Когда Ил-86 поднялся в небо, то Монзиков, расположившийся у правого крыла, прильнул к иллюминатору. Кроме крыла самолета он видел маленькие контуры домов, автомобилей. Реки казались ниточками, а поля и леса были такими игрушечными, что ему вдруг очень захотелось их потрогать. Минут через 10 полета внизу появились дождево-кучевые облака, превратившиеся за считанные секунды в пунцово-синий ковер. Солнце радостно било своими лучами по иллюминатору. Кондиционер приятно гнал прохладный воздух, турбины двигателя работали спокойно, без надрыва.

Монзиков хотел, было подремать, но сон всё не приходил и не приходил. Тогда ему в голову пришла замечательная мысль – выпить водки, которую он предусмотрительно взял с собой вместе с ручной кладью. Но пить в одиночестве он не мог, нужен был как минимум один собутыльник. Им оказался воркутинский шахтер, летевший как и Александр Васильевич в Сочи с любимой тещей, женой и тремя несовершеннолетними дочерьми.

Монзиков сделал свой выбор быстро и правильно. Вокруг сидели в основном пассажиры, предвкушавшие встречу с морем, и лишь один – рыжий здоровяк, лет 38-40, с пышной шевелюрой, то и дело зевал.

– Здорово, мужик! – Монзиков склонился над креслом пассажира, пытавшегося рассматривать картинки полетного бесплатного журнала.

– Привет! – безрадостно ответил здоровяк.

– Летишь? – Монзиков прищурил левый глаз и попытался улыбнуться, но вместо улыбки на лице появилась жалкая гримаса.

– Как видишь… – грустно вздохнул рыжий здоровяк. Сидевшие с ним дети и жена, словно по команде, разом притихли.

– А я, вот, тоже… – Монзиков пытался установить психофизический контакт с понравившимся ему пассажиром.

– А тебе чего надо, а? – спросил у Монзикова здоровяк.

– Да мне-то, вообщем-то, ничего не надо. Я только хотел спросить – выпить хочешь? – Монзиков внимательно посмотрел в глаза пассажиру, затем выпрямился и, увидев оживление на лице рыжего, продолжил, – пошли?!

– Светик, я сейчас! – здоровяк радостно встал и направился к месту Монзикова.

– Петь, ты куда? – спросила несколько обеспокоено жена своего мужа.

– Да я здесь, ты же видишь?! – нехотя ответил здоровяк.

Мужики сели рядышком. Дама, сидевшая с Монзиковым, всё ещё находилась в туалете. Видимо, там была очередь и она могла задержаться, по мнению адвоката, надолго. Монзиков оперативно достал бутылку и тут же нажал кнопку вызова стюардессы. Не прошло и минуты, как появилась очаровательная блондинка лет 19-20.

– Здравствуйте, господа! Что Вам угодно? – спросила стюардесса.

– Лапушка, нам бы стаканы и закуску… и, если можно, пива, – виновато попросил здоровяк Петя. – Мы тут с товарищем должны немного выпить…

– Извините, пожалуйста, но распивать спиртные напитки на борту самолета категорически запрещено! – улыбка тотчас слетела с личика и на двух мужиков-отпускников сурово смотрело должностное лицо Аэрофлота.

– А что, пиво – это, так сказать, тоже? – Монзиков с нескрываемым удивлением спросил у стюардессы.

– Пиво я принесу. А вот это, – и девушка указала на литровую бутылку водки, – уберите немедленно, и как можно подальше!

– А что, если мы не уберем, то ты нас высадишь? – спросил Монзиков, после чего он с Петром буквально взорвались от смеха.

– Тихо, тихо! Если хотите выпить, то через полтора часа мы будем уже в Адлере. А сейчас уберите, пожалуйста, подальше свою бутылку.

Монзиков, продолжая дергаться от смеха, начал убирать бутылку на то же место, откуда он ее достал. Стюардесса слегка улыбнулась и пошла за лимонадом, баночным пивом и конфетами. Когда она вернулась к нетерпеливым пассажирам, то услышала запах водки. Бутылки не было, а нездоровое веселье у мужиков и тревога среди пассажиров-соседей бросилось ей в глаза. Стюардесса не спешила раздавать пиво, лимонад и конфеты подозрительным мужикам, которые сидели в креслах с красными лицами и сомкнутыми губами. Они сами выхватили из рук стюардессы по банке пива, профессионально вскрыли и залпом выдули за несколько секунд. После этого оба отчаянно вздохнули и выпустили из легких такой букет запахов, от которого девушку чуть не сдуло.

Пока стюардесса ходила за пивом, конфетами и лимонадом, Монзиков с Петром из горлышка выдули всю литровую бутылку. Она их застала в тот момент, когда Монзков только-только засунул пустую бутылку в дамскую сумочку той самой пассажирки, ушедшей в туалет. Дамская сумочка приобрела форму бутылки. Кожа трещала по швам. Отчетливо проступали контуры косметички и расчески. Пробка от бутылки валялась в проходе между креслами.

Стюардесса поняла, что самое правильное будет, если она даст мужикам закуску, иначе последствия могут быть непредсказуемыми.

Прошло не более 3 минут, как она вернулась к ним с десятком разных бутербродов. Стюардесса молча дала дежурную закуску и хотела, было удалиться, но ее вдруг за руку схватил Пётр и силой усадил к себе на колени. Он крепко обнял бедняжку, потерявшую дар речи, и хотел уже её поцеловать, как над ним нависла фигура его тёщи. Тёща почему-то решила, что надо бить сначала стюардессу, а уже потом, если получится, то и подлеца-зятя. Красивая пышная прическа миловидной девушки мгновенно превратилась в жалкие волосяные клочья дачного пугала. Невозможно передать всю палитру словесной брани между вмиг растрепанной стюардессой и исцарапанной тёщей, а также тридцатью или более пассажирами, находившимися в бабской очаге потасовки. Монзиков ничего лучшего не придумал, как начал свистеть и улюлюкать. Петруха же не растерялся и начал левой рукой сдерживать рыпанье тёщи, а правой тискать под короткой юбкой девушку. Он даже умудрился засунуть свою лапищу в трусики и почти добраться до лобка, но стюардесса вовремя соскочила с шахтёра и обеими руками вцепилась мертвой хваткой в жидкие волосы старухи. Буквально за несколько секунд у неё в руках был большой клок пулуседых-полукрашенных волос. Когда дерущихся разняли, то все, почему-то, смотрели на блондинку стюардессу. Белоснежная когда-то блузка была разорвана на крупные клочья, губная помада тёщи так раскрасила лохмотья, что девушка стала походить на жертву автокатастрофы. Лифчик расстегнулся и ко всеобщей радости мужской части пассажиров стюардесса, сама того не ведая, играла прекрасной крепкой грудью. Тяжело дыша, тёща стонала и что-то бормотала себе под нос. Шахтер с адвокатом, опьяневшие в конец, продолжали неистово ржать.

После успешной посадки пассажиров долго не выпускали из самолета. Все ждали прибытия наряда милиции, который вызвали ещё в воздухе. Прибывшая бригада скорой помощи забрала тёщу и… Монзикова с Петром, которые назвались родственниками пострадавшей старухи. Стюардессе оказали медицинскую помощь прямо в самолёте, в комнате для экипажа.

Когда бригада скорой помощи приехала во вторую городскую больницу г. Сочи, то перед врачами встала дилемма – либо мертвецки пьяных «родственников» истекавшей кровью старухи сдать в медвытрезвитель, либо положить в тень здорового платана, окруженного кипарисами и пальмами, который бурно разросся невдалеке от больших ворот. Нести было мужиков недалеко и достаточно легко, поскольку они практически не сопротивлялись. Санитары бережно положили бесчувственные тела на траву, а затем на носилки погрузили тёщу и отнесли ее в приемный покой. Когда старуху помыли и стали снимать с неё установочные данные – Ф.И.О., дату рождения, место регистрации и т. д., и т. п., то она вдруг оживилась и стала проявлять признаки прекрасного самочувствия, для своего возраста, разумеется. Врачи как-то сразу сникли и поняли, что госпитализировать ее им не удастся. Теперь их смущал лишь жалкий вид старухи: разорванное платье, кровоточащие царапины, синяки, полулысая голова, абсолютно беззубый рот, протезы были сломаны во время потасовки со стюардессой.

* * *

В 19^30 дверь двухместного полулюкса главного корпуса санатория Волна распахнулась. На пороге стоял полупьяный, сильно помятый, в грязных брюках, с волосатой грудью мужчина, в руках которого был небольшой чемодан и большая спортивная сумка на ремне.

– Здорово, мужик! Давно здесь, это? А? – Монзиков говорил и внимательно осматривал комнату, где была полуспартанская обстановка ещё с советских времен. Две примитивные, скорее подростковые, раздолбанные кроватки, покрытые старыми, выцветшими и не очень чистыми покрывалами, две армейские тумбочки со сломанными дверцами, карликовый обеденный стол, за которым с трудом могли поместиться два диетика, два старых стула и посуда – две алюминиевые столовые ложки, две изогнутые не один раз вилки с перекрученными ручками, два граненых стакана, две глубоких тарелки с голубой каёмочкой и отбитыми краями, пустая соломка, полуторалитровый графин с накипью на дне. На висевшей драной занавеске кучно сидели мухи. В комнате пахло морем и борщом со столовой, располагавшейся на первом этаже с обратной стороны корпуса.

– Здравствуйте, – вяло ответил худющий мужчина азиатской наружности, которому было далеко за сорок.

– Александр, – представился Монзиков своему соседу и протянул ему свою руку.

– Садык, – ответил тощий мужчина с впалыми щеками.

– Ты, давно? – спросил Монзиков и плюхнулся на свободную кровать.

– Что, давно? – не понял вопроса Садык.

– Ну, это… Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков достал пачку недорогих сигарет и закурил.

– Я, вообще-то, не курю! – бросил Монзикову Садык.

– Не волнуйся, научу! – и Монзиков сильно затянулся, после чего выпустил на Садыка большую струю вонючего дыма. Сосед закашлялся.

– Слушай, не дыми! Видишь, мне хреново от этого говна, – Садык начал кашлять. Его надрывный, туберкулезный по всем признакам кашель, сочетался с глубокими хрипами и раскачиванием корпуса-палки вперед-назад.

– Тебе надо выпить и всё пройдет! Давай, догнал, а? – Монзиков быстрыми движениями достал из сумки поллитровку, яблоко и горсть карамелек.

– Ты чего? – встревожился не на шутку Садык.

– А вот чего! – и Монзиков налил в стаканы грамм по 150 своей водки.

– Что, прямо здесь? Сейчас? – Садык смотрел на Монзикова как вошь на пролетариат.

– Прямо здесь и прямо сейчас. Я что же, по-твоему, должен до утра ждать? Да? – Монзиков скорчил такую гримасу, от которой Садыку стало совсем плохо.

Через каких-то 20 минут на столе стояла пустая поллитровка и мужики, лежа на своих кроватках, оживленно спорили.

– Вот ты, говоришь, что работаешь на Севере, на Кольской АЭС? Да? – Монзиков курил одну за другой сигарету. В комнате стоял такой густой дым, что при желании киношники могли бы снимать какую-нибудь сцену в тумане или, например, пытки фашистов в газовой камере.

– Да, – Садык пытался не кашлять, но ему этого совсем не удавалось.

– И ты, говоришь, знаешь, что такое радиация, да? – не унимался Монзиков.

– Да, знаю, – к кашлю начинали добавляться рвотные позывы.

– А тогда скажи мне, чем радиация опаснее СПИДа? А? – Монзиков сделал последнюю большую затяжку и затушил сигарету о край стола.

– А причем здесь СПИД? – недоумевал Садык.

– А я так и не понял, Садик, ты боишься радиации или нет? – Монзиков хотел достать новую сигарету, но пачка была опустошена.

– Я – не Садик, а Садык! Понял? – раздраженно заметил Садык.

– А какая на хрен разница, Садик ты или Садык? А? Всё равно ты – чурка нерусская, которая сейчас мне мозги е. т… – Монзиков хоть и говорил гадости, но по его интонации абсолютно не чувствовалась какая-либо вражда или неприязнь к соседу.

Незаметно для обоих, они перешли на стопудовый мат. Сидя в обнимку на кровати Садыка, пьяные мужики отчаянно матерились и громко спорили ни о чём. Абсолютно невозможно было понять предмета спора. Скорее всего, был пьяный мужской базар без какой-либо темы и без каких-либо намеков на связную речь. Оба то и дело хватали друг друга за ноги, за руки, всё время толкались и обнимались, тыкали друг в друга пальцами. И только поздним вечером им пришла в голову замечательная идея – сходить искупаться в море. Море было в 2,5 км от санатория, расположенного в горах. Местные жители умудрялись до воды добежать за 12-15 минут. Всякие там тропочки, переулочки, проходики, лазы и дырочки делали дистанцию прямой и быстрой. Однако ни Монзиков, ни Садык ничего этого и не знали. Оба отдыхали в санатории впервые и оба прилетели на Кавказ в один день.

В половине четвертого ночи протрезвевшие, сильно усталые, ободранные и исцарапанные мужики вышли к морю. На набережной были только сонные собаки, да пустые, еще не убранные бутылки, в основном из-под пива. Быстро раздевшись прямо на городской набережной бедолаги бросились в воду. Теплая вода их не радовала. Нырнув пару раз на небольшую глубину, Монзиков не почувствовал ни облегчения, ни радости от очень теплой морской воды. Он полагал, что купание в море – это радость. Увы! Обилие морских водорослей и медуз делали купание противным.

– Эй, Садык! – крикнул с небольшой глубины у буйка Монзиков, – давай сплаваем к кораблям, а? Может там будет попрохладнее? А то здесь одна моча!

– Давай, только я не очень-то плаваю, – ответил Садык, стоявший по колено в воде. – Я тогда возьму спасательный круг. Ладно?

– Молодец! Возьми и мне, вдруг пригодится!? – Монзиков поплыл к берегу.

Оба здоровенных круга висели на штатном месте городской стены по обеим сторонам от якоря. Их периодически подкрашивали и обтирали от голубиного помета, хотя, скорее всего, гадили чайки. Один круг снялся легко и быстро, зато другой отодрать от стены было невозможно. Сыпалась штукатурка, откалывались кусочки пенопласта, но круг оставался висеть на своем штатном месте.

– Ладно, х… с ним! Пусть висит. Нам и одного за глаза и за уши хватит! – решил Монзиков.

– Смотри, а у него и веревки есть. Будем за них держаться, – заметил Садык.

– А он не утонет, а? Смотри, какой он тяжелый, – и Монзиков даже поцокал языком.

– Не, он плавает. Даже не тонет. О, он и меня держит. Во, здорово! – Садык сел прямо в дырку. Задница провалилась, руки и ноги держали его в скрюченном состоянии. Вылезти из круга без посторонней помощи он уже не мог.

– А ну, давай я буду моторчиком! – Монзиков схватился за круг и начал его буксировать на глубину. Садык помогал ему, гребя руками.

Минут через тридцать они решили поменяться местами. Но Садык настолько крепко застрял в круге, что все попытки освободиться от него были безуспешны.

– Вот гад, крепкий какой! Держит и держит, зараза! – Садык сказал с такой досадой, что его стало по-человечески жалко.

– Давай махнем вон к той х…е! Вон, видишь, горит! – и Монзиков начал тянуть круг к плавучему маяку, до которого было километра полтора-два. – Эх, жалко, сигареты не взяли! А то сейчас бы покурили?!

– Так ведь у тебя же сигареты кончились ещё в корпусе? – заметил Садык, у которого конечности почти онемели.

– А ты, случайно, не следователь, а? – с нескрываемой иронией спросил Монзиков.

– Долго ещё плыть, а? – начал ныть Садык.

– А тебе-то какая на х… разница, гребу-то я, а плывём вместе. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков уже порядком подустал и ждал с нетерпеньем швартовки с маяком.

– А нас током, случайно, не долбанет, а? – Садык, оказывается, побаивался электричества. Может быть это был его профессиональный страх, как работника АЭС?

– Интересно, а есть здесь какие-нибудь течения? А? – Монзиков стал крутить головой по сторонам.

Позади вдалеке светилась городская набережная. Яркими огнями горели фонари. Город спал, но ещё во всю работали ночные бары и дискотеки. С берега уже не доносились никакие звуки, т. к. было очень далеко. Зато хорошо видны были сейнеры, стоявшие на рейде неподалеку от пловцов.

Когда ночные купальщики доплыли до маяка, то они заметили, что он достаточно большой и у него есть даже лестница. Без особого труда они забрались на покрытую мидиями и ржавчиной бочку с приваренной по середине к ней палкой метра 2,5, на конце которой и находился фонарь-маяк. Был абсолютный штиль, начинало светать.

Минут через десять оба вдруг обнаружили пропажу их спасательного круга. Его просто не было. Никто не знал, то ли он утонул, то ли его отнесло течением…

Легкий морской бриз усиливался с той же скоростью, что и взошедшее на небосклон южное солнце. Еще не было жарко, но уже было настолько светло, что горевшие с вечера фонари на берегу сливались с солнечными зайчиками от стекол домов, автомобилей, многочисленных парников и теплиц. Город просыпался.

Просидев в ожидании чуда на бочке несколько часов, мужики начали засыпать. Они обхватили руками фонарный столб, скрестили в подобие замка ноги, положили друг другу на плечи головы и начали спать.

Первым проснулся Садык. Его правая сторона тела была горячей от палящих лучей солнца, которое было в зените и нещадно жалило искателей приключений. Бочка сильно нагрелась. Монзиков сладко сопел. Изо рта его текла слюнка, как у грудничка.

– Эй, просыпайся! Надо что-то делать?! – Садык разбудил Монзикова и судорожно оглядывался по сторонам.

– Ух, ты! Вот это, да! – только и выдавил из себя адвокат.

– Что будем делать, а?

– Что делать, что делать!? Молиться! – сказал Монзиков и встал на ноги.

– Ты что?! – успел только выкрикнуть Садык и упал вслед за Монзиковым в воду, поскольку центр тяжести сместился и бочка потеряла равновесие.

– Во, бля, на х..! П…ец какой-то! Догнал, а? – Монзиков отчаянно барахтаясь в воде, пытался первым взобраться на бочку, которая кренилась и не поддавалась яростным адвокатским атакам.

– Подожди, я сейчас возьмусь за другой конец, – крикнул Садык Монзикову, который в очередной раз сорвался и упал в воду.

– Какой конец? – не расслышал Монзиков.

– Другой, другой, – уже кричал Садык.

– В каком смысле другой? А? – Монзиков силился залезть на бочку, что было непросто, т. к. две нижних ступени давно проржавели и отломились ещё при первой же попытке.

– Ну, что? Получается? – поинтересовался Садык с другого конца бочки.

Минут через десять оба опять сидели на раскаленной бочке, которая кренилась то в одну, то в другую сторону. Теперь они пытались выравнивать положение, откренивая то туда, то сюда.

– Слушай, а, сколько сейчас будет? – спросил Монзиков и посмотрел на солнце.

– Я думаю, час или два, – как-то неуверенно ответил Садык.

– Надо плыть обратно, – заметил Монзиков. – Понимаешь мою мысль, а?

– Не, я не доплыву. Утону и… – Садык вдруг по-детски заплакал. Он представил себе свою семью, оплакивающую смерть прекрасного семьянина, сослуживцев, которые потеряли специалиста и друга,…

– Тихо! Не бзди! Вон, видишь на сейнере сколько лодок?! Я сейчас к нему сплаваю, возьму одну и вернусь обратно.

Минут сорок плыл то брассом, то по-собачьи Монзиков к рыболовецкому сейнеру. Когда он до него добрался, то обнаружил, что никого из команды на борту не было. Более того, не было ни трапа, ни лестницы, по которой можно было бы подняться на борт. Тогда уставший Монзиков решил обследовать другой борт судна. Надо было только решить с какой стороны оплывать громадину, казавшуюся с бочки малюсенькой-малюсенькой лодочкой. Он очень боялся попасть под винты, которые могли заработать в любой момент. Опасно было оплывать и с носа, т. к. если бы судно начало двигаться, то его бы просто раздавило и, в конце концов, он бы всё равно попал бы под винты. Однако размышлял он недолго. Силы его покидали и надо было что-то делать. И Монзиков поплыл к корме, до которой было гораздо ближе. Когда он заплыл к противоположному борту, то увидел и лестницу, и лодку, пришвартованную к ней.

А тем временем, оставшийся в гордом одиночестве на бочке Садык, яростно откренивал, перемещаясь из стороны в сторону и борясь с потерей равновесия изо всех сил. Так он боролся за живучесть около часа, пока к нему не подплыли на катере спасатели. Они с берега получили по рации сигнал о том, что хулиганы ломают маяк. Тогда двое спасателей подошли к пирсу, взяли на борт сержанта милиции и отправились в море к маяку.

– Ты что делаешь, придурок? – выкрикнул Садыку сержант уже на подходе к маяку.

– Мужики, спасите меня! Я тону! – чуть ли не заплакал Садык. Вид у него был жалкий: приспущенные до колен семейные трусы, исцарапанное о мидии на бочке тело, грязные от ржавчины стопы ног, колени и руки.

– Ты зачем сюда залез? – не унимался милиционер. – А, ну, слезай оттудова, мать твою за ногу! Я кому говорю, а?

– Как я слезу, я плавать не умею, – хныкал Садык.

– А как же ты туда залез, а? – спросил с удивлением один из спасателей.

– А меня туда адвокат засунул, жалобно проскулил Садык.

– Да, дела! У него, кажется, крыша поехала, – негромко сказал другой спасатель сержанту. – Надо его в психушку везти.

– И давно ты тут сидишь? – спросил сержант, державший в руке веревку, но почему-то медливший её бросать полуголому хулигану.

– С ночи, – ответил Садык и по-бабьи заплакал.

– А где же твой адвокат? – с нескрываемой улыбкой съерничал первый из спасателей.

– А он уплыл туда, на судно, – и Садык показал рукой на сейнер, стоявший неподалеку от них.

– Так, понятно. Давай, бери конец и залезай в лодку, только аккуратно. Понял? Смотри, не переверни нас, экстремал хренов, – и милиционер бросил Садыку веревку, которую тот поймал лишь с третьего раза.

Тем временем Монзиков пытался развязать морской узел каната, который крепко держал лодку. Проходивший по палубе матрос услышал шум, выглянул за борт и увидел Монзикова, пытавшегося, по всей видимости, увезти их моторную лодку. Недолго думая, матрос закричал.

На его крик выбежало ещё человек семь-восемь. Началась суматоха. Именно в этот момент к Монзикову подчалила спасательная лодка с милиционером в форме. Экипаж судна остолбенел. Ведь никто даже и подумать не смел, что милиция может придти на помощь в тот момент, когда это действительно надо. Все прекрасно знают, что когда надо, милиции никогда нет. И наоборот.

– Так, всем стоять на своих местах! Никому не двигаться! – сержант в правой руке держал заряженный пистолет, а левой рукой придерживал фуражку, которую он надел при подходе к сейнеру.

– Садык, а ты как здесь? – удивленно спросил Монзиков.

– А я тебя ждал, ждал и вот… они приплыли и меня забрали. А сейчас, наверное, и тебя заберут!? – заметил Садык.

– Х… на на! А, ну-ка все на х..! – и с этим криком Монзиков бросился по трапу наверх навстречу разъяренной команде.

Команда расступилась. Такого развития событий никто не ожидал. Все, в том числе и подоспевший капитан, раскрыли от удивления свои рты. Ещё несколько секунд тому назад они жаждали крови адвоката Монзикова, пытавшегося похитить их моторку, а теперь они были готовы помочь ему уйти от преследователей. Что за метаморфоза?

– Держите его, держите! – кричал сержант, отправившийся в погоню за Монзиковым.

– А-А-А! – кричала команда, которая с интересом наблюдала за погоней.

– Стой, гад! Стрелять буду! – кричал сержант маленького роста, щуплого телосложения. Его пистолет мешал ему подниматься по трапу. Была жара и пот струился в три ручья.

– Ага, попался! От меня не уйдёшь, – кричал сержант, раскинувший в стороны руки и как в фильмах про собаколовов шедший неспешно на Монзикова, стоявшего у самого носа судна.

– Врёшь, не возьмёшь! – выкрикнул Монзиков и сиганул с носа судна за борт.

– Врёшь, не уйдёшь! – только и успел крикнуть сержант, отправившийся за борт вдогонку хулигану.

Монзиков упал в воду, отбив себе спину и ягодицы, а сержант плюхнулся практически плашмя, сильно отбив мужское достоинство, лицо, грудь и ноги.

Когда они всплыли, то кроме отборного мата и стонов они ничего не издавали.

Минут через пять оба ныряльщика, всё ещё корчась от дикой боли, сидели на скамейке в носовой части палубы. Команда смотрела на них с таким интересом, что все даже забыли о том, что у них давно стыл обед.

Когда сержант прыгал в воду, то он абсолютно забыл о своем пистолете. Фуражку спасатели подняли из воды даже раньше, чем Монзикова и сержанта. И вот теперь милиционер судорожно шарил по мокрой кобуре, карманам брюк и рубашки. Пистолета нигде не было. Мужество покинуло защитника Отечества.

Маленький, абсолютно мокрый, плачущий юноша в милицейской форме вызывал не только смех, но и горечь, обиду за нашу действительность, за нашу Родину.

Рядом с ним в семейных трусах стоял мужчина, щурившийся от яркого солнца, то и дело хватавший себя то за спину, то за ягодицы.

Когда шум утих, капитан сейнера предложил своему боцману Диденко сбегать за аквалангом и нырнуть, поискать на дне пистолет. Диденко был неплохим дайвером и в молодости, служа на флоте, увлекался подводным плаванием, аквалангом.

Когда он вернулся, экипированный, с большим ножом и сеткой в руке, все поняли, что за дело берется профессионал. Всей командой его бережно спустили в воду и долго-долго провожали взглядом уходившую на глубину фигуру.

– Да хрена лысого он до дна достанет. Тут же метров 300, если не больше, – сказал спасатель, коренной житель г. Сочи.

– Ничего, ничего, пусть попробует. Всякое бывает, – заметил капитан.

– А зачем он нож с собой взял, а? – спросил Садык у капитана.

– Ну, всякое там может случиться, – несколько задумчиво ответил капитан.

Пятнадцать минут прошли в абсолютной тишине, если не считать всхлипывания милиционера и тихих стонов Монзикова. Вокруг летали чайки, неистово крича и то и дело ныряя в вводу за рыбой. Видимо, их привлекал сильный запах рыбы, которой в трюмах было много и которая еще перерабатывалась.

– Скоро у него закончится кислород. Где же он? – забеспокоился капитан. И в то же мгновение в воде показались сначала пузыри воздуха, а затем и сам аквалангист.

– Ну, что, как дела? Достал? – спросил капитан у Диденко.

– Не, даже дна не видать! Темно, как у слона в жопе. Ни хрена не видно, – сказал Диденко и поплыл к трапу сейнера.

– Ладно, давай выходи, – дал команду капитан.

– Да не расстраивайся ты так из-за какого-то пистолета! – начал успокаивать сержанта один из спасателей. – Подумаешь, потерял?! Не велика потеря! Пойдешь к нам в спасатели работать, найдешь нормальную работу, начнешь бабки зарабатывать. Да?

– Тоже мне, утешил!? Хорошего ведь не скажешь?! – с дрожью в голосе ответил сержант.

– Мужики, а у вас водка есть? Понимаете мою мысль, а? – спросил дрожавший от холода Монзиков.

– Ай, молодца! Во це – хлопец! – радостно воскликнул боцман Диденко.

– Так, прекратить балаган! Все – на камбуз! – скомандовал капитан.

Все, как один, ринулись рубать щи и жареную картошку с рыбой. На столах появилась водка и горилка.

В 16^00 пьяные мужики, а пили все, кроме вахтенных, высыпали на палубу. Солнце уже шпарило с другого борта сейнера. Небольшая волна с легким бризом со стороны Турции приятно освежала. Пахло йодом. Сейнер крепко стоял на якоре, ожидая разрешения зайти в Сочинский порт.

Однако если администрация порта добро не даст, то капитан готов был продолжить плавание до Севастополя, куда ему всё равно надо было следовать для сдачи пойманной атлантической рыбы. Ведь только из-за семьи, отдыхавшей в Сочи, судно немного, миль на 600, изменило курс.

В 22^00 два пьяных спасателя, абсолютно пьяные сержант, Монзиков и Садык сошли на сочинский берег. Вещей купальщиков, разумеется, не было. Местные мусорщики ещё ранним утром выкинули найденный на набережной хлам – обноски Монзикова и Садыка – в мусорные баки. В 1^45 ночи Монзиков с Садыком, одетые в грязные семейные трусы, ломились в главный корпус санатория «Волна». Как им удалось прорваться вовнутрь знает только один бог. Это было чудо!

На следующее утро друзья спустились в столовую на завтрак. Сильно помятые, с перегаром, исцарапанные, обгорелые на солнце, они не очень-то походили на вновь прибывших счастливых отдыхающих. Вид у них был, мягко говоря, ужасный.

Основательно подкрепившись, не заходя на верх в свой номер, они отправились на автобусную остановку. Санаторный автобус, начиная с 9^00 и заканчивая в 21^00, делал ежечасную бесплатную развозку отдыхающих из санатория на море и обратно. Рейс длился не более 15 минут.

Уже в 9^30 Монзиков с Садыком плюхнулись в море на пляже санатория «Волна». Свои вещи и купленные у входа на пляж двухлитровые бутылки с пивом «Очаково» они бросили у воды прямо на гальку. Окунувшись и не дожидаясь того, когда их тела обсохнут, друзья залпом выдули по бутылке холодного пива и отправились бродить по пляжу в поисках новых встреч, приключений, а может быть и своих старых вещей, которые ими были оставлены километрах в 15 от санаторного пляжа.

Я не знаю, прав был китайский мыслитель Конфуций, говоривший, что тяжело искать черную кошку в тёмной комнате, особенно, когда ее там нет, или неправ, но, как говорится, надежды юношей питают.

Ведомственный санаторий «Волна» испытывал финансовые затруднения, вследствие чего 30 % от всего числа путевок шло МВД, а остальные 70 % – на продажу различным ведомствам и министерствам по рыночной цене. Садык купил свою путевку через профсоюз Кольской АЭС и наивно полагал, что за 850 долларов он получит качественный отдых и приятную компанию. Что касается компании, то Монзиков ему даже чем-то импонировал, а вот хорошего сервиса он пока так и не увидел.

На пляже в разных местах валялись штабелями сломанные топчаны, шезлонги. Солярии были в аварийном состоянии. Надежными были, в основном, бетонный каркас и вмурованные в него металлические быки, предназначение которых было весьма и весьма туманно. Обычно к таким быкам крепятся швартовые, но солярий – это не пристань для лодок и катеров. На его верхней палубе были лежаки, рассчитанные либо на подростков, либо на лилипутов, поскольку в распрямленном положении на них мог поместиться лишь гигант в 165 см роста и весом не более 60 кг. В противном случае лежак мог сломаться, а отдыхающий получить травму. Металлические конструкции – лестницы для схода в воду, перилла, поручни – практически все были либо сломаны, либо просто-напросто отсутствовали. В кабинках для переодевания были дыры, через которые хорошо просматривались фигуры. Особой популярностью пользовались кабинки для переодевания женщин. Высота кабинок была рассчитана на девочек двенадцатилетнего возраста. Между полом (песком) и началом заборной части было отверстие по всему периметру высотой в 35 – 40 см. Именно поэтому, когда заходили женщины для переодевания, им приходилось сгибаться в трипогибель, но когда они снимали или надевали трусики, их тела в какой-то момент времени распрямлялись и весь пляж созерцал обнаженные груди.

Метрах в 10 от воды стоял трехэтажный корпус, который раньше принадлежал санаторию «Волна», но в период массовой приватизации он был продан местному кавказцу – Гиви Петхалии, который сделал в нем евроремонт и сдавал москвичам по 40 долларов в сутки с человека за проживание. Вход в корпус был ограничен, зато на крыше дома располагался солярий для нудистов, которым мог воспользоваться любой, кто знал о наружной лестнице, ведшей снизу на самый верх крыши. Лестница была широкой и некрутой.

Монзиков первым заметил лестницу и предложил Садыку подняться наверх, чтобы с крыши рассмотреть, как следует женщин в кабинках для переодевания. Садык, отдыхавший последние пять лет в санатории «Волна», никогда не пробовал залезть на крышу трехэтажного корпуса. Зато он знал места, откуда из бинокля можно было подглядывать за голыми бабами. Для этого надо было лишь перейти железную дорогу, которая пролегала в 50 метрах от берега моря, забраться в укромное место и начать обозрение. Бинокль находился в номере, т. к. сборы на пляж были стремительными и непродуманными.

Когда мужики с легкой одышкой поднялись наверх, то они обалдели. Их взорам предстали томные, абсолютно нагие женские тела нудистов, которые лежали и ходили, мазались кремом и делали друг другу массаж. Что интересно, у мужиков не было даже малейших признаков возбуждения. Их достоинства не то, что висели, они просто безжизненно болтались между ног. Они ещё не успели опомниться, как к ним подошла миловидная женщина бальзаковского возраста и сказала: «Так, мальчики! Либо вы раздеваетесь и загораете, либо проваливаете вон отсюда. Нечего пялиться на голых баб! Понятно?»

– А мы – это… Мы только вот, – виновато промямлил Монзиков.

– Я что-то не поняла, что вот? – женщина начинала хмуриться. – Вы, что, пришли сюда трахаться или отдыхать? А?

– А вы что, тоже хотите? – невинным голосом спросил Монзиков.

Ответа не последовало. Зато адвокат получил такую оплеуху, что чуть не лишился сознания. Мужики даже не заметили, как оказались внизу, у того самого места, где они в первый и, наверное, в последний раз увидели злополучную лестницу. У обоих ловеласов спины были исцарапаны, а наверху, на крыше корпуса ещё были слышны негодующие женские вопли.

Купив с горя пива на деньги Садыка, мужики отправились дефилировать по пляжу в надежде с кем-нибудь познакомиться. Глазея по сторонам, Монзиков не заметил, как сбил с ног маленькую женщину, поправлявшую застежку на правой туфельке. Он не просто её сбил, а налетел на нее таким образом, что она чуть не воткнулась головой в песок. Её спасло лишь то, что он каким-то образом успел схватить даму за бёдра. Когда прекрасная незнакомка выпрямилась, то Монзиков мгновенно отметил в своем полупьяном мозгу, что он должен её отработать.

– Я, это, прошу прощения, за это… – Монзиков силился подобрать соответствующие слова, но его глаза внимательно разглядывали фигуру прекрасной незнакомки.

– Надо смотреть, козёл, куда прёшь! Козёл! – вступилась за свою пострадавшую подругу тоже достаточно симпатичная дама, которая была гораздо крупнее и выше ростом.

– А мы – это! Того… гуляем, значит, тут, вот, и это… Мы приехали сюда позавчера, понимаете мою мысль, а? – Монзиков любезно посмотрел на подругу пострадавшей, которая, по всей видимости, с адским трудом натянула один из купальных костюмов подружки-малышки.

– А меня, между прочим, зовут Садык! – гордо представился худющий, с тараканьими усами адвокатский приятель. – А это – Александр Васильевич, – он специально назвал Монзикова по имени-отчеству, чтобы женщины с первых же минут знакомства уделяли больше внимание ему, а не адвокату.

– Оля, – представилась женщина поменьше ростом.

– Тома, – как-то нелюбезно и очень нехотя пробурчала себе под нос Олина подруга.

Итак, первый контакт состоялся. Вскоре оказалось, что обе подруги прилетели в Сочи из Сибири, из какого-то военного городка, который находился в 35 км от Томска, и название которого было то ли Томск – 35, то ли что-то вроде того.

Подруги были полной противоположностью. Они отличались не только фигурами, но и манерой поведения, интеллектом и интересами. Уже после ужина мужики пригласили женщин на вечернюю прогулку. План их был смелым и быстрым. Разыграв на двух коротких спичках Олю, мужики договорились о том, что Тома достается Садыку. Тем более, что она ему очень понравилась. Спички нужны были Монзикову для того, чтобы приятель не обижался на своего соседа за возможное, в случае победы, ухлёстывание за обеими дамами. Но судьба решила всё в пользу Садыка, оставив без выбора Монзикову красавицу Ольгу. Как ни странно, но тощий Садык просто запал на дородную Тому, а Монзикову было всё ровно с кем, где, как и когда. Ему уже хотелось, очень хотелось согрешить хоть с Олей, хоть с Томой. Лишь бы согрешить… да побыстрее. Друзья решили, что Монзиков приведет в свой номер Ольгу, а Садык уйдет ночевать к Томе. Садык, чуть ли не со слезами в голосе умалял Монзикова не трогать его кровать. Монзиков заверил соседа, что он с уважением относится к его просьбе, а про себя отметил, что первое соитие будет именно в постели Садыка. Более того, он даже представил, как будет использовать его полотенце для сохранности простыни и подушки. Для осуществления коварного плана надо было купить спиртное и закуску.

– Водка, только водка, – уверял Монзиков Садыка. – А на запивку надо взять простой минералки.

– А почему ты не хочешь взять вина? – спрашивал раз за разом Садык.

– Да от вина они и к утру не окосеют. Будут только бегать в туалет… – Монзиков залихватски покручивал свои рыжие усы.

– А если взять много вина? – не унимался Садык.

– Да хоть бочку! Всё равно от водки им не уйти, – Монзиков достал сигареты и начал смолить одну за другой.

– А если взять нам водки, а им вина? – решил поэкспериментировать Садык.

– Да ты понимаешь, чурка нерусская, что нельзя нам водкой-то напиваться?! Мы же тогда будем не делоспособны! Понимаешь мою мысль, а? – и Монзиков выпустил из своих легких здоровенную струю вонючего сигаретного дыма.

– А что же тогда делать? – огорчился Садык.

– Ладно, возьми бутылку шампанского, бутылку водки и два литра минералки. Только смотри, чтобы вода была без газа. Догнал, а? – Монзиков с хитринкой посмотрел на Садыка, то и дело дергавшего свои тараканьи усы.

– А что взять на закуску? – не отставал Садык.

– Что, что? Возьми большой арбуз, четыре яблока, два апельсина, четыре груши и винограда пару гроздей. Только бери виноград без косточек, понимаешь мою мысль, а? – Монзиков вдруг решил подстричь свои ногти на ногах, для чего достал большие ножницы, снял вонючие носки и поставил волосатую, то ли в песке, то ли в чем-то еще, левую ногу на край стола.

Садык, чтобы не видеть всего ужаса, ретировался в магазин, который был в пяти минутах ходьбы от корпуса.

Оля была очень и очень миловидной дамой, которой было далеко за 40, но которая прекрасно сохранилась и со спины выглядела молоденькой девушкой. К сожалению, на ее симпатичном личике уже были припудренные старческие морщинки, которые даже с близкого расстояния не бросались в глаза, но были заметны другим женщинам и мужчинам-сердцеедам. С каждым годом морщины и складки на шее и подбородке Ольге скрывать было все труднее и труднее. И тем не менее, косметики на лице было мало, если не считать специальных кремов и паст. Хорошо подобранные духи усиливали мужское влечение к Ольге, которая выглядела аппетитной сучкой. Большинство мужиков на пляже бесстыдно пялились на маленькую симпатичную Ольгу, которая делала вид, что ничего не замечает. Её ляжки, грудь, стройная талия притягивали к себе с невероятной силой. Мужики сверлили Ольгу своими взорами насквозь, бесстыдно улыбаясь ей и то и дело щегольски подмигивая.

Тома – подруга Ольги, была лет на 10, если не более, моложе. Она не была красавицей, но, глядя на нее, у мужиков возникало примитивное желание потискать бабенку, а ещё лучше – переспать с ней. Её гладкая кожа и дородная стать тянули мужиков с такой силой, что даже отдыхавшие с ними жены не были препятствием для знакомства и курортного романа с крупной шатенкой. Если бы обе подруги приняли участие в конкурсе красоты среди тех, кому было далеко за 30, то, вне всякого сомнения, они получили бы если и не первые призы, то какие-нибудь специальные, отражавшие индивидуальные пристрастия отдельных членов жюри.

К подругам всё время кто-то клеился, кто-то пытался с ними флиртовать. Но как только Тома открывала свой рот, так все похотливые мысли вмиг исчезали раз и навсегда. Ольга чувствовала, что именно Тома не дает ей насладиться мужскими ухаживаниями, но изменить что-либо она не могла, поскольку Тома была её лучшей подругой.

Тома имела очень грубые, если не сказать солдатские манеры. А ее казарменная речь на мужиков наводила уныние и ужас. Скорее всего, Тома не была коренной сибирячкой. Детство, юность, молодость и зрелые годы она, вероятнее всего, провела в какой-либо рязанской деревне, работая дояркой на коровьей ферме. Однако, как потом выяснилось, обе курортницы закончили один и тот же институт и затем успешно работали в отделе материально-технического снабжения оборонного НИИ.

На ужин подали свинину с говядиной. Мясо было приготовлено неплохо, если не считать того, что оно застревало в зубах. Зубочистки не справлялись с удалением кусочков из промежутков между зубами. И большая часть отдыхающих, борясь с остатками пищи во рту, громко цыкала и ковырялась чем попало в своих зубах.

Ольга вышла из столовой в сопровождении Томы, которая нещадно чистила огрызком зубочистки в верхних коренных зубах. Видимо там у нее было самое слабое место, куда забились кусочки мяса и зелени от гарнира. Зайдя к себе в номер, женщины решили определить стратегию поведения и план игры, хотя бы на ближайший вечер.

– Оля, мы что, пойдем гулять с этими козлами? – задала подруге без обиняков важный вопрос Тома.

– Ну, да! – коротко и точно ответила Ольга.

– А если они начнут приставать? Начнут шалить? – спросила Тома и подвела свои губы помадой.

– Не волнуйся. До этого сегодня не дойдет. Уж поверь мне, – самоуверенно заметила Ольга. – Максимум, что сегодня может произойти – это распитие с ними шампанского, и не более того!

– А как ты думаешь, кому из них я больше понравилась, а? – с нескрываемым кокетством спросила Тома.

– Я, например, буду раскручивать адвоката. Он, наверняка, денежный и у него надо выцыганить тысчонку другую зелени на его прихоти и мои удовольствия. Может быть, я и позволю ему поцеловать меня…

– Что? – возмутилась подруга.

– В руку, в руку! А ты что подумала, а? – Ольга засмеялась приятным звонким голоском.

– А если они начнут к нам приставать, будут нахальничать? – не унималась Тома.

– Ой, ладно Томка, пора идти вниз, – оборвала разговор Ольга. – Ну, как я тебе, а? – и Ольга кокетливо показала спину.

– Блеск! А я? – Тома тоже предприняла попытку поворота на месте вокруг своей оси на 360 градусов, но чуть не упала, подвели высокие каблуки.

– Ты бы сняла свои шпильки. Итак твой чучмек тебе в пупок дышит, а тут еще ты удлиняешься… Да и я рядом с тобой, подруга, начинаю выглядеть какой-то пигалицей, – Ольга пару раз хохотнула и стала обильно душиться дорогими духами.

Не прошло и полутора часов, как дамы были готовы.

Тем временем Монзиков с Садыком оттягивались пивом на автобусной остановке, куда должны были подойти приглашенные дамы. Прождав безрезультатно полчаса, приятели решили, что свидания не будет и, соответственно, заказали по кружке пива. Продавец предложила мужикам свежезавяленную воблу, которую ей, якобы, привозят прямо с Волги. Не торопясь, друзья всосали по три кружки пива. Как ни странно, пиво было свежим, крепким и вкусным.

Когда подруги подошли к остановке, они увидели двух пьяных мужиков, которых они рассчитывали раскрутить и которые, к их обоюдному сожалению, уже раскрутили сами себя. Тлетворное влияние Монзикова проявлялось в том, что некурящий Садык делал первые в своей жизни затяжки сигареты. Он сильно кашлял, из глаз текли слёзы, изо рта то и дело выделались слюнообразные пузыри. Монзиков курил и ощипывал воблу. Женщины подошли как раз в тот самый момент, когда мужики собирались приступить к распитию пива. Три-то кружки – немало, а уж четыре – тем более.

– Фу, какая гадость! – с отвращением заметила Тома, глядя на своих потенциальных кавалеров. – И мы с тобой хотели с ними гулять? Да пошли они в жопу!

– Так, Тома, ты не торопись с выводами. Подожди, давай у них узнаем… – Оля вдруг споткнулась и налетела на Монзикова.

– О, тебе тоже не терпится, да? – сиплым голосом сострил адвокат.

– Хочет, хочет! – вторил собутыльнику пьяный Садык.

– Да вы что, кобели, себе позволяете, а? – сказала, как отрезала Тома.

– Девчонки, да вы не расстраивайтесь! Мы же просто пошутили, – попытался снять возникшее напряжение Садык.

– Тоже мне, пошутили?! От таких шуточек, между прочим, зубы выпадают! Понятно? – сострила Тома.

– А что это вы решили напиться? А? – спросила Оля после того, как встала на ноги. – Мы же с вами договорились о встрече? А вы так паскудничаете?!

– А мы думали, что вы уже того! Понимаете мою мысль, а? – включился в разговор Монзиков. – Мы и решили, тогда по чуть-чуть. Кстати, а вы будете с нами пиво под воблу?

– Нет уж, спасибо за приглашение. Мы уж, как-нибудь, в другой раз. Приятного вам времяпровождения, – язвительно заметила Тома и потянула Ольгу за руку в сторону от мужиков.

И дамы ретировались, оставив Монзикова с Садыком в гордом одиночестве.

– Вот суки, – с раздражением в голосе прошипел Садык.

– Да пошли они на х..! Будем мы ещё тут это, – продолжил тему пьяного разговора Монзиков. – Слушай, пошли в номер. У нас ведь дам есть всё, что надо. А?

– Сейчас, только пиво допьем и пойдем, да?! – Садык был опечален тем, что с женщинами вышел прокол.

Допив залпом пиво, мужчины, шатаясь и спотыкаясь на ровном месте, отправились восвояси. По дороге в корпус они справили малую нужду прямо под только что зажегшемся фонарем под громкое улюлюканье мальчишек, гулявших без родителей на территории санатория.

Надо заметить, что и Ольга, и Тома были несколько расстроены таким развитием событий. Хорохорясь друг перед другом, они в душе сожалели о том, что не раскрутили мужиков на ресторан, где можно было и потанцевать, и, кстати, необязательно с ними, а можно было бы и с кем-нибудь другим, и поесть. Короче, было жалко потерянного вечера.

Был обычный июльский сочинский вечер. Море горело огнями прожекторов и яркой луны. Город светился разноцветными огнями домов, фонарей, автомобилей, аттракционов и дискотек. С моря дул легкий теплый ветерок, а на небе всё сильнее и сильнее разгорались звёзды. Санаторий «Волна» утопал в зелени южных цветов и растений. Отовсюду слышались приятные запахи сосны, кипариса, платана, пальмы, магнолии, акации и многих-многих других субтропических деревьев. Ночная жизнь оживала с каждой минутой. Вереницы цикад, сверчков и различных голосистых птиц насыщали громким звуком пространство вокруг пьяных, но еще волочивших языками мужиков. На улице среди неосвещенных аллей было темно и жарко. Было настоящее кавказское лето.

До номера мужики добрались минут за сорок, поскольку лифт на подъем не работал, а пешком подниматься было крайне трудно. И когда они, запыхавшиеся и измотанные, ввалились в свой номер, то первое, что они сделали – это плюхнулись на свои кровати. Пролежав в неудобной позе минут 40 – 50, приятели стали приходить в себя. Пить им уже не хотелось, а свежий воздух из открытого окна оказывал не только приятное воздействие на организм, но и отрезвляюще действовал на больные головы. Монзикову первому пришла замечательная идея – вылезти на балкон с сигаретой в одних трусах, что он и сделал без промедления.

Тем временем Ольга и Тома, прогуливаясь по аллеям в своих сексуальных нарядах, ловили «на живца» потенциальных спонсоров их духовных наслаждений и кулинарных утех. Но никто, почему-то, не клевал на надушенных и симпатичных, одиноких курортных дам.

– Слушай, а давай посмотрим, что эти козлы пьяные там делают, а? – предложила Тома.

– Ну, давай, – как-то уж слишком даже легко согласилась Ольга.

– Мы можем к ним прямо без стука заглянуть в номер и накрыть обоих за распитием, а? – прямо аж загорелась Тома.

– А ты думаешь, они опять пьют? – спросила Оля.

– А что им ещё-то делать, а? Ты же их видела сама?! – иронично ответила Тома.

Полукрадучись, полубегом подружки ринулись в номер к мужикам, который те, разумеется, и не заперли.

Тем временем, мужики сидели в одних трусах на лоджии и мирно беседовали на самые безобидные темы, типа рыбалка, охота, бабы.

– Слушай, Садык, а у тебя конец обрезанный или ещё нет? – нахально спросил адвокат.

– А тебе-то, какое дело – какой у меня конец, а? – Садык посмотрел на Монзикова ни то с возмущением, ни то с презрением.

– А такое, что мы можем сейчас всё исправить. Догнал, а? – Монзиков посмотрел сначала на грязный в арбузном соке нож, лежавший на столе, затем на трусы Садыка, затем Садыку в глаза.

– Тук-тук-тук, мальчики! К вам можно? – спросила Ольга, вошедшая первая в прокуренную комнату мужиков.

– Кто это? – удивился Садык.

– Это – мы, мальчики, – попыталась как можно дружелюбнее ответить Тома.

– А что это вы тут делаете, а? Одни, без нас? – Оля прошла к лоджии, где стояли два плетенных кресла, маленький круглый столик и два старых фигурных стула.

– Девчонки! Выпейте с нами, а? А то мы уже того и… это, – Монзиков крутил головой из стороны в сторону, ища повсюду свои брюки и футболку.

– А что Вы ищите, Александр Васильевич? – кокетливо спросила Ольга. – Рюмки? Да?

– Садык, наливай дамам водочку, – и Монзиков показал приятелю на литровую бутылку водки.

– Э, нет, нет, нет! Только не водку. Вот шампанское – это можно. Да, Тома? – Ольга посмотрела на подругу, которая переносила из комнаты фрукты и чистые стаканы.

Тем временем Монзиков очень быстро и достаточно профессионально открыл шампанское и разлил его по стаканам. Выбрав подходящий момент, он добавил женщинам в стаканы водки, грамм по 50 каждой. Первый тост был за прекрасных дам. Мужики стояли в семейных трусах без каких-либо внешних признаков желания. А дамы украдкой поглядывали на их трусы и с удивлением отмечали полное мужское спокойствие – в трусах был штиль. Это обстоятельство их даже немного возбуждало и подталкивало к более активным действиям. Они, как бы случайно, то и дело касались тел мужиков, трогали их за спины, клали руки на пояс. Оля даже пару раз пыталась шутейно обнять Монзикова, но всё было тщетно.

Добавленная в шампанское водка помутила рассудок обеих дам, нарушив очень быстро не только их речь, но и координацию. Им трудно было стоять на месте, головы кружились, язык заплетался. Всё время хотелось пить, но вместо минералки им давали водку или водку с шампанским. При этом сами мужики ничего не пили. Они курили, смеялись и как-то однобоко пытались ухаживать за пьяненькими дамами.

Уже через полчаса Оля и Тома сняли с себя платья. Они наивно полагали, что, оставшись без одежды, им будет не так жарко. Оказалось всё в точности до наоборот. Первым начал действовать адвокат.

– Оля, а ты знаешь, что над моей кроватью можно увидеть на потолке Мадонну?! – Монзиков сморозил очередную глупость и взяв Ольгу за руку повел ее в комнату, где чуть ли не силой завалил на кровать Садыка.

– Ой, что ты делаешь? – кокетничала пьяная Ольга. – Не надо, не надо…

– Тихо, тихо! Всё будет нормально, – Монзиков снял сначала с себя, а затем с Ольги трусы и начал расстегивать лифчик.

– Слушай, ну тот же Тома с твоим чучмеком, – как-то вяло сопротивлялась Ольга. – Ты понимаешь, что они могут увидеть, а?

– Да всё будет тип-топ! Вот смотри, – сказал Монзиков и безо всякой прелюдии начал свою работу.

Его движения были ровными, не очень быстрыми. Могло показаться, что он – не герой-любовник, а бегун-стайер. Поначалу Ольга лежала пассивно, но затем и она включилась в процесс. Кровать безбожно трещала и скрипела под натиском горе-любовников, которые вспотели, устали и которым было безумно легко на душе. Словно какой-то большой камень упал с их сердца. Оба почувствовали облегчение и надвигающийся сон.

– Эй, ты что делаешь, а? – чуть ли не крича, спросила Тома, которая решила вдруг проверить, где находится её подруга. – Ты что, охренел, что ли? А? Оля, что он с тобой сделал, а?

– Да я ничего с ней не сделал, – стал оправдываться Монзиков, – мы просто лежим вместе, понимаешь мою мысль, а? Посмотри, у меня даже и мысли такой нет, чтобы это…

– Оля, а почему ты – голая? – не унималась мгновенно возбудившаяся Тома.

– А я и не знаю, если честно, – промямлила Ольга, которая очень хотелось спать и которой было очень комфортно лежать на подростковой кровати в обнимку с адвокатом.

– Саня, ты же обещал, что не будешь драть Олю на моей кровати! – взорвался Садык, который зашел в комнату после Томиного крика.

– А я и не делал ничего, – Монзиков встал с кровати и включил в комнате свет. – Вот, посмотри, – и он показал рукой на маленький, мокрый, уныло висевший орган.

Оля лежала на боку. Под её попой было большое пятно. Подушка была тоже замочена, а у спины валялось влажное полотенце для рук, которым вытирался Садык.

В комнате воцарилась тишина. Оля быстро встала, выключила свет и ушла в ванную. Монзиков к тому времени стоял босиком, но полностью одетым. Тома и Садык снова вышли на лоджию. Вмиг протрезвевшая подруга не знала, что и делать.

– Слушай, Тома, а давай с тобой выпьем, а? – Садык налил Томе в стакан водки, а себе – минералки.

– А, давай! Пропади оно всё пропадом, уроды… – сказала Тома и залпом выпила полный стакан.

Дыхание перехватило. Глаза вылезли из орбит. Ртом она пыталась глотать воздух, но дышать она не могла. Водка прошла вглубь её организма, обожгла всё внутри и парализовала дыхание на несколько секунд.

Садык вдруг решил, что пора ему начать действовать. Он решительно взял Тому за руку и в точности до мелочей повторил Монзиковский маневр с Ольгой. Единственное отличие было в том, что подушку они оставили под головой дамы.

У Садыка всё получилось гораздо динамичнее, быстрее и эффективнее. Монзиков всё время курил, лёжа на своей постели, наблюдая за движениями тел напротив. Когда из ванны вышла мокрая Ольга, то она увидела обнаженных Садыка и Тому, только что заснувших и обкуренного сигаретами Монзикова, засыпавшего калачиком в одежде на своей кровати. Ни слова не говоря, Ольга оделась и только перед уходом разбудила Тому, мирно сопевшую в волосатую подмышку Садыка.

– Тома, вставай! Давай, просыпайся! – будила подругу Ольга.

– А, что? – не могла ничего сообразить сонная Тома.

– Давай, одевайся и пошли скорее в номер, – подгоняла подругу Ольга.

Утром за завтраком все четверо встретились с помятыми лицами. Ольга с Томой хоть и были наштукатурены и тщательно причесаны, однако вид у них был несчастный и усталый. Мужики же выглядели ещё хуже. Монзиков забыл застегнуть в брюках ширинку, а у лысого Садыка остались на лбу следы от помады. Смотреть на бравую четверку было и грустно, и смешно.

Интересный план

«Коля, я жду тебя у заднего прохода».

Сообщение на пейджер.

Плотно позавтракав, все четверо отправились на санаторный пляж. В битком набитом автобусе ехали стоя и молча. Монзиков с нетерпением ждал холодного пива, Садыку было всё равно, лишь бы плюхнуться на топчан или на гальку и спокойно полежать, а женщины мечтали окунуться и поспать в тенечке у воды.

Как только автобус прибыл к пляжу, пассажиры ринулись толпой на выход. В давке была сбита с ног женщина, которая в падении головой ударилась о нижнюю ступеньку заднего выхода и потеряла сознание. Монзиков попытался было подхватить ее тело, но не успел, поскольку перед ним были Ольга и Тома, которые только и смогли что закричать. Тем не менее, адвокат, как мог, оказал пострадавшей первую медицинскую помощь. Вспомнив пляжный плакат, он начал делать пострадавшей искусственный массаж сердца и дыхание изо рта в рот. Дама пришла в сознание и с силой оттолкнула от себя вонючего мужика, который уже не вдыхал-выдыхал изо рта в рот воздух, а откровенно целовал в засос. Часть толпы, наблюдавшая за происходившими спасательными действиями, с гневом и руганью набросилась на только что очухавшуюся женщину. Все говорили ей, что именно этот рыжий мужчина спас её и что она должна быть ему по гроб жизнью обязана и т. д., и т. п.

Через 15 минут Монзиков, пострадавшая дама, Ольга и Тома расположились на гальке пляжа в трех метрах у воды. Садык должен был вот-вот вернуться из ларька и принести дамам кефир, а себе и Монзикову – пиво.

– Так Вы, Кира, приехали сюда впервые? – спросила Ольга свою конкурентку.

– Ох, да, в первый раз… И видите, как всё получилось?! – Женщина с грустью посмотрела на исцарапанную правую руку, которая ныла от ушиба при падении на асфальт.

– А Вы одна приехали или с другом? – продолжала задавать важные вопросы Ольга.

– Да нет же, с каким другом? Муж с сыном остались дома, а я, вот, решила немного отдохнуть. А через месяц и Алик с Димкой прилетят. Правда Диме придется две недели пропустить занятия в школе, – и Кира слегка вздохнула.

– Ну, это же не страшно? Да? – Ольга продолжала беседу, а сама думала о прошедшей ночи.

Тома лежала на правом боку и поглядывала то на Садыка, то на море, то на всех остальных. Она не могла понять, как это она, такая непреступная и принципиальная, верная женщина, вдруг в первую же ночь отдалась первому встречному? Хотя ей было очень и очень приятно вспоминать о счастливых минутах соития с Садыком, тем не менее, она твердо решила, что два-три дня она не будет с ним общаться и вообще ей надо всё хорошенько обдумать.

Кира была моложе Томы. Ей могло быть что-нибудь в районе 32 – 35, но не более. Она не была красавицей, но и страшненькой её тоже нельзя было назвать. Более того, её ладненькая фигурка и аппетитная грудь с красивыми ногами у мужчин вызывали определенные мысли и желания. Именно поэтому Монзиков сразу же решил, что сегодня же он её отработает.

Опытная Ольга сразу же почувствовала, что адвокат стал волочиться за Кирой. И тогда она решила напакостить им обоим. Хитрый план её сводился к попойке, в которой пьяный Монзиков должен был раскрыться во всей своей красе. И Ольга начала действовать.

– Тома, а ты знаешь, здесь неподалеку есть кафешка, где готовят классные шашлыки?! – Ольга лукаво посмотрела на тощего Садыка и ничего не понимающую подругу.

– Ой, а я после вчерашнего сейчас ни пить, ни есть ничего не могу. Мне бы полежать, да поспать бы, – Тома стала выбирать удобную позу для загара и сна на левом боку.

– Александр, а ведь ты вчера сказал, что сегодня всех угостишь кавказским вином и шашлыками!? – Ольга с детской наивностью посмотрела на Монзикова, инфантильно разглядывавшего вокруг себя пляжную гальку.

– Если Садык взял с собой деньги, то мы сейчас погуляем, потому что мои деньги остались в корпусе, – и Монзиков бросил в Садыка маленький камушек, который попал ему в плавки.

Камушек был очень маленьким, а удар оказался столь удачным и точным, что Садык мгновенно сложился в комок и стал кататься с диким воем из стороны в сторону. Эта ситуация должна быть знакома любому мужчине, которому хоть раз в жизни доводилось самому испытывать адскую боль от ударов в пах. Достаточно попасть хотя бы по одному яичку, чтобы из глаз потекли крокодиловые слезы и голова перестала бы соображать. На юге молодежь иногда развлекается тем, что прицельно кидает друг в друга маленькими ракушками, практически ничего не весящими. Но когда она попадает в цель, то происходит то, что случилось с Садыком, который лежал с закрытыми глазами на спине и радовался жарким солнечным лучам.

Минут через десять боль стала стихать, а спустя еще две-три минуты Садык встал и начал намерять круги по раскаленной от солнца гальке вокруг всей компании. Хотя дамы на словах и осуждали Монзикова за столь жестокую выходку и жалели бедолагу Садыка, но никто из них не мог скрыть того залихватского смеха, который бывает у женщин в очень смешных ситуациях.

Делать было нечего, надо было спасать ситуацию и Монзиков отважился на смелый поступок – он пригласил всю компанию на шашлыки. Адвокат решил, что Кира оценит по достоинству его широкий жест и вечером отдастся ему. Ольги он не боялся, т. к. решил накачать ее водкой с пивом и вывести ее из формы до следующего утра.

Шашлыками пахло везде. Их делали на каждом шагу, но Монзиков выбрал кафе у воды, прямо у разодранной, с большими дырами сетки, отделявшей пляж санатория Волна от пляжа санатория Заря.

Хозяин кафе – молодой абхазец Гурам, посадил гостей за большой деревянный стол, сооруженный из то ли из старых школьных скамеек, которые обычно бывают в спортзалах, то ли из строительных лесов. Липкая поверхность грязного стола была исцарапана матерными словами и исписана частушками-прибаутками блатного содержания.

Гурам быстро сообразил, что его гости могут как минимум на две, а то и более недели стать постоянными клиентами семейного кафе, т. к. загара на них еще не было, а по заказанному ими меню он увидел небывалые широту размаха, полет мысли и большие финансовые возможности.

Через 10 минут гости уже угощались салатиками из свежих овощей, фруктами и запеченными баклажанами – дежурным блюдом, которое всегда шло нарасхват. Холодная водка и очень свежее холодное пиво Ярославского пивзавода поглощались с такой скоростью, что на шашлык места просто было мало. Поначалу Ольга и Тома старались лиши имитировать питье пива и водки. Тосты, сыпавшиеся один за другим, были посвящены женщинам, югу и дружбе. Монзиков пил мало, но шумел и суетился как бывалый весельчак, понимавший толк в застольях. Кира пробовала всего почуть-чуть. Но когда Гурам принес здоровенный поднос с мясом, отсервированным зеленью, помидорами и красным перцем, раздался тост за родителей.

– Я предлагаю выпить, друзья мои, за родителей! – Садык держал в правой руке до краев наполненную рюмку с водкой. – За тех, кто произвел на свет Гурама – мастера души и тела,…

– И сытого желудка, – выкрикнул Монзиков, сидевший между Кирой и Олей с набитым шашлыком ртом.

– И, я продолжу, за всех нас – поедателей и попивателей всего вот этого, – и Садык обвел вокруг руками, показывая всю вкуснятину, и затем продолжил, – И за каждого в отдельности. Ура!

С криками «ура!», «браво»», «молодец!» компания дружно выпила до дна. Именно с этого тоста женщины стали пить наравне с Садыком.

Было два часа дня, когда все шашлыки, люля-кебаб, чахакбили, бастурма были съедены, девять литров пива и два литра водки были выпиты. На пляж идти не хотелось, стояла невыносимая жара. Все женщины и Садык могли только мычать и стоять с опорой.

Шатаясь из стороны в сторону, что-то бормоча себе под нос, хватаясь друг за друга и встречных прохожих, процессия медленно-медленно отправилась к автобусной остановке. Больше всех спотыкался на ровном месте и падал вконец обалдевший от невыносимой жары Садык. Ни о какой ревности со стороны Ольги к Монзикову не могло быть и речи. Бедная женщина мечтала только об одном – как бы поскорее ей добраться до кровати. Ей срочно надо было принять горизонтальное положение. Лучше всех держалась Тома. Абсолютно прямая, широко шагая и смотря куда-то вдаль, Тома шла впереди всей пьяной братии, крепко сжимая в правой руке пустую литровую бутылку из-под водки. Волосы её были растрепаны, помада – размазана, сарафан – расстегнут на первые три верхних пуговицы. Прохожие при виде такой красавицы шарахались в сторону.

Монзиков, выпивший меньше всех, но доедавший практически за каждым, оберегал своих спутниц от падений и незапланированных контактов с поребриками, деревьями, столбами, киосками и ларьками, а также с прохожими и стоявшими у края набережной машинами.

В полупустом автобусе ехали молча и сидя. Из автобуса вышли на автопилоте и практически также все добрались до своих номеров.

Монзиков решил отложить рандеву с Кирой. Однако Александр Васильевич галантно, по крайней мере, так ему казалось, проводил сильно пьяную даму до номера, а затем, по ее просьбе, зашел к ней в ее двухместный номер, где пустовала вторая кровать. Кира упала на свое место, не раздеваясь, и тут же заснула. Монзиков уложил ее поровнее, затем достал сигареты и стал нещадно чадить. Что ему было делать дальше он не знал. То ли раздеться и самому лечь на свободную кровать, то ли вернуться в свой номер, то ли всё-таки раздеть Киру, а там – будь что будет?! В любом случае надо было что-то делать и Александр Васильевич, для начала, сходил в туалет, как следует испражнился, со вздохами, стонами и т. п., принял душ. Стоя босиком у Кириной кровати, Монзиков пристально разглядывал белые трусики крепко спавшей женщины. Внезапно он почувствовал прилив сил и непреодолимое половое влечение к ней. Тогда он грубо, по-военному, раздел спящую женщину и лег на неё. В первые же мгновения соития Кира проснулась. Она не кричала, не сопротивлялась, а просто лежала и смотрела в сторону, пытаясь понять, что с ней происходит. Монзиков яростно сопел, стараясь как можно глубже проникнуть в Киру. Постепенно Кира стала ему потихоньку подмахивать, а спустя пять-десять минут она уже стонала и изгибалась как только могла. Половой акт явно затягивался, финишем даже и не пахло. Монзиков старался изо всех сил, но его организм был настроен на другой тон. Женщина же зажигалась всё сильнее и сильнее. Испытав один оргазм за другим, Кира была готова к третьему. Она ни о чем не думала, она просто лежала и млела, как это обычно делают все женщины после серии оргазмов и затяжных половых актов. Наконец Монзиков облегчился. Самое интересное – фазы их совпали максимально. Оба лежали в обнимку на боку минут десять ни разу не шелохнувшись. Им было очень здорово после такого марафона.

– Саня, ты знаешь, а ведь мне впервые в жизни так хорошо?! – Кира старалась не смотреть Монзикову в глаза, поскольку она впервые в жизни изменила своему мужу, за которого вышла замуж ещё на первом курсе института и ей, разумеется, было очень стыдно.

– Так это ж естественно, понимаешь мою мысль, а? – Монзиков гладил рукой ножку и думал о том, что хорошо бы ему было бы завтра или послезавтра переспать с Томой.

– Скажи мне, пожалуйста, а тебе со мной хорошо? – ласково нашептывая, спросила Кира.

– Ну, а ты-то как сама думаешь, а? – Монзиков решил обнять покрепче Киру, для чего он попытался лечь поудобнее, однако его правая рука так затекла, что он даже не сумел приподняться, а лишь слегка застонал.

– Я поняла, тебе тоже со мной хорошо! – Кира начала его безудержно и пылко целовать.

– Слушай, – Монзиков не то чтобы сопротивлялся, нет, он пытался освободить свою, зажатую Кирой, правую руку, но кроме мычания и стенания у него ничего не получалось. – Оля, ты бы привстала, а? Догнала, а?

– Как ты меня назвал, Олей? – Кира даже подскочила от такой неожиданности.

– Какой Олей? Лёлей! – Монзиков понял, что он сейчас находится на грани провала. – Я всегда так свою жену называю, понимаешь мою мысль, а?

– А я, что – твоя жена, да? – Кира хотела, было заплакать, но Монзиков её начал успокаивать.

– Да ты – это, ты не гундось, а то я этого не люблю! Понимаешь мою мысль, а? Я ведь тебя, как её, а в чем-то даже и поболее… Ты ведь мне, как это, а, может, даже и…, – Монзиков не стал заканчивать свою мудреную мысль, а взял и засосал бедняжку, да так крепко, что у него во рту появился привкус ни то шашлыка, ни то люля-кебаб, уже изрядно приправленный желудочным соком.

Кира, которая толком не умела ни целоваться, ни заниматься сексом, чуть не потеряла сознание. Несколько минут любовники лежали молча, и каждый думал о своем. Мысли о Томе, Оле и Кире в адвокатской головушке перемешались настолько, что Монзиков закрыл глаза и напрягся, словно он справлял большую нужду после недельного запора. Кровать сначала заскрипела, а затем начала даже подпрыгивать с мелкой дрожью, как трясутся полки в плацкартном купе вагона на сибирских магистралях.

– Какой же ты горячий, у-у-у! – восхищенно прошептала Кира.

– Слушай, я должен идти. Понимаешь мою мысль, а? Мы же бросили Садыка, а он может…, – Монзиков встал и начал быстро одеваться.

Кира внимательно разглядывала обрюзгшее тело своего любовника, который не был ей противен уже только оттого, что подарил ей столько радости и счастья. Именно поэтому Кира видела в Монзикове настоящего мужчину и только самое хорошее.

Возможно, маленький шибздик, подпольно читающий эти строки[38], или хромой, или какой-нибудь горбун, решат, что женщины любят только сильных, красивых и богатых? Ерунда! Если мужчина – не черт, то он уже красавец. Ещё Владимир Семенович Высоцкий в одной из своих песен пел: «Там встретишь негра двухметрового, найдется бык, была б корова бы…». Эту песню, но в исполнении Вили Токарева, Монзиков любил послушать на Гогиной даче, где они балдели последние годы по три-четыре раза за лето.

Логика – понятие мужское, хотя имя – женское. Именно поэтому логика бывает мужской и женской. Женская логика мужчинам не понятна. А мужская – темный лес для женщин. Две половины всего человечества из-за этого конфликтуют. Но больше всех волнуются по этому поводу женщины. Мужики же, не способные в своей основной массе вести многочасовые изнурительные беспочвенные пустопорожние споры убеждают женщин в постели. Но и некоторые женщины в качестве основного своего аргумента могут так затрахать своего мужика, что он и концы откинет в объятиях любимой! Это – жизнь! И кто прав, кто виноват – не знает толком никто!

Когда Монзиков подошел к своему номеру, то увидел раскрытую настежь дверь, валяющегося на полу и сладко сопевшего во сне Садыка, Тому – на кровати Садыка и Олю – на Монзиковском лежбище. Вся троица крепко спала. Адвокат прикрыл за собой дверь, тихонечко разделся и залез под душ. К Садыку у него вопросов не было, всякое может случиться с мужиком, тем более с пьяным, да ещё и на юге. А вот как оказались женщины у них в номере, когда он сам, лично, провожал обеих и даже, кажется, укладывал в одежде спать?

Хорошо освежившись, Монзиков вышел из душа. Он не стал одеваться, а лишь накинув на себя халатик Садыка, пошел курить на большую лоджию. В принципе, программа минимум была выполнена, да ещё и досрочно. Теперь оставалось разобраться с Томой. Выкурив ещё одну сигарету, Монзиков решил заглянуть в комнату и посмотреть, не проснулся ли кто из женщин. Садык продолжал валяться на полу в позе, напоминавшей при взгляде сверху позу лотоса из индийских фильмов. Ноги и руки были симметрично растопырены в разные стороны, голова лежала на половике, постеленном в маленьком коридорчике-тамбуре. Усы Садыка были чем-то вымазаны. Возможно, его рвало, поскольку запах в комнате был ещё тот.

Дорогой читатель, не стоит удивляться тому, что я пытаюсь конспективно описать без всяких там сантиментов. Я понимаю, что маститые писатели такие подробности всегда опускают, но как я, молодой писатель, слесарь-сантехник, могу пройти мимо самой гущи событий? А если кому и не нравится, то в том-то и прелесть любой книжки, что её можно закрыть, выкинуть, сжечь и т. д. Причем хозяин книги, уплативший за неё свои 300 руб., может принять решение о дальнейшей судьбе книги самостоятельно! Вот ведь в чем фишка-то!

Был обычный теплый вечер и Монзиков отправился на променаж в поисках новых южных развлечений.

ДТП в Хосте

«Жора, ты жив? Меня терзают смутные сомнения».

Сообщение на пейджер

Выйдя на дорогу, идущую вдоль санатория от Сочи до Адлера, Монзиков не заметил, как дошел до Хосты – маленького поселка, который входит в городскую черту большого Сочи. Дорога змейкой идет на расстоянии от 100 до 500 метров по прямой до берега моря и повторяет береговую линию. Ширина проезжей части оставляет желать лучшего. Нынешние власти не финансируют развитие дорожной сети не только на Кавказе, но и в других регионах России.

Когда Монзиков подошел к очередному повороту, то на его глазах столкнулись две легковушки. Столкновение было не очень сильным, но обе машины повредили себе бока так, что оба водителя вылезали из машин через пассажирские двери. Причиной ДТП были выбоины на проезжей части в обоих направлениях, которые и пытались объехать оба водителя.

– Ты что, мудила, не видишь ни хрена? – истерично кричал водитель Опеля Астры с московскими номерами на водителя девяносто девятой из Великого Новгорода.

– Это ты, козел, прешь, не глядя на дорогу! Ты что, кретин, не видел, что я еду? – кричал писклявым голосом мужичок маленького роста.

Монзиков не спеша подошел к мужчинам, которым до драки оставалось всего несколько секунд.

– Так, ну-ка, кончайте базар! Успокоились! Ну!? – Монзиков решительно встал между обоими мужиками, которые вдруг сразу притихли, ссутулились и виновато отводили в сторону свои взоры.

– А Вы – кто? – спросил Монзикова водитель Опеля.

– Я – адвокат, Александр Васильевич Монзиков, – представился водителям мужчина в клетчатой бобочке с широко расстегнутым воротом, надетой поверх мятых, местами засаленных брюк, с двухдневной рыжей щетиной и передними золотыми зубами. – Я помогу вам решить все ваши проблемы, понимаете мою мысль, а?

– А какие же это у нас, интересно нам знать, проблемы, а? – с нескрываемым недоверием спросил у Монзикова второй водитель.

– А у тебя что, бл… на х… нет никаких проблем? Да? Тогда пиз… отсюда на х… к еб… матери! Умник тут еще нашелся… Видали ли вы таких, а? – Монзиков активно жестикулировал руками, брызгал слюной. Он не на шутку завелся и метал гром и молнии то в одного, то в другого водилу.

Минут через пять водители спокойно курили, стоя возле Монзикова, который, согнувшись втрипогибель, что-то писал. То и дело он брал в руки документы водителей, техпаспорта, затем возвращал всё обратно их владельцам. Когда через полтора часа к месту ДТП прибыли страховой комиссар с гаишниками, то Монзиков уже закончил свою писанину. А написал он следующее:

– текст объяснения участника ДТП (для каждого из водителей он составил отдельную версию);

– исковые заявления в суд на дорожников;

– текс показаний свидетелей (по стечению обстоятельств семьи обоих водителей ждали своих мужей, попавших в это нелепое ДТП), которые были вынуждены уехать к своим маленьким детям.

Монзиков провел инструктаж с каждым из водителей, а под конец оставил свои координаты.

* * *

Было около семи часов утра, а может быть и чуть больше того, когда усталый, еле державшийся на ногах Монзиков вошел на территорию санатория Волна. В его правом кармане брюк лежала пачка денег, которые он заработал прошедшей ночью. Денег было много, а вот радости по поводу их количества Монзиков не испытывал. Он хотел спать, хотел пить и ещё больше хотел купаться. Все его скромные желания были легко реализуемыми, но каждое отдельно взятое желание исключало любое другое. Да, дорогой читатель, так в жизни очень часто случается с теми, кто бросается навстречу судьбе с открытым забралом и широко распростертыми объятиями.

В столовой, куда решил зайти Монзиков, столы были накрыты и отсервированы. Всё было готово к очередному завтраку. Александр Васильевич занял свое привычное за столом место и начал трапезничать в гордом одиночестве. Он был самым первым из отдыхающих, кто так рано пришел на завтрак. Когда на столе оставался чай с печеньем, в зал стали заходить первые отдыхающие, спешившие на утренние процедуры. Плотно перекусив, Монзиков отправился в свой номер. Александр Васильевич прекрасно помнил, что там было, когда он его оставил. Горничная по этажу могла прийти не ранее 10-11 часов утра, да и убиралась она на этаже не каждый день. Скорее всего, один человек обслуживал свои два этажа большого корпуса, поскольку после каждой уборки становилось намного чище и уютнее, что всегда бросалось в глаза. Каково же было удивление Монзикова, когда он зашел в свой номер и увидел идеальный порядок и чистоту, о которой можно было только мечтать. Садыка в номере не было и Монзиков не спеша разделся, умылся, собрал для пляжа всё необходимое, спрятал в чемодан деньги и отправился на автобусную остановку, где только-только стала собираться толпа первых отдыхающих, спешивших занять свои лежаки на пляже.

В автобусе Монзиков опять ехал стоя. Сидячие места заняли дети и их родители. Посадка в автобус – это нечто, которое может понять только советский гражданин. Как только двери автобуса раскрылись, толпа ринулась в салон. Из-под ног проползали с дикими воплями мальчишки и девчонки, за ними протискивались через штурмующих узкие двери юноши и девушки, затем впихивались мужики и скандального типа женщины и лишь затем в автобус заходили пенсионеры и мужчины среднего возраста, галантно уступавшие право первого прохода грузным дамам в переполненный людьми автобус. Рано утром ещё не сильно пекло солнце, но воздух уже прогрелся до +30° С. Одетые в легкие сарафаны, футболочки и маячки, шортики и пляжные штанишки, пассажиры сильно потели и жались друг к другу, затем пытались найти место посвободнее, и так повторялось всё время, пока автобус не приехал к пляжу. Первыми из автобуса вывалились галантные мужчины, висевшие на подножках и державшиеся всё время пути за поручни, а следом за ними, как это ни странно, выскочили сидячие пассажиры. Они и здесь были впереди всей толпы. К пляжу тоже добирались достаточно весело, умудряясь молниеносно затариться пивом, вином и даже водкой либо в ларьках, стоявших по обе стороны дороги, либо у местной торгующей братии алкашного типа, которые сами гнали вино и добавляли туда для крепости чачу или спирт. Одним словом, Монзиков добрался до пляжа, быстро разделся, залез в воду, но долго плавать не стал, а выйдя из моря, плюхнулся своим пузом на уже теплую гальку и моментально заснул.

Проснулся адвокат от холода. Солнце уже не грело и вот-вот должно было сесть за горизонт. На часах был девятый час, вокруг не было ни души. Быстро одевшись, Александр Васильевич ринулся к автобусной остановке и, о, чудо, успел на последний, уже отходивший с остановки, заполненный наполовину автобус. Когда он приехал в санаторий, то ужин уже давно закончился и началась раздача вечернего кефира у самого входа в столовую. Официантка, вывозившая на специальной двухъярусной тележке разлитый по стаканам кефир, увидев Монзикова, предложила ему взять целый литровый пакет, поскольку именно она обслуживала его столик и именно она всегда спорила с ним по поводу добавки мяса и фруктов, которые всегда требовал адвокат.

– А где же ты был, красавчик? – спросила с некоторой издевкой толстая официантка адвоката. – Уж не загулял ли ты с кем, а? Любовь, что ли, кормит, а?

– Да какая там любовь? Я сегодня – это… Хорошо, что успел, догнала, а? – и Монзиков схватил вместо одного сразу три полных пакета.

– Э-э-э, погоди! Один, а не три! Ты – что, считать не умеешь, а? – раздраженно спросила официантка у Монзикова.

– Да ты, я вижу, не въезжаешь, а? Ты что же, не врубаешься, что я – того, а? Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков с жалостью посмотрел на толстую коросту, а затем добавил, – Ты бы лучше бы это, да! А то стоишь вот так и не знаешь, что и у тебя может быть тоже… Ну, что ты вылупилась на меня, как вошь на пролетариат? Ха-ха-ха.

Монзиков ушел со всеми пакетами, а официантка ещё долго не могла сообразить, что же всё-таки имел ввиду адвокат.

Придя в номер с полупустым пакетом кефира, два – он уже выпил по дороге, Монзиков увидел стоявшего в трусах и тапочках на лоджии Садыка, смотревшего внимательно по сторонам.

– Садык, еб… мать! Ты что ищешь, а? Здорово! – Монзиков протянул своему новому приятелю обслюнявленный им кефир и вышел к нему на лоджию.

– Саня, а ты где был? – взяв в руки пакет, спросил удивленный Садык.

– Где, где? В пи…! – артистично выпалил эрудит Монзиков.

– Как, опять? – Садык смотрел на адвоката с широко раскрытыми от чрезмерного удивления глазами.

– Что, опять? – спросил Монзиков и взял обратно из рук Садыка свой пакет кефира. Допив остатки, он выбросил пустой пакет вниз на улицу, попав прямо в урну, стоявшую метрах в десяти от дома. – Учись, ишак северный, как надо кидать! Понял?

– Да, класс! А можешь ещё также? – спросил Садык и дал Монзикову пустую бутылку из-под водки, благо, что их было много внизу на лоджии.

– Не, дважды на халяву, я не повторяю. Дай сто баксов и я кину не одну, а все бутылки в урну! Идет? – Монзиков прищурил правый глаз и взял за резинку трусов Садыка.

– Давай, – сказал Садык и убежал в комнату за деньгами.

Он долго шарился в темноте, боясь показать своему приятелю место, где он прятал деньги. Найдя сто баксов, Садык ещё чуть-чуть повозился, чтобы сбить с толку Монзикова, который если и видел, откуда Садык доставал деньги, то чтобы он этого не понял, а думал, что доллары лежат совершенно в другом месте. Но Монзикову было всё равно.

– Вот, смотри. Видишь? – Садык протянул к лицу новую стодолларовую купюру, наивно полагая, что Монзиков передумает и не будет кидать бутылку вниз.

– Вижу, – спокойно сказал Монзиков и быстрым движением фокусника выхватил из правой руки Садыка купюру и глубоко засунул её в правый боковой карман брюк. – Учись, пока я жив, сказал Монзиков и лихо метнул бутылку в урну.

Бросок был метким. Бутылка, не касаясь краев урны, со звоном и грохотом влетела в гущу мусора. Садык был в шоке. Менее, чем за минуту, он потерял сто долларов США.

– Теперь ты, сказал Монзиков и протянул Садыку пустую бутылку.

– Давай, – как-то без особого энтузиазма ответил Садык.

– Э, подожди! А деньги? – Монзиков схватил приятеля за руку и не дал ему метать вниз бутылку. – Неси ещё сто баксов. Пока я не увижу денег, ты метать не будешь. Понял?

– Это что, если я попаду, то ты мне отдашь мои сто баксов, да? – спросил Садык у Монзикова, который достал свои, только что заработанные им деньги.

– Ты – это, не умничай. Ты не прикидывайся веником, а давай, иди, – Монзиков был спокоен и решителен.

– Вот, я даю тебе двести! Понял? – Садык протянул Монзикову две новенькие купюры и кинул бутылку вниз.

Бутылка не долетела до урны метров пять. Она воткнулась горлышком в землю и даже не разбилась. Садык стоял как вкопанный, издав ни то стон, ни то звук, который издают некоторые теннисисты при подаче мяча. Монзиков небрежно сложил пополам купюры и засунул деньги в карман брюк.

– Погоди, я ещё раз попробую, – сказал Садык и взял очередную пустую бутылку из-под водки.

– А ты опять за две сотни будешь тренироваться, или сейчас бесплатно? – с серьезным видом спросил адвокат. – Может ты начнешь с двдцатки?

– С какой двадцатки? Я же тебе дал двести баксов за две бутылки! Ты что, забыл? – Садык был на взводе.

– Не, это ты забыл, что ты сейчас метал за двести! Ты же отыгрывался. Забыл, да? – Монзиков говорил очень убедительно, но, видя состояние приятеля, он в конце-концов решил ему уступить. – Ладно, неси ещё сто баксов и кинешь не два, а три раза. Попадешь в урну с трех раз, получишь обратно все бабки. Понял?

– Понял, понял, – пробурчал Садык и ушел за деньгами.

– Давай, показывай свой класс, только не высовывайся за перила, – Монзиков про себя подумал о тупости и жадности Садыка, который повелся как последний лох на известный трюк с бутылкой.

Трюк состоял в том, что при случайном попадании бутылки в цель, деньги можно было смело забрать себе, а если бы бутылка упала рядом, то всё можно было бы превратить в шутку, обыграв ситуацию так, чтобы у второго спорщика не было бы даже морального права требовать еще денег с метателя бутылки. Монзиков такое обычно проделывал с новыми русскими на пикниках и выездных попойках, когда все были под стаканом и когда деньги для людей теряли свою истинную ценность.

Садык метнул все три раза мимо урны. Броски были в целом неплохие. Бутылки падали вблизи от урны, но ни одна из них даже не задела её.

– Ладно, не расстраивайся! Всякое бывает, понимаешь мою мысль, а? – подбадривал Монзиков Садыка, подарившего ему просто так четыреста баксов.

– Слушай, отдай мне бабки, а? Ведь я же тебе их отдал, а теперь ты мне отдай, пожалуйста, а? – Садык чуть не плакал. Его глаза были на мокром месте, верхняя губа дрожала, передавая мелкую дрожь черным усам.

– Ты не гундось, а то я обижусь на тебя и уйду! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков похлопал дружески Садыка по плечу и пошел раздеваться в комнату.

– Слушай, давай еб… водочки, а? – предложил с горя Садык.

– А что, есть? – Монзиков уже собирался лечь в кровать, но застыл на месте как вкопанный, готовый перед сном промочить горло стаканчиком водки.

– Вот, смотри, у нас есть пол-литра и три яблока. Еще где-то были груши, – Садык искал глазами остатки былой закуски, но ничего ему на глаза не попадалось.

– Ладно, итак нормально. Давай, – Монзиков взял в руку стакан и поднес его к бутылке.

– Не, поставь стакан на стол, а то я могу пролить, – сказал Садык и начал разливать водку, наклоняя бутылку то к одному стакану, то к другому.

– Да ты не химичь, лей как следует. Всем хватит. Давай до конца, – поучал Монзиков всё ещё грустного приятеля.

– Ну, вот, давай, – с грустью промолвил Садык, поднял стакан и залпом его опрокинул вовнутрь.

– Эх, хороша мерзавка! – Монзиков очень любил холодную водку. – Давай, закусывай, – сказал адвокат и взял себе большое яблоко.

Посидев ещё в тишине и темноте минут пять, мужики устроились спать.

Монзиков заснул мертвецким сном. Храпя во всё горло, он пугал не только соседей за стенкой, но и поздно гулявших отдыхающих, которые крутили головами по сторонам, глядя наверх в поисках обладателя богатырского храпа. Садык ни своего, ни Монзиковского храпа не слыхал, т. к. заснул одновременно с адвокатом. Он, обычно, не храпел, но тут он включился в дуэт и выдавал протяжные трели в разнобой с соседом.

Монзикову снилось, что он находится в своей родной колонии строгого режима, где взбунтовались зеки и где разгорается всё сильнее и сильнее барак № 5. Ему было душно и жарко. Раскинувшись во сне, он ворочался из стороны в сторону, метался по постели. Водка, перемешанная с тремя литрами кефира, сделала своё черное дело. Сначала Монзиков во сне пускал шептунов, затем начал палить из пушек, но в конце-концов Александра Васильевича пронесло. В середине ночи он все-таки обосрался и до самого утра лежал в куче говна, бесконечно вытекавшего из семейных трусов. Да, это надо было видеть!

Дорогой читатель, дико извиняюсь за столь пикантные подробности, поскольку ранее уже нечто подобное случалось с адвокатом Монзиковым. Ну, а если серьезно, то с кем не бывает?

В Турции

Если бы у бабушки были яйца, то это был бы даже не дедушка, а гораздо лучше!

Народная мудрость

Утро наступило внезапно. Умывшись и переодевшись во всё чистое, гладко выбритые мужики отправились на завтрак в санаторную столовую.

– Сегодня надо подкрепиться как следует, обеда может и не быть, – с важным видом заметил Монзиков.

– Почему? – спросил Садык, налегая на молочные сосиски, которые он яростно покрывал ядреной горчицей. Его глаза слезились, во рту был настоящий пожар.

– Мы с тобой сегодня возьмем яхту и попытаемся на ней сходить в Гагры. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков наворачивал манную кашу, то и дело, запивая её невкусным столовским чаем. – Можно взять тёлок, но это мы решим на месте. Догнал, а?

– Кого взять? – не понял Садык.

– Телок. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков сопел и чавкал так, что за соседними столиками все то и дело косились на нашего адвоката. Покончив с кашей и сосисками, Монзиков достал сигареты и закурил, но, не успел он сделать и второй затяжки, как к нему подбежала толстая официантка и выхватила изо рта у него сигарету. Разразился скандал.

– Ты что это себе позволяешь, а? Думаешь, отрастил усы и всё можно, да? – бушевала официантка.

– Слушай, не шуми! Видишь, мы – это, – Монзиков пытался успокоить официантку, но толком не знал, как перед ней извиниться, но чтобы это было не в явной форме.

– Ты, гад вонючий, ещё вчера меня достал, когда украл у меня весь кефир, – не унималась официантка.

– А, кстати, принеси нам кефир, я его с собой возьму, а? – и Монзиков дружелюбно попытался ущипнуть официантку за ляжку.

Очень трудно описывать дальнейшее развитие событий, поскольку на шум прибежали остальные официантки, окружившие плотным кольцом столик, за которым восседали Садык и Монзиков. Отдыхающие шумели и бурно обсуждали инцидент с сигаретой. Больше всех возмущались, как обычно, женщины и пенсионеры. Мужики громко смеялись, а молодежи было, откровенно говоря, всё безразлично.

На санаторный пляж Монзиков с Садыком не поехали. Они вышли на шоссе, пролегавшее внизу у центральных ворот санатория, сели в рейсовый автобус, шедший из аэропорта «Адлер» в центр г. Сочи, купили у кондуктора по билету и отправились на морвокзал.

В 10^15 оба сидели на хорошо отреставрированной старой яхте класса Фольксбот. Когда-то, ещё в союзные времена, таких яхт было много. Килевая восьмиместная яхта с каютой на 6 человек легко управлялась двумя яхтсменами. Плавать на ней в средний ветер было одно удовольствие. Правда, особым комфортом или быстроходностью такого класса яхты никогда не отличались, зато средний уровень ощущений они гарантированно всем обеспечивали. Такие яхты очень нравились женщинам и детям.

– Ну, что мужики, женщин брать не будем? – спросил хозяин яхты под названием «Мечта аквалангиста». – А то я могу организовать, а?

– А что стоит взять двух девушек, а? – поинтересовался Монзиков у Аракела, дававшего последние распоряжения своему племяннику Дате.

– А вам каких больше нравится? Можно взять высокий, худой, можно взять маленький или блондинка. Я могу порекомендовать вон тех двух женщин, который стоят у магазина. Вон, видишь этот двух красивый женщина? – Аракел даже причмокнул от удовольствия.

– А есть другие? – спросил Садык.

– А тебе что, этот женщины не нравится? Ты что, не видишь, какой они красивый? – Аракел смотрел на Садыка с нескрываемым удивлением.

– Так, погоди, я сейчас подойду, – бросил Монзиков и, быстро сойдя с яхты на берег, отправился с кафе, где уже много собралось отдыхающих.

В открытом кафе можно было отведать кавказской кухни и угоститься добрым вином. Цены были умеренными и народ туда шел с охоткой. За небольшим круглым столиком сидели четверо – двое парней и две девицы. Монзиков не мешкая, присел за их столик и сразу же перешел к делу.

– Здравствуйте! Капитан яхты – Александр Васильевич, – торжественно представился молодежи адвокат.

– Здравствуйте, – первым ответил долговязый брюнет. Остальные хором, но несколько тихо и слегка растерянно, также поздоровались с Монзиковым.

– Через 15 минут моя яхта отходит в увлекательнейшее путешествие по морскому побережью Кавказа. Не желаете ли прокатиться? – поинтересовался у молодежи адвокат.

– Ой, мальчики! Давайте покатаемся, а? – Жанна, худенькая, маленькая, симпатичная блондиночка даже подпрыгнула от предвкушения удовольствия на своем пластмассовом стуле, поскольку она никогда в своей жизни не плавала на яхте, и тем более – по Черному морю.

– А сколько часов будет морская прогулка? – поинтересовалась у Монзикова Ира, миловидная брюнетка с утонченными чертами лица.

– А это уж от вас зависит. Как только деньги у вас кончатся, так мы сразу же возвращаемся назад. Мы с вами можем хоть в Турцию сплавать. Тут совсем не далеко, только надо тогда будет малость подзатариться. Понимаешь мою мысль, а? – и Монзиков дружески подмигнул Ирине, которая, как и Жанна, повелась на внезапное предложение Монзикова.

– А если мы, например, захотим сходить в Абхазию, то сколько это будет стоить, а? – спросил Монзикова Влад, молодой человек среднего роста с белёсыми волосами и фигурой бегуна-марафонца.

– Штука баксов, – не моргнув глазом, ответил адвокат.

– Лады, – тут же сказал Стас – второй молодой человек, по всей видимости, кавалер Ирины, и протянул для пожатия правую руку.

– С каждого, – добавил Монзиков, крепко сжимая руку Стаса.

После секундного раздумья Стас согласился. Сборы молодежи заняли ровно 40 минут.

Аракел за свои 44 года всякое повидал, но такого жоха он встретил впервые. На Кавказе очень ценятся ум, решительность и отвага. Первые два качества настоящего джигита Аракел увидел в Монзикове в полном объеме, что сильно расположило его к адвокату. Пока Монзиков общался с молодежью, Садык мучил дотошными вопросами молодого Дату, слабо говорившего на русском языке, плохо ориентировавшегося в такелаже и который был ещё очень юным для ведения самостоятельного мужского разговора. Максимум, на что молодой шкотовый был способен, так это на безоговорочное выполнение приказов и распоряжений своего дяди Аракела. Но теперь ситуация кардинально изменилась, капитаном яхты стал адвокат Монзиков, а дядя – его помощником, простым рулевым.

Александр Васильевич отдал Аракелу 1000 баксов, пообещав ему вторую половину по возвращении с прогулки. Остальные три тысячи долларов он успел положить в автоматическую камеру хранения, что была метрах в двухстах от яхты – в здании морского порта г. Сочи.

Дул свежий ветер со стороны гор. Море было спокойным, ярко светило солнце на безоблачном небосклоне. Монзиков попросил Аракела взять курс на Турцию, чтобы молодежь, впервые отдыхавшая на Кавказе, смогла по достоинству оценить морские просторы и Сочинский берег, сравнив его с Абхазской стороной.

Когда прошло чуть более часа, то береговые очертания распрямились, дома стали казаться точками, а людей и вовсе не стало видно. Мечта аквалангиста летела по ветру на фордеке под спинакером со скоростью, достаточной для катания на водных лыжах. Первым прыгнул в воду Монзиков, который и был инициатором катания за яхтой на веревке. Чтобы не потерять конец, он крепко обвязал левую руку, а правой подруливал так, что ему удавалось плыть на хорошей скорости то на спине, то на боку, то на пузе. Радости и восторга у всех было столько, что даже чайки, всё время сопровождавшие яхту от самого порта, не решались подлетать к источнику громкого шума. За час с небольшим в море искупались все, кроме Аракела. Купание в чистой морской воде нагнало аппетит, и Монзиков дал команду девушкам начать готовить. Садыку он поручил осуществлять методическое руководство молодыми поварихами, а юношей и Аракела он пригласил на корму для символического остограммливания. Его предложение было воспринято на ура. Литровой бутылки водки оказалось мало. Поначалу Аракел ломался и лишь изображал непьющего, но когда появилась закуска, то он сломался.

На Кавказе мужчины умеют пить. Но пить свежее, не очень крепкое вино – это не водку хлебать стаканами, что обычно делают на Руси. Когда мужики принялись за второй литр, к ним подошли сначала Садык, затем Дата, и под самый конец – девчонки. В итоге было распито три литра водки под свежие огурчики, помидорчики, груши, персики, абрикосы, черешню и охотничьи колбаски. Настроение у всех было радостное и приподнятое.

Молодежь, отправляясь в морское путешествие, рассчитывала на сутки, но никак не более, поэтому еды в плавание было взято столько, что половину, а может быть и больше, кампания зараз съела с богатырским аппетитом под водочку с пивом. Пресной воды было немного, зато пива на яхту взяли аж пять ящиков.

Когда солнце стало клониться к закату, еще пьяные Монзиков и Аракел решили порыбачить. Если кто не знает, то в июле-августе идет лов ставриды. Рыба эта настолько тупая и наглая, что ловится рыбаками на голый крючок на счет раз-два-три. Если на удочке будет 10 крючков, то, опустив в воду и досчитав до десяти, можно вытащить до 10 рыбёшек, каждая из которой потянет на 100-150 грамм. Рыба эта очень вкусная и готовить ее не представляет труда. Достаточно лишь отрезать ей голову и вытащить хребет, потянув за голову, как её можно класть на горячую сковородку, предварительно обваляв в муке и панировочных сухарях. Солить мерзавку не надо, т. к. соли в Черном море предостаточно.

На газовой двухконфорочной плите девушки нажарили ставриды столько, что её можно было бы питаться неделю, а то и больше. Однако съели ее с пивом за какой-то неполный час всю без остатка.

Ночь прошла спокойно. Как ни странно, но у Аракела на яхте был GPS-приемник, по которому Дата всю ночь и до позднего утра уверенно шел к Турции. На пути то и дело возникали суда, которым не было дела до Мечты аквалангиста. На третий день пути, когда была выпита вся вода, водка и пиво, когда солнце только-только вышло из-за горизонта, вдали показалась Земля. Да не просто берег, а большой город с его многочисленными лодками, причалами и всей той ерундой, присущей морским южным городам. Это был г. Трабзон.

Самое интересное и самое загадочное в этой истории было то, что на всём протяжении пути яхту, идущую на расстоянии 50-80 миль от побережья не остановил ни один пограничный катер. России, Грузии и Турции Мечта аквалангиста была не интересна.

Небритые Садык, Монзиков и Аракел спали в кокпите рядом с измученным ночным бдением Датой. Влад, Стас и девушки лежали в обнимку в маленькой каюте. Яхта шла не спеша, ветра почти не было.

Первым проснулся Аракел. Он быстро схватил GPS-приемник, а затем морской атлас.

– Ох, ни х… себе мы попали!? Это же Турция! – Аракел посмотрел на спавшего в обнимку с Садыком Монзикова, затем легонько пнул ногой капитана.

– Э, ты чего? Ты что, в натуре, ох…? – Монзиков удивленно смотрел на очумевшего от Турции Аракела.

– Ты, гандон вонючий! Ты куда зарулил, гад? – кричал дядя на своего племянника.

– А куда он зарулил, а? – спросил у разъяренного Аракела Монзиков.

– Куда, куда? В Турцию, вот куда! – Аракел метался по кокпиту, не зная, что ему делать.

– Эй, молодежь! – весело крикнул Монзиков. – Просыпайтесь! Сейчас увидите настоящую заграницу, а не эту, долбанную там, Абхазию. Девки, парни – подъем!

Проснувшийся от шума и крика Садык крутил во все стороны своей головой, яростно протирал свои сонные глаза и никак не мог понять, где он находится. Первыми из каюты выскочили девчонки. Молодые люди вылезли с опозданием в минуту-две. Какое-то время команда молча глядела на берег, где уже отчетливо виднелись улицы с домами и машинами, снующими туда-сюда маленькими людишками. Город был морским и большим на первый взгляд. Он давно уже проснулся и жизнь в нем вовсю бурлила и кипела.

Когда яхта причалила к пирсу, возле которого стояли в несколько рядов большие и маленькие суда, катера и яхты, стало ясно, что всё самое интересное, а может быть и страшное – было ещё впереди.

Первыми к яхте подбежали дети, как-то странно одетые в непомерно длинные, большие одежды. Они что-то кричали, что-то просили и вели себя, словно воробьи на помойке. Первым на берег сошел Монзиков, готовый следовать в центр города для осмотра его достопримечательностей и, по-возможности, попытаться заработать местную валюту, на которую можно было купить всего необходимого. Его абсолютно не пугало то обстоятельство, что у него не было ни документов, ни какого-либо представления о стране и её нравах. Он не знал ни то, что турецкого, а какого любого другого языка. Полный дятел в международных контактах хотел установить не только отношения с мелкорозничной торговлей и местничковым туризмом, но и обозначить примитивные экономико-правовые связи с турецкой стороной, в отличие от него абсолютно неготовой к его внезапному нелегальному визиту.

Трабзон не был курортным или каким-нибудь особо популярным у иностранцев городом. Это был обычный морской торговый город с населением в 240 тыс. жителей, такой, каких в Турции не один десяток. Морской порт и рыболовецкие артели составляли экономическую мощь города, в котором мусульмане только и делали, что курили кальян и постоянно молились. По всему городу были разбросаны многочисленные мечети, около которых и шла жизнь. Люди приходили помолиться, после чего трапезничали в маленьких кафе и забегаловках, расположенных тут же, рядом с мечетями. Отовсюду были слышны запахи готовящейся пищи. Дети и полуголодные собаки всё время путались у Монзикова под ногами. Маленькие улочки, загруженные старыми автомобилями и повозками с лошадьми или ишаками, утопали в густой зелени. Растительность была ещё более бурной, нежели в вечнозеленом Сочи. Кипарисы, магнолии и пальмы, мандариновые и апельсиновые деревья, вишня и черешня, яблони и грушевые деревья, акации и платаны, невысокие сосны и плакучие ивы наполняли воздух, и без того приятно пахнувший морем, таким ароматом, от которого начинала кружиться голова. Морской воздух и палящее солнце загоняли народ в дома. На улице находились лишь те, кто куда-нибудь спешил или вынужден был работать. Не было ни одного праздно шатающегося или гуляющего по пыльным улицам, где даже в тени было далеко за 30° С. И если повсюду сновали дети, то и у них было важное дело.

Аракел со Стасом и Владом пошел к торговым лавкам пополнить провиант. Садык и Дата остались на яхте, а Монзиков с девушками отправился в центр города. Сразу же троица чуть не попала под ишака, который сбегал с гористой улочки. Отскочив от маленькой арбы, нелегалы вляпались в коровий помет, который попадался на каждом шагу. Если кто помнит комедию Брильянтовая рука, то здесь было почти также, как в г. Дербенте, где проходили съемки замечательного фильма.

Местные жители откровенно пялились на европейских красавиц, то и дело хватавших Монзикова то за руку, то за талию, в зависимости от того, удивлялись они, пугались чего-то или простодушно смеялись и радовались своим новым открытиям.

Неизвестно, как долго бы ещё шла наша троица по незнакомому городу, но вдруг они наткнулись на двух полицейских. Один был маленьким и толстым, с длинными усами, сползавшими вниз по подбородку прямо к шее, а другой был чуть выше ростом и гораздо стройнее, хотя и у него уже обозначился большой животик. Внешне они смахивали на обычных милиционеров – тот же тупой, но настойчивый взгляд, тоже высокомерие и та же лень, сквозившая абсолютно во всем.

Я не знаю, о чем говорили полицейские, когда на них наскочили девицы, зато точно известно, что уже через 5 минут собралась толпа, человек 50, а то и больше, которая что-то кричала, эмоционально жестикулировала.

Девушки продолжали кокетничать с маленьким толстым полицейским, который знал ни то 20, ни то 30 английских слов и который сразу же запал на белобрысую Жанну. Длинный, скорее всего, был либо холостым, либо закоренелым мастурбантом, который абсолютно не реагировал на женские прелести.

Надо отметить, что толпа была разношерстной по составу, но все были, как бы, на одно лицо. Какая-то невзрачная одежонка, какие-то платки, какие-то примитивные вещи, типа корзин, сумок и чего-то ещё. Создавалось впечатление, что это были не горожане, а селяне, да ещё прошлого, или даже позапрошлого веков.

Через 20 минут все трое были доставлены в полицейский участок. Девушек посадили в камеру для женщин, а Монзикова, соответственно, в камеру для мужчин. Камеры были большими и без каких-либо изысков. Сверху, под самым потолком располагалось зарешеченное окно, через которое было видно лишь синее небо. В женской камере было свободно, а с Монзиковым находилось ещё два оборванца. За что их задержали – никто не знал. Они сидели в камере вторые сутки и терпеливо ожидали решения своей участи. А участь у них была незавидная, курды, без документов, без денег…

На первом допросе Монзиков пытался что-то объяснить тупому турецкому полицейскому, который ни слова не понимал по-русски.

Когда Монзикову он передал полностью исписанный на четырех листах (!) протокол, то адвокат даже крякнул. Саварджабдак – так звали толстяка – решил просто-напросто поиздеваться над русскими, которые нет-нет, да и заплывали в порт на своих катерах и яхтах. Их, непрошенных гостей, было не так уж и много, да и добрая половина из них были либо беглые террористы или преступники, либо бизнесмены, убегавшие от российского правосудия. Но попадались и просто безобидные мореплаватели, которые безо всякой задней мысли приплывали в турецкий порт Трабзон.

– Эй, Балдыбхазбждак! – крикнул своему напарнику Саварджабдак, – а как ты думаешь, если мы этого мерина посадим в камеру с Мустафой? А? Дня так на два-три, а?

– Ээ, ты – что? – Балдыбхазбждак постучал правым кулачком по своему лбу так звонко, что Монзиков даже подпрыгнул на грязном табурете, на котором он всё ещё восседал. – Он же его затрахает так, что парень либо сдохнет, либо сойдет с ума, – как-то резковато сказал Балдыбхазбждак, но под самый конец вдруг тихонько засмеялся.

– А давай поспорим с тобой, что парень не только не сдохнет, но и сам ещё кого-нибудь трахнет, потом, может быть… – заметил с иезуитской улыбочкой Саварджабдак и лукаво подмигнул ничего непонимающему Монзикову.

– К Мустафе, значит, да? – Балдыбхазбждак несколько призадумался. – А что, если и вправду взять, да и поставить на этого рыжего мужика с задницей пассивного педика? Взять, да и выиграть, а? – уже подумал Балдыбхазбждак.

– Парня – к Мустафе, а девчонок – к нам, ха-ха! – Саварджабдак вдруг представил себе, как он вместе с приятелем – маленьким, толстеньким и кривоногим, волосатым и почти лысым Балдыбхазбждаком – будут развлекаться с девицами под дикие стоны и крики ничего даже не подозревавшего адвоката.

Полицейские не знали, что перед ними сидел маститый борец правосудия, славившийся своей решительностью и непредсказуемостью. Наивные турки?! Они хотели развлечься! Да, они, сами того не ведая, рыли себе такую глубокую яму, из которой выбраться было просто невозможно!

Монзиков не стал подписывать протокол, где на турецком языке говорилось, что он – Монзиков – грязный русский ишак, что он – скотина и дуралей и т. д. и т. п. В конце была фраза, достойная лишь настоящих турецких полицейских – с моих слов записано верно, мною прочитано и подписано собственноручно. Вместо фамилии в протоколе значилось ишак московский, беременный два раза от осла.

Когда Балдыбхазбждак составлял полицейский шедевр, то он то и дело похихикивал, потирал свои ладоши, предвкушаю бурную радость и восторг от дальнейшего развития событий.

Полицейские апартаменты находились на первом этаже обветшалого трехэтажного здания. Комната для допроса была и холлом и дежурной частью одновременно. В разные стороны самой большой комнаты простирались клетки, зарешеченные большими металлическими прутьями. И лишь только параша была изолирована от всех остальных помещений старой хлипкой дверью, которая хоть как-то блокировала запах человеческих фекалий, рвоты и всего того, что выходит из людей, особенно пьяных и избитых сапогами полицейских.

Девушки с ужасом наблюдали за происходящим из своей отдельной клетки, куда их посадил Балдыбхазбждак. Ирина первой почувствовала что-то неладное и сразу же поделилась своими опасениями с Жанной. Монзиков не слышал девичьих разговоров и окликов, он пытался сообразить, что ему делать. Из четырех маленьких камер две были пусты. Жанна и Ирина сидели в камере рядом с верзилой Мустафой, которого они лишь слышали и осязали его отвратительные запахи.

Мустафа – турок лет тридцати пяти, рослый небритый малый с лысой башкой и атлетической фигурой, которую портили здоровые волосатые кривые ноги и большой живот – находился в том состоянии, которое на Руси называется «с бодуна». Накануне он хорошо выпил и случайно попался на глаза полицейскому патрулю, который только лишь из спортивного интереса доставил тушу богатыря в участок. Просидев в участке часа четыре, Мустафа очухался и… трахнул, прямо на глазах у маленького Балдыбхазбждака и его напарника Саварджабдака молодого турка, тоже задержанного, который истошно кричал и сопротивлялся как мог здоровенному насильнику. Полицейские наблюдали за мужеложством с широко раскрытыми ртами, поскольку впервые в жизни они видели такое!!!

Именно молодой человек всё время стенал и кряхтел, пока Балдыбхазбждак составлял полицейский аля-протокол на Монзикова.

– Так, ишак! Давай подписывай, – злобно крикнул Монзикову во второй раз несколько вспотевший от чрезмерного усердия Балдыбхазбждак.

– Так, ты – это, кончай тут пиз…ь! А то я вот возьму, да и навешаю тебе таких пиз…ей на крестик, что тебя никто даже в трамвай, или в баню твою ёб…ю не пустит. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков говорил хоть и негромко, но с такой решимостью и так воинственно, что Балдыбхазбждаку даже стало как-то вдруг не по себе.

– Ну, ладно! Не хочешь, да? – сказал Балдыбхазбждак и с силой затолкал адвоката в клетку к Мустафе и всё ещё валявшемуся на голом цементном полу бедолаге юноше, познавшему мужские ласки великана.

Когда решетка в клетке за Монзиковым лязгнула и застопорилась, Мустафа встал с нар и внимательно начал всматриваться в лицо взъерошенного и разъяренного рыжего адвоката. Он хотел, было, погладить Монзикова по заднице, но тот его с силой ударил по здоровенной волосатой ручище, отчего Мустафа только сильнее завелся и сразу же начал снимать с себя грязные брюки.

Вдруг со стороны улицы раздался громкий и протяжный клич муэдзина, призывавшего благоверных совершить утренний намаз. Полицейские одновременно, словно по команде, аккуратно расстелили на полу небольшой коврик и начали усердно молиться. Бормоча себе под нос, то и дело охая и вздыхая, они просили у Аллаха милости и снисхождения ко всем своим прегрешениям.

Мустафа тоже времени не терял. Он встал на колени и с голой задницей начал молиться. Молился он весьма и весьма оригинально. Он просил у Всевышнего для себя работы, жилья и маленьких человеческих радостей, которых в последнее время у него было маловато.

Молодой турок, забившийся в угол, что-то невнятно бормотал, то и дело враждебно поглядывая на обнаженную задницу Мустафы.

Первыми молебен закончили полицейские. Мустафа, увидев, что они встали, вскочил с такой прытью, что Александр Васильевич даже обалдел.

Монзиков, знавший все тюремные штучки-дрючки ещё по своей давнишней работе в тюрьме и колонии, где он всякого там насмотрелся, вдруг почувствовал всеми фибрами своей души, что его сейчас поимеют, и возможно даже, что и не один раз. Перспектива была ужасной ещё и оттого, что вокруг задницы молодого турка была небольшая лужица крови.

– Мустафа! Давай, кто быстрее!? Мы или ты? – радостно крикнул Балдыбхазбждак стоявшему напротив Монзикова без трусов со стоящим членом Мустафе.

Почти с минуту в участке стоял гомерический хохот, ржали двое полицейских и великан Мустафа. Молодой человек вдруг перестал плакать, встал и перешел в соседний дальний угол. Он с интересом, и даже с легкой улыбкой стал наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Мустафа бесцеремонно схватил за то место, где когда-то давно у Монзикова была талия и молниеносно стащил с него брюки и трусы. Адвокат яростно сопротивлялся, дрыгал ногами и руками, кричал, матерился, плевался, но толком не давал великану сколько-нибудь значимого отпора. Казалось, что Монзиков бился в конвульсиях о большую каменную глыбу, которая наезжала на него медленно, но верно. Сопротивление было бесполезно.

Турки-полицейские зажали девиц примерно так, как захватывают друг друга борцы для совершения броска соперника через плечо или бедро и внимательно глядели на бедного адвоката и Мустафу, игравшим своим пенисом, словно резиновой дубиной. Если кто-либо хоть раз в жизни видел взрослого коня вблизи кобылицы, с которой он должен был скреститься, то его непристойное место было лишь частью того полена, которое грозно стояло у Мустафы между волосатыми кривыми ножищами. Мустафа согнул одной правой рукой адвоката и решительно засунул ему в промежность свои два пальца левой руки в расчете на то, что сначала пальцами и рукой он настроит крошечное девственное очко адвоката, а лишь затем он повторит всё то, что проделал совсем недавно с молодым турком.

В тот самый момент, когда Мустафа начал засовывать свою лапищу в адвокатскую задницу, Монзиков громко пукнул и начал испражняться. Он знал обо всех зоновских уловках, которые были в ходу не только в уголовной России, но и во всех тюрьмах мира. Прием этот был далеко не безобидным, поскольку никто не знал реакции Мустафы на жидкие фекалии Монзикова в самый разгар половой страсти.

Монзиков тужился изо всех сил. Мустафа, готовый ко всему, но только не к испражнению жертвы, вначале отпрыгнул в сторону, а затем, взглянув на измазанную говном ладонь, почувствовав сильное зловоние и тепло какашек, упал как подкошенный навзничь в обморок.

Александр Васильевич крепко вцепился обеими руками в решетку и, стоя раком, продолжал тужиться и тужиться, выдавливая из себя порцию за порцией понособразной кашицы. Полицейские остолбенели. Все их сексуальные порывы вмиг улетучились. Увидев, что Монзиков тщательно вытирает свою задницу трусами Мустафы, они одновременно отпустили девиц, и бросились, что было сил, бежать на улицу, бормоча себе под нос ругательства и проклятия в адрес поганого русского.

Не прошло и пяти минут, как Монзиков, Ирина и Жанна уже быстро семенили от полицейского участка в сторону пристани, где остались Дата, Аракел, Стас и Влад.

Монзиков еле поспевал за девушками. Его раскляченная походка и выпученные глаза наводили на встречных прохожих если и не ужас и панику, то испуг – это уж точно.

Когда троица подбежала к «Мечте аквалангиста», то обнаружила отсутствие Садыка и Аракела.

– Эй, Датик! А где остальные? – спросил запыхавшимся голосом адвокат и начал перелезать на борт яхты.

– А дядя через туда пошел, – ответил Дата и указал рукой в сторону харчевни, откуда был слышен запах восточной кухни.

– Александр Васильевич, сходите, пожалуйста, за ребятами, – Жанна посмотрела на Монзикова с такой надеждой, что любой другой бы мужчина не смог бы отказать красавице в её просьбе.

– Да ты что, совсем что ли того? Ты что, не видишь, что здесь с мужиками делают, а? Ты посмотри, что со мной сделали в этой вонючей тюрьме! Догнала, а? – Монзиков был не на шутку взбешен.

– Миленький, Александр Васильевич, – продолжала слезно канючить Жанна. – Ну, пожалуйста, я Вас очень прошу, ну сходите за всеми, пожалуйста!

– Ладно, хорошо! Дата сходит, тем более что он тоже черный и не бросается в глаза этим чуркам как мы, – сказал, как отрезал Монзиков, и полез в каюту за водкой, с помощью которой он собирался снять стресс.

Задница его болела, тело всё ещё чувствовало адскую боль от тюремной практологии. Самое обидное было то, что теперь девчонки всё расскажут и Монзиков пожизненно останется в глазах очень многих людей петухом. Что ему было делать с девицами он не знал.

Однако, сделав из бутылки большой глоток водки, Монзикову в голову пришла гениальная, по его, разумеется, мнению, мысль, а именно – трахнуть прямо в каюте блондиночку Жанну.

– Эй, девчонки! Идите скорее сюда, – крикнул девушкам, пытавшимся привести себя в порядок и дававшим наказ Дате, уже готовому отправиться на берег в поисках Садыка, Аракела, Влада и Стаса.

– Сейчас, – откликнулась Жанна и стала пудрить свои миленькие щёчки, которые были ни то обгорелыми, ни то красными от недавно пережитого волнения.

– Эй, Дата, ты тоже спускайся сюда, – крикнул Монзиков, разливая на четверых помногу водку из литровой бутылки.

– Не, я пить не буду, – решительно отказался Дата, когда Монзиков протянул ему одноразовый пластиковый стакан, до краев наполненный благородной жидкостью.

– Я сам не хочу, но буду пить вместе с вами, потому что так надо! – сказал Монзиков и залпом опрокинул наполненный до половины стаканчик с водкой.

Девушки выпили на редкость легко и до дна. Не давая никому опомниться, Монзиков налил всем ещё по второму стакану и заставил выпить Дату и девушек всё до дна, после чего он каждому протянул по маленькой шоколадке и яблоку.

– Так, ладно, – сказал Монзиков, яростно жуя зеленое яблоко, – давайте идите за мужиками, а мы тут кое-чем с Жанной займемся, у нас с ней есть одно важное дело. Понимаете мою мысль, а? Ириша, ты пойдешь с Датой, а Жанна – она же блондинка, да? Жанна останется со мной в каюте, чтобы не светить этим басурманам, понимаете мою мысль, а?

Никто не стал возражать против адвокатского плана. Монзиков с Жанной проводили взглядами Дату и Ирину, на которых быстро накатывал алкоголь. Если с яхты они сошли на берег достаточно уверенно, то, пройдя каких-то метров 50, они стали шататься и падать. Их спасла большая скамейка, на которую они упали. Обнявшись, они моментально заснули. Сначала с Даты детишки сняли часы и кроссовки, затем тоже самое они проделали с Ириной, а через 20-25 минут абсолютно голая сладкая парочка лежала в обнимку на скамейке. Кто-то из детей принес из дома фломастеры для письма по стеклу. Первая надпись была выведена на левой ягодице Иры. Через полтора часа на обоих телах не оставалось ни кусочка свободного места, всё было покрыто разноцветными каракулями и охальными рисунками. Даже лица были украшены так, что цирковые клоуны просто «отдыхали» от обилия грима и разнообразия цветового решения.

Разукрасив и изуродовав молодые обнаженные тела до неузнаваемости, детишки решили побрить наголо сначала молодого человека, а затем и девушку. Бритвы ни у кого не было, зато три пары детских рук ловко остригли обе головки. Головы были ужасны. Внешне они напоминали полулысый кактус, у которого хулиганы повыдергали колючки. Сходство было разительным, хотя колючки были, вне всякого сомнения, гораздо длиннее.

Была страшная жара, сильно шпарило южное солнце. Бездомные собаки и кошки попрятались в тень, и лишь голодные голуби сновали повсюду в поисках хоть какого-нибудь корма. На юге летом пища долго не хранится. И если животные или птицы что-нибудь находят, то они всё съедают, ничего не оставляя впрок, поскольку лучше переесть, чем жить голодным. Неожиданно кому-то из мальчуганов пришла гениальная мысль – обсыпать спящих семечками. Ребятам было крайне интересно узнать – будут или нет голодные дикие голуби клевать семечки прямо с обнаженных, спящих мертвецким пьяным сном, тел.

Деньги, которые дети получили от продажи экипировки Даты и Ирины, пошли на покупку мороженого, семечек, жвачки и простой еды, которую моментально проглотила полуголодная ребятня. Мороженое быстро таяло и мальчишки из стаканчиков остатки пломбира вылили на интимные обнаженные места двух сонных тетерь. Затем они посыпали жареными семечками липкие места измазанных мороженым и стали пристально следить за голубями, слетевшими на халяву.

А на «Мечте аквалангиста» пьяная Жанна, которая от плавного покачивания яхты на ровной воде и от выпитых двух стаканов водки с символической закуской была уже абсолютно нетранспортабельной, упала в объятия адвоката, у которого было полное нестояние и который уже ничего не хотел, кроме как куда-нибудь завалиться да как следует поспать.

А тем временем Садык с Аракелом играли на русском бильярде с двумя местными турками, завсегдатаями кафе, где стояло несколько бильярдных столов. Русский бильярд был, пожалуй, в самом приличном состоянии, поскольку в него играли единицы. Карамбольный стол был в каких-то пятнах и, судя по всему, использовался не по прямому назначению.

На трех пуловских столах лузы были большими, а вот видавшие виды шары отличались наличием большого количества сколов и всевозможных дефектов. Все кии были рассчитаны на игроков, рост которых не превышал 150 см.

Как ни странно, Садык и Аракел прилично играли на бильярде. Кладка у обоих игроков было ровной, стабильной, но вот тактический рисунок партии у них был диаметрально противоположным. Импульсивный Садык предпочитал всё время играть по выходу. Он постоянно атаковал, рискуя при этом сделать подставку своему сопернику. Аракел же был похитрее. Он искусно чередовал атаку с отыгрышем, демонстрируя кавказскую хитрость и природную смекалку. Ошибаясь на сложных ударах, он, тем не менее, не создавал благоприятных позиций сопернику, зато простые бильярдные задачи он решал великолепно. Было видно, что если коньком у Садыка были прямые и длинные удары, то Аракел был силен в стратегии и тактике.

Мелкие, кривоногие, с длинными усами турки были заводными и шумными мужиками, готовыми биться не на жизнь, а насмерть. Проиграв с минимальным разрывом 4 партии в пирамиду, они были полны решимости сыграть с русскими по-крупному. Когда они предложили по 100 долларов за шар, то Садык даже крякнул.

Существует мнение, что бильярдисты всех стран могут общаться друг с другом на бильярдные темы без знания языка, поскольку мышление игрока, интеллект и околобильярдные разводные темы во всех странах одними и теми же. Садык сразу же повелся на бесхитростное предложение турецких ловкачей. Зато Аракел проявил завидную смекалку и выдержку. Он принял условия соперников, но заметил, что играть они будут в колхоз, причем каждый – сам за себя. Право первого удара будут разыгрывать Аракел и один из турок, а бить будут по очереди через одного, турок-русский, турок-русский и т. д.

Вероятность жульничества здесь сводился к нулю.

К 13^00 Аракел с Садыком обчистили турок как липу. Выиграв у них $4200, компаньоны решили отметить по-гусарски. Партнеры заказали столик на четверых из расчета по $50 на человека, что для провинциального города означает только одно – «ужраться в усмерть». Турки не долго горевали над потерей своих денег, поскольку после второй бутылки коньяка они пригласили за столик местных проституток, которые полностью обчистили карманы удачливых залетных иностранных бильярдистов.

Пьянка близилась к концу, надо было платить за всё съеденное и выпитое. Турки, которые были ещё в состоянии ходить, говорить и соображать, решили ретироваться со своими деньгами, изъятыми проститутками у пьяных чемпионов, по-английски.

Большого скандала с Аракелом и Садыком не произошло, просто им набили морды и затем вызвали полицию. Когда полицейский наряд прибыл в кафе, то он застал валявшихся в крови пьяных мужиков и ещё неубранный стол с остатками трапезы.

Если кто-то думает, что полицейские в Турции чем-то принципиально отличаются от русских милиционеров, то они глубоко заблуждаются. Отличия, разумеется, есть, но они касаются лишь внешних атрибутов, а не самой работы, не психологии, не образовательного уровня на фоне всего населения страны и т. д.

Абсолютно точно известно, что американские полицейские могут, например, принимать роды или оказывать первую медицинскую помощь пострадавшим в ДТП. Известно и то, что дорожная полиция не берет взяток у нарушителей ПДД. Да, это всё так, но не следует забывать и того, что коррупция есть не только у российских милиционеров, но и у полицейских всех стран мира, и что полицейские никогда не переламываются и не ищут себе работы. Надо – делают, не надо – не делают. А граница между надо – не надо настолько эфемерна, что безынициативность и лень паразитирует и развивается в правоохранительных органах давно и постоянно.

Полицейские, недолго думая, повели пьяных русских в участок. В принципе, ничего страшного в этом не было, поскольку и российские милиционеры сделали бы тоже самое, если бы не одно «но»: полицейскими были Саварджабдак и Балдыбхазбждак.

Мустафа всё ещё находился в участке. Он уже оклемался и был готов ко всему, даже ко встрече с русскими, которые над ним надругались и которые теперь стали для него заклятыми врагами. Если бы свершилось чудо и перед ним снова оказался Монзиков со своими русскими девками, то он бы не задумываясь трахнул всю троицу, начав, конечно, с мужика. Но судьба распорядилась иначе.

Когда Аракела с Садыком выгрузили в обезьянник, где всё ещё сидел Мустафа, то в Трабзоне было уже около 17^00. Пьяные и грязные, без документов и без денег эти двое были похожи на оборванцев, нашедших где-то спирт и выпивших его на скорую руку. Вид у новых клиентов полицейских был жалок и ничтожен.

– Ну, что, может, ещё погуляем? Зайдем к Сулейману, выпьем по кружечке холодного пива, посидим, а? А потом можно будет и протоколы составить на этих двоих, а? – спросил Балдыбхазбждак у Саварджабдака.

– Интересно, а вдруг мы ещё найдем русских, а? – Саварджабдак загадочно улыбнулся и взглянул в чуть-чуть косые глаза Балдыбхазбждака.

– Слушай, а не опасно Мустафу оставлять с русскими? Он их не убьёт, а? – Балдыбхазбждак посмотрел повнимательнее в камеру, где метался из угла в угол здоровяк Мустафа и на полу, возле параши, валялись пьяные русские.

– А ты посмотри, стоит у амбала шишка или не стоит? – сказал Саварджабдак и криво улыбнулся, с трудом сдерживая свой гомерический хохот.

– Теперь, я думаю, она у него будет на русских стоять вечно! – ответил маленький тупой турецкий полицейский и громко-громко захихикал.

– Ладно, пошли к Сулейману, – сквозь громкий смех выдавил из себя Саварджабдак и первым вышел на улицу, засунув руки в карманы светло серых полицейских брюк.

Влад и Стас обошли почти все местные достопримечательности Трабзона. К ним никто не приставал, их никто не обижал, ими абсолютно никто не интересовался, поскольку было видно невооруженным глазом, что при них нет ни денег, ни каких-либо ценностей. Шорты облегали стройные ноги, а обычные фирменные майки, естественно, без карманов, были одеты так, словно это били ночные рубашки. У молодых людей не было часов, зато они с жадностью осматривали всё, что попадалось им на пути и куда был, как им казалось, свободный доступ. Единственное, чего молодежи не удалось, так это перекусить. Без денег в Турции делать было нечего. Не было ни плана действий, ни интересных идей. Одним словом – ребята искали то, чего они и сами пока не знали.

Солнце клонилось к горизонту, когда, подходя к причалу, где ошвартовалась «Мечта аквалангиста», молодежь увидела нечто, от чего у обоих перехватило дыхание. Большая толпа мальчишек и девчонок дико хохотала при виде безуспешной борьбы подвыпивших уродцев, головы которых были ощипаны наголо, измалёваны самыми, что ни наесть пестрыми, дико кричащими цветами, голые и окровавленные, с грязными голубями повсюду. Голуби всё время что-то клевали, а голые, отвратительные уродцы от назойливых птиц безуспешно отмахивались, затем ложились на скамейку в непреодолимом желании поспать, и снова вставали, и опять разгоняли голубей и т. д. и т. п. Подойдя поближе, ребята с трудом узнали Ирину и Дату. Первым от шока очнулся Стас. Он подбежал к своей девушке, аккуратно взял ее на руки и понес как можно скорее к яхте. Влад не стал брать голого Дату, но, разбудив юношу, поволок беднягу следом за Стасом и Ириной к «Мечте аквалангиста», которая пыталась обласкать своего любимого и которой было очень плохо от выпитой без закуски водки.

А на яхте был ещё тот кошмар! Монзиков валялся в каюте, а Жанна, скрючившись немыслимым образом каким-то крендельбобером, примостилась у ног адвоката. Запах потных ног и перегара, громкий храп и постоянное бормотание были слышны ещё с причала, но девушку это, как ни парадоксально, не беспокоило.

Женские догадки

Я даже сесть не могу. Спасибо за прекрасный праздник. Света.

Сообщение на пейджер

Первой была Кира, обнаружившая пропажу Монзикова с соседом по номеру. Хотя, нет, и Тома, и Оля также заметили отсутствие мужчин, но многоопытная Оля решила, что Монзиков, явно дурно влиявший на Садыка, придумал опять какую-нибудь мужицкую забаву. Именно Оля решила наказать Монзикова, но не знала как. Поэтому с Томой они мужскую тему не обсуждали. А вот Кире действительно было интересно, где был Монзиков? В номере было относительно чисто и вещи были аккуратно убраны в шкаф. Можно было даже подумать, что отдыхающие закончили свой отдых и разъехались по домам, но вещи, вещи…

Деликатные расспросы соседей и дежурной по корпусу ничего определенного не дали. В столовой также ничего не знали. Одним словом, было ясно, что Монзиков с Садыком куда-то подевались.

На пляже, сразу же после завтрака, Оля, Тома и Кира решили выработать план действий. План был нехитрым и от каждой из женщин требовалось лишь четкое выполнение каждого из его пунктов.

Пункт первый – не разговаривать ни с Монзиковым, ни с его соседом до тех пор, пока они не извинятся и не расскажут о том, где и самое главное – с кем они всё это время были.

Пункт второй – если кто-либо из них расскажет и извинится не столько за свои пьяные выходки, сколько за полное отсутствие хоть какой-нибудь информации об их местопребывании и их времяпровождении, то это должно быть сделано публично, т. е. перед всеми тремя женщинами.

Пункт третий – даже если они будут прощены, то хотя бы день-два надо будет их хорошенько помучить.

Но мучались и страдали догадками только сами женщины. Им, разумеется, и в голову не могло придти, что их мужчины могли отважиться на морское путешествие с приключениями, таившими в себе такие большие опасности, подстерегавшие их на каждом шагу…

Оля тщательно втирала в свою кожу дорогой крем для загара. Её холеная кожа, уже прилично загоревшая на сильном южном солнце, постоянно подвергалась длительному воздействию то одного, то другого крема, которым обильно мазалась дама. Тома, предпочитавшая традиционные способы южного загара, нет-нет, да и «стреляла» у подруги крем, который она наносила то на одно обгоревшее место, то на другое. В эффективность кремов Тома не верила, но, глядя на Ольгу, пыталась повторить всё то, что делала или могла бы сделать ее многоопытная подруга со своим телом.

Загар шел быстро и коварно обжигал незащищенные места тела. Летнее солнце на Кавказе палит беспощадно и долго-долго, однако оно не идет ни в какое сравнение с африканским или, например, с центрально-американским солнцем, где лето длится 365 дней в году и где человек загорает даже в тени.

Кира всё время смотрела в синюю морскую даль, ожидая не то яхты, не то лодки с пропавшими куда-то мужчинами. Она не могла скрыть своей тревоги, накатывавшей то и дело с такой силой, что глаза вдруг начинали слезиться и личико становилось таким кисло-неказистым, что уже только при виде страдающей Киры возникало непреодолимое желание поплакать с ней вместе.

Женщины ждали и страдали по-своему, вместе и отдельно. Минуты переходили в часы, затем в дни, …

От греха и от судьбы не уйти!

У каждого человека есть тайна. Тайны бывают обычными и очень большими. Я ещё ни разу не видел очень большой тайны, и ни разу не видал человека с большой тайной, как, впрочем, и беременного таракана или изнасилованного глиста. А вот женщин с большой попой – очень много!

Откровения Петровича – слесаря-сантехника, друга З. Исламбекова

Первым к себе в участок зашел Саварджабдак. По всей видимости, он многое в жизни повидал и всегда был готов к ударам судьбы. Но то, что он увидел, его повергло в ужас. В углу камеры валялся с окровавленной голой задницей громко стенавший и то и дело жалобно всхлипывавший Садык. Он правой рукой пытался сжать свои ягодицы, а левой рукой вытирал слезы, гладил себя по лицу, трогал живот, хватался то за левый бок, то за правый. При этом тело его было согнуто, если не сказать, скрючено. Медленно раскачиваясь из стороны в сторону, бедолага совершал какой-то непонятный обряд, целью которого было, вероятнее всего, облегчение. Страдал Садык так сильно, что один только его несчастный вид мог свести с ума любого слабонервного.

А тем временем Мустафа по второму или третьему разику насиловал волосатого Аракела, лицо которого было разбито в кровь. Болезный лишь пытался всякий раз сделать так, чтобы Мустафа не мог получить максимального удовольствия. Однако турок был настойчивым и изобретательным. Его стальная хватка и упорство вкупе с сексуальным голодом творили чудеса. Аракел держался руками за прутья решетчатой двери, а Мустафа умело заправлял в задницу свой обрубок. Можно было бы долго описывать этот кошмар, поскольку каждый акт длился не менее 20 минут, но читатель не должен страдать от белиберды лишь только от того, что писатель смакует сальными подробностями.

– Балдыбхазбждак, посмотри-ка, один готов! – Саварджабдак весело подмигнул сослуживцу, который что-то усиленно жевал.

– Эй, Мустафа! Ты же его уже драл, а? – Балдыбхазбждак осклабился и изо рта высунулся кусок лаваша. Недолго думая, мелкий турок указательным пальцем правой руки ловко запихнул лепешку обратно себе в пасть и продолжил яростное жевание на сухую.

Мустафа никак не реагировал на шутки полицейских. Он делал свое дело, периодически издавая победные звуки, чем-то отдаленно напоминавшие звуки оргазма ишака или верблюда.

Садык всё ещё стонал и корчился от боли, когда к нему на пол плюхнулся Аракел. Угрюмый Аракел был зол на Мустафу, надругавшемуся над ним, на Садыка, пассивно наблюдавшего за мужеложством, на себя любимого, оказавшимся беспомощным перед педиком-турком. Как отомстить волосатому, похотливому и наглому богатырю? Как сделать так, чтобы жизнь его была испорчена? Решение было найдено достаточно быстро.

– Садык, раздевайся по пояс! – скомандовал Аракел.

– Зачем, будешь меня трахать? – спросил плаксивым голосом Садык у Аракела, выглядевшего решительным и немного грозным.

– Долго объяснять, так надо! Понял, а? – Аракел подошел к нарам и начал готовить место для Садыка. – Давай, ложись сюда. Буду делать тебе восстанавливающий массаж, а ты должен мне помогать – будешь стенать от удовольствия. Понял, а?

– А зачем это, а? – Садык уже разделся, но стоял в недоумении.

– Так надо! Понял, а? – только и ответил Аракел.

Мустафа сначала искоса, а затем с нескрываемой заинтересованностью наблюдал за русскими, которые оба балдели, громко и заразительно стеная от удовольствия. Аракел делал массаж так, как видел его неоднократно на Сочинском пляже. Женщины, которых тискал его приятель – Автандил Шавлович Цуладзе, ходили к нему на массаж регулярно и с большой охотой.

Через 15 минут пародии на массаж Садык, тело которого ни то чесалось, ни то горело от растираний, пощипывания и легких ударов Аракела, встал и начал неспеша одеваться.

Мустафа, раздевшись до пояса, подошел к Аракелу и, улыбаясь, повел его к нарам, давая понять ему о необходимости повторения сеанса массажа, но уже для него, т. е. Мустафы. А хитрый Аракел только и ждал этой минуты. Когда Мустафа принял горизонтальное положение, и приготовился к массажу, Аракел нанес громиле точный сильный удар в солнечное сплетение. Гигант согнулся пополам, пытаясь что-то крикнуть, но кроме шипения и яростных гримас он не мог ничего сделать. Тем временем Аракел наносил яростные удары по ребрам и коленным чашечкам своего насильника. Когда после прицельного удара в солнечное сплетение Аракел сломал Мустафе все ребра, обе коленные чашечки и правую руку, турок понял, что самое страшное еще впереди. И действительно, Аракел сел на грудь Мустафе и сунул ему в рот свой конец.

– Соси, пидор вонючий! Соси, еб… мать! – Аракел жаждал крови. Месть его была жестока и коварна.

– А можно я ему тоже дам? – спросил Садык, скорее для проформы, потому что сразу же он начал снимать брюки и трусы.

– Можно, дорогой, можно! Всё можно! У меня будет сосать и Мустафа, и эти пидоры-полицейские. Все будут сосать у меня. – Аракел говорил медленно, уверенно, несколько приглушенно, отчего делалось страшно-страшно.

Инвалид Мустафа из гомосексуалиста превратился в обычного минетчика. Когда Садык уже кончал в рот Мустафе, Балдыбхазбждак вдруг заметил, что в камере что-то происходит. Он со своим напарником ворвался в камеру тогда, когда Садык, радостный от содеянного, слезал с изувеченного тела Мустафы. Аракел нанес точный удар в кадык сначала Балдыбхазбждаку, а затем Саварджабдаку – более рослому и более сильному турку. Оба удара были не только точны и прицельны, но и оказали пагубное воздействие на организмы полицейских. Упав как подкошенные, полицейские даже не заметили, как им переломали конечности и ребра их же дубинками. Да, такого в Турции ещё никогда не было. Оба полицейских отсосали у Аракела и Садыка, а затем оба русских на них помочились. Они не сопротивлялись, т. к. передвигаться им было не только больно, но и просто невозможно.

После того, как Садык и Аракел вышли из камеры, Аракел предложил сжечь к еб… матери весь полицейский участок.

– У тебя нет огня? – спросил Аракел у Садыка, еще не пришедшего полностью в себя после случившегося.

– Ты же знаешь, я не курю! – ответил Садык, застегивавший ширинку на своих брюках.

– А, ладно, надо обшмонать этих пидоров! – бросил Аракел и направился снова в камеру, где корчились от боли трое турок.

Найдя зажигалку, Аракел запалил журналы и прочую турецкую полицейскую документацию, лежавшую на и в столе. Костер медленно разгорался, когда Садык предложил Аракелу открыть камеру, чтобы люди не погибли.

– Жить захотят, пидоры, вылезут как миленькие! – был ответ Аракела.

– А если не вылезут? – спросил Садык.

– Значит, не судьба! – только и ответил Аракел.

Когда русские подбегали к «Мечте аквалангиста», то зарево в центре города только занималось. Хорошо горело что-то, т. к. дым валил черный-черый.

– Ну, что, пидор? Будешь пизд… или будешь партизаном? – спросил Аракел у запыхавшегося от бега Садыка.

– Не, мне нет смысла кому-нибудь об этом рассказывать, – сказал Садык.

– Ну, смотри у меня, – заметил Аракел, собиравшийся первым зайти на свою яхту. – Ты ведь тоже, как и я?! Так что, ты, это – смотри…

– Да я всё понимаю… Не бойся, я не подведу, – сказал Садык и зашел на яхту вслед Аракелу.

Увидев на яхте Монзикова и остальных, взошедшие на «Мечту аквалангиста» ахнули. Однако через пять минут концы были отданы и яхта отчалила. Уже далеко от берега вся команда с интересом наблюдала за большой струей дыма, шедшей в середине города и застилавшей прилегающие районы густой пеленой. Интересно, что это горело?

С востока на запад дул сильный ветер. Море вспенивалось, яхта неслась с бешеной скоростью куда-то вдаль. Настроение у всех было подавленное, поскольку знакомство с Турцией было безрадостным и все впечатления сводились к бегству с нелегальной территории.

Команда плыла навстречу ветру, скорость, брызги, свобода и низко светящее над горизонтом солнце придавало уверенность в завтрашнем дне. Никто не хотел вспоминать плохое, всем было хорошо лишь только от того, что все тяготы и невзгоды остались позади. И лишь у Аракела была полная апатия ко всему. Он не следил за курсом. Яхта бороздила морские просторы самостоятельно.

Быть может, читатель наивно полагает, что описанные ранее события вкупе с происходящими – чистейшая выдумка? Должен разочаровать скептиков и критиканов, всё, что здесь описывается – правда и только правда, поскольку на фантазии и выдумку у меня нет ни сил, ни таланта, ни желания. Я ведь пишу книгу по рассказам Александра Васильевича Монзикова. Именно поэтому данный роман – есть ни что иное, как дневник отдельных дней (лет) жизни адвоката Монзикова. Собственных идей, наблюдений у меня, разумеется, нет, не было и никогда не будет. Следовательно, всё что здесь описано – чистейшая правда.

Через четыре дня болтания по Чёрному морю «Мечта аквалангиста» успешно проследовала пролив «Босфор» и направилась в сторону Земли обетованной. Такой маршрут, по всей видимости, объяснялся тем, что у Стаса и Влада в загашнике оказалось 4,5 тыс. долларов, что, по мнению Монзикова, было достаточно для расширения культурной программы отдыха всей команды.

К исходу вторых суток пути после отбытия из г. Трабзона Монзикова дважды бил по спине гик мачты, отчего он падал в воду и громко взывал о помощи. Только Монзикову и никому другому приходила в голову замечательная мысль – посмотреть вдаль в прыжке с борта яхты. Подпрыгивая вверх, он часто падал в кокпит, поскольку было скользко и яхту все время качало.

Молодежь в основном молчала и дулась на турецкое гостеприимство. Садык все время прятался. Ему очень хотелось побыть одному. На палубу он выходил лишь для отправления нужды и жалкого подобия помывки несчастного лица и конечностей. И только Дата с Аракелом то и дело переговаривались и тщетно пытались втянуть в разговор свой экипаж. Кроме Монзикова, никто не вступал в полемику, да и Александр Васильевич, почему-то, постоянно матерился, плевался и как-то даже слишком цинично посылал всех на три буквы или, в лучшем случае, в задницу.

– Эй, Садык! – то и дело звал Аракел забившегося в угол Садыка.

– Да, – как-то вяло, без энтузиазма откликался Садык.

– Ты помнишь, что ты мне обещал? – спрашивал Аракел и пытался заглянуть в кокпит, чтобы встретиться взглядом с Садыком.

– Помню, помню! Не беспокойся, – успокаивал Садык Аракела.

– А что ты помнишь? А? – продолжал задавать многочисленные вопросы Аракел.

– Помню, что было в тюрьме, – вяло-вяло выдавливал с большой неохотой из себя Садык.

– А что у вас было в тюрьме? – вдруг подключался к разговору Монзиков.

– А что было – то и было! – обрезал Аракел назойливого Монзикова.

– А, так ты, значит, познакомился с Мустафой? – игриво спрашивал Монзиков.

– Бедненькие, – хихикая и не сдерживая девичьего смеха заметила Ирина.

– Ужас какой! И их – тоже? – спросила Жанна и залилась залихватским смехом.

– А, сучье племя! Так ты всё растрепал вот этим вот, да? – кричал разъяренный Аракел и тщетно пытался ударить бедного, скрюченного, забившегося в угол Садыка. Стас и Влад с большим трудом сдерживали кавказское буйство гневного капитана, а девушки начинали его всячески успокаивать.

Таких сценок за четыре дня было пять или шесть. Все они начинались ни с того ни с сего, а заканчивались бурными выходками горячего Аракела. В конце концов, все уже знали точно, что случилось в полицейском участке с Монзиковым, Жанной и Ириной, Аракелом и Садыком. Более того, первым, со всеми деталями и малейшими подробностями, поделился Аракел. Когда он всё рассказал, то он потребовал от всех без исключения хранить гробовое молчание по всем эпизодам, имевшим место в Турции с каждым из путешественников.

К исходу пятого дня плавания на горизонте показался берег. Самое удивительное было не то, что яхта без навигационных приборов, со слабо подготовленной командой вышла на самый фарватер пролива Босфор, а то, что она преодолела такой длинный путь менее, чем за 5 суток и, заметьте, без особых приключений.

Минут через 40 «Мечта аквалангиста» зашла в пролив Босфор, где усталая и измученная морской качкой команда увидела большое скопление домов, труб, минаретов на фоне цветущих садов и вечно зеленых гор и холмов. Извилистые дороги, плотно застроенные кварталы неказистых домов из ракушечника и известняка, точки автомобилей и людей росли на глазах, превращаясь из сверхмелких в мелкие детали живого макета.

Слева по курсу был турецкий городок Ускюдар, справа – Стамбул. На расстоянии в 1,5 км от берега слышались не только городской гул и зазывные голоса муэдзинов и мулл, но и запахи турецкой кухни. Ни море, ни шум волн не могли заглушить турецкого очаровательного аромата и азиатского колорита. Сделать остановку в Стамбуле было столь же заманчиво, сколь и опасно, особенно после пикантных подробностей Аракела и Монзикова, которые, словно сговорившись, смаковали всей этой мерзостью, происшедшей в полицейском участке.

Уже ночью экипаж вдруг чуть не попал под нос российского сухогруза, следовавшего курсом на порт Джибути. Монзиков, проснувшийся от сильной качки и скрежета корпуса яхты о правый борт «Миндального» – так назывался российский сухогруз с портом приписки «г. Новороссийск», шедшего на полных парах в порт г. Адена. Монзиков вылез на нос «Мечты аквалангиста» и в тот момент, когда яхта оказалась метрах в пяти от винтов большого корабля, адвокат выпал за борт яхты. Барахтаясь и громко матерясь, Монзиков безуспешно пытался дотянуться до яхты. Вдруг что-то садануло его по левой руке. Сначала адвокат попытался отплыть, а затем, увидев маленькую пластиковую шлюпку, он цепко ухватился за ее корму. Минут пять Монзиков безуспешно пытался залезть в лодку. Когда силы стали его покидать, он вдруг подумал об акулах и прочей морской мерзости, подстерегавшей пловцов на каждом шагу. С этими невеселыми мыслями он и залез, наконец-таки, в лодку, которая была крепко привязана с сухогрузу. Яхты не было видно. Кромешная темень и отсутствие каких-либо силуэтов «Мечты аквалангиста», не оставляли Монзикову выбора. Что делать? Отвязывать конец у лодки и дрейфовать в неизвестном направлении в надежде воссоединиться с командой «Мечты аквалангиста» или стоически ожидать в мокрой одежде рассвета, а там – будь что будет?

В 9^20 Монзиков проснулся от того, что его, сонного и ещё немного мокрого двое моряков пытались вытащить из лодки и перенести на палубу сухогруза. Операция происходила под пристальным вниманием всей команды. Даже мотористы вылезли на палубу поглазеть на морское чудо.

– Ну, и как же ты тут оказался, болезный? – первым спросил у адвоката маленький, толстенький, абсолютно лысый, с большими рыжими усами капитан судна, которому на вид было между 40 и 70 годами.

– А где это я? А? – Монзиков пытался сообразить, но на ум ничего не приходило. Это потом, после сытного завтрака он начнет вспоминать все детали своего падения в море и чудесного спасения в маленькой лодке, а пока он беспомощно озирался по сторонам, шмыгал носом и пытался левой рукой устранить сильный зуд в паху.

– Что, чешется? – хидничал боцман, первым заметивший человека в лодке.

– А ты как думаешь? А? Я же ведь ещё мокрый и, это… Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков артистично ударил правой рукой себя по брюху, отчего раздался глухой гул, словно ударили по рваному барабану.

Погода была отличная, солнце шпарило с такой силой, что пот струился на лицах команды ручьями. Палуба парила и казалось, что это не судно, а большая-большая сковородка, на которой должны были что-то изжарить. Кругом была только бескрайняя синь Средиземного моря. На горизонте, как ни странно, не было видно ни одного судна, ни одной буровой вышки, которых в этих краях встречается нимало.

Примерно в 11^00 Монзиков, плотно позавтракавший, выкуривший с пяток хороших сигарет, веселил своими байками команду сухогруза. Никто ему не верил, но все слушали с неподдельным интересом, особенно ту часть рассказа, где Монзиков одолел турецкого педика.

– Ладно, корешок, – обратился с вопросом к Монзикову капитан, когда тот, закончил свое повествование и взялся за очередную сигарету, – что делать-то будешь, а? Мы можем тебя высадить в Триполи, можем в Хайфе. Где тебе удобнее? – капитан искренне хотел помочь адвокату, хотя он ему и не понравился из-за своего вранья. – Мы должны будем разгрузиться в этих портах, а затем пойдем через Суэцкий канал в Аден. «Миндальный» простоит в Триполи и Хайфе в общей сложности дня три-четыре, а в Адене будем уже через пару недель.

– У жидов и арабов мне делать нечего. Догнал, а? – Монзиков говорил медленно, постоянно щурясь и теребя свои пшеничные усы. – Я, пожалуй, сойду в Египте. Понимаешь мою мысль, а?

– Так Египет же – это самые настоящие арабы! – удивился не на шутку капитан «Миндального». – И потом, как мы тебя будем провозить, когда нас будут досматривать?

– Не бзди, батя! – успокоил капитана Монзиков, в ещё мокрой после душа голове которого уже родился хитроумный план возвращения на родину.

Суть плана сводилась к тому, что в Египте могли отдыхать потенциальные богатые клиенты, которые и должны были, по мнению адвоката, оплатить чудесное возвращение Монзикова в Россию. Даже если до Египта с ним ничего не случится, т. е. он не сможет улететь в Москву или Новосибирск или ещё куда-либо, то в Египте он уж точно не пропадет. Это-то он знал как «Отче наш».

За время пребывания на борту сухогруза Монзиков познакомился с каждым из небольшой команды. Более того, пару раз он покушался на ночлег у толстой буфетчицы Нины, которая, почему-то, всё время адвоката посылала на три буквы. Александр Васильевич особо не расстраивался, поскольку голова его была забита всевозможными идеями по возвращению на родину.

Триполи

Зинуля! Это Сергей Юрьевич, сын Андрея. Ты что, опять сняла штаны и не слышишь пейджера? Не могу найти опилки от хомяка. Позвони мне срочно, если услышишь!

Сообщение на пейджер

260 тыс. жителей г. Триполи уже давно совершили намаз и каждый занимался своим делом. В отличие от Трабзона в Триполи на каждом углу что-то жарили, что-то варили. Повсюду стоял аромат жареной баранины, куры и всевозможных специй, отчего желудок давал о себе знать и пройти мимо вкусной еды, не попробовав и не купив хоть что-нибудь, было просто не возможно. На востоке у арабов кухня славится тем, что не бывает плохих блюд. Арабы, все без исключения, постоянно что-то жуют. Идет арапчонок в школу и по пути обязательно купит какую-нибудь вкуснятину. Идет мамашка с детьми и непременно угостится превосходными конфетами или обалденно вкусной шаурмой[39]. Ливанцы, а их в стране чуть более 3,5 млн. человек, очень хорошо умеют торговаться. Торгуются все и по любому поводу. Ни в одной арабской стране.

Вы, дорогой читатель, не увидите ценника на товаре. А если даже и будет ценник, то это ровным счетом ничего не значит, поскольку вещь может быть продана за цену, меньшую в 10-20 раз. Это удивительно, но чем больше покупатель торгуется с продавцом, тем большую симпатию он вызывает у окружающих, особенно у самого продавца. Торгуются арабы шумно, энергично, напористо. Говорят они много и быстро, активно жестикулируя и, то и дело, трогая покупателя то за плечо, то за руку, то слегка подталкивают в спину или в грудь. Но делают они это не оскорбительно, а с арабским почтением и большим вниманием. В принципе, арабы не любят только евреев, американцев и христиан. Когда они видят белого иностранца, то для них очень важно сразу определить – с какой страны он прибыл и куда затем собирается, а также что ему надо купить.

Утомленный морскими прогулками на яхте, лодке и сухогрузе Монзиков, без денег и документов, шлялся по бесконечно длинному базару в поисках какого-то гешефта. Он и сам не знал, что ему было нужно, но сидеть на борту разгружавшегося судна он не хотел. Рыжие пшеничные усы, вьющиеся волосы, сине-голубые с серым оттенком глаза, небольшой животик и здоровенная задница в сочетании с толстыми губами и носом с горбинкой – всё выдавало в адвокате ЕВРЕЯ. Монзиков не знал ни одного иностранного языка, зато все ливанцы знали русских евреев, от которых страдал весь арабский мир. Один из самых больших парадоксов 20-21 столетия заключается в том, что 4,5 млн. евреев Израиля терроризируют и держат в страхе весь арабский мир. Евреев боятся и ненавидят, их слушают и им всё время пакостят. Это только на первый взгляд кажется, что арабы – полные идиоты. Арабская музыка, арабская культура – это всё достаточно примитивно для любого образованного человека (!) по сравнению с европейской цивилизацией. Но у арабов есть очень много и такого, чего не хватает европейцам, и что делает их не только равными, но и более счастливыми в этой нелегкой жизни. Но об этом чуть позже, а пока Александр Васильевич праздно шатался по центральному базару, расположенному неподалеку от морского порта. То и дело он останавливался у очередного продавца кальяна, чтобы на халяву насладиться ароматом шиши с добавками груши или сливы. Продавцы всерьез Монзикова не воспринимали, однако и не отказывали ему в праве попробовать товар. Может быть оттого, что адвоката тыкнуло практически сразу же после первых затяжек еще при входе на базар, Монзиков и не заметил всеобщего враждебного к себе отношения арабов. Вид у него был такой, что к арабской неприязни примешивалось чувство сострадания и жалости при виде никчемной, слегка заплетающейся походки одинокого еврея, который всё время что-то пробовал, трогал и разглядывал с нахальным, если не сказать более того – наглым интересом. И всё бы было ничего, если бы Монзикова почему-то вдруг не потянуло на карты, лежавшие на самом видном месте у одного старца среди прочей арабской мелочи.

Для арабов, не признающих игры, карты были нонсенсом. Монзиков остановился у полутора десятка различных колод, затем взял ту, на которой были изображены полуобнаженные дивы и начал с легкостью заправского иллюзиониста перемешивать карты. Колода трещала, карты летали, но не падали.

Всего за несколько секунд вокруг торговца и адвоката образовалась толпа зевак, падких на европейские штучки-дрючки.

Как оказалось, ловкость рук унылого адвоката не нуждалась в похвале, поскольку за каких-то 5-10 минут вокруг Монзикова собралась такая толпа, что плюнуть было некуда. Монзиков начал показывать один карточный фокус за другим. Темные арабы, никогда не видевшие карточных иллюзионистов и не знакомые с шулерством, стояли с широко разинутыми ртами и с затаенным дыханием наблюдали за нехитрыми, но ловкими и быстрыми манипуляциями адвоката. После пятнадцатиминутной разминки, Монзиков, вдруг, аккуратно сложил колоду карт и собрался было покинуть свое бойкое место, но ни тут-то было, арабы, как стояли в плотном кольце, так и продолжали стоять. Более того, они хотели продолжения зрелищ. Монзиков быстро сообразил, что можно неплохо заработать на местной валюте и большой куче желающих посостязаться с ним в карточном счастье.

Дорогой читатель! Не следует меня обвинять в буйной фантазии, но это – чистейшая правда. Да, действительно, у арабов нет ни казино, ни бильярдных, ни публичных домов. Но именно в Триполи, на базаре, торговец мелочевкой выставил на продажу нарды, шахматы и… карты.

Монзиков знал несколько десятков карточных фокусов, большая часть которых была рассчитана на детей и пенсионеров, радовавшихся рукотворному чуду с выплеском эмоций и лучезарными улыбками на своих счастливых лицах с ослепительно белыми, иногда и жёлтыми, редкими, крупными зубами.

Сначала Монзиков дурил народ бесплатно, но когда ему это всё надоело и он попытался вырваться из круга, то его заставили повторить все фокусы на бис ещё раз пять или шесть, после чего он стал «разводить» самых настойчивых на деньги. За полчаса Монзиков набил до отказа карманы своих жеваных брюк арабскими деньгами и готов был покинуть организованный наспех лохотрон, но арабы его не отпускали. Тогда он предпринял безуспешную попытку вырваться из многослойного плотного кольца. При первой же попытке какой-то проигравшийся в пух и прах старик ударил его по лицу. Монзиков сразу же попытался ответить, дать сдачу, но не успел. Шустрый арапчонок на тоненьких кривых ножках нанес Александру Васильевичу серию ударов по почкам и печени, отчего адвокат согнулся в трипогибель и как подкошенный с дикими воплями и стонами упал навзничь. Толпа сомкнулась над упавшим телом и стала яростно его топтать ногами. Били Монзикова недолго. Гораздо дольше у него отбирали ценности и деньги.

Через пять минут базар работал в обычном режиме. Монзикова обходили, через него перешагивали. Он был, но его никто не замечал.

Грязный, оборванный, израненный с разбитым в кровь лицом бедолага брел по каким-то улицам всё время что-то бормоча себе под нос. Он ни о чем не думал и хотел лишь одного – поскорее вернуться на корабль. И действительно, уже к 20^00 по местному времени, когда на небе ярко сияли звёзды и был виден маленький лунный серп, адвокат подошёл к Миндальному. Разгрузка шла полным ходом. Вся команда работала, не покладая рук. Все были заняты делом и именно поэтому никто не обратил внимания на Монзикова, который с большим трудом смог самостоятельно взойти на борт сухогруза. Шаркая и качаясь из стороны в сторону, Монзиков медленно, но верно продвигался к своей каюте. Оставалось пройти каких-то метров 15, не более того, когда какой-то матрос вышел из своей каюты. Мощная железная дверь саданула Монзикова по лбу. Тут же раздался грохот падающего на железный пол израненного тела.

– Да, дела! – только и смог из себя выдавить прибежавший с разгрузки капитан.

– Что теперь с ним делать, а? – спросил матрос, который случайно и сбил Монзикова несколько минут тому назад.

– Я думаю, что он должен будет немного отлежаться, – заметил старпом, которому Монзиков сразу чем-то не понравился. – Надо будет его аккуратно раздеть, обтереть влажной тряпкой,…

– Как покойника? – вставил матрос и не удержался от смеха, тем более, что и капитан, и старпом тоже громко засмеялись.

– Нет, как любимую женщину, только что родившую тебе сына! Понял, балбес, – быстро парировал старпом, живот которого ещё трясся от смеха, вызванного удачной шуткой молодого матроса.

– Да, этот кадр нам всё время создает один геморрой! – ни то с досадой, ни то с раздражением сказал старпом.

– Да ладно тебе, Николаевич,… – миролюбиво заметил капитан.

– Так, Сашок, когда адвоката разденешь и подмоешь, возьми его обноски и выстирай. Порошка не жалей, чувствуешь, каким дерьмом от него несет? – сказал капитан матросу и уже собирался на выход, но тот задал такой вопрос, на который сразу ответить было просто невозможно.

– А если он обосрался или захочет пить или есть? – матрос смотрел на капитана без каких-либо признаков улыбки или издевки. Тишина длилась недолго.

– Значит так,… будешь дежурить возле него до тех пор, пока он сам не сможет самостоятельно справлять нужду. Понял? – сказал капитан и весело посмотрел на старпома, ища в своем заместителе поддержку.

– А нужду справлять по-большому или по-маленькому? – не унимался матрос.

– По большому, по большому, умник сраный! – с раздражением бросил старпом. – Не доставай капитана своими штучками-дрючками. Понял? – старпом был раздосадован тем, что адвокат будет мозолить перед его глазами ещё неделю или даже более того.

Обрезание – гарантия бесплатной медицинской помощи

Иногда люди меняют имена, но чаще – фамилии. В жизни это не всегда помогает, т. к. если кого-то бьют, то бьют по лицу, а не по паспорту.

Совет переселенцам и выходцам с других регионов.

Нельзя сказать, чтобы Монзикову после того, как его раздели и уложили в каюте, стало хуже, но и лучше ему не было. Он нещадно стенал, громко матерился и всё время что-то требовал. Ему постоянно мерещились кошмары, снилась тёща и турок Мустафа. Монзиков страдал.

Когда Миндальный встал под разгрузку в Хайфе, то капитан решил Монзикова показать израильским врачам. Полусонного Монзикова помогли погрузить в карету скорой помощи и, вздохнув с облегчением, проводили взглядом, пока машина скорой помощи не растворилась в городском потоке транспорта.

Медики минут десять пытались объяснить русскому капитану, что все услуги в Израиле платные, за всё надо платить. Капитан же настаивал на том, чтобы Монзикову оказали лишь первую медицинскую помощь бесплатно, как своему гражданину, потерявшему паспорт и другие документы.

Именно это обстоятельство сыграло злую шутку с Александром Васильевичем, которого медики стали оформлять как сына страны обетованной.

Уже через 40 минут после первичного осмотра Монзикова полностью раздели и стали готовить к операции. Пустяковая операция, необходимая каждому иудею по религиозным и гигиеническим соображениям предполагала обритие и тщательную помывку паховой зоны. От постоянного тисканья и перетаскивания из одного кабинета в другой Монзиков прилично устал и был бессилен расспрашивать и уж тем более сопротивляться предстоящей операции.

Осмотр головы был затруднен большой копной сальных рыжеватых волос, которые вместе с усами взяли да и сбрили.

Саму операцию делали под местным наркозом. Монзиков отчетливо слышал русскую речь склонившихся над его израненным органом совдеповских эскулапов, оказавшихся на волне перестройке на своей новой родине.

Обрезание прошло успешно, с чем и поздравили Александра Васильевича, хотевшего только одного – покоя и сна.

Обрезание было вынужденной мерой, поскольку даже вновь прибывшим репатриантам бесплатную медицинскую помощь оказывали только тогда, когда у мужчины было сделано обрезание.

Свободных мест в каждой палате было 2-3, поскольку никаких военных или боевых действий ни в Секторе Газа, ни в Иерусалиме в последние два-три месяца не было. Не было и терактов.

Медицинское обслуживание в израильских больницах и госпиталях было схожим с российским с той лишь разницей, что не надо было покупать самим больным или их родственникам лекарств, работали туалеты и нигде ничего не капало, не стучало, не летело… Холодильники, телевизоры, радио и городские телефоны стояли не только у глав. врачей, а в каждой палате. Нянечки и медсестры не производили впечатление убогих и полунищих, а врачи были предупредительны и корректны. Чистота и порядок, цветы, скромная, но с виду новая мебель создавали впечатление благополучия и разумного комфорта во всем израильском здравоохранении.

Через три дня судно отходило от главного причала Израильского порта Хайфы, куда были доставлены спирт в стеклянных бочках по 50 литров каждая и пенька. Израильтяне издавна закупают это только у России. Но если судьбу спирта еще как-то можно предугадать, то для какой балды им нужна пенька, да ещё в таком количестве? Этого ни Монзиков, ни даже я – слесарь-сантехник с многолетним стажем – не знаем до сих пор.

То ли Монзикову на рынке что-то отбили, то ли это совпало с рационом его питания, но ел он теперь только жидкое и протертое, т. к. зубы его нестерпимо болели, десны кровоточили, губы распухли до гигантских размеров. Ни один фантаст или баталист никогда не описывал образ чудища, у которого было бы такое ужасное, изуродованное лицо. К сожалению и другие части тела выглядели не лучшим образом.

Монзиков от нечего делать попытался было заняться рукоблудием, но первые же движения вызвали резкую боль не только в паху, но и в ребрах, и в голове, которая чутко реагировала на сигналы, поступавшие от разных поврежденных органов адвоката.

Переведя дух, Монзиков достал из трусов свой конец и с ужасом обнаружил, что его обработали скальпелем без его согласия и против его воли. Жаловаться было некому, а слезы и без того лились из воспаленных серо-голубых глаз. Трехдневное пребывание в лечебном учреждении г. Хайфы оставило след не только в душе, но и на теле бедолаги Монзикова.

Тишина

Если на улице идет дождь, то все деревья мокнут, а на земле появляются лужи. Когда зимой выпадает много снега, то можно кататься на лыжах. Если человек – идиот, то это навсегда.

Житейская мудрость

Был последний двадцать первый день отдыха женщин в санатории Волна. Оля, Тома и Кира собирали свои вещи, паковали чемоданы. Нет – нет, да и всплакнут или просто скуксятся, когда нечаянно подумают о бесшабашном Александре Васильевиче и его приятеле-соседе Садыке. Ведь если разобраться, то ничего плохого мужики и не сделали женщинам, приехавшим на черноморский курорт в поисках новых ощущений, южного отдыха и наверняка курортных романчиков. Романов, увы, никто из женщин не завел.

Для чего женщинам заводить романы, флиртовать? Никто из Вас, дорогой читатель не задумывался над этим, а? А я вот задумывался… Но, я – не женщина, а слесарь-сантехник! У меня голова на плечах не для ношения шляпок и не для того, чтобы совать свой нос, куда не следует, или брать в рот все, что хочется… Я ещё умею думать! У меня есть ЛОГИКА!

Логика – категория исключительно мужская, хотя слово само – женского рода. Как-то раз я делал ремонт у одного философа, который мне поведал насчет баб страшную тайну. Тайна эта заключается в бабской сути, которую ни один мужик до конца не знает. Те клише, которые мы, мужчины, с легкостью ставим и раздаем женщинам, типа, все бабы – стервы, или бабы – дуры и т. д., и т. п. – это лишь малая толика того, что только можно сказать о женщинах. Их описывать, их изучать можно до скончания света и всё равно останутся белые пятна, загадки, открытые вопросы. Не верите? Был такой классный дядечка – Ги де Мопассан. Он написал несколько десятков романов о том, как во Франции, да и не только во Франции, но и за её пределами, мужики приставали к бабам, как те издевались над ними, как бабы соблазняли сильный пол человечества и т. д. И что интересно, в каждом своем новом романе писатель находил нечто новое, оригинальное, неописанное им ранее, отчего не только Мопассан, но и большинство читателей приходили в неописуемый трепет и восторг.

Я, к сожалению, не Ги де Мопассан! Я – Зяма Исламбеков, скромный труженик, вечно ищущий чего-то, вечно чем-то занятый…

Но я имею одну привычку, которая выгодно отличает меня от остальных мужиков. Я, приходя домой, усталый, голодный и слегка пьяный, продолжаю трудиться над своими романами. Я записываю самое важное, самое интересное, что услышал или увидел собственными глазами и потому я – живая летопись эпохи! Политические деятели сменяют друг друга так быстро, что обыватель к концу жизни иногда и не помнит ни биографических данных своего вождя, ни его ратных дел, ни даже его образа, если же конечно ему не освежают периодически его память. А классики – вечны. Мы востребованы всегда и везде. Наши знания, переданные через книги потомкам, это летопись Истории, это кладезь мировой цивилизации.

Кстати, слово цивилизация хорошо рифмуется со словом канализация. Надо будет потом это где-нибудь учесть…

Так вот, дорогой мой читатель! Вернемся к логике. С точки зрения всё той же логики, проводить время с бабами – дело муторное и бесперспективное. Это, примерно, то же самое, что заниматься пьянством или быть наркоманом. Это только Та-ту в своих песенках прославляет «простые движения». Это только на первый взгляд кажется, что секс может подменить чтение хорошей книги, например, этой. Или вместо театра можно перепихнуться и получить кайф, равнозначный балету или опере. Нет, безусловно, сексом заниматься надо. Более того, если долго воздерживаться, то может сломаться машинка. А это уж такая неприятность, о которой написано и спето человечеством столько, сколько унитазов и горшков есть в Израиле и на Украине вместе взятых!

Для чего мужики клеят баб? Для чего на них тратят столько сил, здоровья, времени и денег? Для чего они усложняют себе жизнь? А? Вопросы эти очень и очень серьёзные, поскольку даже я на них не знаю окончательного ответа! Я лишь могу высказать свое частное мнение, расхожее с мнением Петровича и Васильевича.

Петрович, например, полагает, что надо трахаться до изнеможения, без перерывов, без выходных. Причем, если ты не трахнул кого-нибудь по какой-то весомой причине, например, был пьян или у нее были критические дни, то это всегда надо компенсировать, исправлять. И тянуть с этим не следует. Всех баб не перетрахать, но стремиться к этому должен каждый настоящий мужчина! Покой, как говорит Петрович, нам только снится!

Васильевич, тоже работает вместе со мной, в принципе, согласен с Петровичем, но он не согласен работать без праздников и выходных. Более того, он считает, что работа в ночную должна оплачиваться вдвойне. Что это значит? А то, что если ты кого ночью отработал на стороне, то тебе должны компенсировать это в семье. То есть, ты можешь рассчитывать на призовую бутылочку, которую тебе должны дать там за то, что ты будешь не с ней тут. А тут не должно быть никаких вопросов, расспросов и допросов о том, что, где и когда ты был там, что делал и чего не делал. Ведь если мужик приходит в семью, если он приносит туда деньги, то это уже говорит о том, что он свой выбор давно сделал, и там – это не здесь и тем более не то, что может и держит его, кормильца, его, родимого… здесь.

Я не отвергаю и не спорю со своими друзьями о предназначении мужчин, об их роли в жизни, в семье и т. д., поскольку в чем-то они правы. Но их недостаток, даже может быть беда, заключается не в том, что они порочны и не осознают всей пагубности своего развратного поведения, а в том, что они не могу объяснить своих поступков, не могут найти мотивацию своим действиям. А я – могу! Я могу, например, обосновать. Да, обосновать, но не оправдать! Я могу объяснить каждый выпад, каждый поход налево, поскольку я – философ!

Так вот, дорогие мои женщины, случайно взявшие в руки не то, что они обычно берут или хотят взять, а КНИГУ. Читайте и запоминайте. Это будет для Вас открытие, причем бесплатное и короткое. Это французы или америкашки пишут там всякие любовные романы на 500 и более страниц, не раскрывая ни мыслей, ни чувств, ни того, что движет мужиков на подвиги или глупости, совершив которые они, иногда, стесняются в этом признаться, даже самим себе.

На двух-трех страницах я раскрою всю мужскую сущность и поведаю о том, чего обычно не произносят вслух. Итак,… Все мужики делятся на две части:

– мужики, способные к траху (+);

– мужики, не способные к траху (-).

А может быть, мне сделать таблицу, которая облегчит восприятие и понимание философской концепции глобального траха Э.А. Кацмеринпопеля? Ладно, я буду останавливаться лишь на тех, кто со знаком (+), хотя есть и такие, которые имеют знак (±), т. е. в зависимости от природных условий и текущего момента они могут быть как с (+), так и с (-), т. е. это всё – по ситуации.

Те, которые способны к траху (+), могут быть к нему не готовы (-). А те, что с (+), не всегда (+), потому что либо нет баб, либо надо для (+) выпить водки, либо надо выпить столько, что либо будет (-), либо смерть!!! Кстати, я, например, считаю, что не бывает некрасивых женщин! Бывает просто мало водки! Так вот, когда (+) сталкивается с (+) – женщиной, то всегда бывает (+), но это всё лишь в теории, поскольку (+) – женщина может быть ещё или уже в интересном положении, да ещё с таким сроком, что ей не только не хочется (+), но это просто будет для нее (-). Более того, гораздо чаще случается ситуация, черт бы её побрал, когда у (+) – женщины критические дни, а взять в рот, да простят меня неиспорченные и непорочные, читающие квинтэссенцию теории Э.А. Кацмеринпопеля, или подставить соседнюю дырочку им не позволяет либо воспитание, либо морально-этические принципы, которых на самом деле у женщин столько, что мы, мужики, себе и представить не можем. Правда, большинство женщин нет-нет, да и отходят от своих принципов, мотивируя это тем, что ТАК НАДО БЫЛО СДЕЛАТЬ РАДИ… него, неё, их, всего святого, любви, мести и т. д., и т. п. Математики по этому случаю говорят, что здесь имеет место lim–, где m – число принципов у женщины, а n – основание для отступления от принципа.

Я, честно говоря, не знаю, кто кого и где имеет. Скорее всего, он имеет её, а она потом имеет его деньги и всякое такое, к чему, как это не покажется странным, стремится большинство женщин.

Так вот, уважаемый философ из-под Жмеринки Э.А. Кацмеринпопель справедливо полагает, что на одну (+) – женщину может клевать от одного до офигенного числа (+) – мужчин. Впрочем, часто бывает и так, что на одного (+) – мужчину вешается несметное количество (+) – женщин, но об этом чуть позже. Так вот, природа так устроила, что в этом случае (+) – женщина имеет все шансы стать проституткой, а (+) – мужчина, имеющий повышенный спрос у (+) – женщин, стать либо сифилитиком, либо алиментщиком. Вот тут, кстати, следует всем (+) подумать о СПИДе, гепатите, герпесе и т. д. Между прочим, а Вы, дорогой читатель, знаете, кто виноват в том, что на свет появлялись А.Гитлер, В.Ульянов, И.Джугашвили, М.Горбачев и др. известные политики? Родители. Да-да, родители, которые не предохранялись должным образом! Сейчас существует такое множество проверенных способов, что заразиться какой-нибудь бякой или забеременеть настолько трудно, насколько сложно тупому и убогому понять всё то, что здесь описывается!

Я не могу не рассказать о том, что бывает, когда встречаются однополые (+). В Великобритании или Армении они встречаются гораздо чаще, нежели в России или на Украине. А вот в тюрьмах, лагерях и колониях популяция активных (+) растет. Но еще больше там становится процент пассивных, многие из которых привыкают к этому и начинают грустить, если их не имеют сокамерники. Увы, это – не только голая правда, но и реалии сегодняшней жизни. Александр Васильевич Монзиков, лёжа на койке сухогруза «Миндального», с болью в сердце вспоминал эпизоды своей жизни, связанные с человеческим насилием и мужеложеством.

Законы физики в жизни не всегда соблюдаются. Например, физики с пеной у рта утверждают, что (+) притягивается к (-) и наоборот. Возможно, они в чем-то и правы, но тогда надо уточнять, что (+) и (-) – это не мужчины и женщины, для которых законы физики – не догма. Я полагаю, что если встретятся (+) – мужчина с (+) – женщиной, то обязательно, рано или поздно, будет такой трах, о котором можно писать и писать романы, слагать легенды и песни, снимать сериалы и мусолить это годами, десятилетиями, веками.

А что, интересно, будет, если встретится (+) – мужчина с (-) – женщиной? Тут надо не торопиться с выводами. Надо разобраться: действительно ли (-) – женщина является таковой или же она только создает видимость, придуривается, вводит всех и себя в заблуждение? Надо выяснить также, как давно у нее, бедняжки, (-) и на какой срок? Навсегда или на неделю, на месяц, на год? Это очень важно не только для (+) – мужчины, который может попусту тратить время, силы, деньги на плод своей мечты, а тем временем реальные (+) – женщины будут им проигнорированы и не охвачены его вниманием и любовью.

Запретный плод сладок! Именно это очень часто подталкивает (+) – мужчин на соитие с (-) – женщинами без должного анализа и принятия правильного решения. Теперь, надеюсь, понятно, почему на свете есть насильники, маньяки и убийцы? А Вы как думали, а?

В принципе, любая нормальная (-) – женщина либо была, либо будет (+). Здесь, скорее, вопрос времени, чего нельзя сказать о (+) – мужчинах, которые угасают и изнашиваются гораздо чаще и много быстрее женщин. И дело здесь даже не в том, что большинство мужиков попивают водочку, покуривают, наедаются на ночь, чрезмерно треплются о своих победах над слабым полом. Всё гораздо проще. Жизнь у мужиков намного тяжелее, чем у женщин. Я уже писал об этом и повторяться не буду! Кто не помнит, читайте ещё раз мой роман века. Делать это можно вслух, про себя, быстро, медленно и т. д.

Э.А. Кацмеринпопель справедливо отмечает потребность полов к сексу. Однако его исследования по вопросу траха не ограничиваются сбором информации или банальной статистикой. Нет. Ученый, исследовав проблему предпринял попытку научно обосновать причинно-следственные связи между первыми импульсами в человеческом мозгу и, например, оргазмом. Я не в силах пересказать все основные фундаментальные книги Э.А. Кацмеринпопеля, изданные не только на Украине, в Израиле, на Кипре или Албании, но и у нас, в России. Вот лишь выдержка из последней книги – «Вот что бывает, когда он её, а она – как всегда», которую я сумел прочитать в подлиннике на эстонском языке. Я не буду ставить кавычек, но знайте, что здесь и далее на 5 страницах приводится отредактированный мною фрагмент молодежного бестселлера величайшего философа всех времен и народов Э.А. Кацмеринпопеля.

Когда молодой человек видит девушку, то он её рассматривает сначала с позиции возможного траха, т. е. можно ли было бы с ней перепихнуться или нет. Если нет, и нет окончательно, то интерес к ней у него падает и падает на столько, на сколько он трезв. Принятие внутрь алкоголя может либо затормозить процедуру первичного анализа, либо исключить его полностью, что приведет к ситуации потенциального траха, т. е. когда далее молодой человек начинает действовать, действовать, действовать для достижения конечной цели – траха с девицей.

Мне, дорогой читатель, почему-то вспомнился один пикантный анекдот про поручика Ржевского и Андрея Балконского.

Б: – Поручик, скажите, а как Вам удается иметь такой успех у Женщин? – спросил Балконский и внимательно посмотрел в голубые глаза гусара.

Р: – Да, уж! – как-то даже скромно, но с достоинством только и ответил Ржевский.

Б: – А, скажите, как Вы определяете – какая из женщин возьмет у Вас…? – Балконский пытался подобрать слова, приличествующие теме затеянного им разговора.

Р: – Ну, так это же очень просто! – выпалил самоуверенный лихой гусар.

Б: – А как Вы думаете? Вот эта дама могла бы взять у Вас…? – и Балконский слегка хихикнул.

Р: – Вне всякого сомнения, – заметил поручик.

Б: – А, вон та дама? – не унимался Балконский.

Р: – И она тоже! – с нескрываемой уверенностью ответил гусар.

Б: – А как Вы думаете? Вот эти две дамы могла бы взять у Вас…? – и Балконский опять слегка хихикнул.

Р: – Со спины я не могу Вам сказать. Надо посмотреть, – выпалил поручик и решительно прибавил шагу, чтобы догнать, а затем и обойти обеих дам.

Б: – Ну, как? – с нетерпением спросил Балконский у поручика.

Р: – Обе возьмут, – со стопроцентной уверенностью ответил слегка запыхавшийся поручик.

Б: – Скажите, поручик, а как Вы всё-таки это определяете? – не унимался Балконский.

Р: – А я смотрю: если у них есть рот, то куда они, на х… денутся?! – и поручик громко заржал.

Для большинства мужиков важен не столько процесс, сколько сам факт победы над женщиной. Многие пытаются вести учет своим похождениям. Но если ловелас успешен в своих атаках на слабый пол, то уже лет через 5-7 он начинает путаться и сбиваться. И что интересно, ошибки всегда в пользу мужиков. Причем, как правило, дела расходятся со словами не в два-три раза, а в десятки раз. Послушать такого бывалого бабника, так получается с его слов, что он никогда не спал, не работал, а только трахался, трахался и трахался.

От крайности болтать случается другая крайность – молчание. Эта черта у мужчин встречается много реже, хотя в отличие от женщин большинство мужчин не любят часами сплетничать и перемалывать косточки всем и каждому.

Вы не поверите, но самые сплетные мужики – это заядлые мастурбанты и те, которые могли бы с успехом сниматься в кино в ролях леших, детей и племянников Кащея Бессмертного и т. д. Маленького роста, неказистые, страшненькие, с неспортивными фигурками и с большими нереализованными амбициями.

Одержав победу над очередной жертвой своих похотливых фантазий, большинство ловеласов ударяется в бегство. Женитьбы или каких-либо финансовых обязательств такие мужички боятся как черт ладана. Да им и некогда думать о браке, поскольку они всегда в поиске.

А что бывает, когда ловелас встречает на своем пути девственницу? Девушка, которая отдается мужчине впервые, теряет свою девственность, а мужчина в свой актив записывает очередную полную победу. Редко, но бывает, когда парочка женится, но чаще всего под венец идут девицы, пропустившие через себя нескольких кавалеров. Именно небольшой сексуальный опыт позволяет невестам рассчитывать на любовные утехи либо в браке, либо вне его.

А кто такие эти самые ловеласы? Это что, как-то связано с национальностью? Как правило, все ловеласы либо маленького, либо среднего роста не имеющие каких-либо выдающихся способностей и талантов кроме приятной внешности, красивого голоса и ладной фигурки. Трудовые навыки у них либо неразвиты, либо напрочь отсутствуют. Каких-то целей в жизни они не ставят и довольствуются сегодняшним днем. Иногда высокого роста мужики имеют внешние признаки ловеласов – постоянно треплются о бабах, трутся возле них, домогаются взаимности и т. д. Но это еще не значит ровным счетом ничего. Стоит им обзавестись семьей и они становятся образцовыми мужьями и отцами.

Толстые мужики, набравшие избыточный вес после тридцати, как правило ленивы и нахальны в своих житейских притязаниях на место под солнцем. Избыточный вес получается не только от переедания или пассивного образа жизни. Он может быть следствием нарушения обмена веществ или генетической предрасположенностью к ожирению. Толстые мужики больше говорят, чем делают и женщинам делать ставку на них или питать иллюзии по поводу семейно-брачных или даже любовных отношений просто несерьезно. Примерно то же самое можно сказать и о женщинах, но здесь следует заметить, что большинство красивых стройных девушек после родов становится толстыми и безобразными, а те, которые следят за собой и ведут здоровый образ жизни чаще думают не о семье, а о себе любимой.

Есть немало мужиков, которым беготня по бабам неинтересна из-за того, что надо всё время что-то делать, куда-то бежать, когда можно просто посмотреть лежа на диване телевизор, почитать газетку или журнал, поспать, сходить на бильярд или в баню. Если и суетиться, то надо делать что-то, что малозатратно и интересно, а слушать бред в виде бабского щебетания – это не для слабонервных.

Э.А. Кацмеринпопель утверждает, что большинство молодых людей пытается жениться на девицах, которые моложе них лет на 5-8, а то и более. Чем всё это заканчивается догадаться, наверное, несложно – разводом. По последним статистическим данным из пяти брачующихся четверо разводятся, причем в первый год – 40 %. Неполных семей в мире много, но еще больше их в России. Особенно часто распадаются семьи военных и милиционеров. Денег мужья приносят в дом мало, а условия службы таковы, что по дому, в семье всё приходится делать женщинам. Квартирный вопрос у военных решается плохо, а о ласке и об элементарных знаках внимания и говорить не приходится. Получая низкое денежное довольствие, мужички тем не менее умудряются ежедневно остограммиваться. Пьют в основном дешевую водку под минимальную закуску. Или спирт, что еще хуже. Не случайно ведь, что после 20 лет выслуги можно уходить и на пенсию, которая будет чуть больше той, что можно было бы получить не в 35, а в 60 лет.

Но вернемся всё-таки к тому, с чего начали. Итак, если жениться не надо, поскольку уже есть семья, то зачем же идти налево, когда можно сэкономить и деньги, и время, и здоровье, и, в конце концов, репутацию? Надо, надо ходить налево, потому что запретный плод всегда сладок. Всегда кажется, что левак укрепляет брак. И всегда победа на стороне придает силы для борьбы в семье, например, на службе или работе и т. д.

Меня вряд ли поймут те, кто вообще не воспринимает что-либо прогрессивное и радикально новое. Консерваторы и ярые коммунисты вряд ли согласятся со мной, а уж тем паче с Кацмеринпопелем насчет того, что большинство мировых шедевров, открытий, рекордов были связаны с трахом или всем тем, что ему сопутствует. Добиваясь взаимности любимой женщины, поэты сочиняли стихи, композиторы – музыку, бегуны – устанавливали рекорды скорости и дальности, выносливости и чего-то там ещё такого, чего они в нормальных, естественных условиях не могли достичь.

А теперь о бабах. Фу, как грубо, скажете Вы. Да, грубо, а что делать? Такова сель ави. Нынешняя молодежь называет женщин и телками, и метелками, и мочалками… Как только не оскорбляют слабый пол, которых на Земле гораздо больше, чем мужиков, которые живут гораздо дольше и которых дети любят сильнее…

То, что все бабы – стервы это – не новость и даже не открытие. То, что все женщины продажны и могут лечь под любого, если им это выгодно – известно давно. Но не все знают, что как есть реальные однолюбы – мужики, так есть и женщины, верные на всю жизнь одному единственному мужчине, которого они любят и уважают. В абсолютных величинах таких людей великое множество – десятки, сотни миллионов. А в относительных – жалкие проценты, теряющиеся среди тех, кто грешен и кто не может быть эталоном верности и стойкости.

Женщины в замужестве, как правило, рожают. Уже после первых родов их фигуры обабиваются, дефекты, которые ранее не были видны и о которых никто и не подозревал, почему-то, вдруг, начинают выпячивать и раздражать не только самих женщин, но и их мужей. Конфетно-цветочная стадия, предшествующая постельно-брачным отношениям обычно малоинформативна. В этот период ухаживания молодые некритичны ни друг к другу, ни к будущим своим родственникам-сродственникам. Невесты ведут себя покладисто и сдержанно. Они не кричат, не командуют, везде и всюду уступают своим кавалерам, которые также стараются умело маскировать свои дурные наклонности и привычки. Лодыри и бездельники имитируют деловую активность, трудоголики – наоборот. Они стараются уделять тепло и внимание своим девушкам, чтобы их не спугнуть. Вот такая или что-то вроде того дурилка идет повсеместно, в любой части мира, где молодые сами вправе выбрать себе супруга.

Свадьба. Здесь ещё стоит пелена, завеса перед глазами родителей и молодых. Всё воспринимается в радужном свете. Родственники и гости вслух высказывают бредовые идеи о вечности любви и семейном счастье. Отрезвление наступает уже после первой брачной ночи. Если вдруг молодые не грешили до свадьбы, а такое еще случается в некоторых семьях, то, как удар молнии для жениха становится то, что он у своей невесты уже не первый. Гром среди ясного неба усиливается и тогда, когда рождается ребенок, непохожий на законного супруга. В большинстве случаев молодые либо вынуждены жить с родителями, либо снимать угол, наивно полагая, что с милым и рай в шалаше. Любовь проходит уже к концу первого года совместной жизни. И если ненависть или злоба ещё не появились, то обида и раздражение, горечь и разочарование начинают расти как на дрожжах. Если ещё тёща или свекровь начинают капать на нервы и подливать масло в семейный огонь, то брак разлетается и семья рушится окончательно и бесповоротно. В 50 % случаев либо уже есть маленький ребёнок, либо он вот-вот должен родиться.

С ребенком выйти замуж гораздо сложнее, чем жениться алиментщику. Это как надо любить и боготворить женщину с ребенком, чтобы жениться на ней, когда вокруг полно девиц на выданье? Истории известно немало примеров, когда мужчины брали в жены матерей-одиночек и когда семьи были счастливы и удачливы. А в процентном отношении такие браки составляют всего-навсего 2,5 %. О, как! А 25 % – неполные семьи.

Помнишь, дорогой читатель, что вся эта бодяга началась с логики? Вот пока что логика кое-где ещё присутствует, но в основном – у мужиков, которые многого не знают и которые не могут раскусить женского коварства.

В семье, где жена орет с утра до ночи на детей и на мужа, где всё строится на ругани и крике, мужики либо начинают пить, либо ходить налево. Всё это рано или поздно случается там, где не разводятся. Стерва-жена, видя полную никчемность и подкаблучность либо свою, либо мужа начинает также посматривать налево.

Ох, нет больше ни сил, ни желания рассказывать о том, как падают в своем первородном грехе замужние женщины, которые сначала флиртуют по своей бабской природе, а затем и грешат по полной программе!

А кем были Оля, Тома и Кира? Помните?

Администрация санатория ничего не предпринимала, чтобы найти своих постояльцев. Деньги были уплачены, курсовка еще не закончилась.

Замечательная троица в последний раз искупалась в ласковых водах Черного моря и… отправилась к родному очагу.

Египет

Кто не видел Дюка с люком, тот в Одессе не бывал! Кто не бывал в Египте, тот многое в жизни потерял! А если бы все одесситы переехали на ПМЖ в Египет, то на Земле появился бы ещё один Израиль.

Из неопубликованного, раннего З. Исламбекова

Монзиков стоял на палубе и, держась за поручни, наблюдал за подходом своего судна к Порт-Саиду – египетскому морскому порту, первому по значимости среди других морских городов, поскольку именно через эти морские ворота Египта открывался путь по Суэцкому каналу в Красное море. Средиземное море было спокойно и дружелюбно. Легкий ветерок приятно обдавал тело прохладой, которая была просто необходима в летний зной в этих широтах. Температура воды была +32°С, воздуха +52°С. Августовское солнце беспощадно жарило. Все кто только был не при делах, вылезли на теневую сторону судна, где было относительно прохладно и где открывался замечательный вид на Синайский полуостров. До берега было не более 10 км, а Миндальный шел со скоростью 15 узлов в час.

Монзиков специально торчал в одних семейных трусах на ядреном солнце, превозмогая боль в сломанных ребрах и легкое недомогание. Уже через 40 минут солнечной ванны тело адвоката покраснело. Солнце здесь было не такое, как в Сочи, и его былой загар слабо спасал от тропического солнца.

Нет смысла описывать сейчас проход Миндального по Суэцкому каналу, поскольку следующие главы будут полностью посвящены Египту – стране супер отелей и крайней бедности, стране, где четверть населения немного лепечет по-английски, а население двух всемирно известных египетских курортов – Шарм аль Шейх и Хургады – может объясняться еще и на немецком и русском языках.

Было около 11 часов утра по местному времени, когда вдали показались отели Хургады. Красное море пенилось барашками волн, но было весьма дружелюбно и спокойно. Туда-сюда шныряли катера и яхты с туристами, которые любовались коралловыми островами и морской фауной Красного моря. То там, то сям ныряли с бортов небольших катеров дайверы и просто любители купания в открытом море. Температура воды была около +32°С.

Красное море расположено среди пустыни. Оно относительно неглубокое и очень-очень соленое. Любой, кто хоть раз купался в море, замечал, что утонуть в нем практически невозможно. В воде на глубине можно спокойно сидеть, можно лежать пластом на животе и аккуратно задирая вверх голову дышать приятным морским воздухом. При этом тело будет слегка колыхаться на поверхности воды, а спина, плечи, руки и ноги будут активно загорать. То же самое можно делать и лежа на спине. А вот на боку это делать сложнее, т. к. в рот будет попадать вода и равновесие удержать крайне сложно.

Неожиданно мимо Миндального на скорости в 40 узлов в час пронесся катер с новыми русскими на борту. Катер появился из ниоткуда и затем быстро слился с линией горизонта, не оставив после себя никакого следа или шума. Минут через 10 Монзиков заметил вдали быстро растущую точку. Это был тот же катер, летевший ему навстречу на глиссаже. Катер глиссировал с распластавшимся на носу пассажиром, который, вероятно, балдел от скорости, брызг в лицо и динамических ударов воды о корпус. Катер был с двумя палубами, на которых стояли и лежали русские туристы. Подлетев к Миндальному, катер остановился и замер как вкопанный. Мужчина лет 35 с обгорелым торсом быстро поднялся и встал на тоненькие, но очевидно крепкие перила катера и ласточкой сиганул в море. Проплыв вперед метров пять он развернулся и затем легко и быстро залез по маленькой лестнице на нижнюю палубу своего ослепительно белого катера, где его ждала подвыпившая кампания молоденьких девиц и чрезмерно упитанных бандюганов. Все мужики были бритоголовыми, с массивными золотыми цепочками с крестами на шее и браслетами, перстнями и кольцами на руках. Татуировки были еще заметны, поскольку загар был еще детским, максимум двухдневным.

– Эй, на корыте! – крикнул здоровяк с катера Монзикову, стоявшему в своих семейных трусах на верхней палубе Миндального. – Прыгай к нам. Мы нальем тебе русской холодненькой водочки!

Раздался жуткий смех, усиленный женским визгом и звоном граненых стаканов, наполненных до краев замечательнейшим в мире мужским напитком – русской водкой.

– Мужик! Если прямо сейчас к нам прыгнешь, то мы тебе дадим штуку баксов и нашу телку! – крикнул второй бандюган, правой рукой державший пустой граненый стаканчик, а левой обнимавший белокурую диву, ласково хихикавшую и лукаво подмигивавшую Монзикову.

– А где я буду жить всё это время? – спросил Монзиков у братков.

– А ты ещё и жить хочешь? – выкрикнул первый бандюган, тот самый, который до этого нырял в море.

– Если я прямо в трусах к вам прыгну, то у меня же ничего не будет, – крикнул Монзиков удалявшейся компании, т. к. Миндальный шел своим курсом, а катер стоял на месте.

– Давай, прыгай! – крикнул третий бритоголовый и направил катер прямо к Монзикову.

Монзиков не раздумывая, взял да и сиганул прямо в море. Прыжок был великолепным. Пока Александр Васильевич летел какой-то раскорякой, его тело развернуло и с восьмиметровой высоты он больно шлепнулся не то на спину, не то на задницу. Терять ему особенно было нечего. Его одежда была хоть и выстирана, но вся разорвана, да к тому же ещё и чужая. Документов или денег у Монзикова не было, зато по прошлому опыту адвокат знал, что на кураже братков иногда можно неплохо заработать.

– Ну, ты, блин, конкретный пацан! А? Мужики, прикиньте, взял да и сиганул в одних трусах, а? – браток-ныряльщик яростно сжимал в своих лапищах руку Монзикова, которого уже общими усилиями затащили на нижнюю палуба катера.

– На-ка, ебни, не бзди! А то вон как тебя колбасит, а, бля?! – включился в разговор самый большой и самый молодой из братвы верзила.

– Ох, хороша, чертовка! – крякнул Монзиков, опрокинувший и залпом выпивший целый стакан дорогой водки.

– Тебя как зовут-то, а? – спросил браток-ныряльщик и протянул Монзикову свою лапищу.

– Александр Васильевич Монзиков, адвокат,… – но договорить Монзиков не успел, т. к. сзади по правому плечу его с силой ударил новый браток, наблюдавший за всем происходившим из своей каюты и вылезший к остальным со своей обнаженной девицей, которая весело глядела на компанию и приводила в порядок свои растрепанные волосы, одновременно поправляя миниатюрные трусики, едва прикрывавшие интимные места.

– Вован, – весело и нарочито громко представился коренастый, лет 25, не более, шалунишка-браток, сбивший с ног одним ударом по плечу Монзикова.

– А я – Микола-Питерский, – представился Монзикову браток-ныряльщик.

– Серый, – дружелюбно улыбаясь и сверкая золотыми зубами, представился самый возрастной из мужской компании бандюган, протянув адвокату для пожатия свою лапищу.

– А это – Лерик, – представил Вован самого молодого из братвы верзилу.

– Очень приятно, – промямлил наконец-таки Монзиков и с грустью посмотрел вслед удалявшейся точке Миндального.

– Ну, чо, Васильич! Ты не против, если мы тебя прикинем на берегу? А? Заодно и бабульки тебе забашляем, а? – сказал Серый и громко засмеялся. Остальные дружно подхватили долгий смех питерского главаря-уголовника.

Часов в 19 или может быть чуть позже, когда солнце клонилось к закату, братва высадилась на берег. Катер причалил к пирсу четырёхзвездочного отеля Султан Бич, где остановились на две недели питерские братки. Средний по величине и качеству обслуживания отель, расположенный в новой части г. Хургады отель Султан Бич обслуживал туристов по двум программам: полупансион – завтрак и ужин и «всё включено». Минимальный сервис в номерах с видом на пустыню – для прижимистых туристов, и если туристы доплачивают отдельно по 5$USD за сутки с человека, то вид может быть и на двор, за которым простирается Красное море.

Отдых браткам в Египте устроил топ-менеджер отеля египтянин Тарек Аббас, который весной 2005 г., будучи со своими друзьями и партнерами по туристическому бизнесу в Санкт-Петербурге, попал в перестрелку в казино «Олимпия», откуда его вынес на руках бандит Лерик, уложивший до этого на глазах изумленных и ошарашенных египтян двоих бритоголовых из банды Косого. Перестрелка началась из-за пустяка: Вован случайно наступил на ногу одному из бандитов, который грубо выругался и послал на х… неосторожного прохожего. Слово за слово и началась драка, затем поножовщина, а ещё через 5 минут – самая настоящая перестрелка. Победу над залетными из г. Пскова бандитами тогда одержали питерские братки, случайно покалечившие одного из четверых египтян Аббаса. Нет, его не ранили, ему просто один раз съездили кастетом по физиономии. Вот, собственно говоря, и всё.

Монзиков важно дефилировал в семейных трусах по пляжу, где отдыхающих было мало, т. к. «халявная выпивка» на пляже закрылась ещё в 17^00, а с 19^00 до 22^00 был ужин в главном корпусе, где можно было и выпить, и закусить. Качество строительства и всего интерьера отеля было на твёрдую троечку. Арабы всё время что-то носили, что-то мыли, что-то тёрли и скребли, но почему-то из-за какой-нибудь мелочи портилось настроение или оставался неприятный осадок.

Пройдя через пляж и прилегающую зону отдыха возле бассейна без подогрева, вся компания с шумом поднялась в люксовские аппартаменты на втором этаже, откуда открывался чудесный вид на садик и восточную часть бассейна, а вдали было море. Номера все были небольшими, но с балконами, где легко размещались 6-7 человек. Старые плетеные кресла, в которых могли сидеть либо маленькие дети, либо легковесные карлики, братва выкинула во двор еще в день прибытия, а вместо них ребята поставили кожаные кресла и диван с холла первого этажа. Они поймали двух арабов жгуче-черного цвета – нубийцев, и заставили тех перенести мебель в свои номера. Килограммовые золотые цепи с массивными крестами, золотые печатки-гайки на пальцах здоровенных лапищ, татуировки на уголовно-криминальные темы – наводили ужас не только на всех отдыхающих, но и на весь персонал отеля. Несмотря на то, что братки жили в отдельных номерах со своими девицами, они не ходили в одиночку ни по территории отеля, ни по Хургаде. Местные арабы были в ужасе от того, что русская мафия прилетела на отдых в Египет. Бурные фантазии бритоголовых были настолько экстравагантными, что только в пьяном бреду такое вообще может придти в голову человеку, схватившему солнечный удар на африканском континенте.

Был второй день пребывания Питерской братвы в г. Хургаде. В 11^00 во лбу каждого уже сидело грамм по 600 русской водки, которую ребята привезли контрабандно в пластиковых двухлитровых бутылках из-под минералки. Вовану пришла в пьяную голову замечательная мысль – напоить водкой верблюда Федю (такое имя ему дал Лерик), а затем искупать в бассейне, где глубина была почти по шею.

Араб Мухмуд, хозяин верблюда, даже не успел ничего сделать, т. к. ему быстро скрутили руки и воткнули в рот вместо кляпа большое полотенце, которое валялось на покрашенном бетонном полу возле пластиковых лежаков, натыканных вдоль бассейна.

Бандюганы вчетвером схватили за лапы ошарашенного верблюда и стали из горлышка двухлитровой пластиковой бутылки насильно вливать в глотку холодную водку, только что принесенную из холодильника. Бедное животное ничего не могло сделать, поскольку до начала экзекуции его опустили на колени. Верблюд истошно кричал, брыкался, водка выливалась изо рта, но кое-что всё-таки попадало внутрь. За 5 минут собралась такая огромная толпа зевак из числа отдыхающих и служащих отеля, что на площади в 50 м^2 некуда было ступить ногой. Люди подпрыгивали, вставали на лежаки и падали, затем с шумом поднимались и опять падали. Это всё повторялось из раза в раз до тех пор, пока русские не закончили своё издевательство над бедным животным, который попытался вскочить и убежать прочь от садистов. Вскочить-то Федя вскочил, но тут же потерял равновесие, споткнулся и завалился набок. При этом он ещё успел как следует испражниться и обмочить одного из своих обидчиков, на которого случайно попала верблюжья моча.

Лерик с Владом недолго думая, схватили верблюда за веревку и поволокли животное в бассейн, куда под улюлюканье остальных пьяных русских и маленькой части немцев, наблюдавших за жестокими выходками питерской братвы, в конце-концов спихнули. Холодная вода и приличная глубина бассейна вконец напугали животное, которое стало дико кричать, плеваться и носиться с большими брызгами по глубокой части бассейна.

Мухмуд, видя издевательства над своим любимцем, начал кататься из стороны в сторону по раскаленному от солнца цементному полу, с жадностью взирая на спины зевак, наблюдавших за судорожными движениями пьяного взбесившегося верблюда, тщетно пытавшегося выбраться из воды. Бассейн, обложенный турецкой облицовочной плиткой, на глазах терял свой лоск и блеск. Плитка крошилась и разлеталась в стороны от яростных ударов верблюжьих копыт. Прозрачная сине-голубая вода в считанные секунды помутнела. Верблюд метался по всему периметру глубокой части бассейна, не догадываясь о том, что есть нормальный выход на мелководье и что его спасение лежит мимо стойки бара, примыкающей к серединной части бассейна. Бар был сделан таким образом, что внутри него можно было посидеть за обычной стойкой, которая сливалась с бортом бассейна, являвшимся одновременно стойкой для тех, кто не хотел покидать воды и готов был остограммливаться прямо сидя на подводных стульях в воде.

Какая-то сердобольная литовка вдруг заметила тщетные потуги Мухмуда и помогла ему освободиться от кляпа и веревки. Араб не стал тратить зря времени на благодарность, а, не раздумывая, бросился что было сил к своему кормильцу и любимцу – верблюду, разъяренному и уже почти выбившемуся из сил от безуспешного топтания и брыкания вдоль одной из стенок бассейна, успешно оббивавшего разноцветную облицовочную плитку.

Упав в своей бедуинской одежде в холодную мутную воду, бедный араб сразу же попал под удар в пах заднего правого копыта Феди, не узнавшего своего спасителя. От дикой боли араб потерял сознания и начал тонуть. В это время верблюд опять, совершенно случайно, задевает копытом правое плечо своего хозяина, отчего тот приходит в себя и начинает борьбу с Федей за уздечку. Поймав через какое-то время уздечку, араб начинает верблюда выводить на мелководье бассейна и это ему удается.

За 15 минут купания верблюда в бассейне 1/3 плиток разбилась и потрескалась. Толпа отдыхающих с ужасом смотрела на то, что ещё совсем недавно радовало глаз и приятно освежало от палящего августовского солнца северной Африки.

Когда к бандюганам протиснулись сквозь ещё не разошедшуюся толпу зевак, general manedger отеля Тарек Аббас с Рамси Загданом – топ-менеджером, сорокатрехлетним арабом атлетического телосложения и ростом под метр восемьдесят, питерская братва со своими девками стала расходиться, поскольку верблюда увели к морю, где он жил в загоне из плетеных прутьев камыша.

Тарек и Рамси молча смотрели на то, что совсем ещё недавно называлось бассейном. Первым заговорил Тарек.

– Слушай, Рамси! А давай русских отправим в море на яхте…, – сказал Тарек и загадочно посмотрел на своего коллегу по бизнесу.

– Тебе не жалко своей яхты для этих уродов? Да спаси тебя и твою душу, Аллах! – Рамси сложил ладони вместе и артистично задрал вверх свою голову.

– Надо собрать надежных бойцов, готовых замочить всех русских и сделать так, чтобы их никто не смог найти, – с нескрываемой злобой выпалил Тарек. Лицо его перекосилось. От былой улыбчивости и радушия не осталось и следа.

– Я за вечер соберу своих нубиков, а ты тем временем договорись с ними о завтрашней прогулке. Сейчас с ними говорить бесполезно, а вот за ужином мы с тобой к ним подойдем, поздороваемся, угостим нашим вискарём, мороженным, то-сё, тары-бары, и пригласим всю банду на… хи-хи-ха-ха, – спокойно Рамси договорить не успел, т. к. начал ехидно посмеиваться, потирая от предвкушения скорого расставания навсегда с ненавистными ему русскими.

А тем временем Монзиков с интересом рассматривал рекламный буклет, который ему протянули два пляжных араба. Оба были специалистами по пирсингу, и релаксирующему массажу. Как ни странно, но по-русски никто из них не лепетал. А английским или немецким ни Александр Васильевич, ни тем более пацаны, не владели.

– А сколько стоит эта хрень? – спросил адвокат у низкорослого араба, ткнув пальцем в картинку, где был нарисован человек с большой татуировкой на спине.

– Тридцать фунтов, – ответил по-немецки араб и показал на обеих руках мудреную комбинацию из тонких и очень длинных пальцев, сопровождая свой показ цоканьем и щёлканьем языка.

– Сколько-сколько? – переспросил Александр Васильевич.

– Тридцать фунтов, – снова ответил безо всякого раздражения, но уже на английском языке тот же самый араб.

– Васильич, ты покажи ему пальцем картинку, которая тебе нравится, а мы твой отдых оплатим. Понял? – сказал Вован и игриво подмигнул остальным из полупьяной компании, которые развалились на деревянных лежаках у самого моря.

– Да я, понимаешь, не могу сообразить, что к чему? – промямлил Монзиков с большим куском яблока во рту.

– Ладно, сейчас помогу тебе. Так и быть, – сказал Вован и подойдя к Монзикову с арабом взял альбом и начал его яростно листать-перелистывать. – Вот, это и это, и ещё вот это. Понял? – Вован посмотрел на араба, кивавшего головой при каждом показе картинки в альбоме.

– Не волнуйтесь, босс, – сказал на чистом английском араб. – Всё сделаем.

– Пацаны! А черномазый-то хорошо фишку сечет, а!? Интурист х. в, молодец! – Вован протянул стофунтовую ассигнацию арабу и Монзикову показал жестом на переданные деньги.

Адвокат ушёл с арабом под навес, где ему ещё раз показали альбом с возможными рисунками для татуировок. Рисунков было много, но Монзиков решил, что его спрашивают о том, какие рисунки ему нравятся, а какие нет. Монзиков не раздумывая ткнул пальцем в голую диву с рыбьим хвостом. Наверное, это была русалка. Затем он показал на верблюда и пирамиду.

Пока Александр Васильевич с арабом отмечали интересные рисунки, второй араб поднес только что раскуренный кальян с шишой и протянул трубку адвокату. Монзиков решил поблагодарить негра-араба и несколько раз похлопал того по спине. Оба араба переглянулись, затем что-то спросили у Монзикова, который успел сделать три полных затяжки, от которых его сильно качнуло, после чего он машинально похлопал араба по тому же месту спины, затем аккуратно оперся на грудь, чтобы не упасть окончательно.

Арабы же поняли, что Монзиков обозначил им места тела, где надо будет сделать татуировки. И работа началась.

Монзикова уложили на плетеную лежанку, дали ему опять кальян, а сами стали разводить тушь и разные краски, чтобы создать нужную цветовую палитру. Монзиков курил не чувствуя боли кальян, а арабы в четыре руки наносили одновременно рисунки на грудь и спину.

Через 50 минут работа была закончена. Крови Монзиков испустил почему-то даже мало, но тело его было покрыто каким-то непонятным цветом – фиолетово-красным, а местами желто-зеленым.

Арабы постарались на славу. На груди, практически от самой шеи и до пупка была вытатуирована шестью цветами русалка на фоне мечети с минаретами, яхты и здоровенной луны. Этот шедевр дополняли пальмы и чайки, кружившие над песчаным берегом. На волосатой спине, точнее – бывшей ранее с волосами, поскольку перед татуировкой всю растительность арабы сбрили, красовался бедуин, важно восседавший на верблюде на фоне трех прекрасных пирамид.

Однако пока ничего этого видно не было, поскольку тушь, краска и кровь от игл и боров, которыми умело и быстро орудовали арабы, слились воедино. Надо было подождать несколько дней чтобы всё на теле закрепилось как следует.

Монзиков ничего не чувствовал после экзекуции, поскольку тело его ещё болело после побоев толпы в г. Триполи, африканское солнце шпарило с такой силой, что даже загоравший в г. Сочи Монзиков выглядел как вареный рак. Кальян с шишой оказали наркотическое действие не только на тело, но и на мозги бедного адвоката, которому было больно смеяться – десны ещё немного кровоточили, а фингалы вокруг глаз приобрели пугающую желтизну, больно чихать и кашлять – сломанные ребра постоянно напоминали о себе, больно мочиться – обрезание в зрелом возрасте процедура болезненная и мучительная, дающая о себе знать и через месяц и через два после часа Х. Братва забавлялась с девками и выпитый ими алкоголь привел всех в полуаморфное состояние, когда человек может лежать или даже сидеть, дышать, курить, пить, жевать, но думать при этом он не может. Все действия его либо автоматические, либо полуавтоматические, т. е. нет обычной координации и четкости в движениях, много рефлекторных подергиваний и всего того, что бывает у пьяных в разгаре их попойки.

На ужин никто не пошел. Лишь около полуночи братва угомонилась и заснула в своих дорогих номерах.

Неожиданная встреча с сослуживцем

Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Уж по рублю-то, хотя бы, даст каждый из них? А? Или, может быть, больше?

Четвертый тезис шестнадцатого философского вопроса современности (из учебной программы студента-философа 2-ого курса МГУ им. М.В. Ломоносова).

Было 10 часов утра. Монзиков в спортивном костюме, который бел ему велик размера на 4, а может и больше того, сидел под навесом у стойки бара, расположенного у моря. Всего в Султан Бич отеле два бара – один у бассейна и другой у моря. Бассейн был без воды. Арабы с раннего утра делали ремонт. Работа кипела. Человек 50 черных как смоль маленьких мужичков шныряла из стороны в сторону. Все что-то делали, что-то тихонько обсуждали. Разговаривали и работали медленно, как это делают обычно рабы, но без единого перекура. Забегая вперед замечу, что уже на третий день весь мусор был убран, плитка в бассейне была заново выложена, а спустя еще день отдыхающие плескались в новеньком бассейне, где не осталось и следов принудительного купания верблюда Феди.

Монзиков пил холодное пиво, добавляя туда немного водки, когда к нему подошёл тщедушный на вид мужичок со стаканом персикового сока и двумя круассонами на маленькой тарелочке. В стакане был лед и соломка, через которую с нескрываемым удовольствием почмокивал сок мужичок с обгорелыми плечами и лысиной на голове.

Монзиков внимательно посмотрел на мужика в плавках и обомлел. Перед ним сидел никто иной, как Кефиров Владимир Николаевич – старший инспектор отдела кадров РУВД, майор милиции, с которым судьба несколько лет тому назад свела милиционера Монзикова.

– Здорово, ментяра! – Монзиков напрочь забыл фамилию и имя своего бывшего сослуживца, но он прекрасно помнил, как ранее вместе с ним служил в одном РУВД.

– Здравствуйте, Александр Васильевич! А я Вас сразу узнал…, – Кефиров соврал, хотя и правильно назвал Монзикова по имени-отчеству. Память у него была отменная на лица, имена и фамилии. – Владимир Николаевич, Кефиров, если помните?! – сказал и протянул свою маленькую ручку Монзикову, который смотрел на своего старого знакомого слегка мутными от ерша глазами. Монзиков уже выпил четыре бокала пива с водкой и заканчивал пятый.

– Ну, как оно там, а? – спросил адвокат и одним махом осушил оставшуюся треть своего пол-литрового бокала. Ты ещё это или уже давно, а? Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков спросил и затем рыгнул с таким рыком, что сидевшие за соседними столиками немцы даже подскочили от неожиданности.

– Да я уже как год на пенсии. Вот, решил отдохнуть немного. Мы с женой в Египте впервые, а Вы? – Кефиров говорил вкрадчивым голосом, склонив немного набок вправо свою голову.

– А, понятно… Ну, что, может быть мы – это? А? – спросил Монзиков и взглядом показал на свой пустой бокал. – Догнал, а?

– По пиву, да? – спросил Кефиров, но тут же взгрустнул.

– Ты чего, Николаевич? Жены боишься, да? – Монзиков встал из-за стола и направился к стойке бара за бокалами пива и стаканом водки.

У всех отдыхающих на египетских курортах по программе «всё включено» на правой руке должен быть маленький пластиковый браслет, по которому и происходит обслуживание. У Монзикова браслета не было, зато его не раз видели с русской мафией, а внешний вид адвоката свидетельствовал о его близости, если не сказать более, к уголовно-криминальным кругам. Именно поэтому никто не спорил и ни в чем не отказывал Монзикову. Окружающие также обращали внимание на странного русского, ходившего по пляжу с непокрытой, наголо обритой головой, с недельной щетиной, в висевшем и безобразно болтавшемся на уродливой фигуре спортивном костюме. Те, кто говорил по-русски, окрестили Монзикова паханом, поскольку питерская братва обращалась с ним прилично и с элементами уважения.

– Так, ладно, давай жахнем с тобой за встречу, а там – это! Понимаешь мою мысль, а? – уверенно выпалил Монзиков Кефирову и долил в бокал бывшего милиционера грамм 100 местной водки.

– Ой, а что это? – спросил Владимир Николаевич у Монзикова, уже готового залпом осушить такой же бокал ядерной смеси пива с водкой, называемой в простонародье ершом.

– Не бзди! Тебе понравится! Давай! – сказал Монзиков и залпом осушил пол-литровый бокал.

Кефиров последовал примеру адвоката. За 15 минут они дважды повторили эту процедуру, после чего с большим трудом встали и пошли к вещам Кефирова, где была замечательная рукопись и… жена.

– А я теперь пишу не только стихи, но и прозу, – не без гордости заметил Кефиров. – А ты? Ты пишешь что-нибудь, а? Или ты – это, того? – Кефиров хихикнул и несколько раз громко икнул.

– Не, у меня – это! Я ведь здесь сейчас, – Монзиков остановился, положил правую руку на плечо тщедушного Кефирова, а левый указательный палец поднес к губам и прошипел. – Понимаешь, а? Во…

– А, понимаю! – пролепетал Кефиров. – А давно? – затем спросил Владимир Николаевич.

– Да. Теперь уже давно, – ответил с грустью Монзиков и даже чуть было не заплакал, но чудом сдержался.

– Пошли, друг! – Кефиров обнял Монзикова и оба поплелись к месту, где загорала жена Владимира Николаевича.

– Пошли, друг! – Монзиков шел медленно-медленно, поскольку выпил он гораздо больше, да и тело его почему-то чесалось и как-то странно побаливало. – Слушай, Кефирыч! Ха-Ха, ничего, что я тебя так, а? – Монзиков остановился и взасос поцеловал пьяного в хлам Кефирова. – Слушай, а ведь ты – молодец! Да…

– Я – молодец? – удивился Кефиров.

– Да, ты – молодец! Я тебя люблю! – Монзиков опять остановился и начал картинно целовать Кефирова.

– Васильевич! Я тебя тоже люблю и тоже уважаю! – сказал расчувствовавшийся Кефиров.

– А я тобой просто горжусь! Понимаешь мою мысль, а? – сказал Монзиков и громко-громко икнул.

До обеда ещё было далеко и отдыхающие, которые не поехали на всевозможные экскурсии, только-только начали загорать, поскольку с 10 утра была утренняя зарядка, затем всевозможные игры, а вот в полдень активность аниматоров и самих отдыхающих резко снижалась из-за сильнейшего солнцепека. В тени было около +45°С, а на солнце и того больше. По песку без обуви было не пройти, поскольку в нем, вместо углей, можно было смело запекать картошку.

Было странно видеть абсолютно пьяных русских уже с утра. То, что русские пьют, и пьют много – было всем известно, и притом давно. Но чтобы можно было нажраться с утра пораньше, да ещё в такое пекло? До этого ещё надо было догадаться!

Жена Кефирова спасалась от жары в маленькой бухточке, где вода уже была за +30°С, а к вечеру она должна была ещё нагреться градусов на 5-6. Кефиров усадил Монзикова напротив себя и стал ему читать вслух выдержки из своего нового шедевра.

Сказка о зверях из Доброго Леса…

Дул сильный ветер и была метель,

А за окном стояла стужа.

Бездарно я лежал и моя лень

Была моей частицей… Я был нужен

Своей семье и Родине прекрасной,

Где я живу и где мои друзья,

Где секс большой и безопасный,

Но у меня нет денег ни х..!

В.Н. Кефиров. Неопубликованное, раннее

Голос Кефирова вибрировал, язык заплетался. Монзиков силился удержать, сидя на деревянном лежаке в полускрюченном положении, шаткое равновесие, т. к. его клонило в сон всё сильнее и сильнее, но он мужественно делал вид, что внимательно слушает писателя-прозаика.

Медведь был безобразным, косолапым и грязным животным, однако добрее его не было никого во всем лесу. Но звери замечали только его внешность, на что Медведь жутко обижался, ловил их и жестоко избивал лапами. Поэтому звери его не любили, хотя он был очень добрым и веселым. Он любил задорные шутки. За эти шутки звери его скоро жутко возненавидели и всё время лупасили.

Да, трудно быть на свете добрым и веселым.

Волк был тоже безобразным и грязным. И еще он был очень злым и жестоким, но звери не испытывали к нему ненависти и не били, потому что Волк умер еще в раннем детстве, потому что Медведь родился раньше Волка.

Да, хорошо, когда Добро побеждает Зло.

Заяц тоже был злым и жестоким, и очень-очень грязным. И еще он был трусливым. Гадостей Заяц никому никогда не делал, потому что боялся, но его все равно сильно били.

Да, Зло всегда должно быть наказано.

И Дятел тоже был злым и жестоким. Он не бил зверей, потому что у него не было рук. Поэтому он вымещал свою злость на деревьях. Его не били, потому что не могли дотянуться. Однажды его придавило насмерть упавшее дерево. Поговаривали, что оно отомстило. После этого звери целый месяц боялись мочиться на деревья. Они мочились на Зайца. Заяц простудился и умер. Всем было ясно, что во всем был виноват Дятел, но его не тронули, поскольку не смогли выковырять из-под упавшего дерева.

Да, Зло иногда остается безнаказанным.

Крот был маленьким и слепым. Он не был злым. Он просто хорошо делал свое дело. Это он подъел дерево, которое упало на дятла. Об этом никто не узнал, и поэтому его не избили. Его вообще били редко, чаще пугали, но его было очень трудно испугать, потому что он был слепой и не видел, что его пугают. Когда не удавалось испугать Крота, звери очень огорчались. И били Медведя, потому что им было очень обидно. Однажды Медведь тоже захотел испугать Крота, но Крот не испугался, потому что Медведь его убил, нечаянно. Просто Медведь был очень неуклюжим, и звери его очень сильно избили, даже, несмотря на то, что Медведь сказал, что пошутил.

Плохо, когда твои шутки никто не понимает.

Лиса была очень хитрой. Она могла запросто обхитрить кого угодно. Когда ей это удавалось, то ее не били, но иногда ей не везло. И ее били. Били всем лесом. И она уже не могла кого-нибудь обхитрить, потому что очень трудно кого-нибудь обхитрить, когда тебя бьют. Однажды ее избили до смерти.

Да, жилда всегда на правду выйдет.

Кабан был большой, сильный и страшный. Его все очень боялись, и поэтому его били только всем лесом. Или просто кидали в него камнями. Кабан этого очень не любил. И однажды ночью он спрятал все камни в лесу. За это его очень сильно избили. Больше Кабан никогда не прятал камни.

Воистину говорят – время собирать камни и время их не трогать никогда.

Козел не был ни злым, ни добрым. Он был просто Козел. Он часто козлил, и его боялись бить. И он своим козловством всех достал. И тогда его избили до смерти, потому что иначе он бы умер от старости. Когда-нибудь… Когда Козел умер, Медведь сильно плакал, потому что он в тайне любил Козла.

Да, любовь зла, полюбишь и Козла.

Ежик был маленький и колючий. Он кололся. Он не был злым, он кололся по своей природе. Из-за этого его били только в живот. Ежик этого не любил и стал бриться наголо. И тогда его стали бить как всех.

Да, очень трудно быть не таким как все.

Скунс был почти таким, как Заяц, но только очень вонючим. Он плохо пахнул. Его били только в полиэтиленовом пакете. Тогда запах был не такой сильный. Однажды у Скунса был день рождения. Он пригласил всех зверей, потому что был жадным и любил подарки. И звери подарили ему новый полиэтиленовый пакет. И сильно избили до потери сознания. И Скунс задохнулся в пакете. Так его и похоронили. В пакете, в Очень Дальнем Лесу, потому что мертвый Скунс вонял еще сильнее. Потом пришли жители Очень Дальнего Леса и всех сильно избили. Им не понравился запах мертвого Скунса.

Да, с соседями надо жить в мире.

Хомяк был тоже очень жадным. И богатым. Если бы он делился своим богатством, то его бы били не так сильно, но он был очень жадным. За это его били сильно. И ему все равно приходилось делиться. И он горько плакал.

Да, богатые тоже плачут.

Лев был царь зверей. Он правил лесом. Царей бить не положено. Это закон, но звери давно забили на закон. Звери били и льва. Ни за что, потому, что так уж здесь повелось.

Мораль: А зори здесь тихие…

В лесу так же жила Обезьяна. Она была слабоумной и красножопой, поэтому её били часто, так как не любили разноцветных. Ей это очень не нравилось, но она об этом долго не задумывалась. Один раз, когда она была ещё маленькой, лиса обхитрила её и посадила на горячие угли, обезьяна сильно обожгла попу и не ходила, поэтому в школу. Из-за этого стала тупой и красножопой.

Да, трудно быть панком в лесу…

В лесу жил ещё Филин, он был очень мудрым, звери его уважали и ходили к нему советоваться, но обычно били после этого, так как филин был глух, и зверям не нравилось, что он всегда переспрашивал. Да, ему было сложно жить на одном дереве с дятлом. Поэтому он оглох от стука. Он-то и подсказал кроту подкопать дерево. Из-за своей глухоты он не услышал, как тоже дерево падало на него.

Не рой другому яму…

В лесу жила Лягушка. Она была противная, зелёная, её не любили, поэтому и били, но так как она была очень противной и скользкой, и также была вся в бородавках и экземах, никто не решался ударить её первой. Поэтому её били трупом скунса, завернув его в двойной полиэтиленовый пакет.

Даже в нашем лесу функционирует система Ресайклинг – повторное использование материалов, неразлагающихся в почве.

У лягушки была единственная подружка – её племянница Жаба. Жаба была очень толстой и вонючей. Она была очень дружелюбной и хотела со всеми дружить, но те, к кому она дотрагивалась, сразу же получали экземы и всю свою жизнь гнили заживо. Именно так стала лягушка такой зелёной и противной. Все звери избегали жабу, и она была единственной, кого в лесу не били. В неё только плевали, или мочились в пруд, где она жила.

Вот так всегда в лесу, звери смотрят только на внешность, а душа им неинтересна. На то они и звери…

Особенно проявил себя в оплёвывании жабы Верблюд. Он был очень большим и никому не нравился. В его лесу была война, и он иммигрировал в наш лес. Он был другим и поэтому не нравился.

Даже медведь делал очень злые шутки над ним. Медведь одел каску и обвязался в зелёное полотенце, выбежал на верблюда с криком «За Аллаха, священная война!» и избил его почти до смерти. Когда верблюд всё-таки зимой вылечился, он поклялся мстить всему зелёному. Он затоптал лягушку (части её до сих пор можно найти на его задних копытах), и заплевал жабу. Так как все звери этих зелёных не любили, верблюд очень понравился всем в лесу. Он даже получил прописку, но когда весной стали распускаться листья, верблюд стал валить деревья, за что его заклевал воробей.

Да, плохо, когда жопа у тебя такая же маленькая, как и мозги, а из-за горба (горбов) с тобой никто не хочет дружить.

Только Воробей любил и мстил за деревья, это он сказал дятлу быть под нужным деревом в нужное время. Воробей был добрым, но для деревьев он делал всё, хотя и погиб позже, подставив своё тело под зубья бензопилы дровосека.

Звери очень горевали и съели дровосека, так как воробей был патриот…

Вот так вот, живешь-живешь, а всё равно тебе будет кирдык, рано или поздно…

Еще в лесу жил Хакер Пупкин. Он с малых лет жил среди животных, поэтому его не били. Его кормили листочками и ягодками, а Пупкину это не нравилось и он бил зверей ночью, когда они спали. Ведь если бы он бил днем, то звери поняли бы, что он не Маугли. Но однажды, он избил жабу и сгнил. Звери всё-таки поняли, что он не Маугли, так как Маугли бессмертен. Поэтому они очень долго били труп Хакера.

Вот так и губят молодые таланты всякие там пидоры.

Также там жил Муравей. Он был очень зол на всех и очень мал. Поэтому часто кусал зверей, а они, не видя, кто их кусает, думали, что это призрак Пупкина. Тогда они принесли в жертву Льва, так как он был царь и должен был всё время платить за горе зверей. Но однажды и муравья поймали. Не зная, как бить такого маленького, звери женили его на жабе. Они и сейчас живут счастливо.

Не было бы счастья, да несчастье помогло!

Раньше, когда Лев был жив, в лесу выделялся Тигр. Он никого не боялся и мог избить любого, так как был хорошим другом Льва. Но после смерти льва, Тигр стал труслив и начал прятаться от зверей. Обычно он прятался в болоте, так как оно было зассано и, следовательно, звери туда не ходили. Когда же звери вспоминали о его существовании, они злились, что он прячется, и искали. Искали дружно, всем лесом, но не находили, т. к. тигр сидел тихо-тихо. Правда, однажды, когда его снова начали искать, Тигр не выдержал и завыл. Выл он потому, что увидел, как занимаются любовью муравей с жабой. Страшная картина. Тогда-то его и нашли, но никто не решался лезть в болото, чтобы его вытащить. Поэтому звери избили Верблюда и заставили лезть, хоть он и прописался, но все равно не свой. Звери сначала били Тигра по голове ногами, а потом натянули ему на морду пакет с мертвым скунсом и заставили дышать, но он выжил и стал прятаться еще лучше.

Да, надо было в детстве Тигру в прятки играть – тренироваться.

Самая добрая в лесу была Антилопа, но зверям не нравилось, что её охраняет Медведь, который полюбил её, после гибели Козла. А она не любила Медведя. Она любила Тигра, но от того постоянно пахло мочой – бедняга прятался в болоте. Тигр же любил Муравья, так как видел каждый день, что тот вытворяет с Жабой. Муравей же никого не любил. Поэтому Антилопа была одинока и, как могла, отбивалась от приставаний Медведя. Иногда она его била, но не сильно, так как была очень доброй. Только до потери сознания.

И проститутки, бывает, имеют проблемы и неприятности в жизни.

Недавно в наш лес прибыла Кенгуру. В её лесу начиналась война. Она услышала, что в этом лесу принимают беженцев и приехала. Сначала звери не поняли смысла ее сумки и потому её стали бить сначала ногами, а потом больно. Били конкретно и регулярно, с раннего утра и до позднего вечера, сначала ногами и только по голове, а затем больно-больно. Но потом, уловив фишку, бить перестали. Стали складывать в сумку мусор, и к вечеру она должна была его съесть. Иногда, правда, когда мусор был особенно невкусный, она вытряхивала его в дупло к Белке.

И на старуху бывает проруха.

Вечером в сумку сажали Енота, который давным-давно, наелся радиоактивных отходов и поэтому светился по ночам. Зверям это не нравилось, так как своим свечением он мешал спать. Поэтому вечером они его били, а потом засовывали в сумку к Кенгуру, чтобы он не светился. Утром вытаскивали, били и отпускали до вечера.

Как поешь, так и погадишь.

Белка ненавидела Кенгуру, но любила Дятла. Он сделал ей дупло – home, sweet home. Когда звери находили у Белки мусор, они её били. Звери не любили грязных. Отмазки о том, что этот мусор накидала Кенгуру, звери не слушали, но на всякий случай, били и Кенгуру.

От маленьких сучек всегда бывают только проблемы.

Позже звери обменялись с другим лесом: Тигра на Медведя Гризли. Он был чёрный. А звери не любили цветных. Поэтому Филин организовал партию против черных. Каждый день, после собрания партии, звери ловили Медведя Гризли и били приговаривая: «Получай, черножопый!». Потом партия стала бить и зайца, со словами: «Получай, косоглазый!» А заяц был ещё и грязнулей.

Да, плохо когда расизм.

Звери очень не любили Дикобраза, потому что, когда его бьют, то после этого сначала приходится долго выковыривать иголки из пяток, а потом все долго хромают. Но не менять же привычный порядок вещей! И тогда Лев назначил Мартышек дежурными по битью Дикобраза, чтобы они по очереди кидали в него камнями и шишками. Камни вышибают из Дикобраза иголки, а это ценный ресурс – ими потом мучают разных других зверей типа Черепахи, просовывая иглы через отверстия в корпусе. Мартышковый конвейер оказался настолько эффективным, что уже через неделю Дикобраз облысел и стал прятаться от дежурных в пруду. Там-то и наступил ему на лицо Бегемот, и лицо у Дикобраза стало плоское-плоское, так что с тех пор бывшего дикобраза зовут Утконос.

Отсюда правило: знание = сила.

Еще в пруду жил Крокодил. Он был как танк – большой, зеленый и плоский. По этой причине звери очень любили его топтать, и особенно усердствовал Лось. Но однажды он перепутал где у Крокодила какой конец, и стал топтать его по морде. Крокодил зевнул, и количество лосиных ног сократилось вдвое. После этого Лось стал ходить на задних лапах, а потом ему отшибли рога и стали называть Человеком.

Отсюда правило: семь раз отмерь, один раз отрежь.

Проблема с Крокодилом стояла по-прежнему остро, как зубы последнего. Тогда бить Крокодила добровольно вызвался Выхухоль – маленький, склизкий и вонючий зверек, обросший сизой шерстью. Выхухоль заходит Крокодилу в тыл, разбегается, прыгает в воду и подныривает под него. Никто не знает, что он там под водой вытворяет. Крокодил от этого начинает вопить писклявым контральто и с позором удирает из пруда.

Отсюда правило: все генитальное – просто.

Осенью у зверей начинается обострение политической активности, и тогда Кабан и Медведь ходят с лозунгами типа «Коала – порождение коки и кала», «Иностранный Бегемот сдышал российский кислород» и «Смерть Козлам трудового народа». Мелкие звери прячутся в болото, потому что знают, что иначе их быстро загегемонят. Конечно, их и в болоте загегемонят, но может быть не сразу.

Отсюда правило: утро вечера мудренее…

Бурый Медведь стал слишком стар и не мог уже раскроить одним ударом лапы череп краснозадой Обезьяне. Тогда Обезьяны решили проводить его на заслуженный отдых и стали бить. А Дятел выдолбил из трухлявого пня большой могильный крест с надписью «заслуженный отдых», и его поставили у входа в лес, чтобы чужие звери знали, какие в нашем лесу порядки. Обезьяны поделили между собой шкуру еще неубитого Медведя (ну, не всю, конечно, а кто, сколько смог отгрызть), и пообещали больше его не бить. За это он написал на самом большом куске шкуры последний царский Указ: «О назначении новым царем Полярного Медведя». Фигня, да? Да.

Отсюда правило: старикам одна у нас дорога.

Полярный Медведь получил Указ о своем назначении еще до того, как медвежья желчь с мочой на Указе перестала вонять. Несмотря на это, указ он сразу же сожрал, так как голодал последние два года и исхудал до полупрозрачности. Он провозгласил себя Верховным Главномедведствующим, и построил всех зверей на опушке. После команды «на 1-й 2-й рассчитайся!» каждый 2-й бил каждого 1-го и обратно, в результате чего в живых остался только каждый 3-й.

Отсюда правило: математика – царица всех наук.

Звери напомнили Полярному о болоте, и потом сильно об этом жалели. Болото было самым говняным местом в лесу и страшно воняло, когда туды кого-нибудь кидали (звери кидали друг друга постоянно и на любой почве, но в болото помимо живых зверей скидывались и не очень живые, что и вносило новую струю в уже имеющийся там аромат). Еще сильнее болото воняло, если из него кого-то тянули, особенно если тянули Бегемота. А тянуть было кого, так как в болоте вечно прятались некоторые звери: те, кого слишком часто били, и Злодеи. Злодеями называли тех, кто кинул кого-то из крутых. Злостными же Злодеями называли тех, кто говорил, что бить вообще никого не надо. Верховный Главномедведствующий привел зверей на окраину болота, и они стали бить болотных. Естественно болотные их избили, так как играли на своем поле. В конце концов (это когда драчующиеся поотрывали друг другу концы), по запаху уже нельзя было понять кто свой, а кто болотный… И тогда звери вернулись в лес во главе с Медведем, который из белого превратился окончательно в Бурого. Злодеям вышла амнистия, и Злостных Злодеев решено было смешать с дерьмом в следующий раз…

Отсюда правило: все там будем!

Пока Кефиров заплетающимся языком читал наиболее сильные фрагменты своего литературного шедевра, Монзиков всё-таки рухнул без сил сначала на лежак, а затем на песок. Кефиров ещё недолго силился издавать звуки, схожие с человеческой речью, но затем просто повторил движения и судьбу адвоката Монзикова.

Клавдия Ивановна, так звали супругу Кефирова, выйдя из моря и подойдя к своим вещам, увидела своего мертвецки пьяного супруга, валявшегося на песке рядом с каким-то уголовником, отчего ей сразу же сделалось дурно, и она упала в глубокий обморок.

Поднявшийся ветер разбросал по пляжу листки, на которых был запечатлён прозаический шедевр бывшего милиционера, по должности, и мента-прозаика, по сути.

Кто-то из отдыхающих собрал все листки и хотел, было, их положить в сумку Кефирова, но зачитался. Прочтя примерно полторы страницы, русский турист с неуважением к творчеству бросил пачку рядом с кефировской сумкой и громко-громко выругался матом.

Беда не приходит одна

А Вы знаете, почему евреи не любят арабов? Нет? А почему евреев не любит весь Мир? Тоже не знаете? А Вы, случайно, не еврей? Нет, да?! Тогда Вам должно быть стыдно за любое проявление национализма, даже бытового! Стыдитесь. Ведь и в Вашей крови есть национальные и расовые добавки…Стыдитесь и думайте, почему так, а не иначе?! Думайте, думайте, думайте…

Никакой прогулки на яхте или катере по Красному морю у питерцев не было. После того, как они все напились, им нужен был небольшой отдых. Требовалось как минимум день-два, чтобы ребята были готовы и морально, и физически отправиться на прогулку к коралловым островам.

Если кто-то думает, что созерцать коралловые острова шибко интересно, то он глубоко ошибается. Смотреть на кораллы гораздо интереснее на рынке или в магазине, где они специально обработаны и где их можно потрогать, понюхать, подержать в руках. Шторм или штиль для Красного моря явления настолько редкие, как редки, например, дождь в пустыне или снег зимой. Кстати, только русские туристы, впервые прилетевшие на отдых в Египет, берут с собой теплые вещи и зонты. Бред, полный бред, поскольку +20°С у арабов ассоциируется с холодом. В декабре, начале января в Египте действительно бывает очень холодно, особенно ночью, когда температура воздуха опускается до отметки в +8°С, а днем воздух прогревается не более, чем до +20°С. Но даже в таких условиях можно купаться и загорать. Вывозить из страны кораллы в каком-либо виде нельзя, но все, так или иначе, вывозят эту прелесть в память о посещении одной из самых гостеприимных африканских стран.

Морской район туристической Мекки Хургады изобилует коралловыми рифами и островами. Их не так много, как может показаться на первый взгляд, но они есть и притом есть везде. На коралловых рифах дайверы любуются не столько кораллами, сколько всякой живностью, изобилующей в прибрежной акватории в больших количествах. Одной только рыбы можно увидеть практически одномоментно несколько десятков видов. И чего там только нет?!

А тем временем в 8^00, сразу же после завтрака, двухпалубный катер, рассчитанный на 15 гостей, отчалил от пирса четырехзвездочного отеля Султан Бич с питерской братвой и Монзиковым на борту, которого пацаны решили взять с собой. Монзиков, в свою очередь, пригласил Кефирова с женой в расчете на то, что тот прочтёт всем что-нибудь из своего нового, ещё неопубликованного и тем самым хоть как-то займет компанию.

Катер шел на большой скорости, всё больше и больше удаляясь от берега. Море было спокойно, дул легкий ветерок, на небе не было даже намёка на хоть какое-нибудь облачко. Братва дружно шутила и громко смеялась. То и дело рождался новый тост, который был, как и предыдущие, контрольным, т. е. каждому надо было пить до дна. Пили абсолютно все, даже рулевой, управлявший катером.

Первыми отключились киллеры-нубийцы, которые были индифферентны к выпивке и для которых русская водка была такой экзотикой, что уже после первых четырех тостов они напрочь забыли о своей миссии.

Примерно через полтора часа катер на малом ходу причалил к пустынному берегу небольшого песчаного острова, расположенного километрах в 15 от материка. В длину он простирался метров на 700, а в ширину – метров на 300 – 400, не более того. К слову сказать, таких островов в Красном море не много, но кое-где они всё же встречаются. Жизни на них нет. Зато песок там такой чистый и такой мелкий, что любой турист, оказавшийся на острове, хочет, как можно дольше бегать и валяться на золотом песке, где изредка попадаются маленькие ракушки и камушки.

Сойдя на берег, девицы и братва решили нагишом покупаться и позагорать. Раздевшись догола, сильно шатаясь, они полезли в воду, которая моментально взбодрила и даже привела в чувства всю пьяную братию. А тем временем Монзиков лежал в обнимку с Кефировым на верхней палубе катера, где возле своего мертвецки пьяного супруга одиноко, но гордо восседала на маленьком стульчике госпожа Кефирова, сумевшая единственная сохранить трезвый ум и ясную память.

– Вован! А что, если мы посадим в лодку гуталинов и отправим их в море, а? – спросил Микола и игриво подмигнул Лерику, тискавшему одну из обнаженных девиц. – Как тебе, брат, такая идея, а?

– А что мы скажем на берегу? А? – Вовану идея явно пришлась по душе, но он пытался предугадать последствия такой интересной по своей новизне шутки.

– Так мы же их потом заберем… – сказал Микола, а затем добавил, – Или даже так… Ветер дует в сторону Хургады. Лодку итак притащит к берегу. А мы сможем посмотреть на этих черномазых, которые ни пить, ни балдеть не умеют! Обезьяны вонючие! Ха-ха-ха!

– Слушай, Микола! А на хрена нам эта байда, а? – спросил Лерик, лежавший на своей девице, жаждавшей продолжения прерванного полового акта.

– Так ведь прикольно же будет, а? – не унимался Микола.

– А может туда и этого х. плёта с его п…ой засунуть, а? – предложил Лерик, которому идея показалась весьма и весьма перспективной.

– Не, его трогать не надо, он же кореш нашего адвоката! – заметил Вован и первым громко рассмеялся.

После минутной ржачки воцарилась гробовая тишина. Солнце нещадно жалило своими африканскими лучами обнаженные тела питерской братвы. Песок так раскалился, что на нем можно было готовить пищу. За пятнадцать минут братва спустила на воду большую пятиметровую надувную лодку, что мирно покоилась на нижней палубе катера, и затем бугаи стали грузить в неё бесформенные тела пьяных нубийцев. А спустя полчаса лодка с шестью арабами скрылась из глаз. Жена Кефирова, с ужасом наблюдавшая за пьяной выходкой питерской братвы, была еле жива. От страха её ноги, руки и спина покрылись холодным потом, тело трясло мелкой дрожью.

Братва, вдоволь насмеявшаяся над своей талантливо реализованной выходкой, решила отметить «отход» нубийцев на «надувнушке» залпом из сигнальной ракетницы, которая должна была находиться где-то на катере. Однако быстрые поиски ракетницы закончились не её обнаружением, а тем, что на нижнюю палубу было выброшено 6 пистолетов ТТ, два револьвера Вессон и два автомата Калашникова.

– Ни хрена себе, арабы дают, а?! – только и смог выдавить из себя вмиг протрезвевший Вован.

– Мужики! А ведь эти пидоры нас заказали! Они, суки поганые, хотели нас грохнуть и выкинуть за борт. Твари черножопые! – гневно бушевал Серый.

– А интересно, и адвоката эти пидоры черномазые тогда бы завалили вместе с нами? А? – начал развивать мысль Лерик.

– И адвоката, и кореша его с соской… Всех бы грохнули и сказали бы, что, мол, так вот и так, бля на х… мол, так, мол, и так,… – пытался подытожить ранее сказанное Микола. – Что же с этими тварями нам делать, а? Грохнуть их что-ли?

– Так, значит, мужики, надо нам этих хитрожопых на бабки опустить! Надо посоветоваться с адвокатом. Он – мужик грамотный и он, как и мы, тоже чуть не откинулся из-за этих пидоров вонючих… – заметил Вован, – Давайте, пацаны, несите его сюда, надо с ним перетереть эту тему.

Недолго думая, братва скинула в воду с верхней палубы спящее тело адвоката, который плашмя плюхнулся спиной в прибрежную воду. Вслед за брызгами раздался протяжный стон, а затем трёхэтажный мат, которого даже братва, видавшая многое в своей блатной жизни, не слышала.

– Слушай, адвокат, ты уж нас извини, пожалуйста, но тебя сейчас чуть не убили, – виновато, с нескрываемым сожалением промямлил Лерик.

– Да я, бля, вижу, бля, как ты, бля, меня, бля, в воду, бля, с оттуда, бля,… – Монзиков был взбешен так, что кроме прицепившихся «бля» ему ничего в голову и не приходило. – Вы же, бля, уроды, бля, меня, бля, так, бля, что я, бля, мог бы, бля, и, бля… Ну, пиздюки, бля, вы даёте, бля?! Я же бля, мог бля,…

– Да ладно тебе пизд… понапрасну! Ну, мы же уже извинились перед тобой, а ты включил свой тормоз и гонишь на нас! Мы за базар всегда ответим, если что, а вот горбатого лепить нам не надо, – миролюбиво заметил Вован и попытался по-дружески обнять Монзикова, который корчился от нестерпимой боли. – Вот лучше зырь сюда. Видишь, что эти черномазые хотели с тобой сделать, а?

– А откуда у них столько стволов, а? – удивился Монзиков и сразу же забыл и о своей обиде на братков, и о боли в спине и затылке, и о том, как его беспардонно разбудили.

– Оттуда! – ответил Серый и смачно сплюнул на песок.

– А за что же они хотели меня, а? – недоумевал адвокат.

– Да ладно тебя! Они, суки черномазые, хотели и нас мочкануть! Пидоры вонючие! – медленно, с расстановкой сказал Вован.

– А что вы с ними сделали? Где они? Я что-то не могу догнать? – Монзиков был в смятении.

– А мы с ними ничего не сделали. Мы их отпустили, – сказал Вован и затрясся от гомерического смеха.

Минут пять, а может и больше, братва и голые девки дружно смеялись. Даже мадам Кефирова, внимательно следившая сверху за всем происходившим, мило улыбалась, забыв о своих недавних страхах и опасениях.

– Мы их погрузили в их лодку… – докончить Лерик не мог из-за разразившегося вновь не-то хохота, не-то неудержимого ржания.

– Мы взяли их лодку и… – Серый тоже не мог закончить фразу. Его, как и всех остальных, одолевал сильнейший приступ смеха.

– Александр Васильевич! – вдруг раздался женский голос с верхней палубы. Это Кефирова хотела, было, войти в разговор, но и она вдруг стала смеяться и махать руками в разные стороны, то и дела хватаясь за трясущийся от смеха живот.

Монзиков ничего не мог понять. Он тупо переводил взгляд с одного трясущегося от смеха тела на другое, но на ум ему ничего не приходило. Спина и затылок всё ещё побаливали и постоянное растирание и поглаживание ушибленных частей тела заметных результатов не приносило.

И вот когда силы у всех иссякли, а смех, как известно, энергию и силы забирает, давая взамен бодрость и молодость, братва стала приходить в себя.

– Посмотри сюда, видишь, сколько у них стволов было? – Серый показал адвокату на кучу оружия, найденного на катере при первом обыске.

– А это что – всё или есть ещё? – спросил Монзиков. – Надо посмотреть ещё, понимаете мою мысль, а?

– Точно, Вован! Надо пошарить как следует! Может там ещё чего есть, а? – сказал Лерик и уже было пошел к катеру, как Вован его остановил.

– Подожди! Пусть лярвы пошарят как следует, а мы побазарим. Надо прикинуть х… к носу, что будем дальше делать?! Да? – Вован был серьёзен и решителен. Идей у него ещё не было, но и спешить ему явно не хотелось.

– Верно! Эй, девки, а ну марш на катер! Делайте, что вам старший приказал, – властно крикнул Серый и схватив одну из голых див за задницу, подтолкнул её и её подружку в сторону катера.

Девки завизжали и бросились гурьбой на катер. Им хватило ума одеться и привести себя в порядок после любовных игр и той попойки, которая им предшествовала. Все были довольны и в целом ничто не омрачало расположения духа уже протрезвевшей компании, если бы не одно но: не было дальнейшего плана действий в отношении коварных египтян – управленцев отеля и нанятых ими убийц-нубийцев.

Дополнительные поиски никаких результатов не дали. Зато было обнаружено и установлено, что на катере практически отсутствовал запас воды и еды, необходимый для обещанного отдыха такой многочисленной компании, что ещё и ещё раз доказывало верность рассуждений питерской братвы.

– Надо вот что будет сделать… Это самое, значит, надо будет их катер продать и съехать с отеля куда-нибудь в другое место, например, в другой отель. Понимаете мою мысль, а? – интригующе произнес великие слова, ставшие затем программой действий братвы. – Я так думаю, что всем в отель возвращаться нельзя. Туда пойдут только женщины, вот. Догнали, а? – Монзиков обвел взглядом сначала всех бандюганов, а затем посмотрел на девок, которые внимательно слушали адвоката. Воцарилась тишина.

– Точно, батя. Тетки возьмут все наши шмотки, ксивы и слиняют к нам. Эти пидоры, я думаю, фишку не просекут. Да? – Лерик внимательно посмотрел Вовану в глаза, а затем бросил беглый взгляд на свою кралю, на которую он теперь возлагал большие надежды.

– Это-то понятно. Только не ясно, когда мы будем их мочить? – спросил Серый скорее у адвоката, нежели у Вована.

– А мочить вам никого и не надо. Понимаете мою мысль, а? – Монзиков присел на корточки и начал на песке рисовать кружочки и палочки. – Они сами в дерьмо вляпались. Если эти нубийцы выживут, то они будут на них такой зуб иметь, что кровушка-то прольется, как пить дать. Понимаешь мою мысль, а?

– Это точно! Верно базар фильтрует! – сказал Лерик и одобрительно посмотрел на адвоката.

– Так, ладно, а как мы катер-то толкнем, а? – спросил Вован у Монзикова.

– Этого я пока не знаю. Пока не знаю, но скоро узнаю. Мне надо немного подумать. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков встал и направился прочь от компании.

– Куда это он пошел, а? – спросил Лерик у Вована.

– Куда-куда, туда! – нервно ответил Вован.

– Срать, наверное, – предположил Серый. – Кстати, мне чего-то тоже захотелось. Пойду сварганю большую кучку, – и он быстро зашагал за Монзиковым, который, по-видимому, ещё не определился с местом.

– Так, ладно, когда эти засранцы вернутся, надо будет подумать, как нам на катере доплыть до берега. Я, например, этой байдой управлять не умею. Надо было хотя бы одного черномазого оставить, чтобы он нас обратно привез, – сказал с умным видом Вован.

– А чего там сложного? Пойду посмотрю, прикину х… к носу, – сказал Лерик и неспеша пошел в рулевую рубку.

– Слышь, Вован, сколько в баке бензина, а? – спросил Микола, молчавший до этого так, как будто воды набрал в рот.

– А я знаю? Я чего тебе, Дом Советов или Ленин, да? – раздраженно ответил Вован. – Ты лучше у адвоката спроси. Он умный. Сейчас просрется с Серым и всё тебе расскажет. Ха-ха-ха.

– А если не просрется? А? – еле сдерживаясь от смеха спросил Микола.

– Эй, парни! Тут такая хрень, что без 100 грамм и не разобраться! – крикнул с рубки Лерик.

– Иди сюда, только инструкцию с собой захвати! – и Вован громко засмеялся. Микола ему вторил протяжным басом. Девки на катере всего разговора не слышали, но дружно засмеялись, услышав мужицкий смех.

– Так, вот что я придумал, – сказал подошедший Монзиков, позади которого с важным видом вышагивал по песку Серый. – Надо будет катер толкнуть в Европе. Там цены выше. Понимаете мою мысль, а?

– Это ты когда срал придумал, а? – весело спросил Лерик, вернувшийся с катера, в руках которого были стаканы и непочатая литровая бутылка водки.

– Так, мужики, давайте жахнем, а то на трезвую голову ничего не приходит, – сказал Вован и первым взял граненый стакан.

– А где это твой кореш, а? Адвокат! Ну-ка давай его сюда, – сказал Серый и отдал свой стакан Монзикову. Не сговариваясь, он, Микола и Лерик поспешили на катер за Кефировым.

Когда троица поднялась наверх и взошла на палубу, то перед ними решительно встала супруга мирно спавшего Кефирова. Дамочка стояла с широко расставленными ногами и руками подпирала свои бока. Картина была столь карикатурна, что братва даже опешила, а уж потом пацаны хором засмеялись.

– Извиняйте, дамочка, нам надо пройтить! – с этими словами Микола вежливо отодвинул женщину, которая, тем не менее, пробкой отлетела к дальним поручням палубы. Женщина истошно, громко заверещала, однако это ей не помогло.

– Да Вы не волнуйтесь, дамочка, всё будет нормалёк. Я Вам обещаю, проверено, – попытался успокоить супругу Кефирова Лерик, который уже приноравливался взять мирно сопевшего и ничего не подозревавшего спавшего Кефирова.

– Вот так вот, – сказал Микола и с милой улыбочкой посмотрел на даму, готовую в любой момент потерять сознание.

За какие-то доли секунды бугаи подхватили под руки и ноги Кефирова и аккуратно, но сильно перекинули его через перила на воду, где глубина была уже метра полтора-два. Кефиров, как и Монзиков, в одежде плашмя плюхнулся в воду. Бедняга долго не мог ничего понять. С берега громко смеялись, сверху визжала жена, а Микола, Лерик и Серый давали ошалевшему мужику какие-то ценные советы по части того, что ему надо делать, чтобы добраться до берега и не потерять кроссовки, одна из которых слетела с ноги и теперь плавала позади Кефирова.

– А Вы пойдёте с нами сами или Вам помочь? – деликатно поинтересовался Микола у супруги Кефирова, после чего она упала без чувств прямо на живот, сильно ударившись лицом о палубу.

За считанные секунды образовалась здоровенная лужа крови. Клавдия Ивановна лежала в глубоком обмороке с разбитым в кровь лицом. Картина была прямо скажем не для слабонервных. На сиявшей ослепительной белизной палубе в самом центре росла и ширилась кровяная лужа. Очки не разбились, но съехали с переносицы на лоб. Надо было что-то делать.

– Ни хрена себе припарка?! Она нам так весь катер уделает. Его же будет потом не продать?! – Лерик взглянул на своих подельников, а затем добавил, – Может, её как и муженька искупаем, а? Заодно она и помоется, а то вон как бедняга испачкалась! А, пацаны?

– Правильно говоришь, только давай её подальше от берега кидать, где поглубже. Баба толстая, может о дно долбануться, – заботливо произнес Серый. – Во, шматок чувствительный?! Чуть что и сразу в отключку! Интересно, а как же её муж порет, а? – сказал Серый и заржал во всю глотку.

– Так, ладно, кончайте ржать! Давайте её за борт. Только аккуратнее, чтобы она себе дойки не отбила! – посоветовал Микола.

Женщина плашмя шмякнулась в воду, но при этом сознание к ней не вернулось. Брызги и волны обмыли окровавленное лицо супруги Кефирова, которая мирно лежала на спине и слегка покачивалась на воде. Очки с толстенными окулярами были задраны на Самый лоб. Шиньон несколько отделился от головы и плавал рядом словно водоросли. Никто, кроме Кефирова, и не знал, что дамочка не умела плавать. И только бедный супруг, пришедший в себя и правильно оценивший сложившуюся ситуацию, бросился с берега на помощь своей любимой. В тот момент, когда он добрался до ног, которые были ближе к берегу, супруга очухалась и пришла в себя. Она по-детски протянула мужу руки и обняла его за шею. Глубина была чуть больше подбородка и Кефиров стал тонуть. Жена не отпускала шеи своего спасителя, пытаясь с ним слиться воедино, отчего бедный Кефиров только больше и больше глотал солёной воды и уходил с головой на дно.

– Так, пацаны, айда за мной. Надо спасать этого жмурика, а то мы его потеряем навсегда, – сказал Серый и сиганул вниз прямо на семейную парочку. Следом прыгнули Лерик и Микола.

В считанные секунды абсолютно голые бандюганы вытащили на берег чету Кефировых. Клавдия Ивановна была в полуобморочном состоянии, а её супруга начало сильно рвать. Изо рта у него выходила морская вода вместе с блевотиной, которой, как ни странно, оказалось очень много. Кефирова всё ещё находилась на руках Серого, который держал полную женщину как куклу. Увидев вокруг себя множество мужских членов на фоне голых торсов, бедной женщине стало не по себе и глаза её закатились, тело обмякло, рука свесилась прямо на член спасателя. Ничего не видя без своих очков, она машинально стала что-то щупать, потом приоткрыла глаза и то ли случайно, то ли нет, схватила правой рукой с силой за член, после чего от такой неожиданности издала пронзительный вопль и потеряла сознание. Серый от такой неожиданности, а может и просто от боли вскрикнул и выпустил из своих объятий бесчувственное тело Клавдии Ивановны. Упав навзничь на раскаленный песок, дама тут же пришла в себя. Открыв глаза, она увидела над собой четыре здоровенных мужских члена, отчего тут же снова потеряла сознание.

– Эй, мужик! Чего это твоя краля всё время падает в обморок, а? – поинтересовался Лерик у Кефирова, которого выворачивало наизнанку и который ничего не слышал, а продолжал корчиться от боли и блевал, блевал и блевал.

– Ну-ка, дайте-ка мне водочку. Надо дамочке влить в рот грамм 100, чтобы она не чудила с нами. – Вован взял литровую бутылку водки и засунул горлышко глубоко в рот бедной женщине.

– Смотри-ка, очухалась, – ласково заметил Лерик. – Вован, давай ей ещё, не экономь.

Общими усилиями Клавдия Ивановна Кефирова выпила грамм 200 левизовской водки, если не больше. Мокрый шиньон слез в сторону, лысина сверкала на палящем солнце, очки куда-то подевались. Близорукие глазки то и дело стреляли по бандитским пенисам, а шаловливая ручка нет-нет да и касалась то одного, то другого члена. Алкоголь быстро дал о себе знать.

После Клавдии Ивановны братва разобралась с самим Кефировым. Схема была той же, с той лишь разницей, что Владимиру Николаевичу не пришлось силой вливать водку, её он пил самостоятельно, хоть и без удовольствия.

Было около 18 часов по местному времени, солнце клонилось к закату. Братва выработала следующий план действий. Сев в катер и сумев каким-то чудом без посторонней помощи отчалить от берега, компания двинулась на предельной скорости к берегу. Путь держали по солнцу и природной интуиции адвоката Монзикова. В результате от большой волны катера было перевёрнуто с десяток небольших рыбацких лодок, которые попались по пути и которые чудом не переехали. Братва пела блатные песни, а за штурвалом стоял адвокат Монзиков. На его обнажённом торсе хорошо просматривались свежевыколотые татуировки местных египетских мастеров. Чета Кефировых валялась на нижней палубе постоянно рискуя выпасть за борт, но то ли провидение, то ли просто чудо спасало то одного, то другого от морской пучины. Руки Владимира Николаевича нет-нет да и падали в воду, после чего он просыпался и отползал подальше от воды, затем опять засыпал и всё повторялось заново. Единственное, что было ему на руку, так это то, что катер несся на большой скорости и весь путь от острова до берега был пройден за 50 мин.

Женский десант высадился на причале пятизвёздочного отеля «Али Баба», расположенного в паре километров к югу от отеля «Султан Бич». Девицы и еле держащаяся на ногах супружеская пара Кефировых медленно продефилировали к шоссе, по которому туда-сюда сновали маленькие японские маршрутки. За 20 долларов двое египтян с нескрываемым удовольствием отвезли четырех девиц и Кефировых к отелю, подождали 30 минут, ровно столько, сколько потребовалось времени «прекрасной четверке» чтобы собрать свои и «мужицкие» вещи, и быстро вернулись к «Али Бабе», но уже без Кефировых, которые остались в своем родном отеле.

* * *

Тарек Аббас с Рамси Загданом с нетерпением ждали возвращения катера и радостной вести от своих нубийцев. Если до обеда они ещё могли находиться в самом отеле и делать вид, что работают, т. е. давали какие-то распоряжения служащим отеля, кричали на челядь, пили виски со льдом, то уже после 15^00 их терпению пришел конец и словно сговорившись друг с другом, они встретились на самом пирсе, откуда в последний путь они провожали питерскую братву.

Оба араба сильно нервничали, курили одну сигарету за другой. Двое официантов с маленького бара, расположенного в 50 метрах от моря, сбивались с ног, выполняя идиотские поручения Тарека и Рамси. То хозяева хотели виски, то пепельницу, то спички, то лёд в виски, то виски безо льда и т. д. и т. п.

– Слушай, Тарек, ну что ты нервничаешь, а? – спрашивал Рамси своего товарища, истерично грызшего ногти на обеих руках.

– Я не нервничаю. Чего мне нервничать? Ведь это же была твоя идея, клянусь Аллахом, убить бедных русских? – Тарек сказал и тут же пожалел о том, что попытался перевалить всю вину на своего компаньона.

– Э, ты в своем уме? Это что, ослиная душа, мои ребята или это твои русские друзья? А? – Рамси был физически крепче и говорил с такой сильной мимикой и жестикуляцией, что мог бы вполне выступать на сцене какого-нибудь цирка Шапито с пантомимой.

– Какие они мне друзья? Ты что? Ты же сам видел, что они сделали с бассейном? – Тарек пытался выкрутиться из создавшейся неприятной ситуации.

– Клянусь всемогущим Аллахом, если русские вернутся, то я их сам своими руками задушу!

Ты видел смету, которую я подписал на ремонт только одного бассейна? – Рамси кипел от ярости, одолевшей его за несколько секунд.

– Кстати, о смете. Это что за позиции такие ты придумал, что надо заново выводить профиль оснастки бассейна? Плитка старая отлетела, новую кладут на старое место и все дела. А с твоей сметой получается, что это не ремонт, а строительство нового бассейна?! Так что ли получается? – Тарек внимательно посмотрел на Рамси.

– А на какие шиши, я тебя спрашиваю, мы наняли убийц? А? – Рамси подошел вплотную к Тареку и уже был готов толкнуть его в грудь, но что-то вдруг сдержало здоровяка от этого шага. – Так ты теперь будешь меня контролировать, да?

– Да, буду, потому что это – моя работа – всех контролировать и за всем следить. Понял, да? – Тарек достал махнул правой рукой и таким образом подозвал к себе официанта, стоявшего на почтительном расстоянии от своих хозяев и внимательно следившего за тем, когда его позовут. – Так, Нублус, принеси мне и мистеру Рамси виски со льдом. Быстро. Понял? Да, и мне принеси ещё сигару.

– Интересно получается, теперь за отелем следишь только ты, да? И деньги тратишь только ты, да? – Рамси начал новую атаку на компаньона.

– Какие деньги? А? – Тарек с удивлением посмотрел на здоровяка Рамси.

– А такие, какие ты постоянно спускаешь на рулетке в казино, когда летаешь в Европу. Забыл, да? – Рамси хотел было ещё что-то добавить, но его грубо перебил Тарек.

– Зато я не трахаю постоялец отеля и не имею проблем ни с врачами, ни с полицией… – Тарек тоже не успел договорить, поскольку Рамси его грубо перебил.

– А это, между прочим, не твоё дело: кого я трахаю и сколько раз. Понял? – Рамси был взбешен.

Нет смысла пересказывать всю ругань двух высокообразованных, жадных и хитрых арабов, которая длилась до самого вечера. Достаточно отметить, что драки между ними, почему-то, так и не случилось, а та грязь, которую они друг другу вылили в лицо, осталась исключительно на их совести.

* * *

Нубийцы очухались часа через 4 после погрузки их в надувную лодку. Они минут 15, а может даже и больше, приходили в себя. Дорогой читатель, представь себя на месте этих бедолаг. Переполненная резиновая лодка, которая на грани затопления из-за того, что её грузоподъемность не рассчитана была на 6 взрослых человек. Берега не было видно, сильно палило солнце. В лодке не было ни мотора, ни вёсел, ни черпака. Лодка слегка покачивалась на маленьких волнах и стремительно неслась по ветру в неведомую даль. Очень хотелось пить после этой долбанной водки, а воды не было. Нубийцы полулежали-полусидели в скрюченных позах. Конечности каждого сильно затекли, одежда была мокрой. Двое слабонервных после того, как солнце стало садиться за горизонт, начали по-детски плакать. Ветер сначала стих, а затем задул в обратном направлении. Никто из нубийцев не знал грамоты и уж конечно не был знаком ни с астрономией, ни с мореплаванием. Зато каждый из арабов прекрасно понимал, что если их в течение трех-четырех суток не подберут, то их ожидает медленная мучительная смерть. Было очень и очень обидно помирать из-за каких-то уродов в самом рассвете сил.

Звездное небо молчало. Ярко светила луна. Было отчетливо видно, как несколько маленьких светящихся точек двигались по ночному небосклону. Это были спутники, возможно даже российские. Арабы находились в полной прострации. Они прекрасно понимали, что без опознавательных знаков ночью их может раздавить большое судно. Если кто-нибудь вдруг уснет, то во сне может случиться непоправимое. Например, кто-нибудь может выпасть за борт. Лодка может перевернуться из-за начавшейся внезапно паники. Лодка может просто-напросто черпануть воды, и т. д. и т. п. Нубийцы уже не могли ни кричать, ни разговаривать, ни что-нибудь делать вообще. Сил ни у кого не было. Постепенно начала приходить в голову мысль о неизбежной каре Аллаха за убийство незнакомых им людей. Правда, убить кого-либо из русских они не успели, но на остров то они всё-таки высадились. Интересно, а что же такое сделали эти русские, что сам г-н Аббас просил убить каждого их них? Более того, за голову любого платили большие деньги.

Когда компания только отправлялась на верную гибель, то нубийцы хотели девиц пустить в расход только в последнюю очередь, предварительно занявшись с ними любовью. Все девки были не просто симпатичными, а очень и очень сексуальными. С русскими профессионалками, да ещё и с блондинками, никто из нубийцев никогда не спаривался. Однако сначала водка, а затем потеря сознания напрочь перечеркнули все коварные планы киллеров.

Арабские семьи, как правило, многодетны. Смертность достаточно высока и к убийству в обществе в мусульманском мире относятся несколько спокойнее, хотя сами наказания здесь более суровые.

В Египте постоянно гибнут туристы, постоянно где-то что-то взрывается и грохочет. Войны нет, но и спокойствия в гражданском обществе тоже нет, как не было его и двадцать, и тридцать лет тому назад. Арабо-Израильский конфликт до сих пор не разрешен, как и не разрешены Арабо-Американский или Христианско-Мусульманский конфликты. Казалось бы, чего не хватает людям на Земле? Воды, земли? Всегда вспоминается старая притча о том, как двое друзей женились на самых красивых девушках, которые в конечном итоге сделали своих мужей рогоносцами.

Когда вышли в свет первые три части романа века «Дела адвоката Монзикова», то многие читатели гневно осуждали меня за лирические отступления и демагогические рассуждения о том, что и так всем известно и понятно. Именно поэтому я решил сократить до минимума всё то, что не связано напрямую с адвокатом Монзиковым Александром Васильевичем.

* * *

Было около 8^00, когда питерская братва, заночевавшая на катере, проснулась с осознанием того, что надо было действовать, действовать и действовать. Вован – самый главный и авторитетный пацан – своего мнения по программе дальнейших действий не высказывал. Несмотря на свои 25 лет, он был наиболее рассудительным и сдержанным. Девицы привезли все шмотки, документы и вещи ещё прошлой ночью. Супружеская чета Кефировых с братвой не осталась, а сбежала обратно в отель. Доводы Владимира Николаевича о том, что их, т. е. Кефировых никто из египтян не признает и уж тем более не будет искать, были столь убедительны, что братва великодушно разрешила им вернуться в отель, но с одним условием – никому ничего не рассказывать, даже если будут пытать.

Адвокат Монзиков чувствовал себя из всей компании лучше всех. Он единственный ничего не терял от истории с египтянами. Александр Васильевич никого не обижал, ни с кем не ссорился. Документов у него теперь как не было, так и нет, как добираться домой он пока тоже не знал. Нет, конечно, какие-то мысли на этот счет у него имелись, но это было так неопределенно и так примитивно, что можно было об этом и не вспоминать. Его спина и грудь после татуировки почти прошли и тело, можно сказать, практически не болело. Все синяки сошли, а общество питерской братвы и проституток ему скорее нравилось, чем нет.

Братва после ночных посиделок решила катер не продавать, а отправиться на нем в кругосветку или хотя бы вокруг Африки. Денег у питерцев было навалом, катером они уже научились управлять, провизию можно было купить где угодно. Самый главный аргумент в пользу такого плана был тот, что в случае успеха всем будет что вспомнить и рассказать. Да и девчонки на катере будут не просто передком работать, а станут готовить, стирать и убирать. Можно было, конечно, нанять капитана, но об этом как-то никто не подумал.

И вот, без технико-экономического обоснования, без морских карт, без запасов продуктов и топлива кампания отправилась в дальнее плавание, держа курс на юг, следуя на глиссаже вдоль береговой линии.

Сафари

На большой скорости катер подходил к небольшому портовому египетскому городу Рас-Гарибу. Городок этот примечателен тем, что как и Эт-Тур, расположенный на другой стороне Красного моря, на Синайском полуострове с небольшим по диагонали смещением, является самым последним населенным пунктом узкой части Красного моря. Эта узкая часть моря с прибрежной территорией и даёт 90 процентов всех туристических денег, поскольку там никогда не бывает сильных штормов и, следовательно, для купальщиков созданы наиблагоприятнейшие условия.

На пустынном берегу стали появляться сначала маленькие дома, а затем и такие, которые чем-то даже смахивали на дома в Александрии. Дома хоть и были натыканы повсюду, однако у всех у них не было ни столичного размаха, ни той архитектурной линии, присущей только городам-миллионерам. Строительство новых домов велось «пердячим» способом. Сами арабы, как известно, ленивы, как ленивы, например, гаишники. Простой пример: есть работа, но она всё время куда-то убегает. Если кто-либо когда-нибудь наблюдал за бригадой таджиков, роющих траншею на даче «нового русского» или выполняющих какие-нибудь другие несложные работы, не требующие больших познаний и трудовых навыков, то наверняка замечали, что вид у рабочих всегда усталый, несчастный. Вроде бы они и трудятся, но результата практически не видно. Арабы – это ленивые таджики. Строители ходят медленно, всё время норовят сесть в тень. Над ними всегда должен быть надсмотрщик, который если тоже араб, то его бдительности и требовательности хватает на 2-3 часа, не более того. Вот что арабы умеют делать не хуже евреев, так это торговать. Но сейчас, друзья, не об этом.

Катер причалил к берегу и братва гурьбой высыпала на примитивную пристань. Не прошло и минуты, как собралась толпа человек 50, молодежь и подростки. Каждый из арабов что-то протягивал незваным гостям, навязывая им свои поделки, товары, от которых не было ни малейшего прока. К Монзикову никто не подходил, зато его колоритную фигуру внимательно разглядывали. Узнав, что все из России, арабы с ещё большими усилиями стали «впаривать» свой товар братве и проституткам, которые медленно приходили в себя после морских приключений.

Через 30 минут вся кампания поселилась в небольшом домике, а ещё спустя 30 минут русские начали трапезу.

Утром следующего дня к Вовану обратился молодой араб, прекрасно говоривший по-русски.

– Если мистер желает оттянуться, то моя фирма может организовать для Вас и Ваших друзей недорогой, но очень хороший отдых, например, сафари, – араб был в светлых брюках и ярко-голубой футболке.

– Сафари, говоришь? – Вован внимательно посмотрел на араба, а затем позвал Александра Васильевича. – Слышь, адвокат!? Поедешь с нами на сафари? На джипах…

– Нет, мистер, не на джипах, а на квадроциклах, – уточнил молодой человек.

– А телки с нами поедут? – спросил подошедший Микола.

– Конечно, поедут! – уверенно ответил Вован. – Заодно и трахнем их в пустыне, ха-ха-ха! – Вован и Микола разразились гомерическим смехом, на который прибежали все остальные.

Уже через два часа Монзиков летел по пустыне на скорости в 40 км/час на японском квадроцикле. Впереди быстро ехали девушки, которые пытались не отставать от мужчин. Три араба – один за рулем, он же проводник, с ним сзади сидел другой – видеооператор, а третий араб ехал то справа, то слева от колонны, то и дело крича на мужиков, которые всё время обгоняли друг друга и которые не хотели «плестись» караваном. Вокруг была пустыня. Перед выездом каждому повязали на голову арабский платок и надели солнцезащитные очки. После 50 минут бессмысленной езды по пустыне к мифической деревне бедуинов у Монзикова стали затекать сначала пальцы, а затем и сами руки. Давить на ручку газа становилось всё труднее и труднее. Внимание становилось рассеянным, очень хотелось пить. Африканское солнце шпарило с такой силой, что от раскаленного песка вверх поднимался горячий воздух, искажавший вид, словно кривое зеркало комнаты смеха. Впереди виднелись горы, до которых надо было добраться во чтобы то ни стало. Монзиков тупо смотрел вперед рассеянным взглядом и автоматически давил на рычажок газа. Его платок давным-давно оказался на шее, а очки слетели на песок, но ничего этого Александр Васильевич не замечал. Он ехал и ехал вперед, навстречу своей судьбе, даже и не подозревая о том, что его ждут большие приключения.

Было 12 часов дня когда Монзиков заметил отсутствие вокруг себя чего и кого-либо. Его квадроцикл ехал в сторону гор в гордом одиночестве. Непонятно как, но Монзиков безнадежно отстал от группы и потерялся в пустыне. Когда он остановился, то заметил, что вокруг не было никаких признаков жизни и следов. Дул ветер, шпарило солнце, мучила жажда, а на душе было спокойно и радостно. Из-за навалившейся усталости Александр Васильевич даже не переживал, что остался один в пустыне наедине с квадроциклом, в котором непонятно сколько ещё было бензина. Куда ехать? В горы? Или, быть может, обратно? Этого адвокат не знал.

Александр Васильевич сел на песок в тень от своего стального коня и начал грызть ногти. Вот теперь он понял, что деваться ему некуда. Скорее всего он умрет от жажды… Или нет, от укуса какой-нибудь твари, которая наверняка только и ждет своего момента. Не спать! Бороться и бороться! Не должно быть ни капли страха…

Ужас! Что же теперь делать, а? Кричать? Плакать? Или попытаться вырыть себе могилу, чтобы дикие звери не обглодали тело? Какие звери? Какие-какие? Разные, вот какие, и голодные.

Солнце стало клониться к закату, когда Монзиков вышел из оцепенения и начал лихорадочно соображать. Ему вдруг показалось, что самое главное для него – это дождаться утра следующего дня, когда по солнцу он попытается найти обратную дорогу. Когда солнце скрылось за горами, то нестерпимая жара в одночасье превратилась в самый обыкновенный холод. И чем темнее становилось в пустыне, тем холоднее было на ещё горячем песке. Часов у Монзикова не было, как не было ни еды, ни питья, ни какого-нибудь четкого плана на спасение. Боясь змей и тарантулов вместе со скорпионами, Монзиков решил заночевать сидя на квадроцикле. Холодный бензобак и жесткое двухместное сиденье отнюдь не располагали ко сну, а напротив, взбадривали полусонного, озябшего и сильно измотанного адвоката.

Пирамиды

Когда человек испытывает голод, то первое о чём он мечтает – это что-нибудь съесть. Когда дееспособный мужчина хочет заниматься сексом, то он мечтает о любой женщине, пусть даже страшненькой… Когда человек хочет выразить свои чувства, то он поет, играет, танцует, рисует,… А что выражали своими пирамидами фараоны? Не знаете? И не узнаете из этой главы, хотя она и называется «Пирамиды».

Мысли вслух или гениальные догадки З. Исламбекова.

– Эй, мужик! – окликнул араб, сидевший на верблюде, лежавшего на песке Монзикова. – Он, наверное, умер?! Ну-ка пни его ногой, – сказал араб своему приятелю, слезшему с верблюда и внимательно разглядывавшего адвоката.

– Нет, вроде бы ещё живой, – сказал худющий араб маленького роста.

– Эй, мужик! – ещё громче крикнул араб, всё ещё сидевший на верблюде, который что-то яростно жевал.

Монзиков открыл глаза и увидел вблизи от себя морду любопытного верблюда, который хотел обнюхать сонного адвоката. Туго соображая, Монзиков покрутил головой по сторонам и заметил троих арабов и с дюжину навьюченных верблюдов, стоявших неподалеку от него.

– Мужики, а вы – кто? – спросил спросонья адвокат.

– Эй, Ахмед, что он там бормочет, а? – спросил у своего приятеля араб, важно восседавший на верблюде.

– Это, наверное, немец или француз? – ответил Ахмед.

– А, может быть, он – еврей? А? – с сомнением заметил первый.

– Маса, я думаю, что это либо еврей, либо француз… Смотри, какой он тупой! – Ахмед слегка пнул ногой Монзикова, который даже никак не отреагировал на такое проявление внимания к своей скромной персоне.

– Мужики, а вы – кто? – наконец-то выдавил из себя Монзиков и с ужасом заметил, что горло его пересохло, губы потрескались и он не может говорить.

– Не, наверное, он – не еврей. Смотри, он, наверное, отстал от своих. Евреи – они никогда не отстают. Они по пустыням шляются вперед-назад, сволочи такие… – злобно процедил сквозь зубы Маса.

– Балан, слезай с верблюда и посмотри на этого немца. Если у него есть деньги, то надо их взять, – приказал Ахмед.

Монзиков решил встать. Когда он выпрямился, то оказалось, что как минимум на голову он выше ростом и Ахмеда, и Балана. И эти шибздики ещё надеялись обыскать и отнять деньги у адвоката Монзикова? Просто смешно! ХА-ХА-ХА! Смешно, да и только.

Монзиков подошел к Масе и дружелюбно протянул тому правую руку. Однако араб решил, что немец хочет его ударить и тогда он решил откинуться в сторону. Однако араб несколько не рассчитал и с грохотом шлёпнулся на песок. Двое остальных почему-то решили, что немец ударил их предводителя. Тогда они мигом, не сговариваясь, налетели на Монзикова и стали его дубасить маленькими кулачками. Адвокат был бессилен сопротивляться и уже через минуту ноги его подкосились, тело обмякло и Александр Васильевич распластался на песке.

Обыск ничего не дал. При адвокате не было ни денег, ни документов. Он был абсолютно пуст.

– Надо его бросить, а его квадроцикл забрать, предложил Балан.

– А если он – денежный? Мы же можем его продать! – предположил Маса. – Давайте, сажайте его на верблюда, а мотоцикл возьмём на буксир.

– Тяжелый, гад, этот немец, возмутился Ахмед, с трудом поднявший обмякшее тело адвоката.

– Тяжелый – не тяжелый, а может быть он – денежный, продолжал вслух рассуждать Маса.

Примерно через четыре часа неспешного хода по пустыне Монзиков снова пришел в сознание и открыл глаза. Теперь руки и ноги его висели как плети, а живот лежал на верблюде между двумя горбами. Сил было мало и Монзиков лишь попытался что-то сказать, но горло его окончательно пересохло и язык теперь даже не ворочался. Раздался тихий стон.

– Маса, смотри, фриц проснулся, – сказал Балан.

– Давай-ка с ним поговорим, – предложил Маса и остановил свой навьюченный караван.

– Вот, гад, толстый какой, а?! – заворчал Ахмед – самый здоровый из арабской троицы. – Его надо краном поднимать, ишак толстопузый. Жопу отрастил, пиво сосет с утра до ночи,…

– Да не ворчи ты так. Лучше скинь его с верблюда, – деловито заметил Балан.

– Как тебя зовут? – спросил у Монзикова Маса.

– Пить! Дайте попить, – прошептал адвокат.

– Пит? Тебя зовут Пит? – переспросил у Монзикова Маса.

– Пить! Пить! Пить… – прошептал снова Александр Васильевич.

– Пит, откуда ты? – подключился к разговору Ахмед.

– Воды мне, дайте воды, – жалобно стонал адвокат.

– Точно немец. Надо ему дать попить, а то мы его можем не довезти, – Маса показал пальцем в сторону верблюда, который вез большой бурдюк с водой.

Вода в пустыне на вес золота. Её обычно берут с небольшим запасом на тот случай, если караван выбьется из временного графика пути. А путь у бедуинов лежал прямо в Каир.

Когда Монзикову протянули двухсотграммовый стакан с водой, то Александр Васильевич его выпил одним залпом. Второй и третий стаканы он опустошал с той же скоростью и также жадно, как и самый первый. После пятого стакана, почувствовав заметное облегчение и прилив сил, Монзиков попытался встать на ноги, но ноги его не слушались. Тело болело, а конечности сильно занемели. Солнце было в зените и шпарило с такой силой, что можно было готовить яичницу прямо на песке. Минут пятнадцать ушло на то, чтобы адвоката подготовить к пути. Ему перевязали платок, протерли влажной тряпкой промежность, смазали какой-то вонючей фигней открытые части тела, в том числе и лицо, помогли взобраться на верблюда. Никто не понимал Александра Васильевича, и он не понимал арабов. Зато бедуины знали точно, чего они хотят и что им было нужно от родственников этого странного фрица. А Монзикову, по большому счету, было всё равно, лишь бы выбраться из пустыни, куда он и ехать-то не хотел, да и всё так обрыдло, что хотелось просто домой, к жене, к дочке, в Россию.

Нет смысла описывать все тяготы многодневного перехода Монзикова по аравийской пустыне, поскольку тогда никто из читателей не полетит ни в Египет, ни в Ливию или Тунис из страха оказаться в подобной ситуации. Достаточно лишь знать, что солнце в Африке – это не солнце Крыма или Кавказа. Оно жалит своими лучами сильнее настолько, насколько вообще может работать женская или детская фантазия. Простой пример, за 15 минут пребывания на солнце можно так обгореть, что солнечные ожоги будут сравнимы с ожогами от пожара. И это – не сказка.

Примерно на четвертый день пути путники подошли к достаточно большому городу – Бени-Суэйфу. На Монзикова он почти не произвел никакого впечатления, поскольку бедный адвокат настолько устал, что его взоры не замечали ни арабской архитектуры, ни замечательного ландшафта вдоль самой длинной в мире реки Нил, ни гигантских размеров автомобильного моста, по которому путники перебрались на левый берег Нила.

Что интересно, вода в Ниле была очень мутной и трудно было себе представить, что ее не только можно, но и нужно пить. Большая часть жителей одной из крупнейших африканских стран живет на берегах Нила. Нил даёт жизнь не только Египтянам, но и суданцам, кенийцам, жителям Уганды и многим другим, живущим на самом жарком континенте мира.

Монзиков настолько загорел и настолько был пришиблен всеми перипетиями своей превратной судьбы, что не обращал внимание даже на то, как с ним обращались три его спасителя-араба, которые не очень-то и церемонились с представителем великой Германии.

В Бени-Суэйфе привала или остановки не было. Зато в соседнем от него городе, расположенном в пяти километрах на северо-запад и в 25 км от Нила, бедуины провели чуть больше суток. Монзиков не сильно понимал смысла всего происходившего с ним и вокруг него. Ему хотелось только одного – поскорее вернуться в Россию, на Родину, в семью. Все его отрывочные и беспорядочные мысли были устремлены в семью, о которой он теперь вспоминал ежечасно.

Монзиков не знал ни куда его ведут, ни что с ним будет потом. Он не понимал арабов, а те не понимали его. Смутные догадки терзали израненную душу и нестойкую психику, по которой за какой-то месяц было нанесено столько ударов. Судьба Монзикова не баловала, но и не давала ему пропасть, уйти в небытиё. Что за жизнь? Кому это всё надо было? За что? Почему? Почему ему, а не кому-нибудь другому? На эти и множество подобных других вопросов ответа не было. Приходилось просто терпеть и надеяться, мучаться и страдать, и идти по воле судьбы навстречу новым испытаниям и новым приключениям.

Был 11-ый день долгого пути, когда на горизонте показались пирамиды.

– Ох, ни х… себе! – восхищенно воскликнул Монзиков при виде одного из семи чудес света.

– Смотри-ка, фриц любуется пирамидами, – с сарказмом заметил Моса.

– Это что? Пирамиды? Ебёна мать,… Ни х… себе, красотища какая! – Монзиков стал пришпоривать верблюда, чтобы тот прибавил хода.

Однако верблюд как шел в колонне, так и продолжал неспешно идти в связке с другими верблюдами. Монзиков всё сильнее и сильнее молотил своими грязными пятками по бокам бедного животного, отчего тот вдруг стал неистово кричать. После первых же криков сзади шедший верблюд прямо подскочил к Монзикову и больно укусил того за правое плечо. Из-за того, что на «кусаке» сидел Басан, который не церемонясь врезал верблюду по морде своим маленьким, но очень умелым и сильным кулачком, укус получился скорее губами, нежели зубами. По крайней мере, крови на плече после укуса не было, но плечо быстро набухло и спустя месяц ещё болело и ныло.

Верблюды кусаются крайне редко. Гораздо чаще они плюются. Но если взять статистику всех плевков и всех укусов, то получится такая безрадостная картина: на 10000 туристов, контактировавших с верблюдом, приходится один плевок. При этом лишь только каждый 10-ый плевок попадает в цель, т. е. в туриста. А вот кусает верблюд каждого 100000-ого туриста. В основном это случаи выражения тупой женской ласки, когда какая-нибудь размалеванная курица хочет поцеловать напомаженными губками верблюда. Хотите, верьте, хотите, нет, но такие идиотки встречаются достаточно часто в любой без исключения стране мира. Странно лишь то, что тщетные призывы погонщиков и наездников верблюдов абсолютно не действуют на любопытных донельзя туристов и туристочек.

Трое бедуинов были шокированы мерзкой выходкой верблюда-агрессора, который, не вступись Басан за Монзикова, мог сильно покалечить их денежного немца. Весь оставшийся путь до Каира, а это было почти двое суток, Монзиков всё время стенал и что-то невнятное бормотал себе под нос, то и дело почёсывая покусанное плечо.

К столице Египта процессия подошла со стороны Эль-Гизы.

Монзиков видел, как туристические автобусы один за другим подъезжали к пирамиде Хеопса – самой ближней со стороны Каира и затем отъезжали куда-то вниз, в сторону старого города. Туристы лазали по камням, торговались с местными продавцами, пытавшимися всучить свои поделки, фотографировались. Было очевидно, что если Монзиков не попытается сбежать сейчас, то уже потом ему такой возможности может и не представиться. Надо было срочно делать ноги! И Монзиков вдруг с небывалой резвостью спрыгнул как бывалый каскадер на дорогу и бегом направился к фигуре Сфинкса, где было большое скопление туристов. Набегу он скинул с себя платок и за считанные секунды слился с туристами. Все трое арабов какие-то секунды просто наблюдали за бегством своего немца, а затем, словно сговорившись, бросились догонять своего беглеца. Верблюды стояли спокойно, убежать они никуда не могли.

Монзикову повезло, он со всего маху попал в большую группу русских туристов, как впоследствии выяснилось, прибывших из далекого Иркутска. Туристы были полураздеты и все были с недельным африканским загаром. Монзиков решил, что свои его не сдадут и лучше ему держаться русских, чем любых других, которых он не понимал и которые были заняты только собой.

После тщетных часовых поисков беглеца арабы с большой тоской уныло поплелись к своему каравану.

Каким-то непонятным образом примерно через полчаса у Монзикова появились джинсы, рубашка и стильная, ярко красного цвета бейсболка. Александр Васильевич за два часа скитания по пирамидам сумел познакомиться с двумя сорокалетними мужиками, прилетевшими на отдых из прекрасного г. Иркутска. Один из них – Сергей – был таксистом, работавшим всю жизнь во втором таксопарке, а другой – Никита – был местным шоуменом.

– Санёк, тебе надо ехать с нами. Мы тебя в обиду не дадим, – сказал Монзикову Сергей и по-доброму похлопал по правому плечу.

От боли Монзиков чуть не потерял сознание. Он начал стенать и корчить гримасы на лице. Верблюжий след давал о себе знать.

– Это меня, бля…, укусил, сука бля…, верблядь ёбан…, – Монзиков пытался хоть что-то объяснить своим новым знакомым, но ничего путного ему на ум не приходило. Плечо ужасно болело, а нестерпимая боль отдавала в голову. По всей видимости, Монзиков был сильно простужен и у него была высокая температура.

– Так, друг, пошли-ка вон к той фигне[40]. Курнёшь пару раз и всё у тебя наладится. Да? – сказал Никита и весело подмигнул Сергею.

Все трое подошли к старому арабу, дававшему туристам за деньги попробовать кальян. Несколько затяжек, сделанные Монзиковым, сразу же отвлекли его от больного плеча, а ещё через две-три минуты Александр Васильевич начал «плыть». Он попал в прострацию и потерял связь с реальным миром. Взгляд у него сделался таким, какой бывает у начинающих наркоманов. Монзиков ещё что-то отвечал, что-то говорил Никите и Сергею, но это были простые, односложные фразы без какого-нибудь смысла. Монзикову было хорошо.

– Так, Серега, давай его отсюда надо уводить. А то он сейчас накурится этой гадости и чего-нибудь ещё сделает с кем-нибудь…, – Никита был несколько встревожен состоянием и видом Монзикова.

– Да ладно тебе, пусть ещё курнёт пару раз, – с некоторым умилением в голосе заметил Сергей. – Смотри как его торкнуло! А ты пробовал эту фигню?

– Шишу? Шишу я пробовал не один раз и тебе советую эту фигню выкинуть из головы, если не хочешь стать таким же отмороженным, как эти черножопые. Понял, да? – Сказал Никита и с силой вырвал у Монзикова кальян. – Пошли, болезный, надо ехать.

– А куда мы его сейчас отвезём? – спросил Сергей.

– Куда, куда? В отель к себе, вот куда! А послезавтра посадим его на самолет и тю-тю, на Родину. Вот так вот. Да. Понял, солопон? – Никита даже и не сомневался в успехе всей операции.

– Никита, а ты заметил, какие классные татуировки у Саньки? – с восхищением спросил Сергей.

– Заметил, заметил. Надо будет ещё выяснить, как и когда он их заимел. Я думаю, что тут что-то нечисто, – Никита вёл Монзикова под левую руку к автобусу.

Монзиков не сопротивлялся. Слегка спотыкаясь, он безучастно смотрел лишь вперед, не обращая никакого внимания ни на окружающих, ни на прекрасный вид пирамид. Александр Васильевич шел себе и шел, никому не мешая, никого не трогая, ни с кем не разговаривая.

Посадили Монзикова в автобус на свободное переднее сиденье. Все задние места были заняты. Минут через 40 к Монзикову окончательно вернулись сознание и интерес к жизни. Ещё ему очень хотелось есть и пить. Когда друзья дали ему бутылку лимонада, то он опустошил её в один присест. Какая-то женщина сзади любезно предложила варёное яйцо и маленькую круглую булочку, кто-то ещё дал два помидора и большой свежий огурец. За 10 минут Монзикову передали столько еды, что на свободном с ним сиденье не было даже места, куда всё можно было сложить. Но Александр Васильевич ел, ел и ел. Автобус ехал с приличной скоростью по окраинам Эль-Гизы в сторону Каира. Начинало темнеть. Дорога была неровной, в ухабинах. Спасало лишь то, что водитель был настоящим ассом, а сам автобус был из славного семейства Мерседес. Публика собралась непривередливая, привыкшая к российскому сервису и совдеповским дорогам. Всё было просто замечательно.

Монзикова сильно трясло на переднем сиденье. Может быть именно поэтому, пища всё входила и входила в голодного человека. Постоянная качка и тряска, словно виброукладочная машина, делали своё дело. Когда Монзиков сожрал половину от того, что ему насобирали туристы, у него в горле встал ком. Он с трудом дышал. Говорить он не мог, двигаться тоже. Монзиков тупо смотрел немигающим взглядом вперед и с ужасом наблюдал за тем, как автобус нёсся по ночной пустыне с бешенной скоростью. Как опытный в прошлом гаишник Монзиков чувствовал, что в автобусе вместе с ним находится более 40 потенциальных трупов. Шансов выжить или остаться уродом у водителя или кого-либо из впередисидящих просто не было. Звучала известная арабская песня Опа-Опа, которую дружно подпевали водитель, его сменщик и два телохранителя с израильскими автоматами Узи. Узкая асфальтовая дорога петляла из стороны в сторону. Где-то вдали светились маленькие точки. Скорее всего, это были электрические лампочки, но домов поблизости нигде не было. Водитель периодически покуривал кальян. От шиши шёл приторно сладкий дым, от которого все кашляли и который ужасным образом действовал на мозги. Голова от дыма раскалывалась и очень хотелось блевать. Монзиков давно начал этот процесс, но фокус его заключался в том, что первая блевотина так и не увидела света, поскольку адвокат плотно сжал губы и дышал, словно паровоз, растопыренными ноздрями. На очередной кочке он делал глотательные движения, затем широко открывал рот и с жадность заглатывал большие порции воздуха, после чего всё повторялось снова и снова.

Возможно, не все читатели бывали в Каире. Сам-то я нигде заграницей, никогда не был, но из рассказов Александра Васильевича знаю, что в большом Каире сегодня проживает более 17 млн. египтян. Большой Каир – это, прежде всего, сам Каир и прилегающий к нему мегаполис Эль-Гиза, с населением, примерно, 2,8 млн. человек, где, кстати, и находятся на окраине города знаменитые три пирамиды и сфинкс, который после исполнения талибами приказа Усамы Бен Ладана стал самой большой каменной скульптурой. Каир – город контрастов. Высотные дома соседствуют с лачугами, верблюды, велосипеды, ишаки и автомобили, гужевые повозки и минимокики – всё это движется, и всё это можно встретить абсолютно в любой части города. Говорить о том, что Каир – красивый город, не приходится, поскольку красота не предполагает наличие грязи, безвкусицы и нищеты. Но и туристы, и сами египтяне любят Каир, которому от природы уготована счастливая судьба. Вероятно, когда уровень жизни в мире выровняется и когда не будет бедных, преобразится и Каир, и Александрия, и Тунис, и другие большие по населению и бедные-бедные по уровню жизни африканские города.

Проехав 60 км от Каира, автобус остановился на автозаправке. Все вышли из салона подышать свежим воздухом. Надо было проветриться, покурить, сбегать в туалет, посмотреть что-нибудь из питья в небольшом кафе, расположенном в торце автозаправки. Монзиков еле-еле спустился по ступенькам и, оказавшись на свежем воздухе, направился к стоявшей у небольшого здания автозаправки урне. Подойдя к ней, Монзиков спустился на колени, открыл крышку, обхватил двумя руками урну и начал блевать. Блевал он долго, издавая при этом страшный рык. После того, как он освободился от всего того, что ещё совсем недавно он пожирал с такой жадностью и с сильным аппетитом, Монзиков направился в туалет. Просидев на очке минут десять, адвокат вышел к автобусу с мокрым лицом и чистыми, тоже мокрыми руками. Ему было очень и очень хорошо. Только сильно хотелось курить. Стрельнув у Никиты сигарету, Монзиков сладко затянулся и с таким блаженством на лице, какое бывает только у ангелочков, выпустил глубокую струю дыма в сторону своего благодетеля, что даже заядлый курильщик Никита сильно закашлялся. Монзикову очень хотелось курить, но надо было ехать дальше. Все пассажиры уже зашли в автобус и заняли свои места. Водитель-дублёр залез в багажный отсек автобуса, где у него было оборудовано два спальных места. Его закрыли и двое охранников сели в салон рядом с обкуренным водителем, и все тронулись дальше в путь.

Во рту у Монзикова была самая настоящая помойка. Несмотря на то, что в туалете Александр Васильевич помыл и руки, и лицо, и рот, блевотный запах и вкус остались. Чувства голода Монзиков не испытывал, хотя вся съеденная им еда осталась в мусорной урне на АЗС. Всё внимание было приковано к дороге. Придурок водитель несся с бешенной скоростью по шоссе, то и дело вылетая на барханы, поскольку даже легковую машину сносило бы с асфальта на поворотах, если бы она мчалась с превышением скоростного лимита. В салоне автобуса было темно, громко играла арабская музыка и сильно пахло шишей, но практически все пассажиры спали в своих креслах. Такая беспечность объяснялась тяготами продолжительной экскурсии. Длинная, однообразная и утомительная дорога в оба конца, пешая многочасовая экскурсия по раскаленной от солнца пустыне, где величественно красовались египетские пирамиды, обильный обед и сытный ужин, запах шиши и болтанка в автобусе – всё это усыпило русских туристов.

Монзиков ерзал на переднем сиденье, сожалея о том, что в Египте нет ГАИ. Ведь здесь же Клондайк для гаишников, которые могли бы стать миллионерами за месяц, а за год можно было бы купить какую-нибудь маленькую африканскую страну. В многомиллионном Каире, по которому несся автобус Мерседес, Александр Васильевич не увидел ни одного светофора. Не было и местных гаишников, как, впрочем, не было и аварий или пробок на дорогах. Машины разъезжались в разные стороны примерно так же, как разбегаются врассыпную из опрокинувшейся на пол или на землю банки тараканы, или, если это более понятный пример, как ездят в цирке на мотоциклах акробаты-эквилибристы. В Египте же все водители были циркачами. Женщин на улице было немного, а водителей среди них Монзиков не заметил. Пешеходы шныряли по дороге так, словно они обходили не движущиеся, а стоячие машины. Старики, которые не то, чтобы еле передвигались, а просто – еле кашляли, сновали тут и там с такой шустростью и с таким бесстрашием, что видавший виды адвокат пребывал в предынфарктном состоянии.

Водитель периодически затягивался шишей, постоянно подпевал вместе с ещё двумя арабами, неистово балдея от однообразной арабской музыки, от которой могли выскочить наружу не только нервы, но и мозги. Это бы ладно, но все трое ещё раскачивались из стороны в сторону, вперед – назад, при этом методично постукивая по чему угодно. Здесь было истинное проявление африканского народа, да простят меня Египтяне, эмоции лились и выплёскивались через край.

Автобус летел на бешенной скорости на расстоянии 1,5 – 2 метров, не более, за таким же здоровенным рейсовым автобусом. Фары были выключены и в кабине был свет лишь от задних габаритных огней ведущего Мерседеса. Примерно через 15 минут экстрима ведомый автобус, т. е. тот, где на заднице крутился как уж на сковородке Монзиков, на длинном правом повороте вдруг выскочил на встречную полосу движения и с включенным звуковым сигналом пошел на обгон автобуса. Обгон длился секунд 40, поскольку оба автобуса неслись на бешенной скорости, и лишь завершив маневр, водитель включил дальний свет фар и теперь сам стал лидером, за которым с полчаса, а может быть и более того, также без света несся большой автобус Мерседес. В довершении к сказанному следует добавить, что как только водитель включил свет, навстречу ему вылетел с бешенной скоростью легковой автомобиль. Возможно, сам Аллах спас жизнь туристам в двух автобусах и арабам, летевшим навстречу верной гибели в своем легковом автомобиле, модели которого Монзиков не успел разглядеть. Дорогу в 460 км Мерседес преодолел за 4,5 часа. Хотите, верьте, хотите, нет! Но это – чистейшая правда.

Уже при подъезде к Хургаде, а автобус шел именно туда, да-да, Монзиков заснул. Развозка пассажиров по отелям была очень и очень быстрой. За каких-то полчаса, а может быть даже и меньше, большая часть пассажиров была развезена по своим отелям. Арабы хорошо помнили кого куда следует доставить, но на всякий пожарный, будили каждого пассажира по нескольку раз подряд. Со стороны это казалось форменным издевательством, но многолетняя практика показывает, что действовали они исключительно правильно. Будили всех, кроме Монзикова, поскольку тот дрых на переднем сиденье. Его просто не замечали. Монзикова разбудили его новые друзья. Вещей у Александра Васильевича не было, а остатки провианта он великодушно оставил арабам. В мешке со жрачкой вперемешку с продуктами валялась и яичная скорлупа, и огрызки от помидоров и огурцов, и косточки от персиков и т. д., и т. п.

Читатель, дорогой! Будешь, наверное, смеяться или просто не поверишь, но Монзикова привезли в отель Султан Бич. Когда Монзиков переступил порог погруженного в ночной сон отеля, то охранники, прекрасно помнившие питерскую братву и отдыхавшего с ним Монзикова не только проснулись, а подняли такой шум, такой переполох, что через 5 минут (!) в рецепции было обслуги и персонала больше, чем туристов в момент приезда-отъезда.

Дежуривший симпатичный араб по имени Насер моментально принял самостоятельное решение – принять и разместить в отеле адвоката Монзикова как самого почетного гостя. Монзикова проводили в люксовские апартаменты и на ломанном русском языке пожелали спокойной ночи.

И снова Султан Бич

Эх! Хорошо в краю родном, где пахнет сеном и…

Строчки из русской, народной, блатной и хороводной песни.

На завтрак и обед Александр Васильевич не пошел. Он спал. В номере неслышно работал кондиционер, бельё было чистым, а кровать – удобной. Тишина и покой – вот что требовалось утомленному двухнедельными испытаниями адвокату. Уже был новый заезд туристов, все старые отдыхающие убыли обратно к себе на Родину, а Монзикову казалось, что этот отель и есть теперь его новая Родина.

Ближе к ужину Монзиков проснулся от легкого постукивания в дверь. Это решили его проведать Никита и Сергей.

– Ну, как ты, дружище? – с искренней заботой и по-товарищески спросил Сергей у стоявшего в дверях полуголого адвоката.

– Ох, да-а-а, – только и выдавил из себя Монзиков.

– Слушай, а номер-то у тебя ничего! Ты сам-то понимаешь, что тебе дали классный номер? – Сергей оглядывал с легкой завистью номер адвоката так, словно его пригласили оценить сделанную покупку.

– А нас разместили в двухместном номере на четвертом этаже с видом на дорогу и пустыню, – с легкой грустью в голосе заметил Никита.

– Да мне-то всё равно. Я бы и с видом на пустыню, и с видом на море, – Монзиков ещё окончательно не проснулся и был готов продолжить свои сновидения, но его друзья продолжали втягивать его в пустопорожние разговоры, словно не понимая или не замечая того, что мужик устал и элементарно хочет спать. – Ладно, друзья! Я сейчас, это, немного посплю, да? А потом мы – это! Понимаете мою мысль, а? – сказал Монзиков и направился к выходу, чтобы открыть дверь и проводить незваных гостей.

– А ты что, на ужин не пойдешь? – удивились мужики.

– Не, мне – это, если что, так они принесут сюда, но я не хочу. Мне надо сейчас поспать. Понимаешь мою мысль, а? Догнал, а? – и Монзиков широко раскрыл дверь Сергею и Никите.

Друзья вышли из номера обалдевшие настолько, что со второго этажа и до самого ресторана, где их ждал стандартный ужин, они шли молча.

– Ни х… себе! А? Он – что? А? Если что, так они принесут сюда, но я не хочу, – ехидно передразнил адвоката Сергей.

– Слушай, а может он – такой же известный адвокат, как и Астахов или Падва? – выдвинул предположение Никита, у которого была сильно развита интуиция на всяких разных знаменитостей.

– То же мне Резника нашел. Ты видел его наколки? А? – с сомнением отверг перспективную для них обоих версию Сергей.

– Но ты же видел, как его приняли и без всяких там расспросов разместили в люксовских апартаментах? – Никита настаивал на том, что Монзиков – это ещё тот фрукт.

– Ладно, давай поедим, а потом решим, что нам-то самим в такой ситуации делать?! – сказал таксист и решительно направился к стойке со спиртным.

Тарек и Рамси известие о возвращении в отель русского адвоката восприняли с таким ужасом, что чуть не обделались от страха. Известие о заселении в люксовские апартаменты русского первым получил Тарек, который как обычно, в 8^30 вышел на свой балкон в одном махровом халате и с сигаретой в зубах. Пока ему в номер, три окна которого выходили на центр бассейна и далее на море, несли круасаны и горячий кофе, general manedger отеля Тарек Аббас обычно выкуривал одну, а иногда и две сигареты. В этот раз всё было не так как всегда. Как только Тарек проснулся и позвонил в ресторан насчет кофе и пирожных, практически следом в номер влетел Насер.

– Ты что, мудила, влетаешь ко мне без стука? А? – Тарек был недоволен такой наглостью своего подчиненного.

– Русский вернулся! – выпалил запыхавшийся араб.

– Какой русский? – с удивлением спросил Тарек.

– Тот самый! – ответил Насер.

– Тот? – с ужасом на лице и вмиг затрясшейся правой рукой, в которой находилась только что раскуренная сигарета, спросил Тарек.

– Да! – только и смог из себя выдавить Насер.

– Ты уверен? – спросил после небольшой паузы general manedger отеля Тарек Аббас.

– Да! – снова ответил Насер.

– Что да?! – раздраженно передразнил своего подчиненного Тарек.

– Я его поселил в тот же номер, что был у нас отведен для английского дипломата, – робко заметил Насер.

– Что? – гневно выкрикнул Тарек и смял недокуренную сигарету о новый полированный стол. Он начал ходить взад-вперед по своему большому холлу. – Да, молодец! Всё правильно ты сделал, – затем похвалил испуганного араба general manedger отеля Тарек Аббас.

– Спасибо! Какие будут указания? – с облегчением на душе спросил Насер.

– Так, быстро позови ко мне мистера Рамси. Понял? – Тарек достал новую сигарету и закурил.

– А если он ещё спит? – спросил Насер.

– Спит? Да вылей на него ведро воды и тащи его сюда! Понял? – закричал Тарек и опять захабарил сигарету о новый полированный стол из красного дерева. – Быстро, бегом, – крикнул вдогонку убегавшему Насеру разгневанный Тарек.

Надо было что-то делать! Но что именно? Тарек почему-то сразу догадался, что речь шла о Монзикове. Именно его все арабы считали главарем братвы. И если сам предводитель вернулся в отель, то ничего хорошего ждать не приходилось. Нубийцы вернулись полуживыми лишь на третьи сутки. Их выловили туристы в 15 км к югу от отеля. Один из киллеров был уже при смерти, остальные могли откинуться следом за ним. Нубийцы рассказали о том, как всё начиналось, о пьянке на катере, но далее их рассказы обрывались, они ничего не помнили. А детали дрейфа в надувной лодке по Красному морю ни Рамси, ни Тареку не были интересны. Катер бесследно исчез. Он стоил больших, очень больших денег. Ремонт бассейна был только-только закончен и вот опять всё начиналось сначала.

– Тарек, ты знаешь, что русские вернулись опять? – Рамси вбежал в одних брюках, свою рубашку с короткими рукавами он держал в руках.

– Как, и остальные вернулись? – с отчаяньем в голосе спросил Тарек.

– Все? – с нескрываемым ужасом переспросил Рамси.

Воцарилась гробовая тишина. Официант принес кофе и пирожные. Поставив поднос на стол, он убрал 4 затушенных о полировку хабарика и ушел. Рамси налил полные стаканы виски без льда и оба залпом выпили, не моргнув даже глазом. Оба молчали и не знали что делать. Вдруг Тарек потянулся к бутылке с виски, носильная боль в голову оборвала его движение. General manedger отеля Тарек Аббас упал навзничь. Его разбил паралич. Лицо перекосило, из горла шло хриплое шипение, на губах появилась пена. У Рамси из рук выпал пустой стакан. Он не мог ничего сделать. Стоя как вкопанный, он с ужасом наблюдал за предсмертными судорогами своего подельника. Спустя минуту, выйдя из оцепенения, он позвал на помощь всех, кто его слышал. А спустя 50 минут труп Тарека Абаса увезли в морг.

* * *

На следующее утро в дверь номера Монзикова робко постучали. Александр Васильевич сначала решил, что это опять пришли за ним Сергей и Никита, поэтому он не стал сразу открывать дверь, повернулся на другой бок и положил себе на голову подушку в расчете на быстрый сон. Но стуки становились всё сильнее и сильнее. Настойчивость, с которой тарабанили в дверь, разозлила адвоката, который быстро вскочил с постели и в одних трусах бросился к непрошенным гостям.

– Рамси? Ты? – удивился в коридоре стоявшему бледному арабу с портье Насером.

– Доброе утро, мистер! – вежливо поздоровался с Монзиковым Насер, а Рамси протянул ему свою правую лапищу, которая была необычно холодной и потной.

– Здорово, здорово, коли не шутите? – с недоверием ответил Монзиков.

Рамси что-то всё время говорил, но понять его было невозможно. С арабского он переходил на английский, затем на немецкий и французский. Его и Насер-то не мог понять, хотя парень владел пятью языками, не считая русского, который был для него новым языком и на котором он с трудом мог изъясняться. Насер был местным полиглотом, осваивавшим самостоятельно ещё шведский, польский и китайский языки. На этих языках он разговаривал примерно так же, как и на русском, но они, почему-то, давались ему гораздо легче, чем язык Толстого и Достоевского, Пушкина и Ленина.

– Мистер Монзиков! Мистер Рамси хочет пригласить Вас к себе в кабинет для важного разговора, – с трудом подбирая нужные слова, выдавил Насер.

– А на х… мне его кабинет?! Пусть здесь говорит! Догнал, а? – сказал Монзиков и пошел в туалет.

Дверь в туалет осталась открытой и Рамси с Насером стояли напротив Монзикова, сидевшего на унитазе и издававшего громкие пуки. Запах ударил в нос арабам и они брезгливо сморщились, но своей позиции не оставили. Монзиков тужился, корча гримасы, издавая всё новые и новые громкие звуки. Было слышно, как унитаз принимал на себя удары тяжелой артиллерии, от которой живот адвоката то надувался, то свисал вниз. Говна в Александре Васильевиче, судя по всему, было очень много. Когда Монзиков окончательно просрался, он показал жестом арабам, чтобы те закрыли дверь в туалет. Приказ был выполнен галантно и быстро. Адвокат спустил воду, умылся и через пару минут вышел к арабам, продолжавшим нюхать кошмарные запахи от фекалий русского адвоката. Только теперь они заметили цветные наколки на груди и спине Монзикова, при виде которых по телу пробежали мурашки. Насер вдруг начал говорить по-польски, а Рамси, почему-то вдруг, перешел на итальянский с сильным-сильным арабским акцентом. Говорили и Насер и Рамси одновременно минут 5, пока улегшийся обратно в постель Монзиков, не прервал их обоих.

– Так, мужики! Кончайте пизд…! Хуля вам от меня надо, а? – Монзиков уже наметил для себя линию поведения и он интуитивно почувствовал своё превосходство в ситуации.

– Мистер Монзиков, – опять обратился к адвокату Насер на каком-то непонятном для Александра Васильевича языке. – Мистер Рамси просит пройти Вас к нему в кабинет для уточнения всех проблем и их решения для обоих с Вашим интересом и угощение.

– Что? – не понял Монзиков, – Ты по-русски-то можешь говорить? Ишак беременный. Ты феню-то фильтруй! Догнал, а? – сказал Монзиков и присел на своей постели.

– Мистер Рамси… – попытался ещё раз повторить Насер, но не успел, поскольку его бесцеремонно перебил Монзиков, наблюдавший за подобострастными ужимками и жалким подобием улыбки Рамси, стоявшим осунувшимся и отчаянно теребившим свои ногти.

– Так, короче! Хуля надо? – спросил Монзиков у Рамси.

– Друг! Пошли ко мне, – на смеси русского и французского промямлил Рамси.

– Да на х… мне к тебе идти, пидор гнойный, если ты сам ко мне пришел, а? Догнал, а? – сказал Монзиков и засмеялся. Смех его был ехидным и злым.

– Мистер Рамси говорит, что Ваши деньги лежат у него в кабинете, – на чистом русском языке сказал Насер.

– Деньги? Деньги – это хорошо! Только я ведь всё знаю! Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков прищурил правый глаз и ни то хитро, ни то зло взглянул на здоровяка Рамси, который, похоже, уже наложил в штаны.

– Друг, пошли! Давай, – на ломаном русском языке сказал Рамси и протянул, сидевшему на кровати Монзикову, свою руку.

– Ладно, х… с вами. Пошли, – сказал Монзиков и прямо в трусах вышел из своего номера в коридор.

Это надо было видеть! В одних трусах, весь в наколках, с важным видом по второму этажу отеля Султан Бич дефилировал адвокат Монзиков, позади которого то слева, то справа, постоянно указывая дорогу, семенил, слегка согнувшись портье Насер, за которым понуро плёлся топ-менеджер отеля Рамси Загдан. В это время суток челядь начинала свою работу. Все видели, как грозный босс вдруг стал лебезить перед русским мафиози, которого запомнили ещё три недели назад, когда в отеле оттягивалась на все сто русская братва. Отдыхающие тоже обратили внимание на странную процессию, мирно проследовавшую в апартаменты мистера Рамси.

Рамси до разговора с Монзиковым хотел, было, предложить ему 1000 долларов, но теперь он был в смятении. Он боялся предлагать 100000 долларов, прекрасно понимая, что это – не цена за молчание русского мафиози.

Возможно, не всем интересно читать о том, как без переводчика шел приватный четырехчасовой разговор между Монзиковым и Загданом, но в конце концов был достигнут компромисс. Монзиков получал 1 млн. долларов и фальшивый паспорт вместе с билетом на г. Москву, а Рамси получал надежду на молчание и долг почти на всю эту сумму, погасить который он вряд ли когда-нибудь сможет.

* * *

Часть пятая

Претория – это не Москва!

– Доктор, скажите, что надо делать, чтобы мой мальчик не болел? – спросила у грузинского врача взволнованная мамаша.

– Ээ, ничего не надо уже сделать! Ребенок – говно! Женщина, раздевайся! Новый ребёнок будем делать! А ты, малчик, возьми у мамы деньги и сходи, купи себе мороженное, пока у тебя братика ещё нет.

Из осетинского юмора.

Монзиков последний раз искупался в Красном море и с лёгкой грустью отправился к себе в номер собирать свои вещи. Рамси принес ему два новых дорогих костюма, четыре рубашки с длинными рукавами, три рубашки с короткими рукавами, четыре футболки с египетской тематикой, три пары дорогих ботинок, великолепные кроссовки,… Прошу прощения за такую мелочность, но было бы странно, если бы я не рассказал о той щедрости, которую проявил по отношению к Монзикову Рамси Задан. Монзиков воспринял всё это, как ни странно, достаточно спокойно, как должное. Удивительно, но Александру Васильевичу было ровным счетом наплевать на то, сколько пар, сколько штук и т. д. комплектов одежды ему дали. Он уже так устал от всех перипетий, ему так сильно хотелось вернуться домой, на Родину, что на знаки внимания со стороны коварного египтянина ему было просто наплевать.

Как и было условлено, BMW Рамси подъехала к подъезду отеля ровно в 12^00. Монзиков уже стоял на улице с большим новым чемоданом, элегантно одетый, гладко выбритый, сильно загорелый и ещё более несчастный и усталый. Накануне, поздно вечером Рамси передал адвокату пластиковую карту, на которую в течение двух, максимум трёх дней он грозился перевести 1 млн. долларов, за вычетом 10000 долларов, тех самых, что он отдал наличными Александру Васильевичу. Поскольку никакой другой альтернативы получения денег у Монзикова не было, то он с легкостью неопытной проститутки согласился на данную схему.

В аэропорт г. Хургады доехали за 15 минут. Рамси нёсся как угорелый. Стрелка спидометра всё время лежала внизу, в правом секторе. Машина подпрыгивала на всех кочках и лежачих полицейских, которые были натыканы повсюду. Колеса визжали на поворотах, а сам Рамси был таким потным, словно он сидел в русской парилке безвылазно полчаса. Прощания как такового в аэропорту не было. Рамси формально попытался протянуть адвокату руку для символического пожатия, но Монзиков сделал вид, что не заметил жеста, а Задан не стал, соответственно, настаивать.

Аэропорт был достаточно большим, если учесть, что ровно 30 лет тому назад на этом месте располагалась советская военная база и лишь после вывода советских войск с территории Египта, а случилось это уже после строительства Асуанской плотины, вырос город с населением более 35000 жителей, обслуживающих один из молодых международный курорт Хургаду. На регистрации одновременно были рейсы на Москву, Париж, Берлин, Кейптаун. Одновременно работали четыре стойки регистрации. Монзиков сдал свой чемодан в багаж, успешно прошел фейс-контроль и направился в зал ожидания, чтобы затем сесть в свой самолет и, наконец-то, улететь на Родину. В зале ожидания он расположился на свободном ряду, где вокруг не было ни души. Однако минут через 5 соседние места слева, справа и сзади стали оккупировать пассажиры, говорившие на русском языке. Одна парочка с мальчуганом лет 10 села слева от Монзикова и Александр Васильевич, сам того не ведая, стал подслушивать обычный семейный разговор.

– Светик, ну что ты никак не успокоишься? – пытался успокоить свою жену глава семьи Сергей.

– Как же я могу успокоиться, когда дома остался на две недели один мой любимый Рэкс, – чуть ли не со слезами на глазах молвила Светлана.

– Рэкс остался с мамой, а не один, – ответил Сергей.

– С твоей мамой, – уточнила супруга.

– Да, с моей мамой, – согласился Сергей, – но ты же знаешь, что с ней Рэкс, как за каменной стеной.

– Вадик! Выброси сейчас же эту гадость! – Светлана хотела даже встать, имитируя движение к сыну, который внимательно разглядывал какую-то найденную им на грязном цементном полу бумажку. – Иди сюда, немедленно! Я кому говорю?! – упорствовала заботливая мать. – Вот приедем домой и можешь подбирать свои бумажки, сколько угодно, а здесь нечего! Ты понял меня, Вадик?

– Понял, понял, – ответил ребёнок и нехотя бросил на пол бумажку.

– Выброси её в урну, сейчас же! – не унималась Светлана.

Как ни странно, Монзикову было очень комфортно среди этой шумной семейной пары. Вдруг Светлана вскочила со своего места и стала подгонять мужа и сына к выходу на поле.

– Так, хорошо, что я у вас есть, а то бы так и просидели здесь, раззявы! Регистрация уже давно закончилась, надо скорее бежать, а то не успеем на посадку. Вадик, Сергей, за мной! – и женщина-ураган засеменила к небольшой кучке пассажиров, среди которых почему-то было много негров.

– Да подожди же ты, успеем, – пытался сдержать пыл свой жены Сергей.

– С вами успеешь?! Как же?! – не унималась Светлана.

Монзиков встал и направился со своим чемоданом вслед за русской семьей, летевшей, как и он, к себе домой.

– Ты учти, что нам ещё от аэропорта сколько ехать! – Светлана, по всей видимости, была единоличным лидером в свой семье.

– Да ты не волнуйся, доедем нормально. Не переживай, – успокаивал супругу Сергей.

– Вадик, не грызи ногти! Ты и в школе будешь себя так отвратительно вести? – не унималась Светлана.

Монзиков, наблюдавшей за этой бесхитростной семейной суетой, на автомате прошел очередной фейс-контроль и как-то быстро, неожиданно для себя, оказался у трапа самолёта.

Салон был заполнен на одну треть, если не меньше. На таких больших самолётах адвокат ещё никогда не летал. В Боинге было столько рядов и столько сидений, что опешивший Монзиков даже не мог сообразить, куда ему садиться. Почему-то он решил, что будет лучше, если он сядет подальше от шумной молодой семьи и поближе к иллюминатору.

Через 15 минут самолет быстро взлетел и взвился ввысь. Солнце шпарило даже здесь, через иллюминаторы. Монзиков, словно маленький ребёнок, с интересом разглядывал бескрайнюю пустыню.

– Мистер, что будете пить? – обратилась к Монзикову на английском языке молоденькая стюардесса.

– Что? – с недоумением ответил Монзиков.

– Шнапс? – переспросила стюардесса.

– Монзиков, – с достоинством ответил Александр Васильевич.

Девушка достала большой стакан, куда положила несколько кусочков льда и налила шнапса.

Монзиков, попробовав напиток, с удовольствием отметил, что он ему понравился, и залпом выпил всё, включая и лёд, который он потом тщательно разжёвывал. Две молодые блондиночки-стюардессы, развозившие по салону прохладительные напитки и спиртное, ещё не успели отъехать от Монзикова, как он протянул им свой пустой стакан и попросил повторить ещё раз.

– Мистер желает повторить? – с очаровательной улыбкой спросила Монзикова симпатичная стюардесса.

– Да ладно тебе шпрехать, ха-ха-ха! Говори ты со мной по-русски, я же в Москву лечу, на Родину! Понимаешь мою мысль? А? – Монзиков осклабился и лихо подмигнул слегка смутившейся стюардессе.

– Мина, этот расист прикалывается над нами! Ты понимаешь, что он говорит, а? – с легкой улыбочкой обратилась к своей напарнице очаровательная стюардесса, перейдя специально, в целях конспирации, на ирландский язык – обе были ирландками.

– Слушай, а он, случайно, не террорист? – высказала гениальную догадку Мина.

– Эй, девчонки! Кончайте болтать! Клиент, ха-ха-ха, хочет пить! – Монзикова разбирал жуткий смех. Он пытался представить себе этих девушек рядом с собой в полуобнаженном виде в египетском отеле Султан Бич, вместо тех девиц, что были с питерской братвой.

– Эрл, налей-ка ему в два стакана, а то он не отвяжется, – явно с натянутой улыбкой сказала полушёпотом Мина.

– Пожалуйста, мистер, – на чистом африкаансе сказала Эрл и подала Монзикову два стакана со шнапсом.

– Вот так вот, красавицы, – с улыбкой сказал Монзиков и сразу же начал пить.

Стюардессы были напрочь выбиты из колеи. Господин, сидевший у иллюминатора в гордом одиночестве на своём ряду, показался слишком странным для видавших виды стюардесс. Они были уверены в том, что что-то с этим мистером должно произойти и поэтому девушки решили о своих опасениях рассказать командиру экипажа.

Монзиков опорожнил оба стакана, закрыл глаза, уселся поудобнее в кресле и заснул. Однако, когда стали разносить обед, Александр Васильевич проснулся и с аппетитом отведал стандартный набор, рассчитанный на пассажира эконом-класса. К сожалению, качество и ассортимент пищи был на порядок выше того, что предлагает своим пассажирам Аэрофлот. Нельзя было даже сравнивать ни по каким основаниям, поскольку проигрыш Аэрофлота был очевиден.

Монзиков съел всё подчистую, не оставив после себя ни единой крошки. Глядя в иллюминатор, он громко цыкал, усиленно ковыряя зубочисткой в зубах. Александр Васильевич и не подозревал, что за ним пристально следила добрая половина всего экипажа. Когда Монзиков решил справить малую нужду и поднялся со своего места, то возле него вдруг оказались четверо рослых молодых людей, внимательно смотревших на Монзикова. Это были секьюрити. С начала нового века крупные авиакомпании стали на борт самолетов сажать специально обученных для борьбы с террористами молодых мужчин, одетых в обычную гражданскую одежду, чтобы не вызывать паники или раздражения среди пассажиров рейса.

Когда Монзиков зашел в туалет, то у него за дверью дежурили шестеро вооруженных до зубов охранников. Тем временем стюардессы всех салонов повторно пересчитывали пассажиров, поскольку были расхождения в численности тех, кто прошел регистрацию и теми, кто реально летел в самолете. Оказалось, что в первом и третьем салонах находились четверо незарегистрированных пассажиров. Экипаж нервничал, предчувствуя что-то неладное. Связавшись с центром управления полетов, командир экипажа получил подтверждение своим опасениям. Действительно, на рейс Мюнхен – Хургада – Претория могли сесть арабские террористы, но вероятность была относительно небольшой, поскольку в Хургаде ещё оставались не вылетевшие по своим рейсам лайнеры и, следовательно, лишние пассажиры могли быть просто «зайцами», что нет-нет, да и случается на международных линиях.

Расчетное время полета чуть превышало 6 часов. Погодные условия были хорошими, полет проходил по графику, нормально. В аэропорту г. Претории – столице ЮАР – уже дежурили на взлётно-посадочной полосе 12 полицейских машин и человек 20 из Миграционной службы. Как только самолет успешно совершил посадку, всех пассажиров под усиленным полицейским конвоем доставили в специальный зал, расположенный в торце большого здания аэровокзала. Монзиков, выходя на трап самолета был крайне изумлен тем, что здесь было всё не так. И воздух, и солнце, и ландшафт, и большое обилие негров – всё это наталкивало его на неприятное ощущение того, что он снова очутился в Африке. Александр Васильевич гнал от себя эти бредовые мысли, но тревога лишь усиливалась, а появившийся вдруг страх заставлял Монзикова совершать активный мыслительный процесс в пьяном мозгу. Это была настоящая пытка. Вокруг все разговаривали на непонятном языке. Даже Светлана, которая находилась неподалёку от Монзикова, вдруг начала тарабарить с какой-то тощей старушкой, одетой в стильный брючный костюм кремового цвета и с неестественно большим париком пегого цвета. Монзиков поначалу даже решил, что ему это всё снится или у него сильные галлюцинации, потому что он не видел ни одного русского в столице славной Родины – Москве.

Когда всех пассажиров собрали в небольшом, тесном и душном зале, то по очереди темнокожие полицейские стали пропускать через себя пожилых и пассажиров с детьми. На каждого пассажира в среднем выходило по 3-5 минут. Зал, в котором находилось более 150 пассажиров, был явно не рассчитан на такое количество людей. Многим приходилось стоять, некоторые присели на свои маленькие чемоданы и дипломаты. Примерно через два часа очередь дошла и до Монзикова. Вместе с ним было ещё человек пять или шесть. Оставшиеся пассажиры сильно нервничали. Арабы, одетые в тёмные костюмы, теперь контрастировали с элегантно одетым в светлокремовый костюм Монзиковым, у которого был фальшивый паспорт на своё настоящее имя.

Первым нелегалом оказался Александр Васильевич. Обращались с ним очень и очень сухо, но достаточно вежливо и официально. Его не били, не хватали за руки, но корректно взяли под руки и сопроводили в соседнюю комнату, где располагался полицейский участок. В большой комнате, куда доставили ничего не понимающего адвоката, сидело человек пять или шесть полицейских. Один белый, остальные чёрные. Белый, по всей видимости, был здесь не главным, поскольку всеми командовал маленький негр с обритой головой и расплющенным носом. Белый, вероятнее всего, был его заместителем, т. к. он тоже давал ценные указания остальным.

Монзикова посадили на большой стул, стоявший напротив старого, огромных размеров стола. Кабинет был достаточно большим, потому что все остальные удобно расположились в кожаных креслах и диване по бокам от адвоката.

Увидев на столе пачку, Монзиков решил взять одну сигарету и закурить. Ему никто не препятствовал, но и не предложил огонька. Полицейские внимательно наблюдали за загорелым, хорошо одетым мужчиной несколько странной наружности. Монзиков сделал первую затяжку, когда к нему обратился маленький негр, сидевший за большим старинным столом. Если бы он был белым, то мог бы с успехом сыграть сцену с императором Франции Наполеоном, который, как утверждают историки, всегда сидел на высоких стульях. Монзиков это обстоятельство заметил и слегка улыбнулся, чем вызвал неудовольствие не только мелкого негра, но и его белого коллеги.

– Мистер, пожалуйста, назовите свою фамилию, имя и гражданство, – обратился начальник к адвокату.

– Что? Я не понимаю, говори по-русски, – ответил Монзиков.

– Он не понимает, что ты ему говоришь, – сказал белый полицейский своему шефу. – Вероятно, это – русский. Я немного ещё помню русский язык, который изучал в школе.

– Мистер, как Вас зовут и откуда Вы прибыли? – на хорошем русском, но с большим акцентом спросил белый полицейский у Монзикова.

– А где это я? – вопросом на вопрос ответил Александр Васильевич.

– Вы – в Южно-Африканской Республике, в столице Претории, – с легкой улыбкой и несколько с издёвкой ответил белый полицейский.

– Где? – ещё раз переспросил адвокат и состроил такую плаксивую рожу, что его удивление на лице вмиг растворилось в том огорчении, которое он вмиг испытал.

Все полицейские вдруг заметили, что странный мужчина начал плакать. Он не вызывал ни у кого никаких отрицательных эмоций. Он был несколько странен, но он никоим образом не походил на террориста, которого юаровские полицейские рассчитывали встретить среди пассажиров рейса Мюнхен – Хургада – Претория. Оружия при нем не было, а паспорт на имя Монзикова – гражданина России, вероятнее всего был подлинным.

В течение трех с половиной часов то и дело всхлипывающий Монзиков рассказывал о своих приключениях внимательно слушавшим его полицейским. Белый полицейский, как потом выяснилось поляк, эмигрировавший в ЮАР в середине 80-ых вместе со своими родителями, переводил с русского на английский язык и обратно. Практически никто из негров и цветных в ЮАР не знает африкаанс – государственный язык, такой же как и английский, но на котором разговаривает исключительно белое меньшинство многомиллионного населения самой развитой в Африке страны. После падения в конце восьмидесятых годов расистского режима президента Боты, страну захлестнули демократические преобразования и разгул преступности, примерно такие же, как и при президенте СССР Горбачёве М.С. Бардак был обусловлен прежде всего тем, что малограмотные негры никуда не годились. Они неплохо могли заниматься неквалифицированной, тяжелой работой, но на что-то большее они были просто не способны.

Я – не расист. Я вообще люблю свою работу и мне до лампочки, что творится там, в Африке или в Гондурасе. Я, как говорится, никого не трогаю, и меня не надо трогать! Мне кажется, что и Монзикову было глубоко наср… на всех и всё, ему так всё обрыдло, что просто хотелось поскорее вернуться домой.

Близилась ночь, многочасовой допрос Монзикова был закончен. До приезда российского консула надо было его определять на ночлег. И Монзикова посадили в камеру вместе с арабами-нелегалами, оказавшимися на борту Боинга как и Монзиков.

Примерно в 10^00 по местному времени Монзикова увели на допрос, куда должен был явиться представитель российского консульства, которого вызвали ещё вчера. Консул опоздал на 3 часа. Всё время ожидания Монзикову задавали одни и те же вопросы негры-полицейские, которые просто выходили из себя оттого, что Монзиков их не понимал. Белого поляка с ними не было, как не было никого, кто мог бы хоть намекнуть бедному адвокату на смысл задаваемых вопросов. Африканская тупость, упорство и появившаяся неприязнь к задержанному белому, хранившему молчание и явно издевавшемуся над неграми-полицейскими, которые в недалеком прошлом успешно лазали по деревьям и даже слыхом не слышали о том, что есть иностранные граждане и иностранные языки, вылились в конце концов в жестокий мордобой.

Приехавший к своему соотечественнику с опозданием на три часа российский дипломат, нашел истекавшего кровью, с изуродованным лицом и сломанными ребрами Монзикова. Монзиков валялся в некогда дорогом и весьма элегантном, а теперь разодранном в клочья, грязном костюме в луже крови на грязном, холодном, бетонном полу той же камеры, откуда его забрали на утренний допрос.

Александр Васильевич не понимал ровным счетом ничего из того, что с ним происходило. Никогда раньше его никто так не бил. Будучи цириком, он, бывало, как и все, занимался рукоприкладством. Это – факт, но чтобы вот так вот, ни с того, ни с сего?

– Ой, как Вас обработали эти обезьяны! – с явным сожалением и сочувствием заметил прибывший, наконец, дипломат.

– Пидоры, вонючие, – только и смог из себя выдавить израненный Монзиков.

– Ну, ладно, это всё так, только мне надо от Вас поскорее услышать правдивую, бесхитростную историю о том, как Вы здесь очутились.

– Что, опять? – спросил Монзиков и жалобно застонал.

– Конечно, голубчик, опять, – дипломат был вежлив, но настойчив.

На этот раз беседа длилась часов 7, до самого вечера, после чего дипломат вышел и не вернулся. Монзиков остался один в камере. Арабов давно увели и больше не приводили. Почти перед самым отходом ко сну Монзикова вывели в туалет, где он, превозмогая сильную боль, справил нужду и умылся.

Ночь длилась вечность. Сон был прерывистым и тревожным. Всё время снились какие-то кошмары, ужасные сцены сменяли друг друга так быстро, что Монзиков не успевал даже как следует испугаться и проснуться от крика, как вновь и вновь на него наваливался жутчайший сон. Проснувшись с сильной головной болью, жаждой, страшной болью в рёбрах и огромными фингалами под глазами, Монзиков услышал приближающиеся к его камере шаги. Это был вчерашний дипломат, пришедший теперь за ним с двумя коллегами.

Монзикова аккуратно сопроводили к автомобилю и повезли в консульство, где по прибытии его опять стали допрашивать, но теперь допрашивали сами русские.

Допрос основывался на нестыковке данных, полученных на первом допросе. Дело в том, что тщательная проверка загранпаспорта Монзикова показала наличие подлинных отметок въездной и выездной египетских виз из г. Хургады, однако ни в МВД России, ни в аэопорту Домодедово, откуда согласно паспорту прилетел гражданин Монзиков А.В., не было соответствующей информации.

Рамси Загдан в поддельном паспорте поставил необходимые печати и штампы, наклеил соответствующие марки, но он никак не предполагал, что Монзиков перепутает рейсы и что сможет оказаться в г. Претории. А Монзиков, забыв о том, что ему не следовало рассказывать о своем нелегальном посещении Турции, Ливана, Израиля, Египта, а теперь ещё и ЮАР, продолжал с ослиным упрямством нести какую-то ахинею, в которую никто, разумеется не верил.

Надо отдать должное российской стороне, что Монзикову оказали квалифицированную медицинскую помощь, поместив его в хороший госпиталь, где неплохо кормили и где был заботливый медицинский персонал.

Из Москвы пришло указание – провести тщательную проверку личности Монзикова и установить истинные цели и задачи нелегального пребывания российского гражданина, пенсионера Монзикова А.В., в ЮАР. Юаровские власти также пытались выяснить обстоятельства нелегального вторжения на территорию суверенной Республики иностранного гражданина, которого заочно оба государства стали считать иностранным шпионом. Положение было мерзкопакостным.

Шел второй месяц пребывания Монзикова в ЮАР. Из госпиталя его выписали, тело уже не болело, весна набирала силу, близилось лето, а в России была в разгаре осень. Каждый день российские чекисты общались с Монзиковым, дело которого было ещё не закончено.

Надо было бежать, но куда? Монзиков, наконец-то, разобрался в сложившейся неблагоприятной ситуации, но выхода, достойного для себя, из неё не видел. Александр Васильевич прекрасно понимал, что в России ему придется отсидеть, да и не один год. Тянуть срок за элементарное разгильдяйство и такое стечение обстоятельств, когда его постоянно били, изуродовали нелепыми наколками тело, обрезали, переломали ребра и кости – ему откровенно не хотелось. Бежать, бежать и бежать. Куда? Языков он не знает, документов нет. Денег и семьи тоже нет. Куда?

Первое время, разумеется, будет нелегко. На Украину. Вот куда надо бежать. А как? На этот вопрос у Монзикова ответа не было. Ни вещей, ни денег, ничего у Александра Васильевича не было. Эти долбаные чекисты с мидовцами вконец затрахали бедолагу Монзикова. Надо было что-то делать…

Побег

Если у тебя закончились деньги, то их надо где-то взять. Можно заработать, можно украсть, можно их найти. Деньги разбросаны повсюду, но мы их чаще всего не замечаем. Мысли о банальном воровстве большинство прогоняет прочь, а вот работать по-настоящему практически никто не хочет. Даже в сказках русские богатыри – великие лодыри, получали от жизни всё нахаляву.

А бывает ещё и такое, что трудно себе даже представить. Бывает, что счастье поворачивается к тебе не просто спиной, а задницей, и ты кроме этого ничего не видишь и не слышишь. Вот так вот и становятся люди засранцами.

Философские рассуждения бомзжа Сергея, родившегося в г. Орле, а ныне скитающегося по московским помойкам и подворотням.

Решение проблемы пришло сразу же после того, как по телевизору, который он краем глаза смотрел в кабинете чекиста, показали новостной сюжет об украинском торговом судне, следовавшем из Могадишо – столицы Сомали – в юаровский морской порт Ист-Лондон. Монзиков однозначно для себя решил, что сбежит из своей российской тюрьмы и попадет на корабль. Правда, были некоторые минусы в его плане:

– как такового плана побега у Монзикова не было;

– Монзиков не знал никакого иностранного языка;

– Монзиков был без документов, без денег и абсолютно не ориентировался на территории Южно-Африканской Республики.

Монзиков собрался с духом и начал реализацию своего плана. Сымитировав признаки аппендицита, Монзиков оказался на операционном столе, откуда в одних трусах он и сбежал. Было около трёх часов ночи, когда ему удалось перебраться через окно первого этажа военного госпиталя, куда его на машине Скорой помощи привезли из Российского консульства. Госпиталь находился на северной окраине Претории, неподалеку от шоссе, соединявшее столицу ЮАР со столицей Мозамбика – Мапутой. Если быть совсем точным, то одно шоссе вело на север в сторону Зимбабве, а другое шоссе шло на восток к Мапуту. Увидев стоящий у обочины грузовик, водитель которого остановился, чтобы справить малую нужду у кустиков, Монзиков быстро влез в кузов, где находился уголь. Машина тронулась и Монзиков с радостью заметил, что Претория удаляется и удаляется. Ночь была тёплой. Воздух был скорее не весенним, а летним, какой бывает в Крыму или на Кавказе. Африка! Растительности было мало, зато одна деревня сменяла другую. Грузовик ехал быстро и Монзикова болтало из стороны в сторону. Через два часа ночной тряски Монзиков так перепачкался углём, что стал похож на местного чернокожего. Единственное, что выдавало в нём европейца – это была его неспортивная фигура, а точнее – жопа. Большая задница, узкие плечи, впалая грудь и небольшой животик – вот типичный облик европейца, не знающего физического труда и живущего в комфортных городских условиях.

Машина петляла по горной дороге, уголь то и дело падал на Монзикова, когда грузовик подъехал к реке Улифантс. Проехав через большой мост, машина остановилась у второго дома в небольшой деревушке, жители которой сладко спали. Водитель хлопнул дверью и направился в дом, где, по всей видимости, и жил с семьёй. Недолго думая, Монзиков перелез с кузова в кабину и завел двигатель. Горячий мотор завелся с пол оборота. Машина резво стала разгоняться и через пару минут скрылась вдали. Ярко светила луна. Минут пять гонки без фар Александр Васильевич искал тумблер или кнопку включения света. Он щелкал с таким же рвением, как трогает всё подряд детёныш шимпанзе. При очередной попытке включить фары Монзиков нащупал какой-то рычажок, потянул за него и сразу же услышал сзади нарастающий гул. «Что это?» – подумал Монзиков, но было уже поздно. Александр Васильевич поднял кузов, из которого на асфальт посыпался уголь. Когда Монзиков снова дернул за рычаг, уголь уже весь высыпался, а кузов стал медленно опускаться на штатное место. Наконец зажглись фары. Машина, облегченная тонн на 5-6, полетела словно стрела.

Угон, вредительство, кража,… За всё это Монзикова могли убить местные жители, которые были кровожадны и бессердечны. Надо было бежать. Монзиков давил на газ с такой силой, что через пятнадцать минут его правая нога стала болеть.

Погони за ним не было. Начинало светать. Где-то вдали за горизонтом, а если уж быть совсем точным, за горами, стало всходить африканское солнце. Населенных пунктов по ходу движения было много. Но это всё были маленькие деревни и поселки. Лачуги, мимо которых проносился Монзиков, были ещё более убогими, чем строения в огородничествах или старых садоводствах Новгородской или Псковской, Тверской или, скажем, Курской областей. Маленькие строения, построенные из подсобного материала были на редкость однотипными и страшными. Видимо и души их обитателей были такими же. Это всё не понимал, но очень хорошо чувствовал наш беглец.

Самое интересное, что его побега никто толком сразу же и не заметил, поскольку в госпиталь привозили то одного, то другого больного. Был самый настоящий операционный конвейер. Одновременно работали две операционные, поэтому когда Монзиков сбежал и в палату вошли два медбрата, то они справедливо решили, что больного забрали на операцию их коллеги, тем более, что следом привезли ещё одного белого с ножевым ранением в брюшную полость.

Консульство узнало о бегстве Монзикова лишь на четвертые сутки, да и то случайно. Следователь Шушко, ведший дело шпиона Монзикова, отправил в госпиталь свою помощницу Юлю узнать, можно ли допрашивать подозреваемого, поскольку поступила противоречивая информация о Монзикове с МВД России. В госпитале о Монзикове ничего не знали. Среди двух с половиной сотен больных Монзикова или кого-то ещё, похожего на него, не было. Вчетвером чекисты и мидовцы полдня искали своего подопечного. Затем к поискам подключилась полиция. После тщетных усилий по поимке преступника, Монзикова объявили в розыск. Одновременно следователь ФСБ РФ Шушко завел уголовное дело по факту организации побега особо опасного преступника, подозревая в помощи преступнику каждого второго мидовского работника.

На судне

У самого синего моря

Сидит алкоголик дядя Боря,

И солнце светит ему в левый глаз,

Потому что он – пидараст!

Переделанная на мотив популярной в 70-ые годы (исполняла Ратмила Караклаевич) песни

Проехав на бешенной скорости около 300 км, Монзиков вдруг обнаружил, что в его прекрасном грузовике на исходе горючка. Согласно дорожному указателю через 2 км должна была быть АЗС. Монзиков решил угнать первый попавшийся легковой автомобиль, чтобы на нем добраться до границы с Мозамбиком, от которой было чуть более 80 км до Мапуту. Горы, кругом одни горы. Редкая дикая растительность не радовала адвоката Монзикова. Ни одного белого он не встретил на своем пути. Одни негры. Монзиков подъехал к большой автозаправке, на которой находились три легковых автомобиля. Ещё только подъезжая, Монзиков заметил, как из белой легковушки вышел мулат и направился к туалету, а тем временем работник АЗС – маленький негритенок – лихо управлялся со шлангом и крышкой бензобака. Вставив в бак пистолет и включив колонку, мальчуган взял в руки тряпку и стал протирать передние, задние и боковые стёкла машины. Тряпка была большой и слегка влажной, а движения были точны и профессиональны. Монзиков припарковал свой грузовик, вынул ключ из замка зажигания и решительно направился к водительской двери уже заправленной легковушки. Когда Александр Васильевич подошел к машине мальчуган закончил протирку стекол и боковых зеркал заднего вида, и, умело вынув бензопистолет из полного бензином бака, начал закручивать крышку. А тем временем Монзиков без промедления сел за руль автомобиля, завел двигатель и тронулся на разворот. В тот момент, когда адвокат подъехал к шоссе, из туалета вышел хозяин теперь уже бывшей, а ныне – угнанной машины.

– Сэр, а Вашу машину угнали, – сказал несколько участливо и с сожалением мальчик мулату, подошедшему к заправочной колонке, где ещё несколько секунд тому назад стоял его автомобиль.

– Как, угнали? – с недоумением спросил хозяин и только теперь увидел удалявшиеся контуры своего автомобиля.

– А вон Ваша машина, – виновато сказал мальчуган и показал рукой на удалявшуюся точку машины, несшейся в сторону границы.

– Вот, гад! А?! Сволочь! – истошно кричал коренастого роста мулат, так бездарно лишившийся своего автомобиля.

После того, как весь запас отборных ругательств был исчерпан, мулат начал собирать камни вокруг заправочной колонки. Собрав несколько десятков камней, в основном – это был щебень, оставшийся после недавнего ремонта шоссе, мулат начал с силой швырять камень за камнем в сторону скрывшейся своей машины. Когда все камни, собранные им дважды, закончились, мулат поплелся к хозяину заправки, чтобы тот дал ему телефон пограничного поста.

Угонщик мог много раз съехать с шоссе. До границы оставалось около ста км, но были всевозможные съезды с шоссе, куда можно было без труда заехать. Далеко уехать на угнанной машине было нельзя, но в там были деньги, одежда и провиант.

Отъехав от АЗС километров 70, Монзиков увидел справа от шоссе маленькое озеро. Заезд к нему был хороший, да и машину можно было спрятать за большими деревьями. Монзиков не спеша съехал с дороги, чтобы не оставить следов протектора и подъехал к небольшой поляне, на которой после разворота на выезд он и остановился.

Беглые поиски чего-нибудь полезного и нужного привели Александра Васильевича в неописуемый восторг. Он нашел одежду, деньги и бритвенные принадлежности. В машине было много еды и был мобильный телефон.

Когда мальчик давал описание угонщика, то он не мог точно сказать был ли это белый, мулат или негр. Он лишь запомнил, что мужчина был голым и грязным-прегрязным. Таких примет было явно недостаточно. По шоссе ночное движение было очень слабеньким, т. к. населенных пунктов, пригодных для ночлега было мало, а сама трасса была сложной и опасной. Постоянные оползни, камнепады, крутые подъёмы и спуски делали движение ночью малопривлекательным и рисковым.

Когда в полицию поступил звонок об угоне грузовика с углём, то полицейские отнесли это на счет соседнего Свазиленда, но когда следом поступило сообщение об угоне легковой, движущейся в сторону Мозамбика, то версия об угонщиках резко изменилась.

«Это работает банда. Все – чёрные, угоняют и легковые и грузовые машины, и похищенный транспорт прячут в Мозамбике» – так или примерно так рапортовал местный шериф в Преторию. Понятно, что он был белым.

Монзиков отмывал грязь, угольную пыль чуть более часа. Когда на чистое тело адвокат одел найденную одежду, то ему в голову пришла замечательная идея – обмазать белую машину грязью, а номерные знаки заляпать так, чтобы видны были только фрагменты цифр и букв. Это заняло у него минут сорок: десять минут – маскировка автомобиля и полчаса – новая помывка тела и одежды. Теперь машину было просто не узнать. Мало того, что цвет был изменен до неузнаваемости, так ещё и модель нельзя было определить. Александр Васильевич положил в карман брюк 4500 рэндов – деньги, прямо скажем, немаленькие, перекусил и отправился снова к границе, на встречу новым приключениям.

По пути он успешно проследовал четыре полицейских поста, даже не остановившие такую грязную машину. Бывший гаишник Монзиков всё рассчитал верно. Останавливали любую легковушку белого цвета, где за рулём сидел негр или мулат.

Подъехав к пограничному посту, Монзиков остановился за 200 метров до пограничников и вышел из машины. Не долго думая, Александр Васильевич направился к пограничникам. В оба конца стояла небольшая очередь машин, в основном грузовиков и автобусов. Проверка была чисто формальной, проверяли документы у водителей и, соответственно, на сами машины. Из рейсового автобуса в ожидании своей очереди вышли пассажиры, большинство из которых были курильщиками. Монзиков уверенным шагом подошел к автобусу и залез в салон. В салоне было свободно. Было несколько мамаш с детьми и два старика, а на улице оставалось пять или шесть мужчин.

Через полчаса Монзиков благополучно оказался на Мозамбикской территории. Автобус ехал медленно, но верно. А спустя ещё два часа впереди показались пригороды Мапуту. Монзиков ликовал. Самое страшное, как ему казалось, осталось позади.

Морской порт Мапуту чем-то напоминал порт г. Поти. Много кранов, много людей, все куда-то спешат, но работы как таковой нет. Если в ЮАР постоянно попадаются белые, то в Мозамбике были одни чёрные. Когда к вечеру Александр Васильевич добрался до места стоянки украинского танкера «Леся Украинка», то радости его не было предела. Монзиков легко пробрался к трапу на судно, но взойти на него оказалось невозможно. Маленький матрос, закарпатский хохол, преградил путь Александру Васильевичу. Он и слышать ничего не желал о том, что Монзикову надо поговорить с капитаном или его помощником. Минут пятнадцать они препирались, пока матрос не решился на крайнюю меру – позвать полицию. До полиции дело не дошло, т. к. Монзиков быстро ретировался назад. Ночь также ничего не изменила в судьбе адвоката. Матросы на вахте менялись каждые 4 часа и следующий сменщик оказался таким же упертым бараном, что и предыдущий. А во второй половине следующего дня Монзиков со слезами на глазах наблюдал отход «Леси Украинки» от 8-ого причала морского порта г. Мапуту. Монзиков плакал как ребёнок. Слёзы текли ручьями, плечи сильно вздрагивали, но голоса он не давал. Когда судно почти вышло на рейд и буксир отдавал свой конец, к Монзикову подошел пожилой негр и предложил мистеру на лодке догнать судно. Говорили негр и адвокат на разных языках, но понимали друг друга с полуслова. Моторка оказалась гораздо проворнее своего внешнего вида. Танкер ещё только собирался включить главный двигатель, а моторка уже была у трапа с левого борта. Монзиков протянул своему спасителю 50 рэндов, отчего тот засиял от радости, словно начищенный медный самовар. С большим трудом адвокат забрался на трап. Надо было подтянуться на руках и зацепиться ногами за железные прутья большой лестницы. Только с помощью негра МОнзикову удалось кое-как залезть. Помахав рукой на прощание, Александр Васильевич полез по ступенькам наверх. Добравшись до самого верха лестницы Монзиков вдруг обнаружил, что люк, открывавший дорогу на судно, был плотно закрыт. До верхней палубы было метров 8, а до воды – метров 6. Ситуация была безрадостно, поскольку судно должно было выйти в Индийский океан, обогнуть южный берег Африки и направиться к берегам Великобритании. Волны гуляли по борту и слегка задевали своими брызгами одиноко сидевшего на металлических прутьях маленького мостика адвоката. Вся команда, свободная от вахты, отдыхала. Никому из моряков не приходило в голову выйти на борт и полюбоваться красотами пенящегося Индийского океана. Жирные чайки летали вокруг танкера, то и дело вблизи проносясь мимо Монзикова. Шторм, которого не было в порту, вдруг начал усиливаться. Бешеные волны всё чаще и чаще стали хлестать Александра Васильевича по всем частям тела. Вода была холодной и очень солёной. Монзиков был в отчаянье. Когда надежд на спасение больше не было, а солнце должно было сесть за горизонт, Монзикова случайно заметили. Заметили его вовремя, поскольку он очень сильно замерз и начинал терять силы. От сильной качки его бросало из стороны в сторону, мокрая одежда леденила тело. Несколько раз он бился о металлические прутья мостика и его перил, отчего появились открытые раны и ссадины. Крови было мало, поскольку солёная вода приостанавливала кровотечение. Очень хотелось пить.

Когда Монзикова втащили на палубу, то на него было страшно глядеть. Его жалкий вид привел команду в уныние. Монзикова встретили по-доброму, примерно также, как и на российском сухогрузе, когда беднягу подобрали у пролива Босфор. Монзикова помыли, переодели, накормили и начали расспрашивать о том, как он вдруг оказался на судне. Монзиков начал рассказывать свою бесхитростную историю, от которой все без исключения были в восторге. То и дело он показывал свои татуировки, покусанное плечо, сломанные ребра, выбитые зубы, синяки, ссадины и ушибы. Все, даже капитан, прониклись симпатией к российскому адвокату. Уже поздно вечером команда разошлась по кубрикам, дав возможность утомленному Монзикову отдохнуть.

Всю ночь, утро и день Александр Васильевич безмятежно спал и лишь к вечеру он проснулся. Отдых пошел ему на пользу. Настроение улучшилось, самочувствие было нормальным. Простуда отступила и не было даже насморка. Через сутки судно должно было зайти в порт Кейптаун. Стоянка в порту должна была быть не более 3 суток. Монзиков об этом ничего не знал. О ЮАР он не хотел и думать, поскольку страна эта оказалась для него исчадием ада.

Кейптаун

Негры теперь живут в любой стране мира. Они есть везде, но в Кейптауне их очень много.

Тур Хеердал, фрагмент телеинтервью французского телеканала TV5, август 1982 г.

Монзиков брился у себя в кубрике, когда в дверь к нему постучали.

– Санёк, айдати на палубу. Подивися, яки гарны берега упереди, – позвал адвоката матрос Микола, тот самый, что не пускал адвоката на судно.

– Сейчас иду. Добреюсь и приду, – ответил из ванны Александр Васильевич.

Когда он вышел на палубу, с которой открывался замечательный вид, то Южная Африка показалась ему вовсе не такой ужасной, какой она была для него ранее. Высокие скалистые берега, о которые с пеной и брызгами разбивались океанские волны, чайки, летавшие повсюду и дивные, бескрайние просторы, описать которые мне, простому водопроводчику просто не под силу. Монзиков начал материться. Его сквернословие было таким искренним и таким приятным, что команда, стоявшая рядом с ним, дружески подтрунивала над человеком, впервые увидевшим южноафриканский берег. Для экипажа это всё было не впервой. А вот для Монзикова это было чудом.

Большая бухта морского порта Кейптауна была удобной гаванью для кораблей, искавших спасение и приют во время океанского шторма. Бухта, а точнее – залив, отделяла мыс Доброй надежды от африканского континента. Когда судно огибало мыс Игольный, Монзиков сидел на толчке и читал украинскую прессу. Он читал, смеялся и тужился. Корабль не сильно трясло, хотя волнение было весьма и весьма приличным. Скалистые крутые берега Южной Африки приводят путешественников в сильный трепет, который усиливается появлением диких африканских зверей. Но это всё знакомо далеко не всем. Подходить близко к берегу и опасно и запрещено. Государственная граница ЮАР простирается на 24 морские мили – это почти 45 км. С такого расстояния не очень-то и полюбуешься прибрежными африканскими красотами.

В городе миллионере Кейптауне, расположенном на левой и центральной части мыса Доброй Надежды, если смотреть со стороны Индийского океана, большое множество красивых мест, начиная от площади Морского вокзала, точнее, правда – Океанского вокзала, и заканчивая памятникам бурам-победителям, которые и основали в 17 веке этот чудный город. В городе множество церквей, есть и католические церкви, а недавно даже открылась мечеть. Но ничего этого Монзикову увидеть так и не довелось, поскольку его портреты были развешены по всем присутственным местам, а сам он был в международном розыске.

Первым на судно принес плохую весть вахтенный матрос, к которому подошел местный полицейский и показал фотографию Монзикова. Когда команда сошла на берег, то всем бросилось в глаза обилие портретов в фаз и профиль разыскиваемого ИНТЕРПОЛом Монзикова. После того, как кто-то из экипажа в местных новостях увидел сюжет о русском шпионе, отношение к Монзикову резко переменилось. Капитан, посоветовавшись с экипажем, принял решение о выдаче местным властям Александра Васильевича Монзикова. Решение далось не сразу и не просто. Капитан раздумывал со своими помощниками двое суток и лишь в день отплытия он решился на поступок, от которого ему самому было не по себе. Отход судна был назначен на 18^00 по местному времени. В 14^30, сразу же после обеда, в кают-компанию, где Монзиков, лежа на диване с умным видом, смотрел по телевизору новости на английском языке, вошел капитан и двое его помощников.

– Александр Васильевич, пожалуйста, пройдите с нами к центральному трапу, – сухо и официально предложил капитан адвокату Монзикову.

– А что случилось? – с удивлением спросил Монзиков.

– Ничего особенного. Просто за Вами пришли, – сказал капитан и повернулся лицом к выходу.

– Кто пришел? – испуганно спросил Монзиков.

– Кто-кто? Полиция, вот кто, – нервно и с издевкой ответил старпом.

– Какая полиция? – ничего не понимая спросил Монзиков.

– Африканская, Александр Васильевич или как Вас там еще, – ответил стармех.

– А как она здесь оказалась? Я что-то ничего не понимаю, блин, – Монзиков был в растерянности.

– Как Вы оказались на нашем судне? Вот вопрос, – ответил капитан, смотревший вниз на причал, к которому вот-вот должны были подъехать полицейские, уведомленные о наличии международного преступника на борту судна.

– Мужики! Вы что – охренели? – спросил Монзиков у старпома, стоявшего ближе всех к нему.

– Пошли, – сухо заметил капитан.

– Да никуда я не пойду. Вы – что? Совсем охренели или где? – сказал Монзиков и хотел было сесть обратно на диван, но услышал нарастающий звук полицейской сирены. Это ехали три экипажа на задержание особо опасного преступника – русского шпиона Монзикова.

Видя, что ситуация вышла из-под контроля, Монзиков вдруг резко вскочил и бросился бежать по палубе в сторону носа. Капитан и остальные бросились за ним вдогонку. Монзиков, увидев первую попавшуюся ему навстречу дверь, влетел в неё и очутился в верхнем трюме, куда только-только загрузили груз из ЮАР для Канады. Это были станки с ЧПУ, изготовленные по самым высоким стандартам на предприятиях Кейптауна. Именно из-за того, что транспортировка морем была дешевой их цена была ниже цен на аналогичные станки европейской или даже японской сборки.

Куда подевался Монзиков никто толком и не видел. Никому и в голову не пришло, что, спрятавшись в верхнем трюме, Монзиков даже не закроет за собой дверь. Это было такой наглостью, таким цинизмом, что могло быть лишь у настоящего профессионала. Монзиков спрятался там, где его никто и не искал – на самом видном в трюме месте – в ящике, что стоял первым при входе в трюм. Примерно через три часа безрезультатных поисков преступника в трюм вошли настоящие профессионалы – юаровские полицейские с собаками-ищейками. Лая и шума было много. Все ходили вперед-назад, тут и там, но Монзикова так и не нашли. Отход судна был задержан до утра и всё это время поиски преступника продолжались. В 9^00 последний полицейский покинул корабль, а в 9^10 «Леся Украинка» отчалил от берега.

Прощение

Я никогда не обижаюсь на больных, юродивых и стариков. Стараюсь не злиться на детей. Готов простить любого, кто повинится перед тем, кого обидел. Но подлости и трусости простить никогда не мог и вряд ли смогу.

Примерно так или может быть почти так мог бы сказать Артем Побегайло – однокашник Монзикова по службе в ГАИ, уволенный из МВД по отрицательным мотивам.

Двое суток Монзиков просидел взаперти в ящике, в верхнем трюме. Всё бы было ничего, но очень хотелось пить, было темно и было банально страшно. Представьте себя на месте взрослого человека, объявленного в международный розыск и находившегося на нелегальном положении в антисанитарных, нечеловеческих условиях на судне, идущем в неизвестном направлении. Без еды, без питья, без курева Монзиков страдал. Судно должно было пройти около 7500 миль за 17 дней пути. Всё это было возможно, если бы не было шторма и если бы не было никаких океанских течений. Реально на такой маршрут закладывалось чуть большее время, а именно 19 суток.

На исходе вторых суток пути Монзиков, обладатель крупной суммы в юаровской валюте, вылез из трюма и отправился на камбуз. Было поздно и во тьме корабль быстро рассекал океанские просторы при абсолютном безветрии. На небо высыпали звёзды. Отчетливо видны были космические спутники. Свежий океанский ветер приятно обдавал усталое от постоянного сидения взаперти тело. Перед сном команда опять обсуждала Монзикова. Однозначного отрицательного или положительного отношения к нему у экипажа не было. Однако все восхищались успешным бегством из западни русского шпиона.

– Микола, я что-то не пойму – чей он был шпион? Русский или американский? – спросил у Миколы боцман Герман.

– Да, конечно же, американский! – уверенно ответил Василь, третий механик «Леси Украинки».

– А с чего ты взял, что он – американский шпион? – не унимался Герман.

– А с того! Ты видал, как он телик на своем смотрел, а? – уверенно заметил Василь.

– Ну и что, что телик смотрел? Я вот тоже, блин, вчера врубаю телик, а там всё не по-нашему робять. – Герман посмотрел на Миколу и деловито махнул на Василя рукой. – Ни хрена ты не понял, Вася, что он – наш, русский.

– Ага, русский?! А ты видал у него чеканку на хребтине? Видал, а? Русский. Я таких русских бачу за версту, – Василь был недоволен тем, что его версию все отвергали.

– Да какая разница – русский, американец? Он же нам ничего плохого не сделал? И нашей Батьковщине тоже, кажись, ничего плохого не зробил?! – Микола достал папиросы и закурил.

– Слушайте, а як он тикал, а? Кто-нибудь бачил, а? – спросил подошедший к разгару спора плотник Толя.

– Да, убёг он, конечно, классно, как американский шпион, – с восхищением заметил Василь.

– Слушай, а по-твоему что, только америкашки могут в прятки играть, да? Вот давай я зашукаюся враз и ты меня хрен найдешь? А? – Герман провоцировал Василя на спор, который запросто мог перерасти в драку.

– Так, мужики! Кончай базар! Давайте все спать, а то, как вахту нести, так все – слабаки, а как пизд… не о чём, так все горазды! – капитан был в плохом настроении от того, что предал мужика, который оказался шустрее всех и который скрывался где-то на судне, да так, что его никто не мог найти.

Если на судне враг, а ты его не видишь, то беда может прийти в любой момент. Но враг ли он?

Монзиков набрал себе консервов и соков, пиво и хлеба, колбасы и сыра с расчетом на три-четыре дня. Он брал отовсюду и понемногу, так, чтобы никто не спохватился пропажи. Теперь он точно знал, что ему сейчас высовываться нельзя. Надо выждать момент, а затем либо восстановить отношения с командой, либо сбежать окончательно в первом же порту, где остановится судно, тем более что опыт у него уже был.

Шел седьмой день отшельничества, когда совершенно случайно адвокат узнал, что большая часть команды к нему относится хорошо. Это укрепило его в мысли о том, что не всё ещё потеряно и что надо ещё немного подождать. Дверь в трюм была всё время открыта и Монзиков в любой момент мог выйти на воздух. Однако вечером судно вошло в район надвигавшегося шторма. Все люки, двери команда наглухо закрыла. Двое суток болтало и трясло так, словно это было не судно, а гигантская погремушка в руках у дьявола. Монзиков летал из стороны в сторону, всё время натыкаясь на что-то железное и острое. Все углы ящиков, коробок и станков, разбросанных в хаотическом порядке во время шторма, Монзиков пересчитал всеми частями своего тела не единожды. Кошмар в общей сложности длился трое суток, но Монзикову показалось, что прошла целая вечность.

Монзиков давно израсходовал свои продовольственные запасы и продолжал сидеть в трюме взаперти. Ему хотелось не столько пить и не столько есть, сколько выйти из замкнутого пространства и подышать свежим воздухом. Одиночество и затворничество никогда ещё до добра никого не доводили. Это лишь убогие и неполноценные, ущербные люди могут самостоятельно лишать себя всех радостей жизни и вести жизнь отшельника, довольствуясь лишь тем, что с точки зрения биологии жизнь продолжается.

Основная масса людей общается друг с другом и получает удовольствие от контактов с себе подобными. Это – большинство. Монзиков был, безусловно, со странностями, но он любил людей, и люди платили ему тем же.

Когда сидение в трюме стало ему невыносимо, Александр Васильевич стал искать выход из создавшегося положения. Всё началось с того, что он вспомнил устройство дверного запора, которое приводилось в действие снаружи вращением колеса. А что если попробовать изнутри покрутить это колесо? Идея оказалась легко реализуемой, поскольку к каждому станку прилагался комплект инструментов и подобрать нужный ключ не составило большого труда. Открыв за считанные минуты дверь, Монзиков отметил для себя то, что не бывает безвыходных положений, бывает, что выход люди находят совсем не тот! Монзиков был счастлив оттого, что сумел сам себя освободить. Молодец!

Выбрав нужный момент, Монзиков отправился на камбуз. Сделав себе продовольственный набор, Александр Васильевич не спеша вернулся в трюм, где с аппетитом начал уплетать украденный вновь провиант. Монзиков ел, ел и ел, а сытость всё не приходила. Тогда он вспомнил, как, возвращаясь с пирамид, он сильно обожрался. Именно это обстоятельство подействовало на его желудок и мозг отрезвляюще – он перестал жевать. И действительно, уже через 5 минут Монзиков почувствовал тяжесть в желудке, а спустя ещё 10 минут, ему стало как-то не по себе. Выход был один – идти блевать за борт. Это было единственным правильным решением в данной ситуации. И Монзиков отправился на палубу, где случайно столкнулся лбом… с капитаном. Несколько секунд оба смотрели друг на друга немигающим взглядом. Первым оправился от шока капитан.

– Вы? – был первый вопрос капитана.

– Я, – скромно, но с достоинством ответил Монзиков.

– А как Вы здесь снова оказались? – с недоумением спросил капитан.

– Почему снова? Я и не думал покидать судно, где ко мне все хорошо относятся. Понимаете мою мысль, а? – Монзиков внимательно посмотрел капитану в глаза.

– А где же Вы прячетесь? – несколько виновато спросил капитан.

– На судне, – был краткий ответ адвоката.

– Ах, да! Вы теперь настроены против меня, поскольку я Вас хотел выдать властям?! – капитан был уже немолод и ему было нелегко оправдываться перед человеком, оказавшимся гораздо проворнее и сообразительнее всей вместе взятой команды моряков.

– Вы и теперь желаете меня выдать, капитан? – спросил адвокат, глядя прямо в глаза капитану.

– Не знаю, не знаю, – нерешительно ответил капитан.

– Ну, что ж, дело ваше. Хотите – выдавайте, хотите – нет. Я уже устал бегать то от одного, то от другого. То меня хотят убить, то продать, то изнасиловать, то посадить за не за что в тюрьму… – Монзиков наконец-то смог выговориться. Ему стало легче и он успокоился.

– А Вы – не шпион? Только честно, ведь это очень важно для меня и всех остальных, – после некоторой паузы спросил капитан.

– Вы – взрослый человек. Ну, сами посудите, если бы я был шпионом, то зачем бы я Вам всё это рассказывал, а? Понимаете мою мысль, а? – Монзиков внимательно с саркастической улыбкой на губах посмотрел капитану в глаза.

– А зачем же Вы тогда убегали от русских? – спросил капитан.

– А что же мне, по-вашему, садиться просто так в тюрьму? – Монзиков говорил медленно, словно забыл половины слов. Ему было трудно говорить спокойно, да ещё без мата, с помощью которого он успешно рифмовал и связывал в предложения слова.

– Скажите, а как же Вы теперь попадете к себе домой? Без денег, без документов? – с интересом спросил капитан.

– А у меня теперь и Родины-то не стало. Я её потерял из-за козлов вонючих, таких же, как наш сраный президент! – Монзиков завелся с пол оборота. Надо было его остановить и успокоить.

– А президент-то Ваш, чем виноват? Это он, что ли, хотел Вас посадить в тюрьму? Или это отдельно взятые люди, обличенный властью и желанием выслужиться? – капитан говорил спокойно и рассудительно.

– Вам легко говорить, а вот Вы бы побывали в моей шкуре, тогда бы и не так заговорили бы, – Монзиков был сильно расстроен. Он не знал, стоило ли сейчас затрагивать правительственную тему, поскольку пустопорожний трёп всё равно ничего не изменит. – Хорошо, х… с ним, с Вашим президентом! – Монзиков махнул правой рукой сверху вниз, но договорить намеченное он не успел, поскольку капитана очень задела последняя реплика.

– Извините, почему это он мой президент? Он такой же мой, как и Ваш, – капитан был настроен несколько агрессивно.

– Нет уж, теперь он Ваш президент, поскольку Вы его команды выполняете. Ведь это же Ваша была идея выдать меня – русского шпиона – черномазым? Или я что-то недопонимаю, а? Вы – гражданин Украины, а ведете себя так, словно живете по указке Москвы. Нехорошо! И корабль у Вас русский, только с хохлятским названием, – Монзиков, как ни странно, говорил решительно, быстро и без мата.

– Тяжело Вам будет у себя дома! Ох, тяжело! – капитан с сожалением посмотрел в усталые глаза Монзикова, но тот быстро парировал упрек капитана.

– А я уже и не мыслю возвращение на Родину. После всего того, что со мною стало?! Я что, идиот? Не-ет, скорее, я на Вашу Украину подамся или в Белоруссию, но только уж не к себе, в Россию! – у Монзикова вдруг навернулись слёзы на глаза и он начал искать сигареты, которых у него давно уже не было. Капитан понял желание адвоката без лишних слов и предложил ему сигарету из своей пачки.

Минут пять оба курили молча, глядя в тёмную даль океана, по которому к канадским берегам шел корабль. Оба думали о своем. В короткой словесной перепалке победителя не было, как не было и проигравшего. Было очевидно, что каждый был по-своему прав, но правота эта была подкреплена, скорее ошибками, нежели житейской мудростью и высокими морально-деловыми качествами.

– Ладно, капитан. Давай жить дружно, – сказал Монзиков и протянул ему руку.

– Бог тебе судья, Александр Васильевич! – капитан по-мужски крепко пожал в знак примирения руку адвоката. – Пошли-ка лучше в твой кубрик, а?

– Пошли, – согласился Монзиков.

Оба были в целом довольны, что без всяких там препирательств, объяснений им удалось помириться. Конечно, капитану было крайне интересно узнать всю правду, но он решил не торопить события.

– Может, выпьем, а? – спросил капитан.

– Водочки?! – обрадовался Монзиков.

– Её родимую, – сказал капитан.

Угощались холодной водочкой в два часа ночи в каюте старпома, куда пригласили ещё стармеха. Закуска была достойной. Соленые огурчики, соленые помидоры с перчиком, грибочки, шпроты, сушеные кальмары, какая-то копченая рыба, сыр, колбаса, хлеб и сало. После раздавленного первого литра Монзиков начал заново рассказывать свою историю. Все сильно окосели, в том числе и сам рассказчик. Он перескакивал с одного места на другое, с одной истории на более раннюю или более позднюю, но все слушали его с нескрываемым интересом. Самое удивительное во всём этом было то, что изъяснялся Александр Васильевич исключительно матом. Если бы я мог использовать в романе века ненормативную лексику, то получился бы хороший словарь матерных слов и выражений. Всё таки меня так и подмывает привести хоть какую-нибудь цитату из ночного застолья Монзикова и руководства судна «Леся Украинка».

– Ля-ля-ля ля ля-ля, ля-ля ля-ля-ля-ля ля ля-ля и ля-ля, ля-ля на ля-ля-ля! А затем как ля-ля ля-ля-ля и ля-ля ля ля-ля-ля ля-ля-ля-ля. – рассказывал Монзиков, держа в правой руке граненый стакан с водкой на дне, а в левой – маленький кусочек сыра.

– Да-ну? – не поверил старпом.

– Вот тебе и да-ну. Я его как ля-ля-ля, а этот ля-ля ля ля-ля-ляля об ля-ля, пока ля-ля-ля ля ля-ля-ля на жопу, – сказал Монзиков и предложил выпить за «Самую Ля-ля ля-ля-ля».

Вот так или примерно так проходила пьянка, закончившаяся с первыми лучами солнца.

Авторитет и уважение не только вернулись к нашему герою, но и поднялись на недосягаемую высоту.

Оставшиеся дни перехода из Кейптауна в канадский порт Галифакс Монзиков проводил либо в кают-компании, либо на верхней палубе судна, лениво греясь на солнышке.

– Александр Васильевич! Я вот тут подумал немножко… А может тебе в Канаде остаться, а? Там много нашего брата обитает. Там и работу себе найдешь, и на ноги встанешь, а потом, когда всё нормализуется, семью свою заберешь, а? – капитан искренне хотел помочь адвокату Монзикову, но не знал как.

– Да нет, капитан. Я уже нацелился на Украину. Чего дрыгаться? Понимаешь мою мысль, а? Догнал? – Монзиков прищурился и уставился в безбрежную океанскую даль.

– Ну, смотри, как знаешь?! – капитан достал сигареты и закурил. – Будешь? – предложил капитан пачку Монзикову.

– У-У, – помотал головой Монзиков и стал тупо смотреть в морскую пучину.

– Завтра к Канаде подходим. Береговая охрана будет нас, как следует, проверять. Будь готов к тому, что мы тебя спрячем. Понял? – капитан говорил спокойно и негромко. – А потом, когда всё уляжется, выйдешь обратно к себе. Хорошо?

– Ладно, всё понял. А сколько в Канаде будем стоять? – спросил адвокат у капитана.

– Дня два, максимум – три. Это тебе не Африка. Здесь каждый цент на счету, – капитан докурил сигарету и выбросил окурок за борт.

– Красиво летит, – заметил об окурке Монзиков.

– Красиво, красиво! Пошли со мной, – и капитан повел Монзикова к себе в каюту. – Я тебя сейчас сфотографирую на документы. Есть у меня в Галифаксе один жулик… Если он сможет, то сделает тебе классные документы. Может быть, ты и в России тогда с ними поживешь, а?

– Во – тема! Ну, ты просто молодец! Дай-ка я тебя поцелую, а? – Монзиков искренне обнял капитана и начал его тискать и лобзать.

– Ну, хватит, хватит, а то подумают о нас, что мы – голубые, – капитан был пронят такими нежностями со стороны Монзикова.

Фотографирование заняло минут пятнадцать.

– Какую фамилию будешь брать, а? – спросил капитан у Монзикова.

– Фамилию? Н-да, вот вопрос-то?! – Монзиков призадумался. – Слушай, а давай сделаем мне мою фамилию, а? Эти распиз… наверняка не смогут дело довести до конца. Я приеду на Украину, а там меня никто не ищет. А через годик, другой, я спокойненько вернусь к себе домой. А спросят чего, я шлангом прикинусь и буду всё отрицать, а?

– Так ты хочешь? – капитан был в нерешительности. С одной стороны новая идея адвоката ему нравилась, с другой стороны был большой риск. Надо было всё взвесить: за и против.

– Не бзди, всё будет тип-топ! Я говорю, – Монзиков чувствовал, что силы к нему возвращаются вместе с былой уверенностью и жаждой жизни.

– Всё-таки сделаем тебе документы на другую фамилию. С другой фамилией ты легко сможешь забрать свои вещи и документы из своего санатория. Уж там-то, как пить дать, никто и не чешется о тебе. Понял? – капитан посмотрел на Монзикова так, словно вопрос был давно решенным.

– А какую фамилию мне взять? Девичью? Ха-ха-ха! – сказал Монзиков и засмеялся вместе с капитаном.

– Был у меня один случай недавно. Перевозил я как-то раз контрабандно из Одессы в Израиль пятерых евреев. Всю дорогу они нещадно пили, играли в карты, пели песни и дрались. Дрались из-за всякой там ерунды. И вот однажды, при подходе к Хайфе, по-пьяне они своего главаря и порешили. Тело его выбросили за борт, а документы его у меня остались. Вот, посмотри, – капитан протянул украинский и загранпаспорт на имя Фрей Илья Семенович.

– Ты чего, прикалываешься надо мной, а? – Монзиков даже не стал листать паспорт, а швырнул его на стол, где лежали ещё кое-какие документы на покойничка Фрея.

– Да ты посмотри повнимательнее, ведь ты же – вылитый Фрей! – капитан взял со стола брошенный паспорт и снова протянул его недовольному Монзикову.

– Во, бля, этот жид, словно я! Одно лицо! Ты только посмотри! А? – Монзиков с удивлением протянул паспорт капитану.

Со второй страницы паспорта смотрело лицо Монзикова. Сходство с оригиналом было стопроцентное. Единственное отличие было в паспортных данных и в дате рождения. Илья Фрей был моложе Монзикова на шесть лет.

– Ну, что, убедился в разительном сходстве? – с улыбкой спросил капитан. – Я, когда хотел тебя сдать властям, сразу вспомнил того еврея, который погиб у меня на судне. Когда я тебя первый раз увидел, то со мной чуть инфаркт не приключился. У вас не только лица похожи, но и тембр голоса, и фигура, и манеры – всё совпадает, словно это одно и тоже лицо.

– Вот это номер?! – Монзиков был ошарашен настолько, что даже присел на диван.

– Ты мне только скажи, у тебя нет родственников на Украине, а? – капитан серьёзно смотрел на Монзикова.

– Да ты что, думаешь, что я – это тот самый Фрей? – недоуменно воскликнул адвокат.

– Не знаю. Теперь уж точно не знаю. Как-то много всего сразу на меня навалилось. Да и не сходится многое из того, что ты нам тут рассказывал. Твои байки, Саня, можно в книжке рассказывать или кино по ним снимать, но в жизни такого не бывает! – капитан присел в угол комнаты и закурил.

– А у тебя Интернет на судне есть? – прервал затянувшуюся паузу адвокат.

– Конечно, есть, – уверенно ответил капитан.

– Так что же мы тут сидим? Пошли скорее к компьютеру и посмотрим в Интернете есть ли такой адвокат Монзиков и как он выглядит?! – Монзиков давал шанс капитану занять его позицию раз и навсегда, развеяв сомнения, страхи и тревоги.

– Пошли, – сухо ответил капитан.

Поиски информации по Монзикову были безрадостны. Действительно, всё ранее сказанное адвокатом, полностью подтвердилось. Но в Интернете уже была и информация о международном террористе и русском шпионе Монзикове, который разыскивался ИНТЕРПОЛом всеми странами мира.

– Да, Васильевич, ты попал! – сказал капитан, выходя из радиорубки, где они смотрели Интернет.

– Да не бзди, капитан! Всё будет нормалек! – сказал Монзиков и начал насвистывать мелодию известного шлягера в исполнении Верки Сердючки, она же – Андрей Данилко.

Отношения с экипажем, включая капитана, были не только налажены, но и подняты на недосягаемую высоту, а вот с Законом у Монзикова были большие проблемы.

Галифакс

Я бы мог писать картины

И работать топором.

Только я из Палестины,

Я болтаю языком.

Дел не много за плечами,

Да и скромен очень я.

Жизнь – это же татами

Плохо мне, еб… меня!

Известная песенка канадского иммигранта (авторский перевод Монзикова А.В. с арабского языка на русский)

Кто из Вас, дорогой читатель, бывал в Галифаксе? Никто? Это – хорошо, потому что я могу теперь смело рассказывать Вам только хорошее, что ни коим образом не изменит Вашего трепетного отношения к Канаде. Знаю по личному опыту, что каждый нормальный человек мечтает жить либо в Канаде, либо в Австралии. В США, а говорят, обычно, в Америке, желающих жить находится много меньше из-за чёрных, хотя и в Канаде, и в Австралии чёрные тоже есть. Они теперь есть везде, даже у нас. И это, в принципе, совсем даже не плохо.

Галифакс, расположенный на восточной оконечности полуострова Новая Шотландия, был чем-то похож на г. Владивосток. Но сходство было весьма и весьма условным. Бухта канадского Галифакса была абсолютно другой формы, да и гор у подножия самого города было меньше. Растительность была почти такой же, но город сам по своей флоре и фауне больше смахивал на Одессу, которая со времен графа Дерибаса утопает в зелени.

Население Канады значительно меньше населения ЮАР или Египта. В Канаде сегодня проживает чуть более 30 млн. человек. Белое большинство в стране говорит, читает и пишет на английском и французском языках одинаково хорошо, как у нас матерятся подростки и мужики. В Канаде великое множество выходцев с Испании, Португалии, Китая, Украины и России. Есть целые кварталы, оккупированные выходцами из Старого Света, но так же, как и в соседней Америке (США), здесь не делят людей по национальности. Либо ты – белый, либо ты – черный, либо ты – цветной. Но такое деление есть не везде и, безусловно, носит исключительно бытовой характер. Государство поддерживает абсолютно всех граждан страны вне зависимости от их цвета кожи, вероисповедания и социальной принадлежности.

У нас в ЖЭКе, например, тоже сейчас работает грузин, которому дают такие же, как и нам, заказы. Мы с Георгием все очень хорошо ладим, поскольку и среди грузин бывают нормальные мужики.

Я, кстати, вспомнил один классных анекдот. Едут в одном купе поезда армянин и грузин. Решили они выпить за знакомство и за дружбу. Достали литровую бутылку водки, помидорчики, огурчики, травку там всякую разную и начали пить. Первый тост был за встречу. Второй тост был за родителей. После третьего тоста за детей всё самое интересное и началось.

– Всё-таки армяне лучше, чем грузины, – сказал армянин после третьего выпитого стакана. Грузин тактично промолчал.

– Всё-таки армяне лучше, чем грузины, – опять сказал армянин после четвертого выпитого стакана водки. Грузин снова тактично промолчал.

– Всё-таки армяне лучше, чем грузины, – встал и сказал армянин после пятого выпитого стакана. Тогда грузин не вытерпел, вскочил и спросил армянина: «Ну, чем, чем лучше, а?».

– Чем грузины, – немного подумав, ответил армянин и сел обратно за трапезу.

Корабль ошвартовался очень быстро. Когда команда спускалась на берег, разгрузка уже началась. Монзикова спрятали в машинном отделении, куда никогда не заглядывают канадцы. Капитан принял погранцов и таможню как всегда радушно и гостеприимно. Везде в мире славится славянское гостеприимство. Выпив по рюмочке с обоими таможенниками русской водки и закусив салом, капитан дал соответствующие распоряжения своему первому помощнику и сошел на берег. Вернувшись на судно через два часа, он с трудом нашел Монзикова, забившегося в укромное место машинного отделения, где было темно и куда нормальный человек никогда бы не залез.

– Вылезай, пошли, – скомандовал капитан испуганному адвокату, решившему вдруг, что его опять ведут сдавать властям. – Не бойся, всё нормально, Илья Семёнович, – и капитан весело рассмеялся.

– А чего тут смешного, а? – недовольно спросил Монзиков.

– Давай, давай, топай за мной. Вопросы будешь задавать потом, когда на Родину вернёмся. Понял? – капитан был в добром расположении духа.

– На какую Родину – твою или мою? А? – с издевкой переспросил Монзиков.

– А это уж ты сам решай, – уклонился от прямого ответа капитан.

Уже наверху, в капитанской каюте, Монзиков держал в руках новенький, со всеми печатями, паспорт моряка на фамилию Фрей Илья Семёнович.

– Вот, Илья Семёнович, можешь теперь сойти на берег и прошвырнуться по магазинам, – с нескрываемой улыбкой сказал довольный собой капитан.

– Нет уж, я лучше здесь побуду, а то, сам понимаешь?! – Монзиков безусловно хотел сойти на берег, но и рисковать он теперь не собирался.

– Ну, как знаешь!? Решай сам, Илья Семёнович?! – капитан засмеялся во весь голос. – Когда паспорт обмывать-то будем, а? Илья Семёнович? – не сдержался капитан от злой шутки.

– Наливай! – парировал адвокат. Ему эти шуточки были неприятны, но формально капитан был прав.

– А будешь? – продолжал издеваться капитан.

– Иди ты в жопу, – сказал Монзиков и пошел на выход из капитанской каюты.

– Саня, погоди. Я же пошутил, – пытался остановить обиженного Монзикова капитан.

Несколько раз Монзиков вставал в порыве сойти на Канадскую землю. Быть в Канаде и не увидеть ничего! Это же надо было такому случиться?! Но, в конце-концов, Монзиков справился с искушением и мужественно дождался в кают-компании отхода судна на Украину.

Корабль отходил просто, без каких-либо почестей или церемоний. А в Кейптауне, например, местные жители пахали украинским морякам бейсболками, у кого они были, и руками. И провожающих было в общей сложности человек 40, а может быть и больше.

Канада работала и отдыхала, и отдыхала от экс-советских моряков, которые пили, гуляли, дебоширили и от которых был только дискомфорт. Украинская диаспора в Канаде составляет почти 2 млн. В неё входят и так называемые полукровки – дети от смешанных браков. Как правило, выходцы из СССР плохо говорят и несколько хуже других белых эмигрантов устраиваются в Канаде. Но не все! Кое-кто и преуспевает, особенно на работе, не требующей большого умственного труда. Две основные культуры – французская и английская – переплелись так, словно между Великобританией и Францией исчез Ла-Манш и не стало никакой границы. Однако Квебек – французская территория Канады, всё время стремился отделиться от англоязычного большинства. В Галифаксе французов было чуть меньше англичан, но все ключевые позиции в городе принадлежали им. Я прошу прощения за столь фривольное обращение к гражданам Великой Канады, но я ведь простой человек и что у меня на уме, то у Вас и в книге. Вот так вот.

Даже понятия не имею, зачем я всё это Вам рассказываю?! И какое всё это имеет отношение к Монзикову – главному герою романа века? Я, словно акын, что вижу, о том и пишу. А ничего этого, как Вы поняли, я никогда и не видел. Всё, о чем написано в этом гениальном, как мне кажется, произведении, я почерпнул от своего друга – Монзикова Александра Васильевича.

Не надо улыбаться и уж тем более смеяться. Человеческий гений проявляется лишь на фоне окружающей нас серой бездарности. Иногда гениев мы и вовсе не замечаем, считая их чудаками или больными людьми. А, спустя годы, когда творческий или научный потенциал растрачен или, ещё хуже – когда человек ушел из жизни, мы вдруг начинаем возвеличивать и гордиться непризнанным гением, при жизни, разумеется, говоря о сложности того времени, о деспотии или тирании, о всеобщем гонении инакомыслящих и т. д., и т. п.

У меня к тебе, дорогой читатель, только один вопрос – а много ли тебе (Вам) приходилось читать книг? А была ли среди прочитанных такая, что была написана простым слесарем-сантехником, водопроводчиком? НЕТ! Второй вопрос – а если ты (Вы) дошел до этих строк и не бросил чтиву ещё в самом начале, так значит тебе всё это интересно? Нравится? Можно не отвечать на мои каверзные вопросы, только не надо ёрничать и улыбаться! Пожалуйста!

Двое из членов экипажа каким-то чудом провели на судно канадскую проститутку, которая за один вечер и пол ночи квалифицированно обслужила 9 (!) человек. Лиза – так звали шелаву, была выходцем далекого Китая. В Канаду она попала контрабандно и жила там без регистрации третий год. Освоив разговорный английский и французский, Лиза успешно занималась проституцией, одаривая продажной любовью моряков и местных гуляк. Здоровье у неё было отменное, а работоспособность превосходила даже человеческие догадки. Это была не девушка, а машина любви. Каждый раз, когда её кто-нибудь драл, она заводилась с такой неистовой силой, что после оргазма с ней любой герой-любовник падал в изнеможении, а затем поднимался в бой снова и снова, пока силы его полностью не покидали.

Монзиков, прогуливаясь в гордом одиночестве перед сном по палубе, вдруг услышал дикие стоны, доносившиеся с одной из кают, иллюминаторы которой выходили на ту же палубу. Недолго думая, Александр Васильевич подошел к злополучной каюте, около которой дежурили два матроса, и… встал в очередь. Именно на «Лесе Украинке» Монзиков оклемался и стал чувствовать себя настоящим мужиком. И случай такой ему представился. Когда очередь дошла до Александра Васильевича, то он с радостью пошел на встречу с красавицей Лизой, которая только-только вышла из душа и пахла так вкусно, так возбуждающе, что Александр Васильевич набросился на девушку словно разъяренный лев. Лиза была во фланелевой длинной рубашке, красиво вышитой разноцветными узорами. Монзиков торопливо скидывал с себя одежду, одновременно тиская и целуя красавицу Лизу. Но как только они оказались абсолютно голыми в постели, у Монзикова в один миг пропало возбуждение. Он, вдруг, вспомнил свою Катерину и у него исчезли напрочь все мужские инстинкты. Минут пятнадцать Лиза безуспешно колдовала над висячим, скрючившимся дружком, которого не возможно было поднять ни губами, ни языком, ни массажем рук. Дружок был размером с набухший клитор, не более того. Монзиков безучастно лежал на спине и гадал над тем, что с ним дальше будет. Он забыл о том, что рядом лежит красавица Лиза, старавшаяся изо всех сил всколыхнуть мужчину, набросившегося на неё, словно лев, и сломавшегося враз и навсегда, ещё ничего и не сделав. С Монзиковым такое случилось впервые, а у Лизы ещё не было случая, чтобы голый мужик не мог её оттрахать. После 15 минут отчаянной работы Лиза сникла и стала горько плакать. Александр Васильевич не стал ни извиняться перед обманутой в самых лучших ожиданиях девушкой, ни успокаивать убитую горем красавицу. Лиза всегда думала, что она неотразима и что нет такого мужика, который не хотел бы с ней переспать. Увы! Теперь она знала, что не всё так однозначно.

Монзикова встретили бурными расспросами о китаянке Лизе ещё три моряка, ожидавшие своей очереди при входе в каюту. Александр Васильевич понурил голову, тяжко вздохнул и пошел прочь.

Когда первый после Монзикова матрос зашел к Лизе, то он застал её рыдающей в подушку. Тело девушки сотрясалось так, словно она прощалась с родственником-покойником. Лиза рыдала и голосила. Она была сломлена. Ни этого, ни кого-либо другого она так и не обслужила. В Лизе умерла проститутка. Под утро девушка заснула, свернувшись калачиком, а днём, когда она вышла на палубу, Лиза с ужасом заметила, что корабль идет в океан.

Прощай Канада, здравствуй Одесса!

Одесса-мама

Ах, Одесса, жемчужина у моря!

Ах, Одесса, ты знала много горя.

Ах, Одесса, цветущий южный край!

Цвети моя Одесса и расцветай!

Аркадий Северный, русский шансон.

Капитан, как ни странно, известие о прекрасной Лизе встретил спокойно. На его памяти нечто подобное уже случалось и не раз. Из любой ситуации всегда можно найти достойный выход. И выход был найден. Лиза стала поварихой. Готовила она очень вкусно, но только китайские блюда. Повар Денис начал активно обучать Лизу украинской кухне, которая ей сразу же понравилась. Лиза была очень способной. Она всё схватывала на лету. Команда теперь относилась к ней не как к проститутке, а как к члену своего экипажа, да к тому же девушке. Ей всё время оказывали знаки внимания, делали комплименты, суть которых она пока не понимала, но всё это ей очень нравилось.

А тем временем Монзиков пребывал в прострации. Несмотря на то, что встреча с Одессой его возбуждала, радости не было никакой. Он приближался к своей Родине, но чем ближе был час Х, тем тревожнее у него становилось на душе. Что-то теперь скажет ему Россия? Нужен ли он своей стране? Или всё теперь будет по-новому? Кто знает, кто знает…

От Галифакса до Одессы Леся Украинка дошла ровно за 11 суток. Было 10 утра, когда корабль встал на рейде, ожидая свой очереди подойти к девятому причалу под разгрузку. Это был не Кейптаун и не Галифакс. Полтора дня моряки любовались Одессой, стоя на якоре в полутора километрах от берега. Мимо судна проходили лодки и катера, был обычный субботний день, когда население всячески пыталось набраться сил на предстоящую трудовую неделю. Была обычная осенняя пора, когда купальный сезон уже закончился, но находились желающие искупаться в холодной воде Черного моря. С одного из катеров, друг за другом с дикими воплями с носа прыгали «новые хохлы». Шума и брызг от них было много. Настолько много, что вся команда Леси Украинки высыпала на борт и с интересом стала наблюдать за развлекухой одесского молодняка. Девки купаться не хотели, но своими шутками и действиями они давали понять, что могли бы тоже нырнуть. До катера было метров 100, не более. Монзиков вдруг вспомнил, как совсем недавно он бесшабашно сиганул вниз и был подобран Питерской братвой. Да, было что вспомнить, ебёна мать!

То ли Монзиков притягивал к себе нездоровый интерес криминальной части общества, то ли это было простым совпадением, но после серии прыжков в холодную воду Чёрного моря, катер завел двигатель и вплотную приблизился к Лесе Украинке. На палубе корабля в тот момент стояла большая часть всей команды и только к Монзикову одновременно обратились все трое парней.

– Эй, мужик! Давай, братан, прыгай сюда! – коренастый, невысокого роста молодой человек с бритой головой и золотой цепочкой на бычьей шее, толщиной с палец, приглашал Монзикова совершить отчаянный прыжок с восьмиметровой высоты, который Монзиков уже делал в своей жизни, но об этом молодежь, разумеется, не знала.

– Не, ребята, не могу, – уверенно отказался Александр Васильевич.

– А что, слабо? Обоссался? – в катере дружно засмеялись.

– Нет, пацаны, просто мне надо сгонять в Сочи по делам, а если я прыгну, то это всё может и не срастись. Понимаете мою мысль, а? – Монзиков говорил небыстро, но достаточно громко, то и делая небольшие паузы после ключевых слов.

– Да ты не боись, прыгай, – подзадоривал адвоката всё тот же мелкий крепыш. – Прыгнешь и поедем в Сочи. Делов-то?! – и кампания дружно засмеялась.

– Мужики! Не могу я прыгать к вам, у меня ни денег, ни документов нет. Догнали, а? – Монзиков пытался убедить молодежь в том, что дело это бесперспективное и не стоит и выеденного яйца.

– Да ты не ссы, прыгай! Деньги нам не нужны. Мы тебе сами заплатим, если прыгнешь прямо сейчас, – пообещал нахальный одессит. – Если прыгнешь, то мы слетаем туда и обратно. Понял меня, а?

– А жить-то я на что буду, если у меня ничего нет и я вообще,… – Монзиков не успел докончить фразу, т. к. в разговор вмешался капитан.

– Так, молодежь! Заканчивайте свой трёп и проваливайте на своем катере поскорее. Поняли меня? – капитан был настроен по-боевому.

– Папаша, ты нам тюльку-то не гони! Здесь бомбим мы, а твой номер – шестой! Понял? – сказал мелкий крепышонок и громко заржал. Смех у него был противный-препротивный.

– Эх, мужики, надо прыгать. Понимаешь мою мысль, а? – сказал Монзиков и прямо в одежде сиганул вниз.

Команда замерла от удивления. Монзиков удачно, солдатиком, вошёл в воду и быстро всплыл на поверхность. На катере профессионально засуетились и за какие-то секунды быстро подняли ныряльщика к себе наверх.

Капитан сразу вспомнил историю Монзикова в Египте и грустно улыбнулся.

– Александр Васильевич! Документы забыл. Подожди пару минут, мы тебе их скинем, – крикнул Монзикову капитан и отправился лично в каюту, где жил Монзиков.

– Ну, ты – реальный пацан! – с восхищением заметила одна из девиц, что стояла в обнимку с заводилой всего этого спектакля.

– А кто ты такой, а? – спросил у Монзикова крепышонок.

– Монзиков, Александр Васильевич. Адвокат, – с достоинством произнес Монзиков и протянул первым правую руку для пожатия.

– Ну, ты, бля, даешь, батя?! – сказал ни то с восхищением, ни то с удивлением, а может быть и с тем, и с другим одновременно, крепышонок. – Семен, – представился молодой человек.

– А я – Наташа, – протянула ручку следом за своим кавалером девица, всё время прижимавшаяся к Семену.

– Микола, – поздоровался с адвокатом второй одессит.

– Григорий, можно просто – Гриня, – представился последний из молодых людей.

– Александр Васильевич! – крикнул, вернувшийся с документами, капитан. – Возьми свои документы, пригодятся.

Катер вплотную подошёл к борту Леси Украинки и капитан снайперски, прямо в руки Монзикова, скинул пакет, где лежали новые документы адвоката. Монзиков чуть было не выронил всё в море, но ситуацию спасла рыжая Алёна, девушка Грини, которая стояла ближе всех к адвокату. Монзиков поблагодарил капитана и всех тех, кто стоял на борту, а затем зашел в каюту катера, где освободился от мокрой, холодной одежды, и где надел чистый спортивный костюм Миколы, который ему предложила симпатичная брюнетка Вика, сильно смахивающая на актрису Загороднюк, – девушку Миколы.

Капитан смотрел на весь этот цирк и никак не мог взять в толк: либо жизнь на Земле устроена не так, как он полагал все эти годы, либо, действительно, Монзиков – неординарная фигура, способная привораживать и притягивать к себе всё и всех. Люди к нему тянулись, несмотря на его бедную речь и странные манеры.

– Так, батя, дёрни-ка, чтобы не простудиться, – сказал Семен, протягивая Монзикову большой граненый стакан, доверху налитый горилкой.

– А закуска есть? – спросил Монзиков, принимая из рук в руки вкусно пахнущий напиток.

– А як же? – улыбнулся Семен. – У нас всё есть, как в Греции, – и все разом дружно засмеялись.

– Ну, вот, Монзиков начал травить свои байки, – с улыбкой заметил старпом, стоявший с капитаном и матросом Железняком.

– Да, интересный чувак этот адвокат, – поддержал разговор матрос Железняк, наблюдавший с палубы Леси Украинки всё происходящее.

– Только в Сочи они на этой посудине не пойдут, – уверенно заметил старпом.

– До Сочи им горючки не хватит, а вот до Крыма они могли бы долететь, – капитан рассуждал как опытный моряк, отплававший всю жизнь на различных судах.

– Интересно, а какой у катера запас хода? – спросил матрос Железняк.

– Да какая разница, если им всё равно не плыть! – сказал, как отрезал, старпом.

– Да нет, я – так, ради интереса спросил, – начал было оправдываться матрос.

– А у меня вот другой интерес – не обидят ли эти парни нашего адвоката? – с сомнением заметил капитан.

Команда ещё долго смотрела вслед быстро удалявшейся точке катера, несшегося с колоссальной скоростью к Морскому вокзалу Одессы.

Была спокойная одесская осенняя пора. Слабый северозападный ветерок давал лёгкую рябь на морской глади, а редкие волны то и дело появлялись от проносившихся мимо катеров, скутеров и гидроциклов.

Кампания высадилась у Морского вокзала и на двух новеньких Мерседесах отправилась в кабак, расположенный на Привозе. Желтая листва на деревьях поглощала зеленый цвет, забитый осенними красками. Жухлая трава и опавшие на землю листья говорили о скором приходе зимы. Одесский курорт уже давно опустел и город жил обычной размеренной жизнью, характерной с октября по начало мая каждого года. Именно в этот период жизнь в городе успокаивается, улицы и скверы, парки и сады заметно пустеют, а бездомных животных становится в городе больше, поскольку исчезает сутолока и суета вместе с туристическим бумом.

Монзиков ранее в Одессе не бывал. Он знал, что есть такой город на Украине, где живут евреи, где очень жаркое лето и куда стремятся попасть отдыхающие со всех уголков СНГ. На этом скромные познания адвоката и заканчивались.

В сегодняшней Одессе – городе-герое 21 века, евреев почти и не осталось. Большинство эмигрировало ещё в период Горбачёвской перестройки, а русское большинство дружно объединилось с украинцами, упорно заселяющими этот мегаполис. Свой миллионный рубеж город перешагнул в конце 20-ого века, но сильного притока населения он не испытывает. Промышленность в Одессе, как и везде на Украине, переживает не лучшие после СССР времена, социально-экономических программ развития города и всей Одесской области великое множество, но ни одна из них не выполнена до конца. Город утопает в зелени, но каждый одессит мечтает всё чаще и чаще о том, чтобы как можно больше было зелени в его дырявом кошельке. Потеряв союзный статус, Одесса приобрела республиканский, уступающий в несколько раз по значимости и масштабам прошлых лет. В городе преобладает русская речь, замусоренная жаргоном и украинскими словечками. Красивую, певучую и чистую украинскую мову здесь можно услышать либо в театре, либо по радио или на телевидении. Все названия улиц теперь на украинском, остановки в троллейбусах и трамваях объявляют на украинском, диктор на вокзале также вещает на украинском языке, даже реклама – и та на украинском. А говорит население на русском языке. Дети изучают в школах украинский, а говорит вся молодежь на русском языке. Парадокс?

Машины летели по брусчатке, проскакивая на красный сигнал светофоров и не реагируя на свистки ДАИ. Было весело и интересно. Ребята культурно отдыхали. Монзиков, сидя на переднем сиденье, с интересом разглядывал красивые, но сильно обветшалые дома. Добрые славянские лица прохожих навевали на Александра Васильевича легкую грусть и тоску по дому, но всё скоро быстро закончилось, поскольку машины подъехали к большому кабаку, возле которого были припаркованы дорогие иномарки.

Время близилось к обеду и посетителей было много. Ресторан был оформлен в старинном стиле. В интерьере было дерево и чеканка по металлу. В просторном зале стояли каменные камины, где потрескивали дровишки, а почти в центре был затеян небольшой фонтан. Скорее даже не фонтан, а скульптурная композиция – обнаженный юноша обнимал нагую красавицу, державшую в одной руке венок, из которого ниспадали тоненькие струйки шампанского, а в другой руке был платочек, который также давал тоненькие струи шампанского. Композиция была выполнена из бронзы, а сами фигуры были в человеческий рост. Пьянящий запах шампанского перемешивался с сигаретным дымом и запахом пищи. Светомузыка фонтана и слабое электрическое освещение в зале создавали интимную атмосферу и настраивали посетителей на приятный долгий отдых. На сцене играла группа музыкантов, а безголосая певица пыталась завести публику своими английскими песенками с таким ярко выраженным украинским акцентом, что Монзиков даже чуть не прыснул со смеху. Молоденькие официанточки сновали из угла в угол, обслуживая посетителей, которые в целом вели себя спокойно. Кампания заняла большой стол на 8 человек. Монзиков сидел левым полубоком к ансамблю. Он всё ждал, когда же начнутся расспросы о нем и его делах, но ни парни, ни их девицы явно не спешили. По дороге в кабак Семен кому-то позвонил и забил стрелку в Гетмане – так назывался этот дивный ресторан. Когда заказ был сделан и принесли легкие закуски, в зал вошли четверо парней, двое из которых были обриты наголо. Одетые в кожу, с золотыми цепочками на шеях, ребята направились к Монзикову. Монзиков отодвинул в сторону салат и хотел, было, встать, но в последний момент передумал. Ребята по очереди поздоровались со всеми сидевшими с Монзиковым за столом, и только затем пожали руку адвокату, не называя своих имен. Братание, если можно так назвать приветствие одесситов сводилось к тому, что они поцеловали в губы всех девиц и щеками прижимались к парням во время дружеских объятий, шумно похлопывая друг друга по спине. Эта традиция была развита давно в мужских криминальных союзах бывшего СССР, перешедшая и развившаяся в самостийной Украине, в независимой России и даже в далеком Казахстане.

Шел второй час трапезы, а о Монзикове никто и не говорил. Обсуждали ресторанный и ларечный бизнес, строили планы на следующие выходные, то и дело звонили по трубкам. Спиртного было заказано много, но пили и ели весьма умеренно. Монзиков практически не пил. Ему с лихвой хватило тех 200 грамм горилки, которые он принял на грудь под яблочко. Александр Васильевич плотно подкрепился и когда стали на десерт подавать арбуз, разговор вдруг вышел на него.

– Так, значит, говоришь, адвокат? – спросил у Монзикова Виктор, по всей видимости, старший из вновь прибывшей четверки парней. – А что умеешь, а? Или так, только прикидываешься крутым, а?

– А ты Миколу питерского с Вованом, Серым и Лериком знаешь? – начал атаку Монзиков.

– Да кто ж их не знает? – ответил Виктор.

– Так вот, с ними я был этим летом в Египте. Понимаешь мою мысль, а? – сказал Монзиков и откусил от дольки большой кусок арбуза.

Воцарилась тишина. Пауза длинною в 10 секунд была прервана Семеном.

– А давайте сейчас позвоним Вовану и спросим насчет всего этого, а? Послушаем, что нам скажут питерцы, а? – Семен достал мобильник и набрал номер своего питерского дружбана.

– Ало? – раздалось после долгих гудков в трубке Семена.

– Вован, ты? – спросил Семен.

– Это ты, что ли, Семен? Ебёна мать! Как дела? – обрадовался Вован.

– Слушай, у нас всё тип-топ. А как там у Вас? – любезно поинтересовался Семен.

– Да у нас тоже ничего, только похода хреновая, – ответил Вован.

– Слушай, у нас тут чувачок один объявился. Говорит, что ты его знаешь. Смекаешь, о ком я тебе говорю, а? – спросил Семен и хитровато посмотрел на Монзикова.

– Не, не догоняю. А кто это? – спросил Вован.

– А с кем ты в Египте оттягивался? Помнишь? – спросил Семен.

– Адвокат, что ли? – удивился Вован.

– Ну, да, адвокат, – несколько иронично ответил Семен.

– А ну дай ему скорее трубку, – радостно попросил Вован.

– На, – ответил Семен и протянул трубку Монзикову.

– Алё, – начал разговор Александр Васильевич.

– Адвокат, ты, что ли? Живой? – обрадовался Вован.

– А то? – радостно ответил Монзиков.

– Слушай, а мы думали, что ты – того?! А ты – вон вот, живой, в Одессе. Небось, в Гетмане оттягиваешься по полной программе? А? – Вован, видимо, кому-то из своих сказал, что нашелся адвокат.

– Батя, ты? – выхватив из рук Вована трубку, радостно крикнул в телефон Лерик.

– Я, Лерик. Да? – обрадовался Монзиков.

– Узнал, да? Вот, молодец, а?! – радостно кричал в телефон Лерик.

– Слушай, а как вы вернулись обратно, а? – поинтересовался Монзиков у питерского братка.

– А мы после сафари на катере дошли до ЮАР, а там бабло кончилось и мы втюхали черномазым катер и прилетели в Питер. Ну, погуляли, конечно, немного. Не без этого, разумеется. А ты как? – спросил Лерик.

– А я тоже был в ЮАР. Только я сидел в тюрьме и чудом оттуда сделал ноги. А потом был в Канаде, – оживился в разговоре адвокат.

– Ну, блин, ты даешь!? – восхитился Монзиковым Лерик. – Слушай, тут с тобой хочет Микола попизд… Я дам ему трубочку? Поговори, а? – и Лерик передал телефон Миколе.

– Здорово, Васильич! Чего тебя, обижают хохлы? А? – спросил Микола.

– Да, нет. Нормально, – ответил Монзиков и посмотрел сначала на Виктора, а затем на Семена.

– А то ты им скажи, что ты наш, питерский! Понял, а? – властно сказал Микола.

– А ты это сам им скажи, ладно? – спросил Монзиков и передал трубку Виктору.

– Ало, это кто? – спросил Виктор.

– Х… в пальто! – ответил Микола. – Семен, ты, что ли? – спросил Микола.

– Не, Семен рядом. Это – Виктор. Узнал? – спросил Виктор.

– А Витька? Ты, что ли, длинный? – обрадовался Микола.

– Я, бля, – улыбаясь во весь рот, ответил Виктор. – Микола, ты что ли? – спросил Виктор.

– Я! А кто же ещё? Вы что это там нашего дружбана проверяете, да? – спросил Микола.

– Да не, мы просто так позвонили вам. Всё нормально. Не беспокойтесь, – несколько виновато оправдывался Виктор.

– Вы там хернёй не занимайтесь! Лучше дайте ему денег, если они ему нужны и сделайте ему всё, что он скажет. Понял? – Микола говорил четко, по-военному быстро.

– Понял, брат, понял. Не беспокойся. Всё будет тип-топ! – сказал Виктор и услышал короткие гудки в трубке.

– Так, мужики! Куда там надо адвокату съездить? – спросил Виктор у Семена.

– В Сочи, – ответил Семен.

– А, в Сочи? – переспросил Виктор.

– В Сочи, белые ночи, – съёрничал Семен.

– О, я в Сочи уже года два не был. Я с вами поеду. Понял, да? – сказал Виктор.

– А на чем ты собираешься туда ехать, а? – спросил Семен.

– А мне по-барабану, можно на тачке, можно на катере. Да хоть на самолете, – ответил Виктор.

– На моем катере, что ли? – спросил Семен.

– А чё, можно и на твоём. Какая в пи… разница, на каком катере – на твоём или на моём? – спросил Виктор.

– А такая, бля, что сейчас море спокойное, а завтра может шторм начаться и тогда все будет крышка. Понял меня? Умник, – раздраженно ответил Семен.

– А чего ты быкуешь, а? Давай тогда возьмем у Конопатого катер. Он у него большой. Может быть, он сам в Сочи собирается? А? – миролюбиво предложил Виктор.

– А что мы ему скажем, а? – спросил Семен.

– А сейчас я ему позвоню, – сказал Виктор и начал оперативно искать номер в телефонной трубке. – Митяй, здорово! Это – я! – радостно поприветствовал Виктор.

– Здорово, балбес! – пошутил Конопатый. – Чего надо?

– Ты в Сочи, случайно, с нами не хочешь прошвырнуться, а? – начал издалека Виктор.

– В Сочи? – переспросил Конопатый. – А чего не в Испанию или на Канары? А?

– А мы с пацанами тут решили, что надо бы в Сочи заехать, посмотреть там тему одну, – ответил Виктор.

– Тему одну? Ну, заедите, посмотрите. Потом расскажите, что к чему, – сказал Конопатый и собирался уже повесить трубку, но вдруг передумал. – А что за тема-то, а?

– Да мы тут в Гетмане сидим. Подъезжай, давай. Заодно и тему перетрем. А? – предложил Виктор.

– А кто там с тобой ещё? – спросил Конопатый.

– Да все здесь. Давай, заруливай к нам. А то мы тут уже заканчиваем, – завершил разговор Виктор.

– Ладно, через 10 минут буду, – сказал Конопатый и повесил трубку.

Питерцы оттягивались в самой большой бильярдной Европы – в Лидере. Народу было немного, т. к. стояла небывало жаркая для октября погода и в лесу было много грибов. Год был грибной и все, кто любил грибную охоту, выехал загород. Братва играла за пятым столиком, расположенным в углу большого зала, где обычно проходили коммерческие турниры между завсегдатаями Лидера. За соседним первым столом разводил на деньги своего партнера Рома Векилов – игрок маленького роста, за пятьдесят, который денно и нощно торчал в Лидере, наживая деньги на лохах и спуская их на рулетке. Векилов не имел спортивных разрядов, но кладка и качество игры были как у мастеров спорта. Он играл очень осторожно, практически не допуская явных ошибок, и срывался лишь тогда, когда фортуна была на стороне соперника, а его шары застревали в лузе и не падали. На кожаных двух диванах, удобно расположились сильнейшие игроки Лидера Яфаров и Милованов, в прошлом оба мастера спорта, которые представляли не только Санкт-Петербург, а точнее – ещё Ленинград, но и саму Россию. Юрий Милованов был первым мастером спорта по русскому бильярду в Ленинграде, а Александр Яфаров по выходным теперь тренировал молодежь, которая пыталась освоить азы этой красивой и умной игры.

Вован резался в Московскую пирамиду с Лериком уже второй час. Каждый шар у них стоил сто рублей, последний – вдвойне. Оба играли неплохо. Но если они успевали сыграть только одну партию, то Рома Векилов умудрялся трижды выиграть. Все выпивали холодную водочку под бутербродики с рыбкой и ветчиной. После очередного выигрыша у Лерика Вован решил сыграть с Миловановым. Они и раньше как-то играли, когда Милованов был так сильно пьян, что с трудом держался на ногах. Сейчас же Юрий Геннадьевич был ещё почти трезвый. Он дал Вовану фору в 4 шара и право первым разбить пирамиду. Играли по 1000 рублей за партию. После сильного разбоя ни один из шаров не залетел в лузу, но фигура так рассыпалась, что за три минуты Милованов сложил с кия всю партию. За победу все выпили по большой рюмке водки. Вторая партия была чуть длиннее. Вован то ли три, то ли четыре раза успел подойти к столу, чтобы сделать свой удар, но шарики у него почему-то не падали. Милованов с треском вгонял в лузы белые шары, словно играл не в Московскую, а в обычную пирамиду. Сыграв 10 партий за полтора часа, Милованов пошел отдыхать на кожаный диван.

– Вот, гад лысый! – сокрушался проигравший все десять партий всухую Вован. – Хоть бы один шар я забил, а?! Пи…ц какой-то!

– Да ладно тебе! – успокаивал своего приятеля Лерик. – Давай лучше позвони хохлу. Узнай, что они решили делать с адвокатом.

– А что, ты думаешь, что они могут ему западло сделать? – спросил пьяный Вован у шатавшегося на ногах Лерика, который пытался что-то изобразить по части забития шаров в лузу. – Да я их тогда на куски разорву, если они на нас болт забили!

– Так, тихо, – сказал Лерик, набирая на трубке номер Семена.

– Алё, Семен? – спросил заплетающимся голосом Лерик.

– Лерик, ты, что ли опять? – обрадовался Семен.

– Я, я это. Ты мне скажи, вы едите в Сочи с адвокатом или где? – спросил Лерик.

– Да, едем, только мы решили завтра с утра поехать, а сейчас мы заехали на бильярд, – радостно сообщил Семен своему питерскому дружбану.

– Во, бля! А мы тоже сейчас на бильярде. В Лидере. Помнишь? – Лерик посмотрел на Вована и добавил, – А Вован сейчас про…л десять штук! Мудила такая.

– Баксов? – переспросил Семен.

– Не, рублей, – успокоил кореша Лерик.

– А, рублей… Ну, это не страшно. Во, сейчас с тобой адвокат хочет поговорить, – Лерик передал трубку Монзикову.

– Вован, здорово! – начал разговор Александр Васильевич.

– Здорово, адвокат! Как ты там, а? Не обижают тебя хохлы, а? – спросил пьяный Вован.

– Нет, всё в порядке. Нормально. Только я хотел тебя спросить, у тебя есть выходы на Интерпол? А? – Монзиков вдруг решил, что через братву можно будет снять сторожовик с него.

– Да ты не бзди. Я сейчас немного выпил, а завтра я прокачаю ситуацию и тебе перезвоню. Понял, да? – Вовану было плохо от выпитого в немереных количествах водки. Он еле стоял на полусогнутых ногах, облакотившись на бильярдный стол. – Всё, давай. Пока.

– Пока, – сказал Монзиков в никуда, т. к. Вован сразу же повесил трубку.

Монзиков наблюдал за игрой одесситов, которая была копией питерской развлекухи. В бильярдной, расположенной на Ланжероне, тусовались молодые бездельники, в основном бандиты и авторитеты. Деньги спускались большие и очень быстро. Проститутки стайками крутились вокруг молодых людей в надежде подзаработать. Всё было так же, как и в Москве, Санкт-Петербурге или Киеве.

Ночь прошла в бильярдной. Лишь в начале шестого утра одесситы решили закончить кутёж и все дружно отправились на машинах на Морской вокзал, где у причала их ждал катер Конопатого.

При виде «Чемпиона» – самого большого катера, стоявшего у длинного пирса среди других одесских катеров, у Монзикова от удивления широко отвисла челюсть. Такого он ещё не видел. Это было что-то нечто: динный, высокий и широкий, с двумя палубами и кучей антенн, с маленьким краном на задней верхней палубе и большой надувной лодкой с огроменным мотором, с длинным рядом иллюминаторов – всё это привело Монзикова в состояние шока.

Поднятый на корме Украинский флаг развевался под легким морским бризом. Солнце ещё не взошло, но горизонт заметно посветлел. Близился рассвет.

Ещё по дороге на Ланжерон Митяй дал соответствующие распоряжения команде «Чемпиона», которая стала готовить катер к отплытию. Пятнадцатиметровый в длину гигант был в полной готовности. Одесская братва взошла на борт и через пять минут катер отчалил от берега. Три тонны солярки обеспечивали запас хода на 3000 км морского пути. Катер взял курс на Севастополь. В город захода не планировали, но если вдруг поднимется ветер и начнется шторм, то в Балаклаве можно будет его спокойно переждать. Топлива должно было хватить на дорогу в оба конца пути.

Монзиков провожал взором ночную Одессу и с напряжением думал о своей судьбе.

И снова в санатории «Волна»

Листья кленовые падают с ясеня Ох, ни х… себе, говорю я себе.

В.И. Чапаев. Фрагмент из любимого стихотворения

Погода была чудесной. За первые шесть часов пути «Чемпион» преодолел путь от Одессы до Севастополя. Гордость русских моряков остался слева по борту. Обогнув мыс Фиолент, катер взял курс на Сочи. Идти вдоль берега не имело смысла, поскольку море было тихим и ветра практически не было. На всём протяжении пути катер ни разу не встретил ни украинских, ни российских пограничников. Было странно, что попадались лишь пассажирские или торговые суда. Монзиков бегал взад-вперед, с палубы в каюту и обратно. То он дышал свежим морским воздухом, то лежал на диване, то ел, то курил. Он всё время был чем-то занят, если это можно было вообще назвать занятием. А молодежь беспробудно дрыхла. Команда катера – один рулевой-капитан и два матроса, каждый из которых были профессиональными поворами, в идеальной чистоте содержали последнее достижение кораблестроения. Рулевая рубка была напичкана всевозможными приборами. И чего там только не было: и спутниковая навигация, и прибор ночного видения, и эхолот, и спутниковая связь, и бортовой компьютор, и телевидео-аудио аппаратура. Я даже не могу всего перечислить, поскольку ни я, ни Александр Васильевич в этом не разбираемся, но катер строили на одной из итальянских верфей, а там дерьма не делают. Катер был построен для одного из итальянских миллионеров, который не смог его выкупить по причине внезапной кончины. Комплектация и цена находились на самой верхней нише, что непосредственно отразилось на высочайшем качестве. Монзиков, который ни разу не катался на президентских катерах был уверен в том, что «Чемпион» – один из них.

Уже вечером, когда солнце село за горизонт, впереди, слева по борту показались огни большого Сочи. Около двух десятков больших кораблей стояло на Сочинском рейде в 4-8 км от берега. Катер на большой скорости подходил к морскому причалу Морского вокзала, когда Семен вдруг скомандовал: «Стоп машина!».

До берега оставалось метров 300, катер практически замер на месте. Семен позвал всех наверх. И действительно, было на что посмотреть: вся набережная светилась в огнях, по узким улочкам туда-сюда ездили машины, отдыхающих было много. Климат Сочи сильно отличается от Одесского. Разница температур в среднем 10°С, да и вода здесь теплее на 8-9°С. Заканчивался бархатный сезон. Солнце было слабеньким, ночи длинные, а дни становились всё короче и короче. Осень.

– Ну, что, парни, на бильярд? – спросил Семен и в ответ увидел дружное кивание всей компании.

– А как же я? – спросил Монзиков.

– А что ты? Ты тоже идешь с нами на бильярд, – уверенно ответил Семен.

– Так мы же сюда приехали по моему делу? – недоумевал Монзиков.

– А ты что ночью будешь свой паспорт выцыганивать, да? – с издевкой спросил Монзиков.

– Я не знаю, – понурив голову, ответил адвокат.

– Ну, а если ты такой умный, то делай тогда то, что тебе говорят. Понял? – Семен начинал злиться.

– Понять то я понял, только смотри у меня, как бы потом ты у меня в ногах не валялся. Понимаешь мою мысль, а? – несколько угрожающе заметил Монзиков.

– А ты не быкуй тут! Понял? – Семен подошёл вплотную к адвокату и вупор посмотрел ему в глаза.

Монзиков, скорее инстинктивно, нежели осознанно, вдруг с силой ткнул Семена в солнечное сплетение. Удар был еле заметным, поскольку Семен заслонял собою правую руку адвоката. Этого никто не ожидал, даже сам Монзиков. Точность и сила удара должны были вызвать настоящее восхищение у настоящих ценителей боевых искусств, но таковых на «Чемпионе», увы, не было.

Семен стоял с выпученными глазами и раскрытым ртом, словно рыба, глотающая с жадностью воздух, секунд 10, а затем рухнул как подкошенный вниз. Монзиков внимательно вглядывался в лица одесситов, опасаясь в душе проявления ярости и безрассудства с их стороны. Но все страхи были напрасны. Сами одесситы теперь боялись тщедушного на вид и крайне опасного на деле адвоката Монзикова. Лишь через 5 минут Семен встал на ноги и держась правой рукой за область солнечного сплетения подошел к Монзикову.

– Ладно, адвокат, чёрт с тобой. Хочешь ехать сейчас, поехали сейчас, только не надо больше на меня давить. Ладно? – Семену было по-настоящему больно и крайне неловко от того, что он – одесский кичман, держатель сети кабаков и магазинов Пересы и Молдованки, оказался подмятым странным на вид адвокатом, которого полностью и во всём поддерживала питерская братва.

– Кто со мной поедет, а? – спросил Монзиков у Семена.

– Так, значит, поедут Микола и… я, – Семен решил Гриню и остальных с собой не брать.

Сойдя на берег, компания разделилась на две группы, одна из которых пошла искать приключений в бильярдной, а другая поехала в санаторий «Волна».

В санаторий приехали на такси за 40 минут. Точнее, 20 минут ловили машину и ещё 20 минут летели, словно угорелые, по извилистой кавказской дороге. Семен то и дело спрашивал Монзикова о расположении корпусов, о том, где находился его номер, о месте расположения охраны и т. д. и т. п.

В номере Монзикова, разумеется, жили другие люди. А вещи были сданы в камеру хранения.

– Так, сейчас мы сломаем кандейку, – с философским видом заметил Семен, – и всё возьмём.

– А если повяжут? – с сильным волнением в голосе спросил адвокат.

– Не бзи! Всё будет тип-топ. Мы и не такие дела делали. Понял? – успокоил Монзикова Семен.

– Ну-ну, – только и выдавил из себя адвокат.

О том, как одесситы проникли в камеру хранения и как они забрали вещи, Монзиков даже словом не обмолвился. Мне лишь доподлино известно, что уже утром следующего дня «Чемпион» оставил сочинский порт и взял курс на Одессу. Причина столь стремительного возвращения домой крылась в бесславном спуске денег в бильярдной. Самоуверенные мальчики вдруг решили по-крупному сыграть с местными в «Американку». Одним из местных оказался ни кто иной, как Кирилл Анищенко – двукратный чемпион Европы по русскому бильярду, призер чемпионатов России и т. д., и т. п. Да, надо было одесситам всё-таки смотреть телевизор, надо! А завершился полный отъем денег уже под утро, когда проститутки по-тихому оставили своих сонных клиентов, прихватив с собой все ценные вещи и деньги одесситов.

Сочи! Хороший город Сочи, только Одесса лучше! Там у парней было всё! А здесь – только одни приключения. И почему так не любят хохлов?

Философская глава

Вопрос: Если у тебя нет соответствующего диплома и соответствующей должности, но есть собственные оригинальные идеи, можешь ли ты их высказывать вслух и не будешь ли ты выглядеть идиотом в глазах обычной «серой массы» людей?

Ответ: А тебе это надо?

Типичная ситуация на постсоветском пространстве

Александру Васильевичу было хреново. Жизнь дала трещину и то, что его раньше радовало и занимало, вдруг стало серым, неказистым, каким-то неинтересным.

Затрапезное по сочинским меркам кафе «Мутный глаз» дало приют нахальным одесситам и утомлённому адвокату, которые уже третий час оттягивались водочкой под рыбно-мясную закуску, то и дело полируя пивком очередной тост за дружбу, за удачу, за баб, за мир,…

Вдруг в кафе зашёл юноша с пачкой красочных журналов, на обложке которых были изображены полуобнажённые белокурые дивы. Стоил журнальчик недорого и Монзиков решил его купить.

– Эй, парниша! Ну-ка иди сюда со своей хренотенью, – заплетающимся языком еле выдавил из себя адвокат.

– Хотите приобрести? – поинтересовался продавец у всей подвыпившей компании.

– А ты как думаешь, а? – вопросом на вопрос пролепетал Монзиков.

– Вам сколько экземпляров, господа? – деловито спросил юноша.

– А ты сам догадайся, парниша, – включился в разговор Семён.

– Да не забудь ещё помножить на три, – сострил Гриня и тут же разразился громким смехом.

– А чего ты колешься? – спросил Семён.

– А ты полистай эту поебень, – Гриня начал раскачиваться из стороны в сторону, создавая реальную угрозу разбития посуды на богато сервированном столе.

– А, так ты будешь др…ть на каждую из этих краль? Да? – и Семён тоже начал трястись от смеха. Через несколько секунд в кафе смеялись абсолютно все, поскольку Гриня своим смехом мог развеселить даже усопшего.

– О! А тут ещё и это есть!? – Монзиков листал порно-журнал и радовался как ребёнок любой строчке мелкого текста на фоне большого числа обнажённых грудей, задниц, ног и других прелестей сочинских проституток.

– О! А это чего такое? – тыча пальцем в жирный заголовок, спросил Монзиков у продавца.

– А это – страничка юмора, – пояснил юноша, уже доставший два десятка журналов.

Расплатившись за 20 экз. с красочной обложкой журналов, кампания принялась рассматривать неестественные позы фотомоделей, демонстрировавших свои прелести то на дереве, то на камне, то рядом с быком…

Тем временем Монзиков начал читать вслух.

Бизнес для девушек – краткое руководство.

1. На вечеринке ты видишь симпатичного парня. Ты подходишь к нему и говоришь: «Со мной классно в постели».

– Это – прямой маркетинг.

2. Ты пришла на вечеринку с друзьями и видишь симпатичного парня. Один из твоих друзей подходит к нему и говорит: «С ней классно в постели».

– Это – реклама.

3. На вечеринке ты видишь симпатичного парня. Ты поднимаешься и поправляешь платье, подходишь к нему и наливаешь ему напиток. Ты говоришь: «Позвольте» и подходишь к нему ближе, чтобы поправить ему галстук, и одновременно касаешься грудью его руки, а затем говоришь: «Кстати, со мной классно в постели».

– Это – пиар.

4. На вечеринке ты видишь симпатичного парня. Путем хитрых махинаций ты устраиваешь грязную склоку между присутствующими девушками, а сама остаешься в стороне. Когда все передерутся, ты говоришь «Пойдем отсюда! кстати, со мной классно в постели!»

– Это – черный пиар.

5. На вечеринке ты видишь симпатичного парня. Он подходит к тебе и говорит: «Я слышал, с тобой классно в постели».

– Это – узнаваемый брэнд.

6. На вечеринке ты видишь симпатичного парня. Ты уговариваешь его пойти с твоей подругой.

– Это – торговое представительство.

7. Твоя подруга не удовлетворяет его, поэтому он звонит тебе.

– Это – техническая поддержка.

8. На вечеринке ты видишь симпатичного парня, подходишь к нему и говоришь: «Помнишь, как тебе было классно в постели со Светкой? Это я ее научила! Пойдем со мной».

– Это – лизинг.

9. На вечеринке ты видишь несколько симпатичных парней. Ты всем им пишешь записки о том, как с тобой будет классно в постели.

– Это – директ-мейл.

10. Ты приходишь на вечеринку, а там куча красивых девиц. Ты приспускаешь бретельку и говоришь: «Со мной круто в постели и шоколада с шампанским не надо!»

– Это – демпинг.

11. Ты приходишь на вечеринку и говоришь «Со мной круто в постели, и ты будешь моим третьим парнем за этот вечер».

– Это – сетевой маркетинг.

12. На вечеринке ты сразу громко заявляешь – «Кто интересуется как я в постели, – за мной!» и уводишь их на другую вечеринку.

– Это – позиционирование.

13. На вечеринку ты вообще не пошла, но говорят там только о том, как ты хороша в постели.

– Это – раскрученная торговая марка.

14. Ты пришла на вечеринку с друзьями и видишь симпатичного парня. Подходишь к нему и говоришь, что тебя зовут Светка. Все знают как хорошо в постели со Светкой. При этом Светка знает, что ты выдала себя за неё. За это Светка получает шоколадку.

– Это – франчайзинг.

15. Ты пришла на вечеринку с друзьями и видишь симпатичного парня. Подходишь к нему и говоришь, что с тобой классно в постели. Уходишь с ним. Утром он говорит, что не совсем доволен тобой.

– Это рекламация.

16. Ты пришла на вечеринку с подругами, и вы видите симпатичного парня. Каждая из вас рассказывает как круто с ней в постели и что она за это хочет получить.

– Это – тендер.

17. Ты пришла на вечеринку с друзьями и видишь симпатичного парня. Подходишь к нему и говоришь, что с тобой классно в постели. Уходишь с ним. Утром он даёт тебе шампанское, но не даёт шоколадку.

– Это дебиторская задолженность.

18. Ты собираешься на вечеринку, а подруга уже там и распространяет записки, в которых описано, как с тобой хорошо в постели.

– Это – распространение пресс-релиза.

19. Ты приходишь на Новогоднюю вечеринку и видишь кучу красивых парней, говоришь, что переспать с тобой стоит пять шоколадок и три бутылки шампанского, к концу вечеринки надираешься в ноль, просыпаешься в постели с каким-то уродом…

– Это – сезонная распродажа.

20. Ты пришла на вечеринку с друзьями и видишь симпатичного парня. Подходишь к нему и говоришь, что с тобой классно в постели. Уходишь с ним. Приходите домой, а дома – муж. Симпатяга уходит, несолоно хлебавши, ты получаешь в глаз.

– Это – форс-мажор.

21. Ты приходишь на вечеринку, заявляешь, что с тобой классно в постели и стоит это три шоколадки и бутылку шампанского, но тому, кто переспит с тобой пять раз за ночь это обойдется в один шоколадный батончик…

– Это – оптовая скидка.

22. Ты приходишь на вечеринку и говоришь всем, что с тобой классно в постели… Через пару дней все парни с вечеринки встречаются в КВД.

– Это – жертвы недобросовестной рекламы.

23. Ты приходишь на вечеринку и говоришь что с тобой круто в постели. К тебе подваливает пара мощных девчат и говорят: «Мы согласны на 30 % шоколада и 40 % шампанского в месяц. Иначе у тебя могут возникнуть проблемы!»

– Это – «крыша».

23. Ты приходишь на вечеринку и говоришь пятерым присутствующим там парням, что если каждый из них расскажет пятерым своим корешам, что с тобой круто в постели, а те в свою очередь еще пятерым и т. д., то они поимеют тебя даром. Когда уже полстраны мечтает, как с тобой круто в постели, ты всех динамишь и скрываешься в неизвестном направлении.

– Это – МММ.

24. Ты приходишь на вечеринку, но тебя никто не хочет, одни кричат «дорого!», другие слышали от знакомых, что ты не так уж хороша в постели, третьи еще не долечились после предыдущего раза… Тогда ты сваливаешь и катишь на другую вечеринку в ближайший Урюпинск… Там тебя хотят все, заваливают подарками и норовят познакомиться поближе…

– Это – работа с регионами.

25. На вечеринке ты видишь симпатичного парня. Ты подходишь к нему и говоришь: «Привет! знаешь, какой мне сегодня приснился сон? я лежу на шелковых простынях и просто изнемогаю от желания, а на земле не осталось ни одного мужчины! и все мои знания в области Кама-Сутры больше никому не нужны… вот ужас-то! что? ты хочешь взять у меня пару уроков?»

– Это – креативный подход.

26. Ты приходишь на вечеринку и заявляешь, что с тобой классно в постели, НО, тому кто угостит швейцарским шоколадом и французским шампанским, ты дашь один раз. А тому, у кого есть «Советское шампанское» и плитка «Алёнки» – два, или может даже, два с половиной раза.

– Это – протекционизм.

27. Чтобы быть лучшей, ты все время подглядываешь за подругами, уединившимися с парнями…

– Это – промышленный шпионаж.

28. Ты приходишь на вечеринку вместе со Светой (у тебя классная задница, у нее грудь)… Всем парням выставляется условие: мы вместе…

– Это – стратегическое партнерство.

29. Ты берешь у подруги платье и немного косметики, обещая отдать ей каждую вторую шоколадку, которую заработаешь за вечер…

– Это – акционерное общество.

30. Ты уродина и тебя видеть никто не хочет… Но, Папа проплачивает вечеринку… Толпа народу – и все тебя хотят…

– Это – государственные субсидии.

31. Ты постарела и пожухла… но периодически находишь в почтовом ящике засохший шоколадный батончик…

– Это – пенсия.

32. Ты приходишь на вечеринку, не танцуешь, не смеешься и просто плюешь на всех, моешь руки в крюшоне, сплевываешь на свечки, воткнутые в торт… Все пацаны следят за тобой с вожделением…

– Это – лидирующее положение на рынке.

33. Ты – лесбиянка, но вынуждена ходить на гетеросексуальные вечеринки…

– Это – политика компании.

34. Все давно знают, насколько ты хороша в постели… И тут ты пускаешь слух, что умеешь офигенно готовить…

– Это – захват новых рынков.

35. Ты пришла на вечеринку с друзьями и видишь симпатичного парня. Подходишь к нему и говоришь, что с тобой круто в постели и ты согласна переспать с ним за 2 бутылки шампанского и 3 шоколадки. Он согласен заплатить только 2 бутылки шампанского, так как хозяин вечеринки сказал, что больше просить за эти услуги нельзя.

– Это – государственное регулирование цен.

36. Ты пришла на вечеринку с друзьями и видишь много симпатичных парней. Ты начинаешь всем подряд рассказывать как с тобой классно в постели. Проснувшись через 2 дня в своей квартире ты видишь 18 бутылок шампанского, 27 шоколадок, 12 батончиков с начинкой и 2 неиспользованных презерватива.

– Это – валовой национальный продукт.

37. Ты приходишь на вечеринку и видишь кучу красивых парней. К концу вечеринки надираешься в ноль. И теперь для того, чтобы что-то с тобой делать парням приходиться самим тащить тебя до постели.

– Это – drag and drop.

38. Ты приходишь на вечеринку, и все наперебой начинают спрашивать тебя: «Правда ли, что с тобой классно в постели?», причем по их сальным рожам видно, что они это и так знают. Ты загадочно отвечаешь: «No comments…», а в это время лучшая подружка Светка, в уголочке трескает твой шоколад и запивает шампанским.

– Это – спланированная утечка секретной информации.

39. Ты приходишь на вечеринку, видишь симпатичного парня и рассказываешь, как с тобой классно в постели, и что тебе необходимы 2 бутылки шампанского и 2 шоколадки. Вы идете к тебе домой, но ты говоришь, что у тебя болит голова, и вместо тебя сексом занимается твоя подруга. За это ты ей отдаешь одну бутылку и одну шоколадку.

– Это – аутсорсинг.

40. Вы приходите на вечеринку, видите аббалденного парня, подходите к нему и говорите «пойдем наверх, я очень хороша в постели». А он говорит «я не могу, потому что люблю мальчиков».

– Это – неверный выбор целевой группы.

41. Вечером, собираясь на вечеринку, ты заметила на лице вокруг глаз новые морщинки, а на бёдрах появились первые признаки целлюлита. Ты понимаешь, что больше 3 шоколадок тебе уже никто не даст.

– Это – износ, милая…

42. Вы уходите с ним и ты отдаёшься ему прямо в машине подруги, зная, что в любом случае подруга возьмёт только 1 шоколадку и машина подруги.

– Это – оффшорная зона.

43. Ты даешь за шоколадки и шампанское, после чего передаешь заработанное подруге, которая приносит все это добро к тебе домой и Вы в компании с твоим мужем выпиваете и закусываете…

– Это – отмывание капитала.

44. Ты пришла на вечеринку и видишь много-много парней. Начинаешь предлагать себя всем подряд за кто-что даст, некоторым достаешься даже бесплатно.

– Это – ликвидация склада.

45. Ты приходишь на вечеринку, вся такая красивая, сексуальная и уверенная в себе… Ты знаешь, что в постели ты лучшая… Ты готова совершенно бесплатно отдаться хорошему парню… Но всех парней расхватали какие-то грымзы и сосут из них бабло…

– Это – Рынок, детка…

Оставалось прочесть ещё несколько сотен перлов из краткого руководства для девушек, бизнес которых напрямую связан с постелью, но Александр Васильевич упал лицом в тарелку с остатками рыбы. Сознание покинуло его. Да и братки-одесситы его давно не слушали.

Я рассказал об этом эпизоде, пожалуй, из-за того, что не все знают о настоящем двигателе прогресса. Большинство людей наивно полагают, что именно лень выступает двигателем всего прогрессивного и нужного человечеству. Вспомним хотя бы историю появления на свет колеса. Его придумал толстый ленивый древний человек, который был к тому же ещё и жадным, и физически слабым, и ко всему прочему – маленького роста. Да-да, маленький, кривоногий, такой же, как и абсолютное большинство умных, талантливых и удачливых мужиков. Тема Наполеона, Ленина, Гитлера и других величайших шмакодявок мира настолько очевидна, что не требует ни дополнительной иллюстрации, ни какой-либо аргументации. Однако именно секс позволяет производить на свет Менделеевых, Лобачевских, Капиц и других выдающихся представителей человечества, жизнь без которых была бы такой же, как у обезьян или бегемотов.

Сексом хотят заниматься все, но формы и методы здесь весьма и весьма разнообразны. Популяризация секса и одной из прекрасных половин человечества в картинках и фотографиях – это одно из велений нашего времени, проявление потребностей и возможностей современного, теперь уже капиталистического общества.

Москва

Матом тебя прошу, приезжай скорее!

Сообщение на пейджер

Море сильно вскипало и пенилось. Надвигался шторм. Волны росли прямо на глазах. Катер бросало с волны на волну, а морская вода хлестала по иллюминаторам с такой силой, что становилось страшно. Иван Айвазовский очень любил шторм, а Монзиков и одесситы его ненавидели. Нет, к маринисту они относились спокойно, поскольку вряд ли все были знакомы с творчеством выдающегося художника, но бурю никто из них не любил. Спасаясь от неминуемой гибели, катер направился в Новороссийск. Цемесская бухта распростерла свои объятия всем морякам, спасавшимся от сильного октябрьского шторма. И в бухте было неспокойно, но по сравнению с открытым морем, где в 13 часов дня уже бушевал сильнейший шторм, было безопасно. Монзиков решил поблагодарить своих одесситов и откланяться на берег. Ему надо было повидать сою семью и окончательно решить, что делать и как быть дальше.

Прощание было грустноватым. Одесситы, введенные самим Монзиковым в курс его проблем, сочувствовали адвокату без имени и места жительства, находившемуся в международном розыске. Монзиков же был рад тому, что снова оказался в России и что теперь он сможет вернуться в семью. Но ищет ли его милиция или нет – он пока не знал.

– Ну, адвокат, давай пять, – сказал Монзикову Семен и протянул ему свою здоровенную лапищу для мужского рукопожатия, которое быстро переросло в крепкое обнимание друг друга.

– Ну, прощай! Если что не так, то не держи на нас зла. Лады? – Гриня сильно обнял адвоката и затем оттолкнул его от себя, чтобы не задерживать процедуру прощания и проводов. – Кстати, вот тебе немного денежки на первое время. Извини, больше дать не могу, – виновато оправдывался Гриня, вынувший из кармана джинсов смятую пачку долларов. Купюры в основном были по 50 и 100 долларов. Уже потом, когда Монзиков оказался у валютного обменника он насчитал 2340 долларов США.

– С ментами будь поаккуратнее, – посоветовал всезнайка Митяй, который дал на дорожку небольшую пачку двадцатидолларовых купюр. Их оказалось на 1200 долларов.

Микола, чтобы не выглядеть на общем фоне серой вороной сунул Монзикову 800 Евро. Денег теперь у Монзикова было много. Для адвоката это были большие деньги, а для одесситов – капля в море.

– Да, увидишь там наших дружбанов, передавай от всех нас привет. Понял, да? – крикнул уже вдогонку Семен.

– Да я то вряд ли их увижу, они же – Питерские, – сказал с сожалением обернувшийся напоследок Монзиков.

Вот и разбежались одесситы с адвокатом. На руках у Монзикова было два паспорта. Один – гражданина России, находившегося в международном розыске, а другой – гражданина Украины, т. е. иностранца. Подойдя к билетной кассе железнодорожного вокзала, МОнзиков долго размышлял, на какую фамилию, т. е. по какому паспорту ему брать билет до Москвы. С иностранцев брали в четыре раза больше за билет, чем с россиян. В конце концов, жадность одержала верх над благоразумием. Монзиков купил один билет в плацкартное купе до Москвы и пошел побродить по городу, где, в отличие от Сочи, отдыхающих почти не было. Погода была дерьмовой. Дождя ещё не было, но он мог начаться в любой момент. Увидев междугородный телефон-автомат, Монзиков решил позвонить домой.

– Алё, Анька – ты? – спросил обрадовавшийся голосу дочери Александр Васильевич.

– Папка, ты? – воскликнула дочка и громко зарыдала в трубку так, словно она была на похоронах.

– Ты чего ревешь, а? – взволновано и со слезами на глазах спросил адвокат. – Ну-ка, кончай это дело. Давай-ка лучше рассказывай, как там у вас дела?!

– А ты где, папа? – спросила дочка.

– Да я пока далеко, но скоро к вам приеду. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков говорил очень взволновано и сбивчиво.

– А что у тебя случилось? Куда ты пропал? Тебя милиция вовсю ищет. Каждый день нам звонят, спрашивают о тебе. Что случилось? – и дочка опять заревела в трубку.

– Да всё нормально, – вяло ответил Монзиков. – А мать дома?

– Не, она на работе. Я тоже сейчас ухожу на работу, – добавила дочка.

– На какую работу? – изумился Монзиков.

– Да я в универсаме кассиром устроилась, – ответила дочка.

– Да ты что? Зачем? – возмутился Монзиков.

– Да у нас с деньгами очень плохо. Ты когда пропал, нас ведь обворовали очень сильно. Мама в больнице больше месяца пролежала. Её тоже бандиты побили. Они всё тебя искали. А сейчас милиция приходит к нам каждый день, – и снова дочка заревела во всю силу.

Вдруг в трубке что-то щёлкнуло и связь оборвалась.

Монзиков был в растерянности. Последние новости выбили его из колеи настолько, что он перестал ориентироваться во времени и в пространстве.

В купе Монзиков зашел на автомате. Он примостился у окна и тупо смотрел куда-то вдаль. Конкретных мыслей у него не было, но были тревога и апатия ко всему. Поезд давно уже отошел от Новороссийска и вот-вот должен был подойти к Ставрополю, когда проводница, вдруг, потребовала Монзикова предъявить свой билет. Монзиков долго шарился по карманам, то и дело вынимая доллары и Евро, чем вызывал всё большее и большее подозрение у проводницы. Наконец билет был найден. Проводница взяла и быстро сунула билет в специальную папку, куда она складывала билеты пассажиров купе, и пошла дальше по вагону проверять и собирать билеты. Теперь каждый раз, проходя мимо Монзикова, она внимательно смотрела на странного пассажира, пытаясь понять, чем он ей не нравился.

В Москву поезд прибыл с опозданием на 15 минут. Это было обычным явлением. Пассажиров встречали родственники и друзья, Монзикова могла встретить только милиция, что она, собственно говоря, и сделала. Прямо на перроне вокзала Александра Васильевича остановили и попросили предъявить документы. Совершенно случайно Монзиков достал паспорт на имя Фрея Ильи Семеновича.

– Илья Семёнович? – спросил Монзикова один из милиционеров.

– Кто, я? – с недоумением вопросом на вопрос ответил Монзиков.

– Ну, не я же – Илья Семёнович! – сказал всё тот же милиционер и громко рассмеялся. Его сослуживец тоже начал скалиться, чем вызвал неудовольствие у Монзикова.

– А что смешного в этом, а? – спросил Александр Васильевич и чуть-чуть склонил набок голову.

– Смешного тут ничего нет, а вот пройти с нами в отдел милиции Вам придется, – сказал шутник и хотел было развернуться в сторону пикета милиции, расположенного у начала перрона, как Монзиков, вдруг, резко вырвал из рук паспорт и ловко засунул его в карман рубашки, поверх которой была надета курточка. Одновременно с этим мимо милиционеров пробегала толпа болельщиков, прибывших на футбольный матч ставропольской команды «Динамо» и московской «Локомотив».

Молодые люди, пробегая мимо Монзикова и двух милиционеров, создали такое вихревое движение, что один из милиционеров упал на асфальт, а тот, что ещё совсем недавно держал в руках паспорт, был отброшен в сторону с такой силой, что не удержался и упал с перрона платформы на рельсы пути, на котором в пяти метрах сзади стоял прибывший из Новороссийска железнодорожный состав.

Монзиков не растерялся и быстро слился с толпой фанатов, исчезнув с перрона раз и навсегда. Когда двое сержантиков очухались, Александр Васильевич уже входил в метро.

У Александра Васильевича был адрес одного своего бывшего клиента, который был сильно ему обязан и который мог через высокие милицейские круги, так тогда казалось Монзикову, сделать необходимую чистку в милицейской статистике и учетах относительно розыска особо опасного преступника – сбежавшего в ЮАР шпиона. Идея, конечно, была бредовая, но ничего другого Монзикову на ум не приходило. Добравшись до станции метро «Речной вокзал», Монзиков на автобусе отправился искать дом № 22 по улице Петрозаводской. Проехав небольшую церковь, Александр Васильевич вдруг вспомнил, что надо бы было позвонить домой и поговорить с Катериной. Выйдя на остановке у торгового центра, Монзиков вдруг решил купить себе мобильный телефон, чтобы не быть связанным с междугородними телефонами-автоматами. Зайдя в небольшой магазинчик, через 15 минут Александр Васильевич вышел с недорогим мобильным телефоном, подключенным на самый недорогой тарифный план на имя Фрея Ильи Семеновича. Следуя неспеша к искомому дому, Монзиков набрал на ходу свой домашний номер телефона. Попав сразу же на супругу, Александр Васильевич так обрадовался, что даже не заметил, как совершенно машинально он сел в автобус, только что подошедший к остановке.

– Катерина, привет! Это – я, радостно сообщил супруге Александр Васильевич.

– Саня, ты? – с изумлением воскликнула только что пришедшая домой с работы жена.

– Я, Катюха, я, – радостно отвечал адвокат. – Ну, как ты там? Ничего? – спросил Монзиков и вдруг понял, что сморозил большую глупость.

– Я то – ничего, а вот ты – где? Гад! Исчез, даже не позвонил ни разу?! Бросил нас! – на другом конце раздался женский плач.

– Да ты не реви. Я знаю. Я тебе не мог ниоткуда позвонить, потому что не мог. Понимаешь мою мысль, а? – оправдывался Александр Васильевич. – Я и сейчас ещё далеко, – загадочно добавил адвокат.

– А где ты, Саша? – спросила супруга.

– В Москве, – полушёпотом произнес адвокат.

– В Москве? – удивилась Катерина.

– Да, – ответил Монзиков.

– А что ты там делаешь, в Москве? – с недоумением спросила жена.

– Слушай, так надо сейчас. Понимаешь мою мысль, а? – адвокат решил прекратить бесконечные вопросы, на которые трудно было отвечать по телефону.

– Кому надо? – спросила Катерина.

– Нам надо. Догнала, а? – Монзиков начинал нервничать.

– Ничего не понимаю, что происходит? А когда ты вернёшся, Саня? Ведь нельзя же так исчезать надолго и ничего не объяснять! Ты хоть понимаешь, что так нельзя, а? – Катерина говорила со слезами в голосе.

– Слушай, мне сейчас надо решить один вопрос, а без него я никак не могу. Понимаешь мою мысль, а? – Монзиков посмотрел в окно автобуса, встал и вышел на остановке. Впервые в жизни он был на Петрозаводской улице и впервые в жизни он ехал в адрес, ни у кого не спрашивая дороги и неглядя на номерацию домов. Монзиков шел вперед, смотря, скорее, себе под ноги, чем на прохожих и дорогу. Так, разговаривая по мобильнику до тех пор, пока не закончились деньги на счету и не разъединилась связь, Александр Васильевич вышел прямо к подъезду своего бывшего клиента.

Чудо? Наверное…

Монзиков так и не выяснил до конца насчет бандитов, пытавших Катерину, и много вопросов у него осталось по милиции, приходившей и звонившей к ним домой по несколько раз в день в течение последних двух недель.

Старый московский клиент, как, впрочем, оказалось, был убит ещё года два тому назад. Последняя надежда на восстановление нормальных отношений с Родиной рухнула. Жить на нелегальном положении Монзиков не мог и не хотел. Оставаться гражданином Украины в России было небезопасно. Выход из создавшейся ситуации был только один – свалить на самостийную Украину, в Киев. Уж если где и начинать свою жизнь заново, так только в столице. А иначе, какой смысл?

С семьёй Монзиков так и не встретился. Из Москвы, где он пробыл ещё день, Александр Васильевич отправился поездом в Киев. А уже из Киева он позвонил своему другу, который за неделю подготовил соответствующим образом его жену и дочьку, а затем соединил их по телефону с Александром Васильевичем. Домашний же телефон Монзикова был на прослушке.

Новый год все дружно встречали в Киеве, где Александр Васильевич начал практиковать. После президентских выборов работы было – хоть отбавляй. И что теперь стало с Александром Васильевичем Монзиковым, он же – Фрей Илья Семенович – я толком и не знаю.

Вместо эпилога

Стоит статуя

В лучах заката,

А вместо х..

Торчит граната.

Стихи на военно-патриотическую тему. Возможно, В.Н. Кефиров, раннее, неопубликованное.

В детективном жанре всегда события разворачиваются с определенной скоростью и скрытым вначале смыслом. Читатель, проглатывая страницу за страницей, входит в курс событий настолько, что, подойдя к финалу, овладевает темой полностью, понимая авторский замысел и сюжетную линию. Роман века «Дела адвоката Монзикова» – это не детектив! Это обычное описание событий, где главный герой – адвокат Монзиков Александр Васильевич. Я мог бы не описывать всего того, что может показаться неинтересным и слишком прозаичным придирчивому читателю, но тогда бы получился коротенький рассказик о том, как жил и работал, отдыхал и путешествовал один из известнейших адвокатов нашего города.

Когда вышли в свет первые три части романа века, то мнение читателей по качеству, содержанию романа и его жанру резко разделились. Все отмечали актуальность темы и оригинальность жанра, однако использование ненормативной лексики при пересказе диалогов героев, отсутствие лирических отступлений и пейзажных зарисовок, наличие большого количества отрицательных персонажей – это и многое другое умоляло положительное восприятие романа века и личных заслуг автора.

После первых продаж в книжных магазинах Москвы, Санкт-Петербурга, Ярославля и ещё где-то там, точно и не вспомнить, я нажил множество врагов среди милиционеров и их жён. Многие педагоги и врачи с иронией отзываются о художественном потенциале и самобытном творчестве простого водопроводчика, слесаря-сантехника – автора замечательного произведения современности.

У меня нет ни денег, ни спонсоров, которые могли бы продвинуть этот шедевр дальше. Но я верю, что правда жизни, изложенная на страницах романа века, ещё даст о себе знать и резонанс от прочтения произведения будет не менее сильным, чем от трудов Ильфа и Петрова, Марти Ларни и Айзика Азимова и многих-многих других литературных гениев нашей эпохи.

Монзикову не повезло и… очень повезло одновременно. Не повезло с мидовцами и чекистами, сделавшими его государственным преступником. Зато повезло с разгильдяями-милиционерами, не способными задержать объявленного в международный розыск преступника. Повезло с Украиной, где бардак не меньший, а может быть и больший, чем на исторической Родине, где прошла вся жизнь Александра Васильевича. Монзиков адаптировался к новой власти президента Ющенко, который в погоне за дешёвой популярностью в многонациональной Украине при наведении порядка в стране допускал элементарные просчёты как во внешней, так и во внутренней политике, чем и воспользовался Монзиков-Фрей.

Александр Васильевич не стал менять привычного уклада и ритма жизни, сложившихся в последние годы его адвокатской карьеры. Жить теперь он стал в самой столице – в Киеве, но не под своей фамилией. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, кем он теперь стал. Еврейская диаспора приняла в свои ряды обрезанного адвоката с распростертыми объятиями. Видный адвокат, хорошо владевший «арабским вопросом», вел большое число арбитражных дел, отстаивая интересы Украины и Израиля в лице отдельных её граждан. И только жена с дочкой не стали менять своих паспортных данных. Квартиру Александр Васильевич не продал, а новой пока не построил и даже не купил. Почему? Да чёрт его знает, почему!

Очень хочется завершить роман века каким-нибудь трёхэтажным матом, чтобы выразить все чувства и эмоции, связанные с героем и его окружением. Но цензура ведь не пропустит?! А жаль, очень жаль! Тогда, значит, всё! Вот так вот!

P.S. После этих строк у меня родилась гениальная идея – создать новый, кардинально другой по стилю и содержанию роман века «Так уж бывает…» И если кому-то понравилось моё произведение, то настоятельно рекомендую познакомиться с моим новым шедевром! До новых встреч, друзья мои!

Искренне Ваш,

Зяма Исламбеков

Роман века «Дела адвоката Монзикова» – первая книга Зямы Исламбекова, слесаря-сантехника по профессии и философа-мыслителя по велению души и тела. В книге в доступной для детей, женщин и новых русских форме даётся жизнеописание известнейшего не только в России, но и далеко за ее пределами адвоката Монзикова Александра Васильевича, а также его сослуживцев, коллег, клиентов…

Книга изобилует авторскими рисунками и афоризмами, которые лишь отчасти дополняют основной текст первых трех частей произведения. Она рассчитана на людей с чувством юмора и «советской родословной». Детям в возрасте от 3 до 7 лет – рекомендуется в качестве книжки-раскраски.

Использовать книжку следует только по прямому назначению. Минздрав России предупреждает: СОДЕРЖАЩИЙСЯ СВИНЕЦ НА КАЖДОЙ СТРАНИЦЕ СПОСОБСТВУЕТ ВОЗНИКНОВЕНИЮ РЯДА РАКОВЫХ ЗАБОЛЕВАНИЙ, ОСОБЕННО ДВЕНАДЦАТИПЕРСТНОЙ КИШКИ. Кроме того, туалетная бумага отечественного и импортного производства в пересчете на погонные метры не намного дороже испачканных свинцом книжных листов.

Совет читателям с буйным воображением, пытливым умом и беспокойными ногами – Не старайтесь найти автора! Ему и самому достаточно непросто живется на белом свете. Вот и пишет он о наболевшем, до боли знакомом и близком… Писал, пишет и будет писать…

Сам автор – Зяма Исламбеков – скромный труженик, не ищущий ни славы, ни денег… Вот лишь одна из редких фотографий семейного архива Петровича, на которой запечатлен незабвенный писатель.

В ближайшее время выйдут в Свет и другие шедевры, посвященные простым российским обывателям. Готовятся к изданию комедийно-приключенческий роман Зямы Исламбекова «Так уж бывает…», который вместе с романом «Путешествие из Санкт-Петербурга на Селигер» показывает в деталях всю прелесть неорганизованного, дикого отдыха. И не удивительно будет, если на экранах телевизоров Вы, дорогой читатель, увидите до боли знакомые персонажи этого или другого произведений Зямы Исламбекова.

Сноски

1

ИТУ – исправительно-трудовые учреждения.

2

В разговоре опер – оперуполномоченный инспектор.

3

В бытность министра МВД РФ Степашина С.В., доктора юридических наук, профессора, академика, и пр. ГАИ переименовали в ГИБДД (государственную инспекцию безопасности дорожного движения). Но в народе эта аббревиатура так и не прижилась.

4

А в городе насчитывалось 6 (!) коллегий.

5

На уголовном жаргоне цирик – надзиратель.

6

Дорожно-патрульной службы.

7

На одесском жаргоне не мацать – не трогать.

8

Сейчас, как говорят «бывалые гаишники», на палке никто не ездит, а если кто и ездит, то лишь зеленая молодежь. У нормального гаишника всегда есть своя машина, либо – «капуста на тачку».

9

ЦАБ – центральное адресное бюро.

10

Существует явный антагонизм между гаишниками и милиционерами. Большинство гаишников себя с милицией не отождествляет, считая всех милиционеров более «низшей кастой».

11

Юшка на жаргоне – кровь.

12

Зеньки – глаза (уголовный жаргон).

13

Дальнереченск – город в Приморском крае, расположенный на северо-западе, у границы с Китаем.

14

КП ГАИ – контрольный пост ГАИ.

15

Так уж повелось, что каждый руководитель в МВД «отделывает» свой кабинет либо деревом, либо ДСП, либо еще чем-нибудь деревянным. Причем всегда есть цветной телевизор, видик, компьютер, факс, холодильник и… обязательно диван. Многие вещи и приборы стоят в кабинете «для балды», т. к. пользоваться ими хозяин не умеет. А отдать в пользование подчиненным – жалко.

16

Обычно Бровский вставлял матерные слова для связки слов через слово или, иногда, через два. Здесь же был мат на мате, мат – перемат.

17

Вещдоки – вещественные доказательства.

18

Бриджи – милицейские брюки, концы которых заправляются в сапоги.

19

Марти Ларни – известный финский писатель, автор юмористического романа «Четвертый позвонок или мошенник по неволе». Джерри Финн – главный герой нескольких произведений популярного писателя.

20

Любимая поговорка Изи Шлепенпопа, гражданина двух стран, отца четырех несовершеннолетних детей.

21

Автор приносит искреннее извинение за использование ненормативной лексики. К сожалению, отсутствие образования и скудный словарный запас не позволяет передать иным способом весь колорит и всю палитру образа Леонида Павловича иным способом.

22

УР – сокращенно уголовный розыск.

23

СМЭТ – строительно-монтажно-эксплуатационный трест.

24

Около 48 км/час.

25

Занятия в ДОУ № 65.

26

Указом Президента России В.В. Путина № 306 от 06.03.2003 г. в связи с неэффективностью работы Федеральная служба налоговой полиции РФ была упразднена. Материально-техническая база отошла к вновь созданному Государственному комитету России по контролю за незаконным оборотом наркотических средств и психотропных веществ (с 01.07.2003 г.), функции налоговиков отошли к МВД России. Далее дважды менялось название «Госкомдури», но как была низка работа всех (!) правоохранительных органов, таковой она остаётся и сегодня.

27

Прим. автора: Повседневное использование ложки столовой, обыкновенной в вооруженных силах противника.

28

Изделие чайная ложка.

29

Изделие десертная ложка.

30

Изделие вилка десертная.

31

Изделие нож кухонный.

32

Изделие нож столовый.

33

Прим. автора: эта глава появилась уже после того, как работа над всем произведением была закончена. История с заборчиком неожиданно приключилась с приятелем Петровича. Рассказанная Монзиковым и пропущенная мною случайно, скандальная в околомилицейских кругах история получила широкую известность за счет уголовного дела на обидчика приятеля Петровича. Но у Монзикова этот случай произошел несколько раньше! Работники милиции здесь практически не описаны, поскольку о них адвокат Монзиков говорил мало и каждый раз при этом сильно матерился. Отрывочные сведения всё-таки позволили в общих чертах поведать о том, как работает российская фемида.

34

Гениальная догадка автора. Ни Монзиков, ни кто другой никогда мне об этом не говорили.

35

Так назывались участки, расположенные вдоль другой стороны дороги, куда выходили участки Блященко и Захарова, отведенные ещё в 1989 г. специально для работников Прокуратуры.

36

Дорогой читатель! Автор и сам того ещё не знает, что у нас, в редакции, лежат третья и четвёртая части его рукописи – романа века «Дела адвоката Монзикова». Весь материал любезно предоставила супруга Зямы Исламбекова.

37

Первые три части романа были опубликованы в марте 2005 г. Тираж был 3000 экз. Зона распространения – СНГ. Длительность продаж – 4 дня. Спрос на роман – повышенный. По материалам пресс-релиза Санкт-Петербургский СМИ, март 2005 г.

38

Прим. Автора: Не надо забывать, кому посвящен этот роман!

39

В России шаурма есть только в Москве, а в других городах она называется шаверма. Названия разные, а суть – одна и та же.

40

Прим. авт.: крепкое ругательное слово здесь и далее заменено на более легкое по форме разговорное слово в связи с тем, что книга рассчитана на широкий круг читателей, среди которые имеется большое число противников ненормативной лексики.

Content

Зяма Исламбеков
Дела адвоката Монзикова

Часть первая

От автора

Знакомство с Монзиковым

Историко-биографическая глава

Трамвайная история

На медкомиссии

Классное задержание

В Ижевск, на поезде…

Уже в Ижевске, на занятиях

На палке

Любитель острых ощущений

После Ижевска…

Несостоявшаяся любовь

Наконец-то…

А счастье было так близко, так близко!

В. Кефиров Тяжелые милицейские будни

Часть вторая

Новая жизнь

Первое дело Монзикова

Дело Монарцика

Лирическая, обломная…

Happy end

Лирическая, забойная

Тяжкая истина

Не для детей

Это – круто!

В Меньково…

Логопедический сон

Творческое самобичевание (отчёт обо всём по чуть-чуть)

Без названия…

Правовое регулирование использования столовой ложки. Актуальные проблемы теории и практики (для сотрудников ФСНП РФ)

И всё-таки есть на свете правда?!

Это – не байка!

Развязка

Заборчик

Часть третья

Практикум по шахматам

Бильярдная элита

Диссертационная байка

Научный руководитель

Заказ

Предзащита и нескончаемое мытарство

Академик Долбенко, доктор экономических наук, профессор

Защита диссертации и банкет

Деловой разговор

Заключение или конец третьей части

Часть четвертая

Горькое похмелье

Экспертиза электросчетчиков

Санаторий «Волна»

Интересный план

ДТП в Хосте

В Турции

Женские догадки

От греха и от судьбы не уйти!

Триполи

Обрезание – гарантия бесплатной медицинской помощи

Тишина

Египет

Неожиданная встреча с сослуживцем

Сказка о зверях из Доброго Леса…

Беда не приходит одна

Сафари

Пирамиды

И снова Султан Бич

Часть пятая

Претория – это не Москва!

Побег

На судне

Кейптаун

Прощение

Галифакс

Одесса-мама

И снова в санатории «Волна»

Философская глава

Москва

Вместо эпилога

Сноски