Ирина Млодик

Метаморфозы родительской любви,

или Как воспитывать, но не калечить

Серия «Родительская библиотека»

© Издательство «Генезис», 2007

* * *

Вместо предисловия

Я не думала, что у меня когда-нибудь появится желание еще раз вернуться к детско-родительской теме. Так много уже написано, так много сказано. Кажется, что абсолютно нечего добавить к тому, что есть. Но, продолжая работать, имея дело с бесчисленными детскими историями, которые мне рассказывают как мои маленькие клиенты, так и взрослые, я отчетливо понимаю, что совершенно простые и даже банальные вещи, понятия, явления ускользают от понимания многих взрослых, воспитывающих детей в нашей стране.

Эта книга не для вас, если вы:

– точно знаете, как воспитывать своего ребенка, уверены во всех своих воспитательных целях, мотивах, задачах;

– руководствуетесь принципом «меня так воспитывали, и я буду так же»;

– считаете, что родительство – это то, чему не надо учиться, вы и так все знаете лучше других;

– сами готовы раздавать советы другим, как им воспитывать их детей.

Потому что я собираюсь с вами поговорить о том, что непросто слышать, иногда трудно понять, и в чем нестерпимо признаваться самим себе. В частности, о том, что является фоном, общепринятой нормой. Я хочу поговорить с тем, кто готов, вдумчиво всмотревшись в самого себя, честно признать то, что мы, взрослые делаем в отношении окружающих нас детей, и то, какую систему воспитания мы для них создали. А также с тем, кто готов к маленькому шагу, взрослому решению, которое позволило бы хоть что-то изменить в отношении хотя бы одного ребенка: вашего, всем сердцем любимого; хорошо знакомого соседского; профессионально вам порученного подопечного; а также случайно встреченного.

Я знаю, что большинство из вас любит своих детей. Но я так же вижу, как морок нашего воспитания влияет на то, как именно мы их любим. У меня нет никакого желания осудить кого-то, «поймать за руку» или застыдить за «неудовлетворительное» родительство. Абсолютно не имею такого намерения.

Во-первых, я понимаю, как непросто растить ребенка, какая это невероятная сложная задача, если хоть немного задумываться о глубине происходящих в вас и между вами процессов. Я – мама, и я знаю это из собственного опыта. Во-вторых, я считаю, что осуждение и критика вредны для жизни, понимания и дальнейшего роста. Еще и поэтому у меня нет желания, чтобы в моих словах вы услышали бы осуждение, назидание или обвинение.

Но мне по-настоящему важно, чтобы мы с вами просто посмотрели, признали и осознали последствия нашего взрослого насилия над детской душой. Намеренного или неосознанного, мимолетного или регулярно совершаемого, неявно травматичного или глубоко токсичного для психики наших детей.

Да. Эта книга о насилии. В том числе она о том, что в просторечье называется просто «воспитанием». О том, каким образом многие родители пытаются влиять на своих детей, будучи абсолютно убеждены в том, что творят только благо. А так же об унижениях, оскорблениях, манипуляциях, инцесте, взламывании детских границ, физическом, эмоциональном, сексуальном насилии, в котором живут наши дети. О том, как и когда наша родительская власть превращается из опоры и необходимости в разрушительную силу. О последствиях такого насильственного воспитания и альтернативных способах выстраивать отношения с собственными детьми.

Полагаю, что эта книга в отличие от других моих книг не вызовет положительного (в целом) принятия. Возможно, вы не раз в ярости захлопнете ее, узнав там себя или окружающих вас людей. Вы имеете право злиться, быть несогласными со мной, возмущаться. Но я не могу не говорить о том, что так вездесуще, так распространено и так калечит жизни наших детей.

Мы часто чувствуем себя беспомощными, поскольку не можем влиять на существующую образовательную, политическую, медицинскую или еще какую-либо систему. Нам привычно ощущать себя безвластными, пассивными, маленькими перед махиной государственной власти или всемогуществом системы. «Я не могу повлиять ни на что. Я слишком мал. Мой голос тих. Таких, как я, совсем немного. Я не уполномочен менять то, что сложилось. Мое дело – принять и адаптироваться к тому, что есть». Я и сама часто ощущала что-то подобное. Но, честно глядя на саму себя, я все больше понимаю, что это – всего лишь способ укрыться от ответственности, от простой правды, состоящей в том, что каждый наш поступок и реакция вносит свою долю влияния на наш мир, каждую минуту создавая и изменяя его.

Я – женщина, существо мирное, не поддерживающее революционные настроения. Я не за то, чтобы весь мир насилья разрушить до основанья, а затем… Тем более что мы все это проходили уже не раз. Я как раз за обратное: за понимание того, что насилие порождает только насилие. Я за то, чтобы принять и признать вклад каждого из нас в то, в какой семье мы живем, в какой системе работаем, в какой стране строим будущее и растим своих детей.

Еще раз повторюсь, что я не намерена вас и себя (ибо я тоже родитель) ни в чем обвинять и тем более стыдить, не намерена даже ни к чему призывать, хотя, признаюсь честно, порой очень хочется. Я осознаю, что не обладаю никакими полномочиями для такого рода призывов. Я просто предлагаю вам разговор на сложные темы, о которых в нашем обществе, как правило, предпочитают не только не говорить, но даже не замечать их, не называть, не соприкасаться.

Но если мы, взрослые, не начнем называть вещи своими именами, то мы навсегда останемся в этом мороке, в иллюзии того, что «мы ни при чем, от нас ничего не зависит».

Мы можем что-то изменить. Если для начала осознаем, что именно мы делаем, воспитывая наших детей. Признаемся в этом сами себе. Ясно увидим и признаем последствия. И сделаем что можем, чтобы насилия в нашем мире стало меньше.

Часть I

Особенности русского родительства

1

Почему мы стали такими (одна из версий)

Если вам трудно или неинтересно читать эту главу, вы ее легко можете пропустить или вернуться к ней позже. Она для тех, кому важно или нравится понимать возможные первопричины.

Много лет пребывая в разных ролях в образовательно-воспитательных системах в нашей стране, слушая жалобы учителей и родителей, видя проблемы детей, окружающих меня и приходящих на консультацию, я задавалась вопросом: что же лежит в основе многих посланий и интервенций от системы (каковой является школа или детский сад), в которой растут наши дети? И с изумлением обнаружила до боли простой посыл, доставшийся нам из нашего давнего исторического прошлого.

Звучит он примерно так: «Дети – это существа, наделенные чем-то порочным, неправильным, искаженным, и наша святая задача – сформировать из ребенка могучее, доброе и светлое, не щадя живота нашего для искоренения в нем порока и изъяна».

Если взять относительно недавнюю историю, то, например, во времена расцветающего большевизма под такой позицией как будто бы лежали свои основания: новая страна формировала новых граждан под свои идеологические цели. Новый гражданин должен соответствовать новому обществу, все старое было объявлено неправильным и устаревшим. Прежние опоры, устои, основания были выдернуты с корнем, выкорчеваны, истреблены. Новые основания и опоры должны были быть заложены в каждую детскую душу, потому что им, вырастающим, нужно было убедительно, без колебаний и сомнений строить и укреплять новое общество.

«Педагогика – одна из важнейших революционных и постреволюционных дисциплин. К советским людям власти относятся как строгие, но справедливые учителя к невоспитанным детям, которым они помогают избавиться от детского мистицизма, фантазирования, индивидуализма и хаоса» (цитата из статьи Арона Залкинда 1924 г. «Пионерское молодежное движение как форма культурной работы среди пролетариата»). Такая цитата – не только руководство к действию для педагогов, но и послание, впитавшееся, вросшее, ставшее основой для многих поколений родителей. И основная мысль в этом посыле проста и незатейлива: «Ребенок – это несовершенное и в целом неправильно устроенное существо, которому требуется постоянное и активное исправление». Впрочем, большевики не изобрели ничего нового в отношении к детям, они всего лишь основывались на идущих из средних веков посылках о порочности юного существа, порочности, от которой способна спасти только религия. Большевизм предложил новую религию, но предположение о несовершенстве природы ребенка осталось и укрепилось.

Грандиозная затея, без сомнения, удалась. И само отношение, сам механизм остался, хотя и претерпел некоторые изменения. Несколько поколений после революционных времен уже жили в новом строе, а необходимость исправлять, понукать и критиковать растущего ребенка оставалась и укреплялась. Более того, сама идея воспитания как будто бы все больше сводилась к некоторым простым родительским схемам: кормить, одевать и исправлять. Родительский долг считался выполненным, если одно из трех выполнялось, и уж тем более появлялось родительское удовлетворение, если выполнены все три.

Итак, одна из явных родительских тенденций – желание исправлять, продиктованное неистребимой верой в то, что детей нужно переделывать, ибо они недостаточно хороши, потому что природа задумала их «порочными». Вторая родительская тенденция – не смотреть, не видеть, не признавать собственных ошибок, недостатков и родительских «пороков». Истоки этого, возможно, в том числе в следующем.

Наше общество (уж не будем залезать в глубь веков) весь XX век во многом занималось тем, что прятало от самих себя свои проблемы. Революцию совершили крестьяне, рабочие и солдаты. Будучи всегда подчиненными, угнетенными, задавленными, они таили в глубине души максимально детскую, инфантильную, глубоко обиженную и незрелую психологическую природу. Многие из них в своем психологическом развитии не достигли даже подросткового возраста (за исключением разве что предводителей, подростковому самосознанию которых максимально соответствовала идея свержения и сноса «родительских» ценностей).

Убрав, свергнув, постепенно сместив всех тех, кто создавал и держал на себе прежнее общество, – значительно более «взрослую» часть русского населения – русское дворянство и интеллигенцию, застигнутых революцией на самом пике собственного кризиса, они отвергли все то, возможно, малое, на что можно было опереться, чтобы вершить безусловно назревшие в стране изменения.

В результате грандиозного переворота нашей страной стали править люди с детской, недозревшей психикой, а ей свойственны незрелые защиты, в частности отрицание. «Этого не было. Ничего такого не происходит. Нет необходимости вмешиваться и что-то менять. Все хорошо. Если кто-то что-то сделал плохое, то это не я. Это кто-то другой. Это не моя ответственность. Я ни при чем». Все, что нами не присваивается и не признается, имеет тенденцию уходить в Тень[1].

Итак, многие проблемы тогдашнего молодого общества начинают отрицаться. Детская психика совершенно не переносит противоречий. А они были налицо: хотели дать все и всем, а кругом были лишь тотальная бедность и лишения, хотели дать светлое будущее, а получали голод, гражданскую войну и яростное сопротивление старого режима. Хотели управления по справедливости, а получили власть чиновников от партии, в самом авангарде которой оказались далеко не самые психологически здоровые и достойные, морально чистые и высокодуховные люди. Детский способ борьбы с противоречиями – перестать их замечать, отрезав одну из противоречивых частей, сказав «этого просто нет». Невыносимо видеть и признавать собственную порочность, гораздо проще поместить ее во что-то, что не является мной, – например, в буржуазию и враждебное окружение и начать с ними бороться, или в ребенка и начать его исправлять. Потому что борьба и исправление дают ощущение собственного участия в изменениях. Я уже не пассивный страдалец – я меняю мир тем, что борюсь с «неправильным» и «враждебным». Не замечая собственных проблем и изъянов, я начинаю подозревать и искоренять их в собственных детях.

В моменты сомнений и колебаний общество значительно стабилизировалось и укреплялось на почве идеи борьбы с внутренним или внешним врагом. В моменты наших внутренних конфликтов и сомнений нам очень хочется активно перевоспитывать наших детей. Нам начинают бросаться в глаза их ошибки, нас вдруг серьезно начинает беспокоить их поведение, и мы из самых лучших родительских намерений принимаемся за воспитательную работу. Это кажется нам значительно более важным и воодушевляющим, чем разбираться с собственными проблемами и кризисами.

Итак, не разобравшись в себе, не поняв себя, часто даже не имея элементарных представлений о психологии, законах общения и ничего не зная о периодах, кризисах и феноменах детской психики, такой ретивый родитель берется воспитывать, формировать, исправлять все то, что уже мудро заложила в ребенке природа, и то, что, по сути, вовсе не нуждается в исправлении.

Не задаваясь вопросами, не мучаясь в поиске ответов, такой родитель вынужден либо взять за основу модель воспитания его самого собственными родителями, либо реагировать на ребенка реактивно, то есть, как говорят в народе, «как Бог на душу положит»: в соответствии с собственным настроением, ограничиваясь собственным пониманием, ориентируясь по большей части на реакции и ожидания окружающих, но не на свою родительскую интуицию или на мудрую природу самого ребенка.

2

Любимые родительские воздействия

Таким образом, исходя из воспитательной предпосылки «искоренить и переделать», главным и основным в родительском воздействии на ребенка становились такие незатейливые родительские интервенции, как оценивание, критика, принуждение, устыжение, ограничение, угрозы. Главной детской добродетелью оказывалось послушание, признание собственного несовершенства и виновности, а также стремление максимально соответствовать родительским ожиданиям. Основным инструментом – манипуляции, принуждения, наказания, поощрения. Любимыми средствами – собственное недовольство и вызывание в ребенке чувства вины, стыда, страха.

Ребенок воспринимался взрослым миром как неспособный к позитивному управлению собственной деятельностью. Формообразующая, структурирующая функция была вынесена вовне, помещена во внешнего взрослого. Ребенок воспринимался как хаотичное, начисто лишенное воли, совести, естественных внутренних ограничений, осознанного выбора и нравственных принципов существо. Что говорить, многими взрослыми и в наше время продолжает так восприниматься.

Взрослый, выращенный при прежнем строгом авторитарном режиме, как правило, управлялся извне, формируемый внешними посылами и корректирующей средой, выпадать из которой, выделяться было достаточно опасно. Поскольку такой взрослый все время испытывал давление и ограничения извне, то и детям своим он транслировал то же самое.

Как правительство, уйдя от «отцовской» власти монархии, перейдя к матриархальным принципам большевистского братства, окунувшись в хаос и не справившись с постреволюционным разбродом, вынуждено было вернуть строгую и авторитарную власть, так и современный родитель практически убежден, что если оставить ребенка предоставленным самому себе, то он, безусловно, не справится с собственным внутренним хаосом и непременно разнесет все вокруг. И потому жесткий контроль, критика и понукание каждому ребенку просто необходимы.

Это совершенно не так. Детская, не изнасилованная родительским давлением психика способна к самоорганизации. Ребенок вполне может вести себя конструктивно без вездесущего родительского давления или контроля, постепенно осваивая среду вокруг, овладевая собственным контролем, выращивая собственную ответственность. Но насколько трудно поверить в это взрослому, выросшему в тотальном контроле над ним государства, системы и его собственных родителей!

Давайте все же разберемся, какое послание получает ребенок от взрослого, испытывая на себе те самые традиционные родительские воздействия. И какое на самом деле влияние они на него оказывают. Итог часто оказывается совершенно не тем, который мечтает увидеть воспитывающий родитель. Но искать первопричину в себе, он, к сожалению, часто совсем не склонен.

Итак, даже вполне современные родители нередко делают это.

Принуждение

Традиционный воспитательный метод. Обычная ситуация: ребенок не хочет; родитель принуждает. Первый по каким-то причинам решает чего-то не делать. Второй считает необходимым не искать причины такого решения, а просто заставить.

Послание при этом примерно таково: «Ты сам не можешь, у тебя нет своей воли, своей интенции, контроля, опыта, ума, а у меня есть! И я заменяю твою внутреннюю волю своей!»

Тот, кого часто принуждают, живет во внутреннем конфликте: с одной стороны, он старается выполнять все, что от него хотят, во избежание еще большего давления. С другой – что-то в нем изо всех сил сопротивляется принуждению.

Жить под принуждением, регулярно отдавая весь контроль внешнему Другому, нам на самом деле совсем не хочется, поскольку вместе с контролем мы отдаем и свои желания, и свое ощущение себя, своих чувств, своей воли. Постоянная жизнь под принуждением – верный путь к окончательной потере себя самого. Выхода из такой модели, как правило, два. Либо смириться, отказавшись от всего своего, полностью подчинившись чужой воле, став послушным и ведомым до конца дней своих.

Либо включать противоволю, пытаясь противостоять принуждению. Если все-таки в какой-то момент, когда мы уже хотим перестать быть подчиненными и задавленными, мы начинаем бунтовать, то встречаемся с сильной ответной агрессивной реакцией. Наше окружение, привыкшее к нашей безропотности, скорее всего быстро подавит «бунт на корабле», чем с большой степенью вероятности окончательно убьет нашу волю, лишив смысла сопротивление принуждению.

И если окажется, что бунт в нашем домашнем окружении все же строжайше запрещен, то какое-то время мы еще бунтуем через болезнь, пассивные протестные реакции, навязчивые состояния. Но потом, не в силах все время жить во внутреннем конфликте, в конце концов отказываемся от собственной воли ради спокойствия.

Таким образом, нам важно осознавать, что, регулярно принуждая детей, мы калечим их здоровую волю (в случае их полного отказа от сопротивления), закладываем в них либо мазохистский механизм (привычку страдать и терпеть), либо болезненное стремление к сверхконтролю.

Его часто принуждали, но никогда не били – он же рос в такой интеллигентной семье! Строгая бабушка просто не допускала возражений, чего бы это ни касалось: супа, который надлежало доесть, вне зависимости от того, что ему было противно, уроков, которые надо было делать в заведенной ею очередности. Одеваться, раздеваться, убирать, складывать, чувствовать, думать. В нем не было ничего своего, кроме настойчивого желания сделать все именно так, как она хотела, Но бабушкино давление делало его неповоротливым, руки переставали двигаться, ноги не хотели идти.

Он жил как будто в вязком болоте, где каждое движение стоило невероятных усилий. Ему невыносимо было слышать ее бесконечные замечания, но как бы он ни старался, каждый раз почему-то все получалось медленнее и медленнее. Это рождало новую волну бабушкиного недовольства, и казалось, этому не будет конца. Он был в тупике, но поделать уже ничего не мог. Когда ему поставили диагноз «обсессивно-компульсивное расстройство», они оба были очень огорчены. Она – тем, что он ее так разочаровал, а он – тем, что так ее подвел, хотя очень старался делать все, что ожидали от него требовательные и любящие взрослые.

Альтернатива принуждению — твердое обозначение своей родительской позиции или проявление нормальной родительской власти, желательно с обозначением и принятием детских чувств. Пример: «Да, я понимаю, что ты не любишь вставать так рано. Но в твоей школе уроки начинаются в 8 утра, и потому тебе уже пора». Другая альтернатива, для более взрослых детей – отдать им контроль за своим ранним подъемом, обозначив, что это их дело – разбираться потом с опозданиями в школу. Третья альтернатива – нормальная родительская просьба: «Ты не мог бы помочь мне с уборкой: убрать сегодня в своей комнате и помыть везде пол, потому что к вечеру у нас будут гости». Важно помнить, что просьба подразумевает возможность отказа. Но ваше уважительное отношение к ребенку, который может вам отказать, окупится сторицей, потому что обернется гораздо большим сотрудничеством и ответным уважением к вам и вашим просьбам.

Устыжение

Излюбленная родительская манипуляция. Действительно, часто срабатывающая, сиюминутно эффективная, но весьма токсичная в своей перспективе, поскольку грозит насильно вскрыть то, что хотелось бы оставить укрытым.

Послание при устыжении таково: «Ты плохой, ужасный, я вижу тебя насквозь, ты от меня ничего не скроешь, и особенно того, в чем ты ужасен. Все твои желания и действия порочны. Учти, я слежу за тобой и всегда готов вывести тебя на чистую воду».

Если мы пристыдили ребенка, особенно публично, то вот что мы на самом деле сделали:

– мы продемонстрировали свое превосходство, совершив акт психологического насилия;

– мы вскрыли перед всеми то, что он предпочел бы оставить при себе, тем самым нарушили его интимность;

– мы объявили его плохим, и это чувство, увы, надолго останется с ним;

– мы поселили в нем страх перед собственными ошибками, недостатками, поступками;

– мы положили еще один камень в сооружение его собственной «тюрьмы», которая не позволит ему проявляться, творить, пробовать, самовыражаться, достигать;

– мы самонадеянно посчитали, что у него нет собственного инструмента совести и понимания, что он поступил неправильно.

Поэтому я считаю устыжение скорее вредной, разрушительной родительской интервенцией. Главным образом потому, что «в руках» некоторых взрослых стыд утрачивает свою первичную функцию: укрывать сокровенное, интимное от чужого взгляда перестает быть эмоциональным выражением нашей совести, а превращается в инструмент манипуляции, запугивания, воздействия.

Тот, кто постоянно стыдит ребенка, либо рождает в ребенке тенденцию к расщеплению и вытеснению всего того, чего, по его мнению, надо стыдиться. И тогда ребенок вынужден не чувствовать потребностей своего тела, отказавшись от всего, что вызывало мучительный стыд: от удовольствия, сексуальных желаний, проявления чувств, от возможности проявляться в принципе. Либо рождает в нем сопротивление в виде девиантного (социально неприемлемого) поведения, которое позволяет ребенку совершать поступки, которых можно реально стыдиться, тем самым ребенок парадоксальным образом пытается взять стыд под свой контроль.

Поскольку испытывать стыд весьма мучительно, а стать безупречным, лишенным всего человеческого – невозможно, то в семьях со слишком строгими правилами и тенденциями постоянно стыдить ребенок не становится безупречнее, он просто учится тщательно скрывать, утаивать, лгать, пытаясь укрыть и сохранить свою интимность, уберечь ее от вскрывания и устыжения.

Над ней все любили посмеяться, ведь она была самой младшей в их большой семье. Всех потешало, как она пела, когда была маленькой, – «медведь на ухо наступил», как танцевала, весело размахивая подолом платья, как говорила, не справляясь с непослушной «р». Наименее страшное, что она слышала, говоря о своих желаниях, было «Ишь чего захотела!», чаще слышала «Ей еще и… подавай! Губа не дура». Она пыталась укрыться от вездесущих глаз и насмешек, но удавалось плохо: что бы она ни сделала, все получалось как-то не так, и, сколько она себя помнит, «наша недотепа» она слышала значительно чаще, чем свое имя. Ее мучительные старания доказать им, что она хоть чего-то стоит, закончились в подростковом возрасте, когда она, видимо, решила, что угодить им уже невозможно, что с таким прыщавым лицом и угловатой фигурой ей не светит услышать в свой адрес ни одного доброго слова, она стала воровать и убегать из дома, чтобы оправдать свое «повышение» в статусе: от «нашей недотепы» она доросла до «исчадия ада».

Устыжение вопреки родительским ожиданиям не делает ребенка лучше, оно делает его скрытнее. Риск быть пристыженным заставляет загонять вглубь многие естественные проявления и импульсы, заставляет бояться себя самого, собственной Тени, аффектов, мыслей, чувств. Ожидание стыда – это жизнь в постоянном страхе. Это желание укрыть от других то, что и должно быть в основном укрыто и показываться только тогда, когда этому приходит время, место и соответствующие обстоятельства.

Устыжение – это внешняя замена внутренней совести ребенка. Когда он не делает чего-то не потому, что осознает, что это нехорошо, неприемлемо, неуместно, а потому, что боится быть застыженным. Так, принуждая ребенка, вы забираете себе его волю, так, стыдя его, вы забираете себе его совесть. В конце концов ему становится выгоднее либо жить бессовестным, либо жить в страхе наказания, а не в соответствии со свободно и осознанно выбранными моральными ценностями.

Альтернатива устыжению. В любом случае о «плохих поступках» ребенка лучше говорить с глазу на глаз, обсуждая с ним причины и следствия того, что он сделал, в соответствии с его возрастом, конечно. Вы можете поделиться своими чувствами: «Я так расстроен (рассержен, обижен). Что побудило тебя так поступить?» Если ребенок отвечает «не знаю» (иногда он может действительно не знать), то просто стоит объяснить примерно в таком ключе: «Когда ты поступаешь вот так, другие люди могут чувствовать себя вот так». В таком случае ребенку будет проще воспринять моральные нормы и социальные ограничения, не становясь ужасным, плохим, не заслуживающим вашей любви.

Мы все совершаем ошибки, все способны на дурной поступок, каждый в какой-то момент может проявить слабость, смалодушничать, растеряться. Важна не наша мнимая безупречность, а то, как мы поступаем с неприятными для себя открытиями, как разбираемся с последствиями своих поступков. Застыженному ребенку будет труднее брать на себя ответственность за совершенное; он будет скрываться, оправдываться, переносить вину на другого, что объяснимо: ведь хочется избежать ощущения окончательной «никуда не годности».

Есть разница в том, чтобы все время говорить: ты плохой, ты ужасный. Вскоре волей-неволей начнешь считать себя таким. Или говорить: ты хороший, и я люблю тебя, но, на мой взгляд, ты поступил плохо (а еще лучше: ты поступил так, что другим людям и тебе от этого было так-то и так-то).

Принятие и уважение к ребенку или взрослому всегда полезнее и действеннее попытки пристыдить, поскольку позволяют принять в себе недостатки и укрепить ресурсные и «положительные» качества. К тому же направляют ребенку послание о том, что мир, люди вокруг в порядке, хороши, но иногда могут происходить различные события, складываться неоднозначные ситуации, к которым ему самому предстоит выработать свое отношение.

Наказание

Наказание – один из любимых способов в российской педагогике закрепить отрицательный результат. Применяется, как правило, с целью предотвратить повторение подобного поведения в дальнейшем. Но часто скрывает всего лишь проявление нашей взрослой беспомощности, разочарованности и злости.

Справедливое наказание за реально нанесенный ущерб еще может быть воспринято ребенком как адекватная мера, поскольку слегка освобождает его от вины (и это опять же не совсем тот эффект, которого добивается наказывающий родитель; он предпочел бы, чтобы ребенок еще долго ощущал себя виноватым). Несправедливое наказание рождает в детях, да и в людях вообще, лишь обиду, злость, возмущение и нежелание сотрудничать или иметь дело с таким непонимающим взрослым.

Послание при наказании: «Ты, видимо, не понял, как ужасно поступил? Так вот, я причиню тебе боль, сделаю тебе плохо, унижу тебя за то, что ты заставил меня переживать и стыдиться. Я вымещу на тебе всю боль моего разочарования. Из собственного страха оказаться плохим родителем еще раз я хочу, чтобы ты навсегда запомнил, насколько плохо поступил, а то вдруг забудешь».

Тот, кого наказывают с помощью унижения, физического или психологического насилия, в итоге очень быстро становится насильником сам. Не в силах противостоять наказывающему его родителю, он вымещает свою злость на других детях в школе, на собственных братьях-сестрах, на бабушке, на любом, кто будет позволять ему делать это с собой. Поскольку несправедливое наказание почти всегда воспринимается как акт унижения, проявление агрессии, то в ответ рождает тоже лишь желание унижать и мстить.

В качестве сопротивления наказанию ребенок может использовать и модель жертвы, стойко перенося все унижения, оскорбления и побои. Ему страшно оказать сопротивление, поскольку больше всего на свете он боится уподобиться его мучителям. У него есть надежда стать абсолютно хорошим, и тогда он избежит нападения и наказания. Но его жертвенно-мазохистская модель всегда будет только провоцировать окружение на нападение и насилие. Причем не только в его семье. Ребенок-жертва будет попадать в ситуации нападения и наказания повсеместно, где бы он ни был.

Его детская мечта – вырасти и придушить отца собственными руками – так и не сбылась, тот умер раньше, чем он вырос. Он до сих пор сжимает кулаки в бессильной злобе от невозможности хоть раз почувствовать себя не полным ничтожеством, а человеком, которого все вокруг и он сам могли бы уважать. И у него, к сожалению, отличная память, особенно на ощущение тяжелой пряжки отцовского ремня, врезающейся в его детскую худосочную спину.

В конце концов с ним ничего плохого не случилось. Просто он бьет своих детей. Не все время, конечно, а когда выпьет и когда узнает, что сын-подросток опять принес двойку и нахамил учительнице, и потому его в который раз вызывают в школу. Дочь он старается не бить, она же девочка и маленькая еще, и он как-то по-особенному ее жалеет, просто она сама попадает под руку, когда пытается защитить мать, которая уж, само собой, получает всегда по заслугам.

Наказывая ребенка, вы не делаете его хорошим, вы отнимаете у него его достоинство, истребляете его самоуважение и способность уважать окружающих. Унижение не способно генерировать добро и свет, чаще всего оно рождает жертвенность, месть и ответную агрессию.

Альтернатива наказанию. Их, как обычно, несколько. Если ваш ребенок не хочет вас послушать и прекратить делать то, что он делает, то, возможно, ему это суперважно. Важнее, чем кажется нам, родителям. И тогда следует обсудить сложившуюся ситуацию и договориться о форме, сроках, альтернативе. Например, вы можете сказать: «Я понимаю, что тебе не хочется идти домой, а хочется продолжать играть во дворе, но я могу дать тебе еще только пять минут, а потом мы все же пойдем, а завтра мы обязательно выйдем гулять снова». Это не значит, что эту реплику ребенок воспримет с воодушевлением, но ваше уважительное отношение скорее всего заметит, и ему захочется с таким же уважением исполнить ваше желание идти домой и готовить ужин.

Ребенок иногда не желает прекращать делать то, что делает, чтобы вызывать нашу реакцию, причем любую. Потому что наша реакция, даже не самая дружелюбная, – это эмоциональный контакт, которого он давно ждет и добивается, и возможно, уже отчаялся добиться его другим способом.

Альтернатива наказанию, кроме попыток договориться, обозначив наши чувства и намерения, – это и просто наше «стоп», наше установление границы. «Прекрати, остановись, перестань, пожалуйста». Твердость ваших слов (а не уровень децибелов) будет всегда воспринята ребенком. Постоянный и истеричный крик воспринимается им не как «стоп», а как сигнал вашего бессилия, а значит, приглашение к тому, чтобы продавливать ваши личностные границы дальше. Регулярно орущая мать воспринимается ребенком как неспособная справиться. Внимательную, но твердую в своих намерениях – остановить ребенка в его возможно ошибочных действиях – мать ребенок слышит прекрасно и останавливается, не переходя границы дозволенного.

Еще одна альтернатива – обсуждение случившегося. Даже повзрослев, мы нередко совершаем поступки, о которых потом сожалеем. Самонаказание – не лучший способ разобраться с тем, что случилось. Чувство вины будет либо водить нас по бессмысленному кругу («зачем я это сделал, не надо было так поступать»), либо будет стараться быстрее вытеснить, забыть событие, возможно, найти оправдания, перенести ответственность на кого-то другого. Попытки же понять мотивы своих поступков, выяснить обстоятельства, при которых это произошло, осознать важную потребность, которая двигала нашим поступком, больше дают нам и нашим детям, чем наказание или самонаказание, потому что позволяют лучше понять себя и окружающие обстоятельства, осознать последствия и в итоге научиться жить, не предавая себя и не нанося вред окружающим людям.

Угрозы

Еще один метод быстрее или надежнее добиться желаемого – родительское запугивание. Неверие в силу нашего родительского воздействия приводит к тому, что мы начинаем запугивать наших детей, манипулируя самым ценным и важным для них – безопасностью.

Послание при угрозах: «Если ты не будешь слушаться, то мы покинем тебя, откажемся быть твоими родителями, отдадим какой-нибудь грозной фигуре, и ты больше никогда не будешь в безопасности. Только хорошие дети достойны того, чтобы их оберегали и защищали, ты – не достойный, и потому с тобой может случиться все, что угодно».

Ребенок, которому часто угрожают, всегда живет в страхе покидания, совершенно не уверен в себе, зависим. Он цепляется за отношения, потому что не уверен, что может выжить без них. Его готовность сделать все, что угодно, для важной фигуры делает его максимально зависимым и неспособным заниматься своей жизнью, поскольку она находится в прямой зависимости от того, как и чем живет этот значимый Другой. Его настроение, самочувствие, желания становятся намного значимее, чем собственные. Тотальная неспособность выстроить потом собственную жизнь – вот плата, и немалая, за попытку обеспечить себе хоть какую-то безопасность, причитающуюся ребенку просто по праву жизни его в своей семье.

Ребенок, живущий под у грозой эмоционального и ли физического насилия, «отрезает» от себя все спонтанное, эмоциональное, живое, оставляя себе только сверхконтроль, за счет которого и надеется выжить в мире, где большие и взрослые вместо защиты и опоры могут стать источником страха и постоянного напряжения.

Как сопротивление постоянной угрозе потери может выработаться замкнутость, холодность, отстраненность от мира, от людей, тотальное недоверие и неумение на кого-то положиться, обесценивание отношений, стремление к одиночеству, паранойя.

За угрозу потери значимого Другого, за угрозу потери безопасности ребенок, да и взрослый тоже, так или иначе расплачивается своей несвершившейся жизнью. Часто, будучи не в состоянии вынести напряжение от ожидания катастрофы, дети становятся непревзойденными мастерами по способности ее себе организовывать. Потому что собственноручно устроенное расставание значительно легче пережить, чем внезапное, хотя и ожидаемое с самого начала.

Ее регулярно обещали сдать в детский дом, если она проявляла хоть малейшие признаки неповиновения, даже водили туда на экскурсию, а его – отнести и сдать в «Детский мир», где «когда-то его дорогая мама нашла его на самой высокой полке, запыленного и никому не нужного». Теперь они выросли, но по-прежнему не ждут от жизни ничего хорошего. Регулярно страдают от панических атак, бессонницы, нарушений пищевого поведения, не доверяют миру, не могут справиться с тревогой, особенно тогда, когда у них появляются близкие отношения. Их абсолютная убежденность в том, что их покинут, вышвырнут из отношений, как нашкодивших котят, мешает им поверить в любовь, близость, довериться. Они не верят чужому теплу, улыбкам, разрешению быть собой, они должны стараться и, уставая от немыслимых стараний, мечтают только об одном: спровоцировать скорее расставание, чтобы не столь мучительным было бы ожидание полного краха.

Угрожая нашим детям, мы, безусловно, делаем их послушнее, но при этом лишаем ощущения собственной ценности. Если мы легко можем от них отказаться, сдать в детдом, продавить, побить, убить, это означает, что мы не ценим наших детей. Нам не ценна их личность, их жизнь, их душевное равновесие. От этого они учатся только одному – обесценивать самих себя и тех, кто вокруг.

Альтернатива угрозам. Угрозы часто являются показателем неприсвоенной собственной ценности. Угрожает, как правило, тот родитель, который не верит ни в себя, ни в собственного ребенка. Тот, кто не верит в весомость собственной родительской позиции, в действенность своего родительского авторитета. Часто угрозы покинуть, отдать, лишить семьи – это весьма манипулятивная проверка нашей ценности для ребенка. И многие родители с удовлетворением подкрепляют свою ценность, видя страх в глазах абсолютно зависимого от них ребенка.

Поэтому альтернативой будет присвоение собственной родительской позиции и власти, спокойная уверенность и твердость в наших решениях, вера в то, что вырастающий ребенок справится со всеми предлагаемыми жизнью обстоятельствами, а если с чем-то он будет справляться плоховато, мы ему поможем и поддержим. Нередко желание угрожать – это попытка «раз и навсегда» от чего-то его уберечь. «Чтобы потом не было проблем», – любят говорить родители.

Конечно, можно запугать ребенка до того, что он ничего не будет пробовать в своей жизни, и безопасность – единственное, что будет его заботить. Но действительно ли то, что мы хотим в нем воспитать, – это способность бесконечно бояться окружающего, постоянно ожидать катастрофы, всегда выбирать безопасность вместо развития? Или будем готовить его к встречам в этом мире и с хорошим, и с плохим и помогать все происходящее встраивать в свою и нашу жизнь, делая ее полнее, разнообразнее, интереснее.

Ограничивание

Устанавливать ограничения – одна из самых распространенных родительских моделей. Почти любому родителю кажется, что это именно то совершенно необходимое, доброе и важное, что в качестве родителей мы должны сделать для своих детей.

Послание при ограничивании: «Тебе достаточно. Я считаю, что у тебя не должно быть много, ты не сможешь сам определить меру, я определяю ее за тебя. Лучше, чтобы у тебя было меньше, во всяком случае, не больше, чем было у меня. И если я в чем-то себя ограничиваю, то и ты должен».

Ребенок, которого кто-либо ограничивает – родитель или кто-то иной из его семьи, вырастает однозначно зависимым. Во всяком случае, точно зависимым от внешнего контроля.

Наличие внешней контролирующей фигуры приводит к тому, что он, «дорвавшись», оказывается захвачен, совершенно поглощен тем, что он делает (не важно, какая именно возникает зависимость: игровая, пищевая, эмоциональная, алкогольная, наркотическая), показывая тем самым полное отсутствие внутреннего контроля. Будучи не в состоянии остановиться сам и понимая, что его вот-вот снова лишат чего-то или ограничат, ребенок будет демонстрировать родителю факт того, что он сам не может справиться со своей зависимостью, подкрепляя родительскую веру в то, что «без наших ограничений ему ни за что не справиться».

Другая не менее частая форма сопротивления – попытка обходить внешние «ограничители», получая желаемое через ложь, уловки и ухищрения, манипуляции. То есть вся энергия ребенка уходит не на развитие своего внутреннего контроля (как хотел бы того родитель, ограничивающий ребенка), а на протестные способы обойти или снять любые ограничения.

Их – целая армия. Тех, кому говорили: «не пей!», «выключи компьютер!», «ты опять проиграл все в автоматах!», «почему ты так много работаешь (ешь, куришь, тратишь денег)?» Все они теперь борются со своей зависимостью, с огромным трудом возвращая себе утраченный ими контроль. И возле них еще бо́льшая армия тех, кто по-прежнему считает, что контролировать и ограничивать другого – это их святая задача. А также несметная армия тех, кто не смог даже начать бороться, навсегда потеряв ощущение собственной меры, отдавшись своей зависимости, оставив ей на откуп свою уникальную личность или свою бесценную жизнь.

Ограничивая ребенка, мы освобождаем его от необходимости контролировать себя. Наша вера в то, что это ему поможет меньше есть, курить, играть, будет периодически разбиваться вдребезги. Мы даже можем преуспеть в ограничивании, и он действительно будет меньше играть или есть, но нам также надо отдавать себе отчет в том, что просто ограничивая ребенка, мы нисколько не помогаем ему обрести собственный внутренний контроль.

Альтернатива ограничениям. Обустройство достаточно наполненной жизни. В зависимость попадают чаще всего люди, чья жизнь не наполнена собственным смыслом, тем, что доставляет удовольствие. Если в жизни вашего ребенка мало подлинного интереса, то вероятность того, что он заполучит себе ту или иную зависимость, весьма высока. Мы впадаем в зависимость, когда ощущаем, что нечто важное у нас вот-вот могут отнять. Говоря ребенку: «Ты сам учишься распоряжаться своим ресурсом, тем важным, что у тебя есть (временем, сладким, не очень полезной едой)», мы не закладываем ощущение, что его вот-вот чего-то лишат.

Договариваться и обучать ребенка естественным самоограничениям сложнее, но гораздо конструктивнее (много сладкого вскоре становится не вкусно, только если ты не вынужден наедаться впрок; много компьютера – голова болит, только если не знаешь, что это за месяц скорее всего последняя возможность).

Ощущение и слова «мне достаточно» – важный симптом, показатель самоконтроля, который мы сначала убиваем в ребенке со словами «съешь еще ложечку за маму, за папу», а потом отнимаем этот навык у ребенка еще и тем, что решаем, сколько ему чего и когда надо. Слова «тебе хватит» – вызывают возмущение и желание набираться чем-то важным впрок, причем с довольно раннего возраста. В случае необходимости временами можно ставить родительскую границу: «Я понимаю, что тебе еще хочется шоколада (поиграть на компьютере, погулять и т. д.), но на сегодня остановимся. В другой раз ты сможешь еще (поесть, погулять, поиграть и т. д.)».

Ребенок может и должен выдерживать фрустрацию своих потребностей и желаний. Он не должен и не будет иметь все, всегда, по первому требованию и в тех количествах, которые хочет. Но наша родительская задача – обучить его нормально переносить эту фрустрацию, разрешая ему и разозлиться, и расстроиться. К тому же с возрастом у него должно появляться все больше собственного контроля за тем, что ему важно, что он любит и чем ему важно научиться управлять.

Критика

Критикой родители часто пользуются как воспитательным приемом. Они убеждены в эффективности такого воздействия, свято верят, что критика заставляет детей стараться стать лучше, стремиться к высокому, к достижениям, к далеким и светлым целям.

Послание, которое дает родитель, критикуя: «Вдруг ты не знаешь, где ты ошибся, в чем ты плох и несостоятелен. Моя святая задача – доносить это до тебя постоянно, иначе ты не заметишь своих оплошностей и слабых мест, возомнишь о себе, зазнаешься и не будешь стараться быть лучше».

Ребенок, которого часто критикуют, вырастает очень зависимым от чужих оценок. Чаще всего из него получается перфекционист, чьи силы съедаются постоянными напряжением и тревогой. Он всегда недоволен собой и всем, чего бы ни добился, хотя усилий предпринимает много и ему вполне уже можно было бы начинать гордиться тем, чего достиг. Но он всегда в ожидании провала, привык обесценивать себя и свои достижения, а также окружающих его людей. От этого у него всегда проблемы в отношениях, он часто страдает от разрушившихся иллюзий.

Страх получения плохой оценки или плохого результата делает ребенка напряженным, истощенным, зависимым, заставляя его смотреть на мир только через призму достижений, результатов, безошибочных решений. Он отнимает у него радость от любого процесса (творчества, обучения, деятельности), оставляя только радость от редких побед, периодически наполняя его жизнь ощущением собственной негодности, боязнью совершения ошибок, напряжением в бесплодных попытках контролировать все свои чувства и потребности, а также в столь же бесплодных попытках угодить другим людям, дабы не вызвать их критику.

В некоторых случаях, уставая сопротивляться критике, что-то доказывать всем вокруг, ребенок решает стать окончательно «плохим»: двоечником, лоботрясом, хулиганом, чтобы разрушить родительские ожидания и перестать поддаваться на их манипуляции.

Мать всегда считала своим долгом проверять его домашние работы. Переписывание целой страницы – традиционное следствие найденной ошибки. Он всегда помнил, «из какого места у него растут руки», что «лень вперед него родилась» и что «соседская Маша никогда бы не написала контрольную на „три“, потому что любит своих родителей». Отец любил подробно распространяться на тему «я в твои годы, а ты…», бабушка с вечно поджатыми губами уверяла, что «никакой институт ему с такой успеваемостью не светит».

Институт он, конечно, закончил, и даже работа теперь у него хорошая, мало кто в его годы мог бы оказаться на такой должности. Вот только силы его уже на исходе, несмотря на то что ему всего около тридцати, по больницам ходить уже нет ни сил, ни времени. Напряжение, в котором он живет, боясь совершить ошибку, уверенность в том, что это непременно произойдет, и беспощадность, с которой он привык к себе относиться, раз за разом приводят его к врачам, которые только и делают, что разводят руками, не находя особых причин, по которым разваливается и болеет его молодое тело. И даже пожаловаться ему некому. Занимаясь своей карьерой, она так и не обзавелся ни друзьями, ни девушкой. И если уж совсем честно, то он понятия не имеет, как это делается.

Критикуя ребенка, мы забираем у него его самоценность (то есть уверенность, что он ценен для нас без каких бы то ни было своих достижений) и забираем его самооценку (то есть способность трезво и реально оценивать самого себя). Критикующему родителю важно отдавать себе отчет в том, что ребенок-перфекционист становится самым тревожным, старательным, усердным, но отнюдь не самым лучшим или успешным, и уж точно не самым счастливым. Окончательно «закритикованный» ребенок может уйти в депрессию и начать отказываться от любой деятельности, даже от той, что ему вполне по силам.

Альтернатива критике – обучение ребенка оценивать собственную деятельность, поскольку гораздо важнее уметь самому оценивать свою работу, чем быть зависимым от чужой оценки, которая к тому же может оказаться совершенно субъективной, непоследовательной или даже неадекватной. Единственное сравнение, которое не мешает нам расти, – это сравнение нас с самими собой прежними. Поэтому значительно полезнее поддерживать ребенка словами «раньше ты этого не умел, а теперь умеешь все лучше и лучше», чем, не замечая его роста и достижений, вдалбливать ему: «Из тебя такого никогда ничего путного не выйдет».

Важно также поддерживать в ребенке способность получать удовольствие от процесса, обычно свойственную детям, не замученным оценками и перфекционистскими ожиданиями своих родителей. Получение удовольствия от любого дела сделает процесс обучения или творения увлекательным, ненасильственным, ведь тяга ребенка к развитию будет основываться на стремлении к узнаванию, расширению, удовольствию, а не на страхе наказания и стремлении избежать плохой оценки.

По возможности родителям, склонным к критике, стоило бы, давая обратную связь на дела и творения ребенка, скорее делиться чувствами, рассказывать о своих ощущениях, расспрашивать, интересоваться, чем расставлять оценки, выносить вердикты, объявлять приговоры.

Указания

Этим тоже любит заниматься не верящий в детские способности к конструктивной самоорганизации родитель.

Послание при указаниях: «Ты сам не в состоянии определить, чем тебе заняться, что делать, как поступить, что чувствовать, и если я тебе не укажу, ты никогда не догадаешься, не сможешь сам».

Дети, которым постоянно указывают, вырастают инфантильными, пассивными, зависимыми, они легко управляемы каким-либо авторитетом. Послушные указаниям дети – родительская отрада на начальном этапе детства, но ближе к подростковому возрасту родители рискуют столкнуться с двумя разными на первый взгляд, но схожими в сути своей проблемами. Потому что из послушных детей вырастают либо неспособные к взрослым решениям, безответственные, плывущие по течению, ожидающие, пока кто-то и что-то за них решит, взрослые. Либо, став подростками, привыкшие подчиняться авторитету дети выбирают для своего подчинения других кумиров, и сильно повезет всей семье, если авторитет окажется не криминальным, не наркоторговцем и не представителем религиозной секты.

Такие дети очень подвержены любому влиянию, всегда в поиске сильной фигуры, всегда готовы некритично и необдуманно подчиниться. В отсутствие такой фигуры теряются, проваливаются в пустоту либо начинают страдать, попадать в неприятности, болеть для того, чтобы вызвать сострадание или активное участие в их судьбе.

В качестве сопротивления постоянным указаниям может выработаться протестное поведение, маргинальность, социальная дезадаптация. Такой ребенок или выросший взрослый, вместо того чтобы строить свою жизнь, продолжает бороться с собственными родителями, с системой, тратя на это силы, здоровье, жизнь.

Он был почти счастлив, пока они не развелись. Она всегда определяла, что купить, где починить, какую рубашку лучше всего надеть к празднику. Она решала, в какую школу пойдут дети, куда они поедут отдыхать, в каком районе стоит приобрести дачу. От ее энергии в доме всегда все бурлило, все решения были верными, все блюда были вкусными, все праздники веселыми. И он совершенно не понял, почему она как-то вдруг ушла к другому, ведь он делал все, что она говорила. И почему дети теперь не рвутся приезжать в его опустевшую и гулко утопающую в тишине квартиру. Ему не понятно, как теперь жить, и маму уже не спросишь, она уже давно лежит на старом кладбище. Он ждет. Быть может, все же кто-то придет и скажет, как ему жить дальше. Всегда найдется кто-то, кто даст хороший совет, вот соседка с первого этажа уже подсказала ему, как почистить его старый, покрытый пятнами, пиджак…

Постоянно указывая ребенку, мы отнимаем у него способность желать, возможность осознать, чего он хочет, намерение принимать решение, начать добиваться, взаимодействовать с миром. Указывая, мы не помогаем ему формировать собственную позицию и взгляды, мы заменяем их своими, уже сформированными, соответствующими нашей жизни, обделяя его возможностью протестировать реальность и определить, что именно стоит в том или ином случае предпринять, как поступить.

Альтернатива указаниям. Нам, родителям, часто не хватает терпения, времени, душевных сил для того, чтобы сопровождать наших детей в их потребностях, выборах и решениях. Нам зачастую легче самим все взвесить, все обдумать, все выбрать, принять решение, а иногда и сделать за них, и… чуть позже к сожалению, встретиться с последствиями нашего выбора. И услышать «тебе надо, ты и делай», «ты хотела, чтобы я туда поступил, я поступил, чего еще ты от меня хочешь?».

Как ни странно, если позволять ребенку с детства хотеть и выбирать, во всяком случае, в не опасных для его жизни и здоровья моментах, то он учится принимать осознанные, соответствующие именно его жизни решения. Ему значительно полезнее научиться взвешивать свои силы и возможности и в случае необходимости уметь обращаться за помощью к миру и окружающим его людям. Поэтому вопрос «Тебе помочь?» значительно полезнее, чем утверждение «Ты не можешь, дай я сделаю сам» или «Делай, как я тебе сказал, что за самовольство такое!».

Унижения, ругательства

Унижения в общении с собственным ребенком среди большинства взрослых все же не считаются полезными, хотя, к сожалению, в моменты сильного разочарования или бессилия родителю трудно их избежать.

Послание при ругательствах и унижении: «Ты, наверное, не понимаешь, что я тобой недоволен и разочарован, поэтому я поднимаю децибелы и усиливаю акцент на том, как именно ты плох. За счет применения унизительной лексики я перевожу свое недовольство в нападение, чтобы запугать и унизить тебя, чтобы мне полегчало, а ты стал окончательно виноватым».

Те, кого часто ругают, живут с постоянно сильно заниженной самооценкой. Если они и уверены в чем-то, то только в одном – как непоправимо они плохи, как недостойны хорошего отношения, пока не сотворят чудо и не исправятся. Они ощущают себя совершенно бесправными, беззащитными, готовыми к тому, что любой взрослый может обрушить на них свое сокрушительное недовольство. Причем часто за взрослыми остается безоговорочное право на подобное унижающее поведение, но если ругается ребенок, то его поведение также безоговорочно считается недопустимым. И потому он со временем становится лишь стороной, «принимающей чужие ругательства». Без права защититься, без права остановить унижение, без права ответить в ответ или усомниться в правоте унижающего.

И потому такие дети очень старательны. Слишком страшно и неприятно быть постоянным объектом унижения. Они могли бы сделать в сотни раз больше и лучше, если бы такое количество сил не уходило у них на это упреждающее старание. Чтобы не вызвать постороннего недовольства, они вынуждены постоянно сдерживать свои проявления и чувства, отслеживать, контролировать себя и окружающее их пространство.

В некоторых случаях, уже ближе к подростковому возрасту, в качестве сопротивления постоянной ругани и унижениям, родитель может получить в своем доме вместо послушного и доброго ребенка «грубияна» и «хама», который отплатит им той же монетой. Такой ребенок предпочтет компанию, в которой он будет принят, дому, в котором его ругают. И потому ругающийся родитель в итоге вопреки своим ожиданиям никогда не получит ответного уважения и почитания.

Ее готовность к самоуничижению отталкивала. Ее манера извиняться за все рождала раздражение и почти неудержимое желание рявкнуть. Она не была несчастной, она просто считала себя недостойной занимать это место на Земле. Самоубийство скорее всего огорчило бы ее родителей, и бабушкино сердце могло бы не выдержать, поэтому она должна была жить. Это не сложно, надо просто стараться, чтобы все вокруг были довольны. Надо понять, предугадать, что может вызвать их недовольство, и сделать все, чтобы этого не случилось.

Правда, это регулярно случалось, но тогда ей ничего не оставалось, как быть максимально строгой к самой себе, и она спешила себя поругать, а то и строго отчитать, пока не досталось от других. Все-таки получить порицание от самой себя не так страшно. Она верила, что когда-нибудь настанет тот светлый день, когда с нее снимут этот колоссальный груз вины и скажут: все, теперь живи как хочешь, ты теперь большая и можешь жить для себя. Но вот только ей уже давно за сорок, а когда наступит этот вожделенный «выпускной» – не понятно. Она идет на обследование и еще не знает, что диагноз, который ей поставят, разрешит ей пожить «для себя»… несколько оставшихся ей месяцев.

Дети, которых постоянно унижают, учатся самоуничижению. Бесконечное терпение унижений рождает в ребенке мазохистский характер, учит его терпеть, вбирать в себя боль, дискомфорт, страдание. Обратной стороной проявленных унижений может быть и ответное желание унижать, причинять боль другим, проявлять жестокость, насилие, садизм.

Альтернатива ругательствам и унижениям – уважительное отношение к ребенку, к его личности. Умение извиняться за проявленную в аффекте родительскую грубость. Способность разбираться с собственными чувствами, чтобы не направлять на ребенка те, что ему не предназначены. Осознание того, что подавление и унижение другого приводит либо к саморазрушению, либо к желанию разрушить. А усилия, направленные на то, чтобы услышать, понять, уважительно отнестись, как правило, оборачиваются обратной готовностью понять, услышать, уважать.

Я понимаю, читатель, что, возможно, ты устал читать о родительских интервенциях не меньше, чем я устала об этом писать. Понимаю, ведь не очень приятно смотреть на себя с этой неприглядной стороны. Но еще немного, тем более что есть еще несколько условно «положительных» излюбленных родительских интервенций, которые применяются с не меньшим воодушевлением, с такой же верой в действенность и необходимость этих мер. Хотя положительность их, на мой взгляд, весьма условна.

Похвала

Это то, что щедро раздает иной родитель, особенно тот, кто был замучен в своем детстве родителем критикующим. Ему кажется, что хвалить – значительно полезнее, чем ругать или критиковать. Но это верно лишь отчасти. Конечно, критика и унижение – плохой «компост» для роста и развития. Но важно помнить, что и похвала – это та же оценка, только положительная.

Послание при похвале: «Я замечаю, когда ты что-то делаешь хорошо. Я рад этому. И еще мне важно, чтобы ты понял, что делать что-то хорошо – это означает меня радовать. Я хочу убедиться, что тебе и впредь будет приятнее меня радовать, чем огорчать».

Ребенок, которого много хвалят, будет так же сильно зависеть от внешних оценок, как и тот, которого критикуют. Он будет старателен, будет учиться считывать потребности среды и ожидания окружающих его людей и их выполнять, им соответствовать. При этом он не будет знать и ощущать, чего же хочет именно он, каков он и что собой представляет.

Он будет испытывать колоссальный страх перед угрозой разочаровать значимых, гордящихся им близких. Неуспех или поражение, без которых все же не обходится ни одна жизнь, могут серьезно его «подкосить», потому что страх потерять расположение и восхищение близких совершенно лишает опоры. Желание нравиться и необходимость покорять могут приводить к истерическим или нарциссическим особенностям в характере ребенка. И научиться выписывать себе разрешение «не работать на похвалу» будет весьма непросто.

В качестве сопротивления постоянной похвале может появиться и отказ от любой деятельности, которая могла бы быть оценена, неделание в принципе. Если ребенок понимает, что до заданной планки ему нипочем не добраться и похвалу – знак того, что он принят и любим, не получить, то он, весьма вероятно, уйдет в другие защиты: недоделанные дела, незаконченные проекты, только обещания, пассивное сопротивление каким-либо достижениям, скрытый или открытый саботаж, очень серьезные и освобождающие от родительских ожиданий болезни.

Она, конечно, хотела нравиться всем, и ей часто это вполне удавалось. Всегда улыбаться, быть открытой к общению, вежливой, помогающей. Вокруг нее всегда много друзей, родственников, коллег. Все они ободряются и заряжаются энергией, когда она рядом. Все они поражаются тому, как же замечательно ей всегда удается выглядеть, как широко улыбаться и быть такой воодушевляющей. Они убеждены, что она совершенно счастлива. Они уверены, что у нее нет никаких проблем и неприятных переживаний.

А у нее и нет проблем, кроме смерти любимого отца. «С тех пор уже почти десять лет прошло», – пытается она уговорить саму себя, чтобы не чувствовать рваную, постоянно саднящую рану в области сердца. И неприятных переживаний тоже нет, кроме бесконечной тоски от невозможности рассказать хоть кому-нибудь о своем наглухо закупоренном горе и о привычном ужасе бесконечного одиночества и внутренней пустоты. О том, что ее жизнь превратилась в постоянный спектакль, о невозможности перестать покорять всех вокруг.

Ведь единственно, кому ей хотелось бы нравиться «по большому счету», – это собственному отцу. Но его давно нет, а она уже не умеет жить по-другому. И потому из года в год каждое утро она надевает на себя эту маску, чтобы еще раз отыграть до оскомины надоевшую роль: молодой и преуспевающей женщины (ведь папа так хотел ее видеть именно такой). Роль той, которая всем нравится и никогда не жалуется, не проигрывает и не плачет, той, что «идет по жизни, смеясь».

Регулярная похвала отнимает у наших детей свободу, свободу быть любым, совершать ошибки, пробовать, учиться и осваивать постепенно. Похвала требовательна, провокативна, коварна и пронизана ожиданиями. Тактически, сиюминутно она делает наших детей сильнее, но стратегически, в перспективе – лишает их сил, заставляя львиную долю усилий тратить на старание, на «делание вида», а не на дело, и на мучительный страх разочаровать тех, кто уже один раз их похвалил.

Альтернатива похвале. Так же как и в случае с критикой, неплохо бы избегать каких бы то ни было оценок. Лучше интересоваться, спрашивать, позволять ребенку оценивать самому. Лучше говорить о том, какие чувства это рождает, какие ассоциации, ощущения, желания. Но как же это сложно для обычного родителя, как трудно понять комплекс всего того, что чувствуешь по поводу поступка или какого-нибудь творения своего ребенка! Насколько проще сказать «молодец», насколько привычнее говорить «замечательно», чем «мне интересно, о чем ты думал, рисуя это», «мне нравится, что ты так усердно готовился к этой контрольной». Как легко и щедро мы раздаем нашим детям оценки, и как трудно жить в альтернативе – во внимательном и понимающем отношении к нашим детям, больше к ним самим, чем к их успехам и достижениям.

Игнорирование

Несмотря на то что при игнорировании не произносится никаких слов, тем не менее оно тоже является интервенцией, причем весьма сильно воздействующей на ребенка. Традиционно игнорирование считается менее агрессивным и «вредным» для психики ребенка актом, чем открытое выражение недовольства. Но это иллюзия.

Послание, получаемое ребенком при игнорировании: «Когда ты поступаешь плохо, я наказываю тебя отвержением. Я демонстрирую тебе, что в данный момент ты настолько плох, что я отказываю тебе в общении со мной. Я горжусь тем, что я не бью тебя в этот момент и не ругаю. И тогда я – хороший родитель, потому что сдерживаюсь, а ты – плохой ребенок и потому будешь страдать, пока не попросишь прощения или пока я тебя не прощу».

Важно отдавать себе отчет в том, что эта традиционная «пытка» отсутствием нашей реакции – манипуляция, которая рождает в детях сильную эмоциональную зависимость. Потому что родительское отвержение рождает в ребенке глубинный страх – страх не выжить, если вся семья его отвергнет, и он окажется на улице, то есть лишится взрослой заботы. Наше взрослое сознание спокойно манипулирует этим детским страхом, потому что мы осознаем, что не собираемся отказываться от собственных детей. Но ребенку это далеко не так очевидно, как нам, и страх оказаться отвергнутым всеми вызывает в нем сильную панику, и потому такой ребенок будет делать все, что угодно, только бы не сталкиваться с угрозой нашего игнорирования.

Постоянно переживаемый риск отвержения приводит к формированию слияния, как механизму, в процессе которого ребенок учится считывать малейшие колебания настроения родителя, учится под него подстраиваться, стараясь угадать и сделать все, что нужно. Он учится пассивной агрессии, потому что активная агрессия в таких отношениях строго запрещена.

Он отказывается от своих желаний в пользу родительских, потому что боится, что проявление им своих чувств и желаний вызовет отвержение и наказание молчанием. Сопротивляться игнорированию на этапах раннего детства практически бесполезно. Маленький ребенок вынужден подстраиваться под родителей, иначе ему не выжить.

Хотя в некоторых случаях, если ребенок ощущает, что может сломать взрослую блокаду, то идет на риск и становится истеричным, манипулятивным, капризным, в надежде прервать родительское игнорирование. В некоторых случаях в подростковом возрасте реакцией на такую родительскую манипуляцию может быть открытая протестная агрессия.

Она очень верила в любовь. С детства перечитала такое количество романтической литературы, что Татьяна Ларина в сравнении с ней казалась бы необразованной и наивной глупышкой. Она ждала. Ну не то чтобы принца, но его современный аналог, который непременно появится и никогда уже ее не покинет. Ей казалось, что она, как никто, умеет любить и уж точно сможет удержать его своей любовью. И когда он действительно появился в ее жизни, она приняла это с трепетом и убежденностью, что вот теперь в ее жизни все будет хорошо. Но «хорошо» не наступило. Потому что жизнь ее теперь стала больше похожа на бесконечный кошмар череды ожиданий: от одного его звонка до другого. Ведь если он не звонил или пропадал, она была убеждена, уверена, что она сделала что-то не так и теперь он навсегда ее покинет. Она настолько глубоко погружалась в ощущение собственного ничтожества, что переставала жить, вся превращаясь в ожидание. С яростью она обнаруживала, что он мог спокойно жить в ее отсутствие: есть, пить, встречаться с друзьями, ходить на учебу. Она же не могла ничего, кроме как ждать, что он позвонит или ответит на ее десятое за день смс, и связь между ними восстановится, и она снова сможет существовать и ощущать себя хоть сколько-то живой.

У ребенка, с которым резко обрывают связь, отвергают, всем своим видом показывая недовольство, мы забираем его настоящее. Мы отнимаем у него покой и уверенность в том, что он по-прежнему будет любим. Потому что отверженный ребенок не может жить настоящим. Он или переживает прошлое, сожалея и мучаясь о том, что он «натворил» в прошлом, или живет будущим, в котором мама уже перестанет дуться, обижаться, молчать, и тогда можно будет снова начать жить: радоваться, играть, замечать мир вокруг. Потому что пока нет уверенности в том, что мама по-прежнему является мамой и мир не встал на свои места, то жить и дышать полной грудью весьма проблематично.

Альтернатива игнорированию. Проявление своих чувств. Бывает такое, что вы разозлились на ребенка так сильно, что у вас нет никакого желания с ним разговаривать. В таком случае лучше сказать ему об этом: «Я так зла, что не могу разговаривать, вот успокоюсь и поговорю с тобой». В этом случае ребенок поймет, что он сделал что-то, что вас разозлило, но он не отвержен и связь с вами не утеряна. Ребенок вполне может выдержать вашу злость, тем более злость, адекватную ситуации и проступку. Для него вполне естественно сталкиваться с агрессивной реакцией от мира и людей, если причинять им боль или серьезный дискомфорт. Когда злость пройдет, то можно и поговорить, рассказав, что он сделал не так, что вызвало столько вашей злости.

Важно осознать, что наказание показательным игнорированием – это серьезное причинение душевной боли вашему ребенку, и оно будет иметь последствия в будущем, потому что является для него весьма сильным стрессом. Любое обозначенное действие переносится легче и не воспринимается как наказывающее отвержение. «Мне надо побыть одной полчаса, пожалуйста, не беспокой меня»; «Мне нужно успокоиться, потом поговорим»; «Я очень устала и уже не могу тебя внимательно слушать, давай ты расскажешь это мне завтра». И еще, как профилактика отвержения, безотказно действует достаточно правдивый посыл, существующий в душе почти каждого родителя: «Мы тебя любим». Как жаль, что он озвучивается значительно реже, чем существует в нем детская нужда.

Наших детей действительно формируют наши воздействия. Вот только у многих родителей как будто разорвана связь между тем, что они делают в отношении своих детей, и тем, что хотят получить в результате своего воспитания. И получая совсем не то, что ожидали (хотя это именно то, что закономерно вырастает из такого рода воздействия), они склонны по-прежнему обвинять во всем собственных детей, не желая брать ответственность за когда-то регулярно совершаемые родительские интервенции.

Большинство родителей делают это. Хотя бы потому, что манипулировать ребенком легче, и под угрозой стыда, потери безопасности, страха быть отверженным, плохим, раскритикованным ребенок быстро сделает все, что от него требуется. И вы можете поступать, как захотите, потому что большинство из описанных интервенций не считаются актом насилия и не будут преследоваться по закону. Но фактически большинство из них эмоционально насильственны и вызывают описанные мной, но до конца не раскрытые в данном описании последствия для психики наших детей. Минимальная наша ответственность в том, чтобы хотя бы осознавать это. Что же мешает нам это делать? Эмоциональная и психологическая незрелость.

3

Эмоциональная зрелость родителей

Кто становится родителем? Тот, у кого появляются дети? Достаточно ли наличия детей, чтобы стать родителем? Физически и юридически – да. Мы становимся родителями тогда, когда у нас появляются дети. Но символически и психологически для того, чтобы стать родителями, нам важно не только уметь принимать решения, нести ответственность за новую жизнь, но и быть для ребенка опорой: физической, финансовой, бытийной, эмоциональной.

Большинство родителей в нашей стране более-менее справляются с финансовой ответственностью перед своими детьми. Все-таки подавляющее большинство детей, за исключением тех, что растут в социально неблагополучных семьях (число их, к сожалению, ужасающе велико), получают от родителей все физически необходимое, и родители, как могут, зарабатывают деньги на поддержание жизни и удовлетворение основных потребностей ребенка.

Уже несколько сложнее с бытийностью, как основой и опорой. Конечно, далеко не в каждой семье есть возможность предоставить ребенку отдельную комнату, не каждой семье случается жить в своем собственном доме или даже квартире, но сделать так, чтобы у ребенка была и возможность уединения, и место для общения всей семьи, возможно. Тем не менее случаи, когда дети живут в одной комнате не только с братьями и сестрами, но и с мамами, бабушками и прочими другими родственниками, не так уж и редки (даже при наличии других возможностей размещения).

В таком случае ребенок не может ощутить себя хозяином какого-либо пространства, своего собственного места, он находится под постоянным присмотром, его личные границы постоянно нарушаются. Российский родитель не видит в этом особой беды, особенно если он охвачен идеей, что за ребенком нужен досмотр и что ребенок – крайне несовершенное существо, которому требуется исправление.

Но если у человека с детства нет своего места и его вещами может распоряжаться кто угодно и как угодно, то и ощущение «моего» у него либо не формируется, либо гиперкомпенсируется. Ведь притяжательное местоимение «мое» является простым следствием наличия личного местоимения «я». И если «я» размыто, а «моего» не существует, то и отвечать не за что, да и некому. Нет «меня» или нет «моего» – значит, и отвечать не за что.

Как правило, такую размытость бытийных границ устраивают родители, сами ранее не имевшие ничего «своего», кроме школьного дневника, и даже его необходимо было предъявлять по первому родительскому или учительскому требованию.

Наличие «своего» места, вещей, пространства, уединенности, интимности создает опору, дает возможность быть собой, расслабляться, владеть чем-то и отвечать за свои владения.

Не менее сложно ребенку, если родитель не является для него эмоциональной опорой. Для многих, возможно, покажется, что разговор об эмоциональной зрелости родителя – это уже придирки, сверхтребования, «высший пилотаж». Мол, дети даже в детдоме вырастают, когда у них никаких родителей нет. Все так. Вырастают. Только подавляющая часть из них так и не способна стать психологически взрослыми, и еще немалая часть становится теми, кого в нашей социальной иерархии назвали бы как минимум «неблагополучными», девиантными, а то и пополняют армию криминальных элементов, нарушивших закон.

Итак, эмоционально зрелый родитель – это тот, кто понимает, что для того, чтобы ребенок качественно взрослел, ему нужно прежде всего… обеспечить нормальное детство.

Нормальное детство – это возможность опираться на взрослого Другого, доверять ему, чувствовать себя понятым, услышанным, любимым и успешным в своих детских делах. Это беззаботность и радость, неуемная активность и желание познавать, наполненность символическим: сказками, историями, фантазиями, чудесами и волшебством. Это здоровая зависимость и здоровая идеализация – вера в то, что именно его родители – самые прекрасные, мудрые, любящие, сильные, и они все могут. Это самоощущение «я – хороший, любимый. Я справлюсь. А если не справлюсь, то меня поддержат и помогут. Меня научат справляться самому. И я стану таким же успешным и уверенным взрослым, как мои родители».

Ведь только тогда, когда мы прожили здоровую зависимость, постепенно учась переходить от опоры на взрослых к опоре на самого себя, тогда, когда научились интересоваться миром и узнавать себя через то, что кто-то увлеченно рассказывал нам о мире и интересовался нами, и тогда, когда у нас есть перед глазами успешная модель нашей взрослости и старости, мы будем естественно взрослеть. Потому что будем воспринимать взросление не как непосильную ответственность, невыполнимые задачи и тотальное недовольство собой и миром, а как необъятные возможности, удовольствие и колоссальный интерес проживать каждый свой возраст, максимально в него погружаясь и выполняя задачи именно этого возраста, активно впитывая все то, что стоит впитать, и отдавая, строя, формируя свое будущее и свою жизнь.

Чтобы что-то отдавать своим детям, сначала надо получить. Если вам не дали, вам трудно будет отдавать дальше. Если вы дали своим детям заботу, любовь, поддержку, участие, признание, стабильность, опору, то именно это они смогут передать потом своим детям. Если вы большую часть детства их критиковали, шпыняли, игнорировали, осуждали, наказывали, унижали, а потом начинали от них же требовать уважения к вам, заботы и любви, то, во-первых, вы вряд ли это все будете получать хоть сколько-то долго, а во-вторых, вашим детям точно нечего будет отдавать вашим внукам, кроме тех унижений, что они с лихвой получили от вас.

Что делать, если вы все же не получили всего того, что было так нужно вам от своих родителей? Вам остается только печалиться об этом, проживать грусть, обиду, злость на то, что вам не дали того, чего вы могли ожидать по праву, взрослеть, учиться получать от мира любовь и поддержку. Учиться уважению и заботе о себе, учиться слышать и понимать самого себя и собственных детей, осознавать свои эмоциональные потребности и мотивы, создавать партнерские отношения, в которых ваши эмоциональные трудности и радости вы могли бы разделить с вашим партнером, а не взваливать их на плечи собственных детей. Не делать их заложниками вашей неудавшейся жизни, а строить, создавать ее такой, чтобы быть для своего ребенка, сколько бы лет тому ни исполнилось, неисчерпаемым источником вдохновения, мудрости, поддержки и любви.

Эмоционально незрелые родители

Тип первый: «Быстрее вырастай»

Многие так и не повзрослевшие родители, почти сразу после рождения ребенка мгновенно устав (а на самом деле просто не будучи готовы) от ответственной и непосильной для их психики ноши, хотят только одного: чтобы их дети как можно быстрее повзрослели. Они осознанно или неосознанно навязывают детям взрослые модели поведения, наделяют их взрослой ответственностью, поручают им несвойственные и непосильные для данного возраста задачи. Как правило, ребенок не в состоянии справиться с такой ответственностью, и постоянное чувство вины становится его самым надежным спутником.

Колоссальная несправедливость состоит и в том, что родитель тем самым хочет вернуть себе кусочек своего детства, откладывая собственное взросление, и, разумеется, терпит фиаско. При этом сам ребенок оказывается также лишенным детства, и впоследствии велика вероятность, что то же самое он сделает и со своими детьми.

Эмоционально невзрослый родитель легко и непринужденно манипулирует понятиями: когда его мальчику хочется поехать с папой на рыбалку, прокатиться с братом на велосипеде, поучаствовать в общем празднике, длящемся допоздна, то его ребенок «еще маленький», а когда трехлетнего малыша заставляют присматривать за только что родившейся сестричкой, убирать ее игрушки, терпеть ее приставания, то он «уже большой».

Такой родитель убежден, что если ребенок появился в семье, то его, ребенка, задача-минимум – не мешать, не путаться под ногами, не осложнять ему жизнь. А задача максимум – удовлетворять его, родителя, эмоциональные потребности. Обеспечивать его, родителя, эмоциональный комфорт: ребенок должен соблюдать тишину, порядок, радовать, не беспокоить своими потребностями и чувствами. Он должен все время подтверждать свою любовь и привязанность, демонстрировать послушание, готовность облегчить родителям жизнь. Он должен своими успехами и прилежным поведением подтверждать родительскую самооценку, помогать родителю ощущать себя успешным, состоявшимся, придавать ощущение реализованности и победы в неявной и неосознанной родительской конкуренции.

Еще более эмоционально невзрослый будет ждать от ребенка, что тот начнет затыкать родительские эмоциональные дыры: будет спасать отца от пьянства, станет утешителем матери во всех ее злоключениях, заменит матери отсутствующего отца, будет «громоотводом» от давящей всех и вся бабушки, будет нянькой младшему ребенку, сможет «разруливать» все родительские конфликты, удерживая семью от развода, в общем, будет тем, кто соберет на себя всю родительскую Тень и сделает все, чтобы родители с ним рядом ощущали себя лучше, чем без него.

Именно таких родителей ни в каком возрасте невозможно покинуть. И в основном по двум причинам. Первая: даже выросший ребенок будет оставаться возле таких родителей в подсознательной надежде, что вот сейчас он еще немножко поможет маме справиться с чем-то, мама повзрослеет и даст ему, уже тридцатилетнему, сорокалетнему все то, чего не додала в детстве. Вот-вот уже позаботится, защитит, поймет и примет. И безусловно, пока он рядом, у мамы и нет особых причин, чтобы взрослеть и хотя бы на старости лет учиться тому, чему бы стоило научиться давным-давно.

Вторая причина: когда мама становится больше дочкой своему ребенку, чем мамой, то ребенок, рано взявший на себя ответственность, несвойственную его роли, не сможет покинуть свою «маму-дочку», потому что та без него не справится. К тому же чувство вины, которое способна актуализировать в ребенке такая мама, будет непереносимым и «неперевариваемым», ведь оно ляжет на уже достаточно рано сформированный ответственно-виноватый фон.

Таким образом, уж будем называть вещи своими именами, эмоционально незрелый родитель использует своего ребенка в своих целях. Причем, как это ни грустно, часто ожидает и даже требует, чтобы тот был счастлив, радостен и доволен от такого рода использования.

Такой родитель будет:

– эгоцентрично ожидать, что ребенок будет прежде всего удовлетворять его, родителя, эмоциональные потребности в защите, поддержке, утешении;

– оставлять ребенка одного наедине с его проблемами, эмоциональными кризисами, сложностями, переживаниями, со всем этим он должен справляться сам;

– отрицать и не замечать страдания, болезни или реальные проблемы собственных детей;

– ждать, что высказывать ему уважение и давать любовь, поддержку и признание должен его ребенок, он должен первым звонить, беспокоиться, постоянно думать о родителе, тревожиться о нем, вкладывать в него свое время, деньги, участие, жизнь.

Эмоционально незрелый родитель инфантилен, эгоцентричен, несчастен, зависим, вечно недоволен, тревожен и живет с ощущением постоянной и несправедливой обделенности. Вот только обделил его совсем не его ребенок, и потому он (ребенок) не должен никоим образом отвечать за это.

Ребенок такого родителя вечно виноват, всегда всем должен, отвечает за все и за всех, но ему уже не хватает душевных сил нести ответственность за свою жизнь и часто за своих же собственных детей. У него нет ощущения собственности, потому что его жизнь принадлежит его инфантильному родителю. Он замотан, несчастен, зависим, часто является объектом чужих манипуляций. Нередко является жертвой насилия или инцеста. Часто слаб здоровьем, а склонность вопреки своим желаниям и стремлениям подчиняться требованиям родителей нередко доводит его до ранних серьезных болезней. С печальной регулярностью случается, что такие вечно инфантильные родители переживают своих рано повзрослевших детей, что символически и понятно: родитель, пусть и символический, умирает, как правило, раньше своего собственного ребенка.

Она родилась первой. И побыть единственным ребенком в семье, окруженной заботой отца, ей удалось совсем недолго. Когда ей было два года, родился брат, и ее детство закончилось. Отныне она должна была ухаживать за ним, а потом и еще за двумя своими сестрами, родившимися еще несколько лет спустя. Родители, каждый в своем жизненном процессе (мама – в депрессии, папа – в создании своих великих теорий), мало обращали внимания на то, как она справляется с такими трудными для нее задачами. Но ей приходилось справляться, потому что желание вернуть себе расположение и заботу отца, заслужить любовь и принятие матери того стоило. Но не получалось. Что бы она ни делала, как бы ни старалась.

Временами на нее накатывало отчаяние, и тогда они ругали ее за то, что она своим плохим настроением «портит эмоциональную атмосферу в доме». Они вообще часто были ею недовольны, и особенно им не нравился ее удрученный, уставший, мрачный вид. Она была бы рада иметь другой, но внутри ощущала только сильную тревогу, постоянную угрозу не справиться и разочаровать, ненависть к брату и бесконечную вселенскую несправедливость.

Вскоре папа привел в семью еще одну женщину с ребенком – его горячую поклонницу, последовательницу его теорий и объект его мужских притязаний. Ему так удобно. Он так решил. Теперь все они будут жить в одной квартире. И как-то должны справляться с этим фактом.

Но справляются, очевидно, плохо. Ей тяжела еще одна ноша: еще один ребенок, за которым ей тоже нужно присматривать. Мама находится в постоянном стрессе, и ей не до детей, она то пытается смириться с таким разрушительным для всех положением, то думает о разводе. Вскоре отец уходит из семьи, и она остается главной маминой помощницей, а по сути, главной мамой. В шестнадцать лет ее оставляют в Москве вместе с братом-подростком, за несколько тысяч километров от того города, куда переезжает их семья. Они, одни в громадном городе, должны выживать как-то сами. Денег родители присылают немного и нерегулярно, с оказией (не хотят платить проценты за перевод), и ей приходится подрабатывать, учась, справляясь с хозяйством, растя брата, заходившегося в подростковом угаре. Вырастая, она, конечно, пытается строить отношения, но они так или иначе разваливаются, потому что каждый раз они оборачиваются использованием. После очередного расставания ей настолько больно и жутко, что уже ничего не хочется, только перестать жить, и она принимает решение: если завтра она не дозвонится до психолога и не получит помощь, то жить не станет. Слишком устала страдать. Слишком больно.

Слишком одна.

Основное послание такого родителя: «Я не желаю видеть в тебе ничего детского, оно меня раздражает, я не знаю, как с ним обходиться. Оно мне не выгодно, потому что заставляет обращать на тебя внимание. А я не готов, не умею, не хочу. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, потому что мне и так трудно строить свою взрослую жизнь».

После того как процесс грудного выхаживания закончен, и ребенок встает на ноги, такой родитель ожидает от него «разумного» поведения, почти взрослой ответственности и серьезного отношения к жизни. Все радостное, шумное и беззаботное пресекается, потому что сам родитель уже не может себе этого позволить. «А уроки ты сделал?» – любимый вопрос, задаваемый такими родителями, застающими своего ребенка за приятным времяпрепровождением. И почти никто из них не признается, что завидует детской беспечности и легкости. Их жизнь тяжела, они вынуждены были резко взрослеть со своими мамами и папами, и их внутренний ребенок, давно и бесповоротно лишенный радости и беззаботности, борясь с такой несправедливостью, выдает эту фразу про уроки, не в состоянии лицезреть картину, когда другому ребенку хорошо.

Такой родитель убежден, что дети – это те, кто должен делать их жизнь легче, те, кто им пожизненно должен, потому что родители отдали им часть своей души, усилий, ресурса. Они убеждены, что дети – это то, чем они могут гордиться, или хотя бы то, чего они могли бы не стыдиться. В любом случае дети – это функция по обеспечению более благополучной взрослой жизни. Они всячески используют своих детей, а потом испытывают глубочайшее изумление и возмущение, когда дети в ответ начинают так же поступать по отношению к ним самим. Хотя они получают лишь то, что когда-то вложили.

Тип второй: «Я все для тебя сделаю»

Если первый тип родителя чаще характерен для отцов, то второй – более свойственен незрелым матерям. Незрелая мать также формируется в процессе недополученного собственного детства, раннего взросления и, как и первый родительский тип, неосознанно пытается использовать своего ребенка в решении собственных взрослых проблем. Вот только выглядит это все несколько иначе.

Такой тип родителя начинает усиленно заботиться о своем ребенке, давая ему все то, чего самому не хватало, уберегая его от того, от чего не уберегли его самого. Будучи не в состоянии разобраться с собственными детскими дефицитами, травмами и проблемами, такой родитель будет видеть в своем ребенке не личность, отдельно взятую, уникальную и неповторимую, являющуюся даже не суммой генотипов матери и отца, а неким целостным новым, а будет видеть прообраз своего внутреннего ребенка – страдающего, нуждающегося и лишенного. И тогда их сын или дочка вынуждены быть не самими собой, а кем-то другим, над чьими нуждами и заботами так корпит их мама.

Такая мама начинает вкладываться в своего ребенка активно и самозабвенно. Она твердо знает, что ему нужно (что неудивительно, ее внутренний ребенок отлично помнит все то, в чем нуждался). Она дает ему то, что когда-то нужно было ей самой, и удивляется тому, что ее сын или дочь не становятся немедленно счастливы. Она часто жертвует собой, своими насущными потребностями, она вкладывается что есть силы. Она убеждена, что умеет любить и отлично понимает своего ребенка, и сделает все, чтобы быть ему хорошей матерью.

Но ее реальные дети почему-то все равно капризничают, куксятся, занимают все ее жизненное пространство, все время дергают ее, все время чего-то от нее хотят, хотя она сделала для них даже больше того, что могла. И вот тогда она взрывается. Ее «несет», она жутко злится: на их неблагодарность, на их ненасытность, на то, что они не хотят оставить ее в покое! А потом и на то, что ее идея стать хорошей матерью рассыпается в прах, потому что она до ужаса напоминает себе собственную мать и все то, что когда-то случилось в ее детстве. Ее мама когда-то вот точно так же кричала на нее, и ей когда-то было жутко страшно и обидно, и она когда-то твердо решила, что никогда не будет орать на собственных детей. Последующее за этим чувство вины заставляет ее еще больше стараться, пытаясь замолить то, что следовало бы осознать и простить.

Дети таких родителей, не чувствуя собственных потребностей и границ (собственно, им и неоткуда взяться-то, потому что самого ребенка, его «я» никто и не видит), часто становятся зависимыми, потому что родитель склонен делать все за них, а не учить ребенка делать это самому. Пассивными, потому что их потребность или желания, не успевая сформироваться, уже заменены потребностью все как бы угадывающей матери, и им нет необходимости формировать свою потребность или даже бороться с миром за ее удовлетворение и проявлять свою активность.

Они вечно недовольные «потребители», потому что привычно «едят» все то, что предлагает такой незрелый родитель, но это часто совсем не то, что им действительно нужно, и потому недовольство – их фоновая эмоция. Они в вечном ожидании, что кто-то о них позаботится, решит их проблемы. Они будут оттягивать решение любой проблемы до последнего в надежде, что все разрешится само собой (то есть придет реальная или некая символическая мама и все сделает, все решит).

Даже во взрослом возрасте они накрепко привязаны к такой матери (или к тому, кто ее заменяет), потому что только в ее присутствии избавляются от тревоги и паники, возникающих от того, что вынуждены лицом к лицу встречаться со взрослой жизнью, а у них маловато опыта под названием «я справился сам».

Они всегда ощущают некую вину, потому что явно («я тебе всю свою жизнь посвятила, а ты…») или неявно приняли эту ее жертву и теперь не имеют права маму расстраивать, покидать, обижать, заставлять волноваться. Тем более что не так уж и редко такие мамы, зациклившись на своем ребенке, разваливают партнерские женско-мужские отношения. Муж, не выдержав конкуренции, уходит, не всегда умея все расставить по своим местам. И она остается одна, посвятив себя детям и подсознательно ожидая от них того же: посвящения ими своей жизни ей.

Как это ни грустно признать, такая мама неосознанно растит ребенка для того, чтобы он, вырастая, становился ей родителем, причем более подходящим, чем когда-то был ее собственный. И она хочет только одного – прожить хотя бы на старости лет свое непрожитое детство. Надо ли говорить, что ее непременно постигнет неудача.

Она была нежданным ребенком в многодетной семье. Той, которую никто не ждал, той, от которой «не удалось избавиться». Послевоенное время, голодное и несчастное. Она была регулярно бита отцом, нелюбима братьями просто потому, что лишняя, никому не нужная. Ей так много выпало страданий и унижений, что она, конечно, мечтала только об одном: быстрее повзрослеть. И потому, когда у нее родилась дочка, она направила на нее весь свой потенциал любви и заботы, которых ей так не хватало в детстве.

Пока дочь была совсем малышкой, как-то удавалось ощущать себя хорошей матерью, но потом надо было выходить на работу, обеспечивать семью, еще и потому, что с отцом девочки отношений выстроить не удалось. Она старалась работать много и хорошо, чтобы у них все было, чтобы ни в чем не нуждаться. Но дочка почему-то все время болела и лежала по больницам.

«Ты что, не понимаешь, я же не могу лечить тебя и сидеть с тобой, я же должна ходить на работу!» – говорила она захлебывающейся от слез дочери, снова и снова оставляя эту кроху в больнице, стараясь этими словами хоть как-то унять и без того колоссальную материнскую вину.

Она старалась изо всех сил и покупала дочери новое (шерстяное!) дорогое платье, но та капризничала, чесалась от колючей шерсти и хотела ходить только в старом фланелевом.

Когда дочка выросла, она отлично научилась скрывать от мамы, от всех и от себя самой горе, страх, одиночество, она научилась никого не расстраивать, радовать окружающих, несмотря на постоянную боль и не оставляющий ее много лет страх покинутости, живущий у нее внутри. Она стала медработником, чтобы никогда не оказываться в больницах с той, бесправной стороны.

Мама, к сожалению, так и не смогла пережить ее замужества и рождения внучки, возможно, в тайной надежде желая, чтобы выросшая дочка начала отдавать ей всю заботу и любовь. Ей было трудно смириться с тем, что сейчас все это достанется другим – мужу и детям.

Она умерла год с небольшим спустя, оставив дочку двадцати с небольшим лет снова одну. И той снова предстояло справляться с жизнью самой, опираясь только на саму себя, как когда-то в бесчисленных больницах.

Ее страх покинутости от того, что мама уже окончательно оставила ее, конечно, никуда не ушел, просто трансформировался. Она, как и раньше (а возможно, и больше, так это было страшно – рано остаться без мамы), боится быть оставленной любыми важными в ее жизни людьми. К тому мучительному страху, к сожалению, прибавился еще один: «Я не справлюсь». И я ее понимаю: трудно справиться, когда ты даже не знаешь, кто же Ты такая, потому что мама замечала, растила и любила не совсем (или совсем не) тебя, а себя саму – маленькую, воплощенную в тебе, девочку.

Тип третий: «Ты мне должен»

Третий тип отличается от первых двух максимальной инфантильностью и минимальной осознанностью. Это, как правило, родитель, сам рано лишившийся взрослой опеки, выросший в детском доме, в чужой или неблагополучной семье, психологически совершенно неготовый к тому, чтобы иметь детей, но все же их имеющий. Его детская часть когда-то ранее (да и до сих пор) находится в таком неблагополучии, что все, что он может делать с собственным ребенком, – это только использовать, даже не пытаясь его понять.

Такой взрослый легко и без сомнений перепоручает свои родительские функции кому-то другому, чаще всего старшему ребенку, когда тот хоть немного подрастает. Дети получают совершенно однозначные послания – служить своим родителям. Любые их попытки иметь свои собственные чувства и желания воспринимаются как криминал, дети в таком случае немедленно объявляются жадными, эгоистичными, неблагодарными.

Ребенок должен думать только о том, чтобы родителю было хорошо. Желательно, чтобы у него не было ничего, к чему бы он был хоть сколько-нибудь привязан: ни любимых игрушек, ни друзей, ни мечты. Такой родитель желает безраздельно владеть этим детским сердцем. Еще и поэтому он часто дает ребенку знать, что мир враждебен, его никто «такого» не любит, и только он, родитель, заботится о нем, и потому ребенок должен платить ему безраздельной преданностью, благодарностью и любовью. По этому же поводу привязанность или тепло в отношении других членов семьи такой инфантильный родитель будет жестко пресекать, обесценивая и унижая их в глазах друг друга.

Очень часто такой взрослый будет жить в тотальном отрицании. Ребенок может болеть и страдать, но заметят это скорее другие взрослые: учителя, воспитатели, соседи. Такой родитель, столкнувшись с болезнью ребенка, раздраженно обрушится на него с обвинениями, потому что теперь придется самому взрослому за ним ухаживать, а не наоборот, как он к тому привык.

Такой родитель не будет защищать своего ребенка ни от унижений, ни от нападений. Он всегда будет подстраиваться под систему: школу, детский сад, соседей, родственников, религиозную общину, всегда в конфликте принимая сторону системы, а отнюдь не своего маленького, зависящего от него, близкого человечка. Ребенок всегда будет виноват уже тем, что система им недовольна и его бедной маме нужно стыдиться, бояться или напрягаться.

Инфантильный родитель либо сам будет использовать ребенка в своих сексуальных целях, либо будет жить в отрицании, не замечая, как это делает кто-то из членов семьи. При этом ему совершенно невозможно рассказать о происходящем, у него бесполезно искать защиты, утешения, поддержки. На вопрос, почему же они не обратились за помощью, дети отвечают: «Мне бы никто не поверил, на меня наорали бы, унизили, все было бы только хуже». Они даже с этим вынуждены справляться сами, калеча свою психику, расщепляя ее, отрезая от нее куски боли, отвращения, ужаса, чтобы как-то выжить, как-то справиться с тем, что невозможно понять и принять.

«Ты была такая примерная девочка» или «ты был на удивление хорошим мальчиком» – с умилением потом вспоминают такие родители прошлое, с укоризной, впрочем, глядя на совершенно несчастных, больных и ожесточенных взрослых детей, которые с возрастом почему-то все меньше жаждут оказывать им почтение, слушать и слушаться, и у них все меньше времени, желания и сил заботиться о своей «любимой старенькой матери».

Она родилась в семье замечательных специалистов, очень почитаемых и известных в городе. Они все время были на работе, а вернувшись усталыми домой, тайком выпивали. Ее растили садик, школа и совершенно сумасшедшая бабушка, которая избивала и унижала ее и просто так, а уж якобы за дело…

Она с трудом училась и, будучи чрезвычайно старательной и правильной, все же вынуждена была подправлять оценки или вырывать странички из дневника, чтобы избежать побоев.

Возвращаясь из школы домой, она шла мимо пустыря, где лежала большая труба. Она мечтала жить в этой трубе: там сухо и уютно и лучше, чем дома, где пьющие родители и сумасшедшая бабушка, в побои которой родители якобы не верили.

Она должна им, причем регулярно и за все, все, что у нее есть. Особенно когда выпьют. Она научилась защищаться от бабушки много позже, когда та подняла руку на младшую сестру. Только ради другой маленькой она затеяла бунт, и ей удалось защитить малышку от побоев. Родители продолжали работать и пить, бабушка постепенно окончательно сходила с ума и нуждалась в постоянном уходе. Таким образом старой женщине удалось окончательно поработить всю семью.

В какой-то момент моей клиентке удалось невероятное – она вырвалась из провинции в Москву, в никуда, в пустоту, только чтобы уехать из этого ада. Но будучи уже весьма взрослой, она все равно очень скучает по дому. Трезвая мать, говоря с ней по телефону, умоляет: «Не возвращайся», пьяная – обвиняет во всех грехах и требует, чтобы вернулась, помогала с бабушкой, избавила ее от всех мучений. Отец временами звонит дочерям: «Ваша мама умирает». Он тоже не справляется, да никогда и не справлялся с такой жизнью.

Сомнения, одиночество, оторванность от семьи, постоянное чувство вины делают ее жизнь и в Москве совершенно мучительной. Ей хочется все бросить и уехать обратно в надежде спасти свою семью от того, от чего спасти невозможно. Она не чувствует себя вправе жить и получать хоть какое-то удовольствие, пока они страдают, особенно младшая сестра, которая хоть и живет теперь отдельно, но все же вынуждена по звонку отца прибегать домой кормить бабушку, потому что отец не может смотреть на то, как мать, пытаясь накормить капризную сумасшедшую старушку, бьет ее со всего размаху по лицу.

Эмоционально зрелые, взрослые родители

Такой персонаж встречается в кабинете психолога довольно редко, но, к счастью, за последние несколько лет все чаще. Отрадно заметить, что психологическая грамотность среди родителей-непсихологов значительно возросла и многие уже, прежде чем рожать детей или в процессе их вынашивания и выхаживания, активно читают специальную литературу, пытаясь разобраться с тем, что же означает быть достаточно хорошим родителем и что нужно их ребенку на каждом этапе его жизненного развития.

Многие из них начинают свой собственный путь в самопознании, в психотерапии, пытаясь разобраться в собственном наследстве, учась справляться со своими эмоциями, разбираясь с собственными мотивами, не желая передавать своим детям ту часть родового опыта, которую можно было назвать травматичной, нездоровой, незрелой.

Эмоционально зрелый родитель – это прежде всего родитель осознающий, то есть способный к рефлексии. Он может разобраться с собственными чувствами, отделив их от чувств и потребностей ребенка. Он способен быть честен с собой и не будет давать ребенку манипулятивных или мутных посланий. И вместо привычного, что слышат многие дети:

«Ты туда не пойдешь, так будет лучше для тебя», он говорит:

«Хорошо, иди, но давай договоримся о правилах безопасности», либо говорит: «Я понимаю, что тебе хочется пойти. Но ты не пойдешь туда, потому что я тревожусь за тебя, мне это кажется небезопасным».

Эмоционально зрелый родитель будет изучать и присваивать себе свою Тень. Иногда ему хочется позавидовать, что его ребенок имеет что-то, чего не имел он сам, но он сознает, что его ребенок имеет право (если хочет и есть в принципе такая возможность) это иметь. Эмоционально зрелый родитель будет брать на себя ответственность за свои промахи, ошибки, решения. Он хотя бы пытается увидеть в ребенке человека со своими потребностями, желаниями, чувствами, со своими особенностями и своей уникальной дорогой.

Зрелый родитель, когда с его ребенком случится стресс, не будет добивать его обвинениями: «Как ты мог это допустить!

Я же говорила тебе не лезь (не пробуй, не ходи, не начинай, не бегай, иди смирно, смотри под ноги)!», он не станет выливать на оступившегося ребенка весь свой гнев и страх, будучи не в силах справиться с этими сильными и почему-то неожиданными для него чувствами. Он поднимет и утешит, пожалеет и успокоит и лишь потом, если только будет в этом необходимость, начнет разбираться в том, что произошло.

Большинство незрелых родителей, к сожалению, не только не могут поддержать ребенка в стрессе и неудаче, а часто, наоборот, набрасываются на него с обвинениями, замечаниями, нотациями или критикой. Совершенно не отдавая себе отчет в том, что они сильно отягощают и без того не очень ресурсное эмоциональное состояние их маленького близкого. Вываливая на него свой негатив, они всего лишь пытаются сами получить эмоциональное облегчение, самоутверждаясь при этом, поднимая свою самооценку за счет того, что они либо предвидели «катастрофу», либо всегда предостерегали его (часто от почти любого хоть сколько-то рискованного шага), либо обдумав все, что случилось, «задним числом», они немного снисходительно объясняют ему, почему он был так глупо непредусмотрителен.

Таким образом, ребенок, прошедший через череду таких стрессов и неудач, больше не рискует, не пробует, опасаясь критики, недовольства, ощущения собственной никчемности и полного одиночества в переживании провала или неуспеха, за что, правда, от тех же самых родителей получает потом обвинения в пассивности, неуверенности, отказе от нового и нежелании двигаться вперед.

Если бы у меня было время, можно было бы провести исследование, скольким детям помогли справиться с ошибками и неудачами типичные родительские фразы:

– Ты куда смотрел?

– А я что тебе всегда говорила? Не лезь!

– Ты о чем думал?

– У тебя голова зачем, чтобы шляпу носить?

– Ну и что из тебя после этого получится?

– И где была твоя голова?

– Ты мне не сын!

– Нормальные дети так не поступают!

Уверена, что это лишь малая часть типичного родительского репертуара. В вашей памяти наверняка хранится еще немало печальных примеров подобных «шедевров» родительской неосознанности.

Зрелый родитель, конечно, тоже может напугаться или расстроиться от провала или стресса ребенка. Но он будет в состоянии опознать и присвоить себе свой собственный страх, отодвинуть его на время и сначала помочь самому ребенку, попытавшись понять и разделить его чувства. Простые слова, сказанные с сочувствием в голосе: «Ты испугался, расстроился, тебе было обидно?» – окажут ребенку большую поддержку, ведь он будет знать, что он принят со всеми своими чувствами и поступками, что он не одинок и может пережить вместе с вами любое горе, огорчение или неудачу.

Ведь если с нами происходит что-то тяжелое, мы ищем тех, кто может разделить это с нами, и счастье, если находим, а вот у нашего ребенка для этих целей можем быть только мы, его родители, и тем более важно, чтобы именно от нас он услышал слова поддержки и принятия. В том числе потому, что именно нашей любовью и расположением он дорожит больше всего.

Зрелый родитель также способен разделить и детский успех, порадовавшись любой большой или малой победе, отмечая особенно важные и сложные достижения праздниками или маленькими семейными торжествами. Фразы «Пятерка – это норма, чего за нее хвалить», «Вот сначала год закончи, там посмотрим», «Вот когда все пятерки будут, тогда…», «Ну это же не первое место!», «Смотри не зазнайся», «Подумаешь, пятерка по английскому, вот соседская Варя уже три языка знает» и прочие похожие «перлы» произносят незрелые родители, обесценивающие, конкурирующие, завидующие. Причем те, кто загоняет в Тень и не осознает собственную зависть, конкуренцию, собственную нереализованность, злость.

Она одна из тех, чья детская история не перестает поражать, какие бы подробности ни открывались вновь и вновь. У нее колоссальные задатки, она с детства идет только вперед, несмотря на то что психосоматика с самого раннего детства регулярно укладывает ее в больницы. Эмоционально незрелая мама заставляет ее, старшую, обслуживать материнские потребности: она послушно сидит с братом, отлично учится, постоянно занимается уборкой, помогает по хозяйству, «пашет» на даче. Ее не менее незрелый отец часто ею недоволен, ругает ее, редко поддерживает, «опускает» с как бы родительской любовью. Они требуют, чтобы она поступила в вуз, но помогать не собираются, на экзамены с ней не ездят, просто ждут, когда она сама все сделает: сама определится с вузом, сама подготовится, сама порадует их своим поступлением.

Парадоксально, но вместе с тем любой ее успех воспринимается ими как попытка к бегству и чуть ли не личное оскорбление. Ее удачное замужество и рождение ребенка бесит мать, отец выгоняет их из квартиры с трехнедельной дочкой на руках. Ее профессиональные успехи слегка высмеиваются отцом, мать с трудом справляется с тем, что дочь покинула семью, а также с тем, что она сама осталась с обесценивающим и конкурирующим мужем. В итоге мать заболевает раком и умирает у нее на руках. Смерть матери – повод для отца окончательно отречься от дочери, в очередной раз выгнать ее из квартиры и начинать использовать для своих рабочих целей другого своего ребенка – сына.

Но рассказ мой не про то, какие эмоционально незрелые родители ей достались. А о том, как при таком наследии ей удалось в результате работы над собой стать значительно более зрелым и адекватным родителем, чем те, что были у нее.

Ее восьмилетняя дочка – умница-красавица, главная актриса в театральном кружке, живая, активная, неуемная и настоящий лидер, пропустила по болезни пару недель тренировок в своей секции дзюдо. А тут неожиданно соревнования. И ей хочется участвовать.

Приходит она вместе с родителями в зал для соревнований. И видит: много народу, зрители, важные судьи, и среди соревнующихся – одни мальчишки. Она бледнеет, покрывается потом и говорит:

– Мама, я боюсь, я не смогу. Ты видела, сколько их? Там одни мальчишки…

– Конечно, дочка, это страшно – выступать на соревновании, где столько людей, да еще кругом одни мальчишки.

– Я же столько тренировок пропустила, я не смогу.

– Если ты не захочешь, конечно, можешь не участвовать. Ничего страшного, поучаствуешь в каком-нибудь другом соревновании, когда не будешь так бояться и будешь больше готова. Но если ты все же хочешь рискнуть и попробовать, мы с папой поддержим тебя, будем болеть за тебя изо всех сил. Прислушайся к себе и решай. Но независимо от того, выйдешь ты сейчас на бой или нет, для нас с папой ты – все равно герой уже потому, что сейчас ты здесь и принимаешь серьезное решение.

«Как же мне было жалко ее, такую бледную и трясущуюся, как же хотелось уберечь ее от этих переживаний, спасти, принять за нее все решения, увести оттуда, перестать ужасаться самой, представляя, как она пойдет туда, маленькая и щуплая, соревноваться с целым строем крепких мальчишек»

– Я все же пойду, попробую, – сказала дочка серьезно, немного поразмыслив.

«И пока она выстаивала бой за боем, мы сидели в зрительном зале вместе с мужем, сами обливаясь потом и забывая дышать…

…Она заняла второе место. Это была победа. Наша общая почти невероятная победа. Мы вместе прошли через это. Мы вместе гордились тем, что она победила, и не только в соревновании».

Она рассказывает мне это со слезами на глазах, и мы обе знаем, чего ей стоила эта история. И уж конечно, дело здесь не только в победе на соревнованиях.

Эмоционально зрелый родитель будет опорой для ребенка, но в то же время будет ему доверять. Он будет справляться с собственными страхами и разрешать ребенку бояться. Он сможет разделять с ним и победы, и поражения. Сможет оставаться живым, чувствующим, горюющим, тревожным, раздраженным, но не будет размещать свои чувства в ребенке, делая его ответственным за родительские обиды, разочарования, беспокойства, перепоручая ему свою неудавшуюся жизнь.

Эмоционально зрелые родители будут заботиться о своей жизни, о том, чтобы у них были хорошие, крепкие, здоровые взаимоотношения в их супружеской или партнерской паре (которые их дети могут взять как модель). Одинокий или несчастный в отношениях родитель здоровой модели никак предоставить не сможет.

Они будут вкладываться в свою профессиональную или личностную реализацию, потому что им интересно развиваться и расти (тем самым показывая своему ребенку, как быть успешным и увлеченным жизнью). Зрелые родители не боятся нового, они продолжают расширять свое знание о мире, продолжают открывать себя, пробовать то, что еще не доводилось, решаться на то, на что не решались раньше (тем самым показывая детям, что многое возможно, что и их возможности почти безграничны).

Они не будут безупречны и, тем более, не будут казаться таковыми. Они будут ошибаться и признавать свои ошибки, сожалея о них и огорчаясь, исправляя, устраняя, приобретая опыт, прощая самих себя и двигаясь дальше.

Они будут заботиться о своем здоровье для того, чтобы сохранять бодрость, активность, жизненные силы, не быть в тягость ни себе, ни своим близким, ни детям. Они никому не будут навязывать своих оздоровительных моделей, но поддержат способы, которые выбрали их дети, чтобы заботиться о своей форме и здоровье с максимальным увлечением и удовольствием.

Они сами будут заботиться о своей старости – финансово, бытийно и эмоционально. Для того чтобы даже в самом преклонном возрасте их дом оставался для уже взрослых детей и внуков опорой. Местом, где тебя всегда ждут. Местом, где тепло, где можно получить поддержку в любом решении, мудрый совет, вкусный чай. Местом, куда хотелось бы приходить не из детского долга перед своими престарелыми или больными родителями, а потому что хочется побыть с ними рядом.

Они будут жить долго, во-первых, потому, что не собираются страдать. А во-вторых, потому, что помнят, что они всегда нужны своим детям, сколько бы лет тем ни исполнилось. Они будут отдавать себе отчет в том, что пока они живы, у детей есть хотя бы ощущение возможной опоры. Родительское долгожительство будет и детям давать шанс прожить долго.

Они будут знать и принимать себя, и потому им будет легко узнавать и принимать своих детей. Это так просто и естественно, если только хотя бы немного потрудиться, чтобы узнать себя лучше, сколько бы лет вам уже ни исполнилось и каким бы успешным и всезнающим человеком вы бы ни считали себя.

Часть II

Инверсии и нарушение границ

1

С ног на голову

Отличительное свойство русского ума состоит в отсутствии понятия о границах. Можно подумать, что все необъятное пространство нашего отечества отпечаталось у нас в мозгу.

Борис Чичерин

Инверсией называют изменение порядка вещей, вплоть до противоположных значений. В народе есть такая фраза: «с ног на голову». Вот в российской ментальности очень многое, к сожалению, перевернуто «с ног на голову», инверсивно. Это касается как больших социальных групп, так и ролей, позиций в семье. Ребенок становится родителем своим родителям, сын становится мужчиной своей матери, бабушка становится главным мужчиной в семье, отец выполняет роль матери, а мать берет на себя роль отца, старшие дети становятся не детьми в семье, а родителями для младших детей. Когда все занимает не свои места, в итоге рождается хаос. С одной стороны, хаос – это источник креатива, творчества, с другой – источник тревоги, сумятицы, неопределенности, беспорядка. Наличие границ (у государства, например) позволяет ощущать себя защищенным, сохранять свою идентичность, особенность. Однако слишком жесткие границы мешают контакту, взаимообмену, взаимовлиянию.

Так же и человек с жесткими границами: закрыт, очень «себе на уме», у него больше возможности сохранять свою необычность, специфичность, но ему труднее контактировать с людьми. Человек со слабыми или отсутствующими психологическими границами открыт для контакта и изменений, но сам подвержен чужому влиянию и любит менять других, активно или незаметно внедряясь в их личность и наводя там «свои порядки». У него плавающая идентичность, он с трудом отличает «я» от «не я». Он все считает своим. Во все включается. До всего ему есть дело. Он убежден, что все думают и чувствуют так же, как он.

Для русской ментальности характерны оба этих явления: тенденция к инверсии и в целом слабые личностные границы. С одной стороны, это делает нас теми, кто мы есть. Но с другой стороны, важно осознавать, что механизмы эти приводят к нездоровью, к психологическим нарушениям. И стоит хотя бы знать об этих явлениях и возможных последствиях, если мы хотим приносить меньше вреда нашим детям.

Ребенок, живущий в инверсии, не может занять свое истинное место – место ребенка в своей семье, а значит, ему трудно нормально, естественно взрослеть. Дети, которых рано «взрослили», хорошо развили свою взрослую часть, но их детская часть остается неразвитой, угнетенной. И тогда им трудно проявлять спонтанность, энергию, просить, принимать помощь, творить, радоваться, быть открытыми новому, развиваться. У них слишком много сверхконтроля, тревоги, напряжения, усталости, привычки справляться с любой сложной задачей. В итоге – желание быстрее символически «выйти на пенсию», то есть освободиться от социальной ответственности, которая в свое время была для них избыточной, закуклиться, сидеть в своей «норе», однако при этом находить объекты для своей опеки и заботы (забывая при этом заботиться о себе).

Невозможность занять свое истинное место лишает человека опоры, уверенности, спокойствия, понимания того, кто он есть и куда ему хотелось бы двигаться по жизни.

Инверсия часто нагружает ребенка, да и вообще любого человека, занимающего не свое место, виной. Потому что, будучи ребенком, он не может хорошо справиться с возложенной на него, но непосильной задачей. Старший ребенок все равно не станет родителем младшему, как бы ни старался, сын не заменит матери мужа, мать не сможет стать хорошим отцом. И потому инверсия всегда чревата эмоциональной перегрузкой, внутренним и внешним недовольством, несбывшимися ожиданиями, сверхнапряжением, усталостью, а иногда и желанием покинуть такую семью, не желая выполнять несоответственные семейному статусу роли.

На протяжении последнего столетия мы не раз сталкивались с тем, что все неоднократно переворачивалось «с ног на голову» и обратно. Не думаю, что все началось с того самого семнадцатого года, когда было провозглашено: «Кто был ничем, тот станет всем». Я думаю, что тенденции к такого рода перевертышам были и раньше, но раскапывать это, уходя в глубь веков, – дело историков. Я начинаю этот небольшой экскурс в историю только затем, чтобы хоть немного понять специфику тех явлений, что нам, как нации, так психологически присущи.

Сначала внезапно оказались бесправными и лишенными всего состояния, прав и жизни те, кто нами правил, те, на ком держалась экономика предреволюционной России. Нами стали править те, кто ничего не имел, те, у кого не было опыта ни в управлении, ни в том, чтобы создавать хоть какую-то отлаженную систему или качественный продукт, ни в том, чтобы транслировать веками сохраненные и преумноженные культурные ценности.

Небольшой исторический отрезок все же наступившей относительной стабильности был прерван тем, что началась еще одна волна инверсий: тоталитарный сталинский режим стал истреблять тех, кто был цветом нации, кто являл собой талант, опору, надежду России. Таким образом, в тюрьмах и лагерях оказались наиболее талантливые и яркие представители нации, а преступники и люди с психологической патологией правили страной. С психологической точки зрения переварить подобные «перевертыши», инверсии без последствий было совершенно невозможно.

Отсутствие элементарных опор: собственности, дома, родителей, постоянно действующих норм и правил приводило к тому, что ребенок был вынужден адаптироваться к непредсказуемым и хаотичным изменениям. Индивидуальных ценностей не существует, только коллективные, и те меняются в зависимости от обстановки и линии партии. Хорошим и приемлемым на данный момент будет то, что решит кто-то и где-то. Отсутствие опоры и, как мы уже говорили, «взрослых» или хоть каких-то родителей уже тогда приводило к тотальной инфантилизации подрастающего взрослого населения.

На протяжении многих десятков лет у нескольких поколений не было даже хоть какого-то шанса нормально повзрослеть. Не было опор и основ, границ, всего того, на чем веками стояла западная цивилизация (по-своему зачастую страдавшая от порой сверхстрогих и слишком консервативных границ). Поэтому единственный опыт, который передавало предыдущее поколение последующему, – приспосабливайся, будь текучим, будь как все. Юнг, обсуждая с Фрейдом русскую специфику, говорил о том, что в России «индивидуум так же мало дифференцирован, как рыба в стае». О России и русской душе в те времена высказывались как о чем-то хаотичном, не имеющим формы, предельно амбивалентном, безграничном.

Инверсия и нарушения границ проявлялись на всех уровнях нашей системы, как на глобальном – государственном, так и на уровне малых систем, каковыми являлись школа или семья.

Государственная власть оказывалась не тем, что мы выбираем ради грамотного политического, законодательного и административного управления нами, а тем, с чем мы вынуждены бороться, чему сопротивляемся, за чем вынуждены следить, чтобы не быть обворованными, в конфронтации с кем мы почему-то все время должны отстаивать свои интересы.

Учитель и школа становились не теми, кто уполномочен оказывать нам услугу по образованию, а теми, кто заставляет нас учить, контролировать и подавлять учебными мотивами собственных детей. Не теми, кто заинтересован вместе с нами в том, чтобы наши дети имели прочные и системные знания, а теми, для кого важны показатели, собственное учительское нарциссическое удовлетворение. Школа давно размыла границы между учебной и воспитательной задачами, начиная воспитывать даже родителей, которые, по сути, являются заказчиками данной образовательной услуги. И потому многие родители скорее боятся представителей этой системы, чем сотрудничают с ней. А уж те, кто пытается отстаивать интересы собственных детей, объявляются школой «трудными родителями», и таких система будет скорее изгонять, выдавливать, чем приложит усилия на попытки помочь такому родителю или его ребенку гармонично существовать в школе и получать знания.

К чему же в итоге привела нас инверсия и смешение границ с точки зрения современных детско-родительских отношений?

В первую очередь, как было описано чуть выше, инверсия привела к постоянной путанице ролей. И не только к путанице того, кто кому должен быть мамой, родителем, ребенком, бабушкой, отцом, но и вообще кому и что в каких ролях стоит делать, у кого какие задачи и кто за что отвечает.

Наследие перепутанных границ и инверсий, на мой взгляд, еще долго будет отражаться на особенностях нашей психики. Одно из них – привычное использование власти исключительно в своих целях и сопротивление того, по отношению к кому эта власть проявляется.

Родительская власть и детское сопротивление власти

Проблема инверсии, перепутывания ролей состоит не только в том, что ребенок не может выполнять родительские функции, даже если от него этого требуют, а в том, что всем у частникам инверсии приходится затрачивать много энергии на преодоление сопротивления. Именно потому, что уполномоченные профессией или ролью не делают того, что должны делать, мы и демонстрируем недюжинное сопротивление.

Ведь почти любой русский наделен недюжинной смекалкой, как обходить запреты, границы, законы. Мы сопротивляемся власти, полиции, медицине. Дети сопротивляются школе и родителям. Ребенок, находящийся в инверсии, пытающийся управлять пьяным отцом или инфантильной матерью, также будет часто встречать их сопротивление.

Таким образом, наша история научила нас тому, что власть, данная нам сверху, скорее всего будет действовать в своих интересах, а не в наших, и наша задача – сопротивляться данной власти. У многих даже нет представления о том, что заданные границы – это способ заботы. А власть должна осуществляться для защиты, опоры и поддержания порядка.

На обучающем семинаре я опросила в общей сложности десятки людей, выясняя, какие ассоциации вызывает у них слово «власть». Подавляющее большинство говорили о власти как о чем-то, что угнетает нас, о том, что нельзя проявлять в отношении других людей. Основной смысл был в том, что власть – это «извне» и власть – это «плохо». Представлений о том, что внешняя власть будет употреблена во благо, не было ни у кого, как и представлений о том, для чего нам нужна наша собственная власть. Никаких идей о том, что власть нужна для созидания чего бы то ни было, управления, защиты и заботы.

Когда я какого-то ребенка спросила: «А кто у вас дома главный?», то услышала ответ: «Мама». «А почему ты думаешь, что она главная?» – спросила я и получила ответ: «Потому что она больше всех ругается».

Если в семье власть используется для того, чтобы понукать, подавлять и использовать детей в своих целях, то это нездоровая родительская власть, и применяется она неправильно и не по назначению. На неадекватно используемую родительскую власть мы часто получаем в ответ обоснованное детское сопротивление. В этом, к сожалению, прослеживается мазохистская часть типично русской программы: создавать себе препятствия, а потом мужественно их преодолевать.

Родительская власть нужна для того, чтобы задавать опоры и основы, для того, чтобы задать ребенку здоровые границы и рамки, в которых он может расти и развиваться. Границ не должно быть много, но они должны существовать, чтобы сделать жизнь детей безопаснее, стабильнее, проще.

К сожалению, большинство родителей не задаются вопросами, почему они своим детям запрещают то или иное, для чего они пользуются своей родительской властью. Для некоторых из них это всего лишь повод к сбросу собственных негативных эмоций: раздражения, злости, зависти, тревоги, страха.

Многие родители используют власть в том числе для того, чтобы раз за разом нарушать личные границы ребенка. Взрослый, обыскивающий детские карманы, ящики стола, портфели с целью обнаружить, осудить, застыдить, запретить – совсем не редкость в нашей стране. Прочтенные родителями детские личные дневники, записки, письма еще долго потом отзываются болью и недоверием в детских сердцах. И у многих из этих взрослых даже не возникает вопроса или сомнения в том, вправе ли они были так сильно нарушать интимность своего ребенка. Более того, многие считают своим долгом еще и язвительно или возмущенно прокомментировать прочитанное. Все содеянное ими потом прикрывается идеей заботы и контроля над детской жизнью.

Такая родительская власть не применяется там, где следовало бы (инверсия проявляется и здесь): для защиты ребенка от пьяного отца, маловменяемой учительницы, посягательств других детей в семье, произвола в детской медицине, «наездов» и нападок уставшей от жизни соседки. Не для защиты, а для обвинения, устыжения, выражения своего недовольства, принуждения, использования. И тогда у ребенка, конечно, появляется убеждение, что родительская «забота» и участие – это то, чего точно стоит избегать. Свои чувства, желания, потребности нужно скрывать. Не на кого опереться, не с кем разделить детскую боль, тревогу, страх, радость.

Чем жестче такие инверсионные проявления власти, тем больше скрывает ребенок, тем больше он предпринимает ухищрений, чтобы не брать на себя ответственность за что-либо. Ради того, чтобы избежать устыжения, обесценивания и унижения, он начинает врать, замалчивать, выкручиваться. Это еще больше возмущает родителей. И вместо того чтобы задать себе вопрос: «Что мы не так делаем?», многие из них набрасываются на ребенка с еще более жесткими обвинениями и угрозами. Таким родителям в ответ на их возмущение и беспокойство я говорю прямым текстом: «Врет ребенок, загнанный в угол. Его в этом обвинять бессмысленно». Усиливая давление, мы только усиливаем сопротивление. Всегда важно понять, как и каким образом мы оказались с ним «по разные стороны баррикад».

В любом детском поведении, в поступке, решении, чувстве есть своя внутренняя правота, своя логика. Ребенок ничего не делает только для того, чтобы сделать жизнь родителей адом, у него нет специального намерения быть плохим или ужасным, тем более в глазах столь важных для него людей. Но он может выбирать иногда какую-то роль, чтобы попытаться выжить в границах и системе власти в собственной семье. И он может начать приспосабливаться к тому факту, что личностные границы в семье отсутствуют. Поэтому, если мы действительно хотим что-то изменить, нам важно прежде всего попытаться его понять.

Ребенок – родитель своему родителю

Это одна из самых распространенных психологических инверсий в нашей стране. Настолько распространенная, что стала почти что нормой. Очень многие дети с раннего возраста осуществляют взрослую психологическую опеку над своими родителями, которые переходят из незрелой инфантильности в старческую, «благополучно» минуя взрослость.

Это особенно характерно для семей с алкогольной зависимостью. В таких семьях ребенок не только занимается своими детскими задачами без какой-либо родительской помощи, опоры и защиты: ходит в школу, делает уроки, но и пытается спасать родителей от их алкогольной зависимости. Иногда такие дети несут немалую финансовую, эмоциональную или бытовую нагрузку, заботятся о младших детях или пытаются защищать мать от физического или эмоционального насилия отца. При этом родителей не сильно заботит и беспокоит, в какой обстановке растет ребенок, всего ли ему хватает, насколько он напуган и измучен таким их поведением, и вообще может ли он позволить себе быть ребенком в такой семье. Такая мать предпочитает избегать взрослого решения о разводе или борьбе с насилием в семье, позволяя своим детям расти в обстановке страха, конфликтов, драк, постоянной угрозы и взрослой самозащиты.

Да и в непьющих семьях ребенок часто является заложником инфантильной родительской позиции. Нередко взрослые даже не пытаются самостоятельно решить свою проблему. Задействовать своих детей они считают естественным и весьма удобным. Многим до сих пор достаточно трудно осознать, что ребенок – отдельно взятый человек, защищенный конституционными правами, а не собственность родителя, которой он может распоряжаться по своему усмотрению.

Впечатано и вбито в наши головы: раз они дали нам жизнь, раз заботились о нас, то мы должны возвратить долг сторицей. Очень трудно менять сознание, бытовое представление о том, что ребенок не является банковским вкладом, по которому в старости причитаются дивиденды.

Родительский долг – дать жизнь ребенку и заботиться о нем, пока он мал и растет. У нас, как у родителей, есть свобода выбора – не давать жизнь, если мы к этому не готовы. Но если уж дали, то важно иметь силы и вырастить, и позаботиться. Не для того, чтобы спустя годы нам вернули заботу назад, а просто по факту и долгу родительства. Если мы сделали это качественно – питали и наполняли наших детей любовью и заботой, то наши дети начнут отдавать свою любовь и заботу своим детям. Но если от своих детей мы требуем возврата вложенного нами, то вместо того, чтобы быть устремленными в будущее, они поворачиваются в прошлое – не за мудростью, советом, благодарностью и поддержкой, а затем, чтобы начать возвращать инфантильному родителю ту энергию, силу и любовь, которая им была дана для другого: чтобы разворачивать и укреплять свою жизнь, строить будущее своей семьи.

Выше я уже писала об эмоционально незрелых родителях, использующих детей в своих целях. К сожалению, в нашей стране таких много. Причем в социальном, финансовом или бытовом плане они могут быть вполне успешными, могут помогать своим детям, но при этом, используя их эмоционально, они создают своим детям большие психологические проблемы.

Ребенку из такой семьи трудно начать заниматься своей жизнью. У них часто не получается строить свои семьи. Или не удается долго удерживать долгосрочные семейные отношения, особенно если родители начинают вмешиваться в жизнь молодой семьи, подсознательно желая вернуть себе свою «девочку» или «сыночка».

Иногда такие рано повзрослевшие дети откладывают появление собственных детей, устав быть родителями еще до того, как могли бы ими стать. В каких-то случаях им не хватает сил на собственное родительство, и на собственного ребенка выливается много неосознанного раздражения, недовольства. Им часто трудно признаться даже самим себе, что они просто страшно устали от эмоционального обслуживания собственных родителей. Потому что даже не представляют себе, как они справятся с собственной виной или их обвинениями, если откажут своим родителям хоть в чем-то.

Мы можем помогать своим родителям. Мы часто даже хотим этого. И почти всегда помогаем. Но это не является нашим долгом. Важно, чтобы это было нашим желанием, тогда мы можем заботиться без ущерба для нашей настоящей и будущей жизни. Потому что дающая функция все же архетипически принадлежит родителю. Это его задача – давать, детская функция и задача – получать, расти, взрослеть и становиться в итоге «дающими» родителями для своих детей, а не для своих родителей.

Старость – это время получения «по счету». То, как мы жили, во что успели вложиться, то, что успели создать: отношения, семью, карьеру, финансовую стабильность. Наши дети не должны отвечать за наше старческое одиночество, за то, что, разведясь, мы когда-то не решились создавать новые отношения и в пожилом возрасте, страдая от недостатка внимания, мучаем своих детей, вынуждая их заполнять нашу скучную жизнь. Не должны отвечать за то, что мы в свое время не занимались своим здоровьем и не вкладывались в свое долголетие. Только мы, взрослые, должны нести ответственность за свою старость, поскольку это такой же временной период, как и вся наша предыдущая жизнь. И именно поэтому о ней стоит заботиться заранее, предвидеть, планировать, финансово подкреплять, а не перепоручать ее нашим детям.

«Я отдала тебе всю мою жизнь, а теперь ты заботься обо мне в старости» – жертвенно-тираническая, но, к сожалению, традиционная позиция многих родителей в России.

«Я тебя не просил», – часто слышат они в ответ. И это правда, ребенку не нужна была вся жизнь родителя. Ему всего лишь нужна была взрослая родительская позиция и живой близкий человек рядом. Он не требовал посвящения. И потому он не должен платить жизнью за жизнь, то есть посвящать теперь свою зрелость престарелому родителю.

Ей за сорок. Удивительно, но у нее есть семья: муж и уже взрослая дочь, студентка. И даже вполне любимая работа. Почему говорю «удивительно», потому что при том раскладе, в котором она росла, всего этого могло и не быть…

Ее мать рано, в пять лет лишившаяся родителей и воспитываемая сестрами, несла на себе груз того лишения и, видимо, не желая взрослеть, так и задержалась в том психологическом возрасте. Но физиологически и социально расти ей приходилось. Учеба, работа, замужество… В глубине души все это давалось ей с величайшим трудом. И потому заботы в связи с родившейся дочкой окончательно подкосили ее. Роды, период грудного кормления забирали все ее силы, она болела, будучи совсем неготовой к той ответственности и еще одной взрослой роли, что появилась у нее. Ее мучила необходимость заботиться о ком-то другом, в то время как ее детский сосуд был совсем не наполнен заботой. Так и произошло, что еще совсем маленькая дочка должна была быстрее взрослеть, расти и начинать восполнять матери все на нее затраченное и той недополученное.

Для этого у дочки должно быть всего по минимуму, а отдавать она должна была даже не по максимуму, а просто все, что есть. У нее было: одно платье, одна пара туфель, одна пара зимних сапог, демисезонных ей не полагалось, одна (!) книжка, одна кукла. Предельно аскетично, если не сказать бедно, а в сравнении с другими детьми (времена-то уже были весьма благополучные, давно не военные), то и совсем обделенно, депривированно.

Любое (весьма редкое, кстати) желание означало «ты эгоистка», любое сопротивление – «ты упрямая», любые проблемы в школе с девочками – «конечно, кто с тобой такой захочет дружить», любая болезнь – «учти, я с тобой по врачам таскаться не буду». Доброе слово, забота, чья-то взрослая рука, гладящая ее по голове, конфета, улыбка – всегда и только от случайных людей, дальних родственников, соседей.

Когда ей исполнилось 10 лет, умер папа, и жизнь стала еще горше. В семнадцать она уже устраивается на работу и все деньги отдает маме. Любые попытки иметь хоть что-то свое: красивый, первый в ее жизни плащ, на который она же сама и заработала, – вызывают целый шквал обвинений, скандал, доходящий до рукоприкладства.

Я удивляюсь, что в какой-то момент появившийся жених не был истреблен на корню. Но, видимо, поняв, что будущий муж вполне ей подконтролен и к тому же от него может быть толк, мать соглашается на свадьбу и не ставит палки в колеса.

Несмотря на сложившуюся семью, вся ее жизнь по-прежнему подчинена матери. Собственно, время на жизнь и семью всегда должно выделяться по остаточному от забот о матери принципу. Той уже около восьмидесяти, и мир ее дочери по-прежнему должен вращаться возле и вокруг этого несчастного, истерично-манипулятивного «солнца».

Дочери за сорок, но, умея многое: непрерывно и тяжело работать на службе и по дому, угождать всем вокруг и, конечно, прежде всего собственной маме, подстраиваться, бежать по первому зову, вкладываться временем и силами, заботиться, беспокоиться, спасать, она в то же время совершенно не умеет элементарного – понимать, чего она хочет, ощущать то, что она чувствует, защищать себя, если нападают. Ей до сих пор трудно решиться иметь хоть что-то свое. Свой персональный компьютер был приобретен ею совсем недавно, несмотря на то что он ей очень нужен для работы, отчасти это был долго вынашиваемый акт свободы и заботы о себе. Для того чтобы посмотреть какое-нибудь кино – редкая индивидуальная радость, ведь она киноманка, – она «мужественно» купила себе цифровой плейер.

Ей немыслимо трудно выносить чье-то недовольство, она говорит с запинками, заикаясь, она сидит с напряженной спиной почти на краешке стула. У нее по-прежнему мало прав и свобод, совсем нет решимости и уверенности. И не знаю, получится ли хоть когда-нибудь ощутить себя хозяйкой собственной жизни. Во всяком случае, ей по-прежнему проще посвятить свой выходной бесконечным проблемам и болячкам матери, чем просто сказать ей «нет» или «не я», «не сегодня», «не прямо сейчас».

Но я верю в нее. Свобода и право жить своей жизнью отвоевываются ею по крупицам у того своего прошлого и настоящего, что создалось, связалось в этой крепкой родной паре «мать и дочь».

Родительская ответственность состоит и в том, чтобы всегда осознавать, что мы являемся примером и моделью для своих детей, даже в наши пожилые годы. Ведь в старости мы, как родители, нужны для того, чтобы давать то немногое, в чем еще нуждаются наши дети. А им нужно часто всего лишь видеть, как мы мудро, осознанно и интересно живем. Радоваться тому, что мы еще сильны, здоровы и счастливы. Ведь это значит, что тогда и они, наши дети, могут не бояться старости, считая ее всего лишь частью своей наполненной и плодотворной жизни.

Далее – о двух самых тяжелых, разрушительных и вредных в силу своей инцестуозности инверсий.

Сын – муж своей матери

Такая инверсия ролей, тоже, к сожалению, не редкость. В нашей матриархальной культуре, в которой женщины активно оттесняют мужчин от воспитания, вероятность того, что муж (отец ребенка) будет каким-то образом вытеснен из семьи, весьма велика. Особенно если женщина так и не отделилась от своей матери, а та, вместо того чтобы реализовывать свою жизнь и помогать дочери только в том, что полагается бабушке и матери по статусу, начинает внедряться в ее супружеские отношения.

Феномен российских бабушек, конечно, заслуживает отдельной главы. Но здесь мне важно сказать, что если каким-то образом мужчина оказывается выдавленным из семьи, то женщина остается одна, без своего партнера достаточно рано. А если к тому же они и расстались травматично, да еще с недобрым посылом-советом от ее матери («я же говорила тебе, что все мужчины таковы»), то вероятность того, что в доме появится новый мужчина, весьма мала. И тогда матери ничего не остается, как выращивать маленького мужчину для себя из собственного сына. Чем и начинают упоенно заниматься мама вместе с бабушкой ребенка.

При этом они наивно совершенно убеждены в том, что знают, как вырастить из мальчика мужчину. Вот только часто не осознают, что растят его не для жизни, а для себя и под себя. И если уж они обе не смогли найти общий язык с мужчиной, то есть с существом другого пола, не смогли притереться к различиям, не переделывать его, а узнавать и принимать его мужскую природу, то не смогут ее увидеть и вырастить в мальчике, который им поручен. И тогда, не умея видеть и принимать различия, они скорее будут создавать для матери партнера, забывая при этом, что он всего лишь ее ребенок, да к тому же будут делать из него скорее женщину, чем мужчину.

В таких семьях существует риск, что мальчик будет расти в постоянном конфликте, даже в нескольких. С одной стороны, такого ребенка часто балуют, то есть дают ему послание «ты маленький, ты без нас ничего не можешь, ты в нас очень нуждаешься». С другой – при всяком удобном случае говорят ему: «Ты же мужчина», а то и «Ты же у нас в семье единственный мужчина». Хотя это совершенно не так, он всего лишь будущий мужчина, потенциальный. И вообще полноценным мужчиной он сможет быть только в своей собственной семье, если она у него будет, когда он вырастет. Ему еще предстоит стать им, и это значительно легче сделать при наличии каждодневного примера, модели рядом. И значительно труднее – в ее отсутствие.

От «единственного мужчины» требуют многого одновременно конфликтного, амбивалентного, полярного. Потому что ждут, с одной стороны, что он будет вести себя пассивно-послушно, покладисто, вежливо, аккуратно, неагрессивно, понимающе, нежно-заботливо, эмпатично, воспитанно. С другой стороны, будут ждать инициативы, активности, лидерства, умения защищать себя и других, не проявляя агрессии, мудрой позиции и взрослых ответственных поступков.

Ребенок будет перегружен ожиданиями и возложенной на себя практически невозможной к исполнению миссией – сделать счастливыми двух женщин – мать и бабушку, став при этом для них тем, кем невозможно стать. Безусловно, при таком отношении у него не будет сил и права жить своей жизнью, выстраивать свое будущее. Он будет «работать» на их задачу еще и потому, что, кроме них, так любящих его, у него больше никого нет. Он будет крайне эмоционально и психологически зависим. Что по каким-то причинам осознанно или неосознанно будет нравиться живущим с ним женщинам. Вот только они часто не отдают себе отчета в том, что психологическая зависимость – прямая дорога к возможной алкогольной или иной зависимости, ибо природа у них одна и та же.

К тому же женщина, в свои молодые годы живущая без мужчины, без нормальной сексуальной жизни, будет вынуждена либо жестко подавлять свою сексуальность, что не преминет сказаться на ее психосоматических болезнях по «женской части». Либо будет подсознательно использовать сына для размещения своих эротических чувств и фантазий.

Его психика, переполненная этими инцестуозными чувствами, будет расщепляться и калечиться от невозможности переработать такое количество серьезных внутренних конфликтов. Говоря символическим языком психоаналитиков, такая мать будет подсознательно либо соблазнять своего сына, видя в нем желанного мужчину, либо кастрировать, видя опасность в его мужской природе. И то, и другое отнимает у него не только его детскую природу, но и калечит его, делает не тем, кто он есть.

В такой семье женщине часто трудно принять тот факт, что из мальчика мужчину можно вырастить только вместе с любимым мужчиной, но никак не вместо него. Формирование, лепка из собственного сына нужной мужской модели кажется более простой и доступной для женщины задачей, чем взросление и попытки научиться понимать и принимать мужскую организацию, психологию, физиологию живущего с ней рядом реального любимого мужчины.

Но к сожалению, запутавшиеся во внутренних конфликтах мальчики в какой-то своей части так никогда и не взрослеют, и не мужают. Они, скорее, становятся тревожно-мнительными, беспокойно-контролирующими, положительными и воспитанными… пожилыми женщинами в штанах. Больше напоминая тем самым своих бабушек, чем настоящих мужчин. Собственно, какая модель была перед их глазами, ту они и реализовали. При этом, как ни грустно, по прошествии лет они могут получать от своих женщин (матери, бабушки и жены, если таковая все же появится) множество обвинений в немужском поведении. Незаслуженно. Несправедливо. Необоснованно. Это не его вина. Это ответственность тех, кто не смог жить в паре с мужчиной, способным помочь мальчику по-настоящему возмужать.

В таких мальчиках, сколько бы лет им ни исполнилось, будет жить много страха, пассивной агрессии, скрытого недовольства от нереализованности и подавленности своей природы. Но они будут «выдрессированы» на то, чтобы понимать женщин, беспрекословно слушаться их, заботиться и не возражать. При этом мужские задачи: проявляться, заявлять о себе, завоевывать мир, защищать ценное, по необходимости проявляя свою силу и агрессию, творить, создавать, брать власть и ответственность, – будут не выполнены, задавлены, истреблены.

Таким образом, для женщин в этой семье подобная инверсия – это способ спрятаться от собственного взросления и роста, от открытия и узнавания мужского мира. Для детей в таких семьях – это трагедия непроявленной собственной сути, неявленной природы, непрожитой жизни.

Двое разных мужчин, живущих в разных городах, не ведающих друг о друге, с удивительно похожими в чем-то историями, прозвучавшими с разницей в полгода в моем кабинете. Очень любящая мама, достаточно быстро исчезнувший из семьи папа, вполне активно присутствующая бабушка.

Оба мальчика растут очень умными, нежными, восприимчивыми, подающими надежды, являясь для любящих своих матерей центром мира, источником амбициозных материнских ожиданий и надежд. Хотя мир этих мам не ограничивался только их сыновьями – и та и другая были очень активными. Одна в своем огромном бизнесе, другая – в своей социально-общественной жизни.

Но, так много отдавая себя всем вокруг, растя детей без мужской поддержки, эти мамы обе внезапно исчерпывают ресурс своего здоровья и в еще достаточно молодом возрасте зарабатывают себе онкологию, от которой неожиданно быстро погибают, оставляя каждая своего сына лет двадцати с небольшим. Каждый из них остается один на один с этой жизнью, с этим миром. Без нее. Один на один с зияющей пустотой. С изнуряющим чувством вины, которое невозможно унять. С невероятным одиночеством, растерянностью и непониманием, как жить. Ведь ось, вокруг которой вращалась вся их жизнь, внезапно исчезла… Каждый из них переживал эту потерю по-своему, проходя свои круги ада. Депрессию, отчаяние, таблетки, разного рода компенсации и утешения, самодеструктивное поведение, алкоголь, все, что угодно, лишь бы хоть как-то понять, как жить, хоть как-то ощутить себя, почувствовать хоть что-то. Как будто, уйдя, каждая из них забрала с собой их душу, чувства, смысл, оставив жить только тело, по сути не умеющее без нее хотеть и ощущать.

Дочь – женщина своего отца

Мужчины реже долго остаются без партнерши, но тем не менее, к сожалению, нередко умудряются инверсивно растить своих дочерей даже при наличии жены. Чаще всего это также происходит в семьях с алкогольной зависимостью, где дочь вынуждена брать на себя много взрослых функций при пьющей матери.

Но от инверсий страдают девочки и в тех семьях, где мать по каким-то причинам не очень зрелая или травмированная женщина. Ее незрелая или надломленная сексуальность приводит к тому, что она не может быть размещена в отношениях со своим мужчиной. И сексуально неудовлетворенный мужчина размещает тогда свою сексуальную энергию не на тех объектах, на которых следует. Связи на стороне в таком случае если и случаются, то меньше калечат ребенка. Но если мужчина на них не решается, то сексуальная энергия размещается в поле семьи на подрастающих дочках.

В трезвом уме и твердой памяти любой мужчина спокойно отличит отцовское объятие от эротического. Но в измененном состоянии сознания: на грани яви и сна, сильной усталости, сексуальной депривации, эмоциональных или личностных проблем, алкогольном опьянении – перейти эту грань очень просто. Учитывая тот факт, что лет с пяти (а то и раньше) девочка может начать бессознательно соблазнять отца, ввиду развивающейся у нее детской сексуальности или просто своим аппетитным и нежным видом, то поддаться на этот соблазн легко, если не осознавать всю тонкость этой грани и всю важность ответственности за решение не переходить ее.

Важно понимать, что ребенок ВСЕГДА (!) осознает и чувствует разницу в сексуализированном или просто адекватном отцовском поцелуе, вне зависимости от возраста и умственного развития. Для ребенка чрезвычайно важно, чтобы его детская сексуальность (как у мальчиков, так и у девочек) не нашла своего реального воплощения в контакте с родителем. Сексуальность ребенка, с младенчества проходя ряд этапов в своем развитии, будет размещаться в поле семьи, но она не должна быть использована, и важно обойтись с ней максимально корректно.

Послание (это не обязательно слова, символическое ощущение, чувство) отца своей растущей дочери в ответ на ее соблазнение должно быть таким: «Я замечаю тебя. Ты прекрасна. Я вижу в тебе будущую женщину. Но ты никогда не станешь моей женщиной. Я никогда не стану твоим мужчиной. Потому что у меня уже есть женщина – твоя мать (или моя партнерша). Когда ты вырастешь, у тебя будет твой мужчина, который будет тебя любить, в том числе и сексуально. Я буду тебя всегда любить только как твой отец».

Если отец все же допускает в своем контакте с дочерью (или мать со своим сыном) сексуальный подтекст – это не только прямые случаи сексуального насилия, домогательства, но и эротические объятия, поцелуи, игривый контекст в разговоре, эротические фантазии, нескромные взгляды в отношении собственных детей, – все это является и называется инцестом. Серьезным нарушением всех норм и правил, в большинстве стран (в нашей в том числе) преследуемых по закону.

Инцест чрезвычайно тяжело переживается ребенком, с колоссально разрушительными последствиями для его психики, вплоть до психотического расщепления, то есть сумасшествия.

Поскольку инцест в нашей культуре табуирован, то есть является символически запрещенным, то в любом ребенке достаточно глубоко заложен этот запрет. И когда происходит инцест, у детей сразу возникает ощущение неправильности, чудовищности происходящего. Но ему трудно представить, что такой важный человек, как родитель, может делать с ним что-то настолько неправильное. Тогда ребенку предстоит сложная задача – решить, что же тогда неправильно: его чувства отвращения и страха или действия такого родителя?

Решается эта задача глубоко в подсознании только двумя способами. Либо ребенок оставляет себе веру в свои чувства, но он должен вытеснить из своей психики инцестуозного родителя как фигуру, его защищающую, важную, на которую можно положиться, которой можно доверять. Либо оставляет себе эту фигуру, но перестает совершенно доверять себе. Есть и третий способ, совсем печальный, когда вытеснить так и не удается, конфликт превращается в душевную болезнь, серьезное психическое заболевание.

В теле ребенка от домогательства родителя могут рождаться весьма конфликтные чувства – приятное возбуждение, радость от проявленного к нему внимания, страх от запугивания «никому не говорить об этом», отвращение от понимания, что происходит что-то сильно противоестественное, сильнейший стыд, невозможность защититься, потеря доверия, жертвенная позиция, возможная вина или страх перед другим родителем. Чувств так много и они такие сильные, что совершенно невозможно переживать их одновременно. И тогда, чтобы справиться с сильнейшим внутренним конфликтом, ребенок вынужден расщепить их и вытеснить из своего сознания.

Дальнейшее развитие событий часто таково: девочка, например, вырастая, либо отщепляет от себя отвращение, но оставляет себе возбуждение и тогда становится сексуально-расторможенной женщиной с соответствующим образом жизни, с постоянным желанием соблазнять окружающих ее мужчин, желая на самом деле не столько секса, сколько заполучить тепло и внимание «отца». Либо она отщепляет возбуждение, становясь фригидной, закомплексованной, травмированной, недоверчивой, неспособной выстроить удовлетворяющие ее сексуальные отношения. Часто это серьезная преграда для хорошего, крепкого брака или серьезные проблемы с женским здоровьем.

Опасность инцеста еще и в том, что, по закону ретравмы, девочка, получив опыт сексуального домогательства или насилия в своей семье, даже выйдя из семьи, будет продолжать получать его в дальнейшей жизни. Особенно если с этой травмой ей не помогли справиться.

Если ей некому было рассказать об этом (что часто бывает, потому что дети опасаются рассказать об этом кому-либо, во-первых, стыдно и страшно получить обвинения и устыжение, а не помощь, во-вторых, они часто берегут от этой информации второго, инфантильного родителя), то девочка остается один на один со своими переживаниями, замыкается в себе, пытается справиться с конфликтом путем расщепления и вытеснения. Психика стремится устранить расщепление и воспроизводит травму, чтобы на этот раз все прошло по-другому и помощь была оказана, непрожитые чувства прожиты. Но если и в этот раз девушка остается с этим наедине, то происходит только усугубление травмы. Ребенок с опытом инцеста, вырастая, волей-неволей попадает в череду подобных использований и травм, углубляя их, закапываясь в своем конфликте все глубже и глубже…

Ей было всего лет пять-шесть, когда это с ней случилось в первый раз. Они с младшей сестрой все лето проводили у бабушки в деревне. Регулярно «поддававший» дядя, вместе с которым две маленькие девочки ночевали в комнате, не одну ночь подряд приставал к ним, удовлетворяя невесть почему неудовлетворенные сексуальные потребности. Жалобы бабушке и их отчаянное нежелание спать с ним в одной комнате особого результата не давали. Та отказывалась верить, считала, что девчонки все выдумывают, малы еще. К тому же это был ее сын. Ведь не подумаешь о сыне такое, что тогда думать о себе, как о матери? Проще было не верить внучкам.

Ей всегда было трудно описывать словами те чувства. Страх, омерзение, беспомощность. Слов недостаточно… Она, и без того тревожная, с тех пор живет в постоянном страхе, в отчаянной попытке быть очень правильной, трудолюбивой, старательной. Может, это поможет.

Когда ей исполнилось 12 лет, в ее семье случилась трагедия – умер горячо любимый отец. И ее роль в семье стала окончательно инверсивной. Она, по сути, становится самой старшей в семье, помогает матери справиться с горем, отвечает за младшую сестру. К ее и без того недетской ответственности родственники добавляют свою психологически незрелую долю: «Тебе надо заботиться о матери, а то и она не выживет, не переживет потери отца». И потому на похоронах она не плачет, как тут заплачешь, если и маму потерять можно. И что тогда, детдом? По отцу она смогла начать плакать значительно позже, ближе к своим сорока годам, на терапии, когда осознала, какой разрушительной была эта потеря, какой громадной, тяжелой, невыносимой. Как изменился ее мир после его смерти. С каким кошмаром ей предстояло встретиться оттого, что больше никто не мог защищать ее и любить.

Мать не может жить без мужа, в ее жизни появляются другие мужчины. Очевидно, что она весьма неразборчива. Один из них, судя по всему, криминальный элемент с явной психопатией, вскоре начинает регулярно нападать на мать. Та его выгоняет, начинает от него прятаться, старается не открывать дверь. Но дети, две девочки все время рядом.

В один из дней, придя из школы с субботника, она (ей тогда по-прежнему всего 12 лет от роду) слышит дверной звонок, мамин мужчина колотит дверь и требует впустить. Она мужественно отвечает ему, что мамы нет, и дверь не открывает. В какой-то момент их перепалки он начинает давить на жалость и просит у нее хотя бы бутерброд, потому что он страшно голоден. «Я только поем и уйду», – жалобно просит он ее. И она (мама всегда говорила ей, что надо быть доброй и помогать людям) открывает и впускает его в квартиру, все-таки он время от времени живет здесь.

Поев, он не собирается уходить. Испугавшись, она пытается его выпроводить, увещевать. Уже начинает бояться, что мама будет ее ругать за то, что впустила. Уговаривает. Все напрасно. В какой-то момент он начинает страшно заводиться и нападает на нее, срывая одежду, пытаясь насиловать и выкрикивая злобные нецензурные слова в адрес ее самой и ее матери. Она отбивается, дерется, как может. «Я все маме скажу!» – кричит она в отчаянии. «Убью тебя, если скажешь!» – и он тащит ее в ванную, открывает воду, пытается ее топить, держа голову под водой…

Ее спасает дверной звонок, за ней пришли подружки. Это как-то его то ли останавливает, то ли пугает. Он отпускает ее и сбегает. Она остается одна. Живая. Но в невыразимом ужасе и страхе, что же скажет мама. Почему-то она уверена, что мама будет не на ее стороне, что будет кричать: «Зачем ты его впустила?» А как ответить на этот вопрос? Ведь трудно предположить, что такое может случиться с тобой, но как будто она должна была знать, предусмотреть, предвидеть… Она же за все должна отвечать, и если она не справилась, то виновата будет только она.

В ужасе, стыде и страхе, снимает она с себя остатки разорванной в клочья пионерской формы и прячет подальше. Она надеется забыть эту историю. Она никому о ней не расскажет, только много-много лет спустя, уже разгребая на психотерапии последствия той ужасной катастрофы.

Когда в свои уже сорок лет она все же рассказывает этот давнишний случай своей матери, та отвечает ожидаемым вопросом: «Зачем же ты его впустила?»… Хотя она, ее дочка, втайне все же так надеялась, что та спросит: «Как же ты это пережила, бедная моя?» или хотя бы: «Почему ты не могла рассказать это мне тогда? Я бы могла хоть как-то тебя защитить». Ведь даже после того случая этот насильник и криминальный элемент появлялся в их квартире и продолжал жить с ее матерью. Но даже сейчас ее мать не ужасается, лишь расстроенно пожимает плечами: «Надо же, я не знала…»

Таким образом, смешение, инверсия детских и женско-мужских ролей максимально разрушительно отражается на детской психике. Кроме мучительного расщепления, ребенок начинает стыдиться и ощущать себя виноватым за то, чего не совершал. Он берет на себя всю ответственность за произошедшее, хотя она полностью лежит на плечах взрослых. У него искажается образ себя и образ собственного тела. Чтобы пережить эту чудовищную боль и невыносимость конфликта, он замораживает и хоронит внутри себя эту историю. Но обезболивая себя, замораживая те самые непереносимые и конфликтные чувства, он замораживает и все остальные. И тогда ему трудно ощущать хоть что-то, кроме привычных напряжения, тревоги, страха, сверхконтроля, выработавшихся у него, дабы предотвратить повторение катастрофы.

Важно сказать, что инцестом будет являться любое домогательство со стороны не только родителей, но любых близких и дальних родственников ребенка. И дело здесь не в возможном кровосмешении. А в символическом доверии ребенка к заботящимся о нем взрослым. Которые должны его защищать, учить, быть опорой и поддержкой. К этим фигурам также относятся няни, учителя, воспитатели, тренеры, преподаватели, а также немного позже – начальники, психотерапевты, то есть все люди, от которых мы каким-то образом зависим, люди, с которыми мы находимся в других, подчиненных ролях. Люди, по отношению к которым работает наша детская проекция.

Дети, получившие инцестуозный и не проработанный, не закрытый опыт в семье, со значительно большей вероятностью будут попадать в другие инцестуозные истории, они часто становятся безоружны против чужого использования и не способны себя защитить.

Лучшая профилактика против возможного инцеста и подобных инверсий – хорошо выстроенная эмоциональная и сексуальная связь между родителями, способная выдерживать неизбежные семейные и возрастные кризисы. Их простроенные, налаженные и все время налаживаемые отношения, осознанная, ответственная позиция, их внимание к своим сексуальным импульсам и четкое разграничение того, на кого они должны быть направлены, помогают ребенку адекватно обойтись со своей сексуальностью, познакомившись с ней, присвоив себе и размещая ее по мере взросления на своих партнерах. Такие дети сохраняют опыт хорошего контакта со своим телом, умеют доверять друг другу, могут строить близкие отношения. Они не страдают от расщепления, блокировки собственных чувств, депрессий и психосоматических заболеваний.

Своевременная помощь ребенку при получении инцестуозной травмы может в значительной мере ослабить внутренний конфликт, убрать или уменьшить последствия нанесенной ему травмы. Так что если есть даже подозрения о возможном подобном происшествии в вашей семье, стоит обратиться к специалисту-психологу, вне зависимости от того, сколько времени прошло с тех событий.

Старший ребенок – родитель младшим детям

Я уже много писала о том, как вредно передавать старшим детям родительскую ответственность за младших. К сожалению, по-прежнему эта проблема остается во многих семьях, возможно, потому, что традиционно в новом советском времени это была одна из наиболее популярных инверсий.

Я думаю, что корнями она уходит в многодетные крестьянские семьи, где подрастающие дети действительно присматривали за младшими, очень рано начиная выполнять и тяжелую бытовую работу, и помогать отцу в поле, а матери – в заботе о большом хозяйстве. Но важно понимать, что, во-первых, старших детей часто было больше, чем один, во-вторых, время было действительно тяжелое и подрастающих крестьян готовили к их дальнейшей такой же тяжелой крестьянской судьбе, а в-третьих, мать не уходила на работу, а всегда была в доме и оставалась матерью, фигурой взрослой и окончательно отвечающей и за дом и за всех детей.

В поздне-советские времена эта практика превратилась в единоличную ответственность старшего, самостоятельно приходящего из школы с ключом на шее, готовящего уроки, ходящего в магазин, готовящего ужин. Иногда старший ребенок с дошкольных лет вынужден был отвечать за младшего, часто совсем грудного. От такого перепоручительства и у старших, и у младших появлялся ряд психологических проблем, с которыми им приходилось разбираться всю оставшуюся жизнь.

Старшие дети, наделенные не соответствующей их возрасту ответственностью, временами все же выпадали из родительской роли (что неудивительно, они же дети) и оказывались совершенно незаслуженно виноватыми. Мало того, что они сами осознавали, что что-то упустили и подвергли младшего опасности или дискомфорту, так еще и родители «выписывали» им непременное наказание или озвучивали свое недовольство. Парадоксальным образом, сами не выполняя своих родительских функций, они обвиняли старшего в том, в чем сами, мягко говоря, не преуспели.

От такой несправедливости у старших детей копилось много вполне праведной злости. Но направлять эту злость на родителей было страшновато. Все-таки старшие дети – всего лишь дети и сами нуждаются в родительской любви и заботе, и потому свою злость они перенаправляли на младших детей, надеясь хоть так избавиться от чувства саднящей несправедливости.

Но не тут-то было. Агрессивное поведение в сторону младших тут же замечается (а если не заметят сами родители, то уж рев младшего возвестит об этом в ту же секунду), и старший ребенок получает нагоняй, наказание или сильное раздражение родителя, перед которым старший так хотел выглядеть хорошим, потому что нуждался в родительской любви. И тогда, виноватый и расстроенный, подавив свою злость на очередную несправедливость, старший снова начинает стараться. Круг замкнулся. Он всегда ответственен. Он всегда виноват. И в глазах любимых, так нужных ему людей, чье мнение о нем необыкновенно важно, он – агрессивный и «нехороший», который обижает маленьких. Хотя он по-прежнему всего лишь хочет быть их любимым дитем.

Старший ребенок в результате часто растет конкурентным, всеми силами пытаясь доказать, что хороший – именно он и любить надо именно его, он же так старается, так много всего делает, так хорошо справляется. Но родитель не замечает. Когда он поступает хорошо – это естественно (мы поручили тебе – ты и должен справиться, как же иначе!), но зато промахи и ошибки будут замечены и осуждены со всей серьезностью. И не хочет признавать родитель того факта, что старший не просто «справляется», он вообще-то выполняет сверхзадачу, очень трудную, не положенную ему ни по возрасту, ни по статусу «ребенок в этой семье».

Старший будет всеми силами стараться вернуть себе свое детское место в этой семье. Он может начать болеть, регрессировать (снова начинать сосать пальцы, писаться в постель, забираться в коляску или кроватку малыша, хотеть к маме на ручки), но часто получает возмущенный отказ или бывает застыжен: «Ты что, маленький?» или «Ты же уже взрослый!». Часто он просто вынужден выполнять все, что потребуют, чтобы не нарваться на очередную порцию родительской злости или недовольства. Весьма непросто иногда объяснить такому родителю, что старший – не есть взрослый. Потому что этому «взрослому» всего каких-нибудь три года от роду, или пять, или восемь. Что дела не меняет. И он по-прежнему ребенок в этой семье, а не неестественно рано повзрослевший родитель.

В результате такой жизни старший ребенок по жизни несет слишком много ответственности, часто беря под покровительство всех и вся, уставая, не успевая проживать свою жизнь, не очень умея брать за нее ответственность на себя, потому что его приучали всегда отвечать за другого. А вот это он прекрасно умеет делать.

Его «недопрожитый» возраст всегда будет «фонить», либо отзываясь в нем тоской, либо желанием «допрожить». В нем всегда будут храниться залежи вины, поскольку на нем всегда лежали залежи ответственности. Он будет привычно считать себя виноватым за то, что кому-то плохо, кто-то обделен, несчастен, нуждается. Ему будет непереносимо сталкиваться с чужим недовольством или с фактом того, что он может не справиться с тем, за что взялся.

С детства в нем может застрять этот ужасный страх – не соответствовать, что-то выпустить из-под контроля, не предусмотреть, пропустить. Даже во взрослом возрасте ему бывает сложно понять, что он и не должен был соответствовать возложенной на него роли родителя, что это было просто невозможно, потому что он был ребенком. И отвечают за факт его непосильной ноши, за сверхответственность, которой его нагрузили, – его родители.

На младшем ребенке тоже значительно отражается эта инверсия. Поскольку старший ребенок часто злится на то, что ему поручено сложное дело и он постоянно находится в поле несправедливого отношения, то младший живет в постоянном смешении одновременно заботы и агрессии. У младшего, становящегося жертвой злости или манипуляций старшего, может начать развиваться пассивно-жертвенная психология. Он привыкает к заботе и привыкает получать ее в смешанном с агрессией виде. И потому растет одновременно в пассивности и страхе нападения или использования.

К тому же воспитывающий его старший ребенок, сам лишенный детства, дает младшему множество посланий также про раннее взросление: «давай уже быстрее умей все, что я умею». И это понятно, взросление младшего – освобождение для старшего. И младший также начинает страдать и ощущать вину, если чего-то еще не умеет, по-своему страдает, если делает что-то хуже всех в семье (что естественно, он же самый младший).

В силу того, что младший не может в открытую пожаловаться на старшего (он от него очень зависит), он может обучаться широкому спектру пассивной агрессии: нытью, капризам, саботажу, манипуляциям, обидам. По законам ретравмы, младшие постоянно ищут покровительства и заботы, пассивно принимая ее вместе с агрессией, которая почти наверняка им может перепадать в тесно сплетенной с заботой форме.

Если старший ребенок вырастает в символическом посыле «ты можешь, ты должен, попробуй только не справиться», то младший – «ты не можешь, ты еще маленький, ты зависим от другого, у тебя не получится». В каждом из этих посылов тяжело расти. И в том, и в другом предстоит решать свои задачи. Старшим – учиться не брать на себя лишнего, позволять себе ошибаться и не мочь. Младшим – видеть свои силы, ресурсы, учиться опираться на себя, а не только искать покровителей и зависеть от их «спасательства» или невроза ответственности.

Маленькая зарисовка, по-своему традиционная для сиблинговых историй, по-своему специфичная, впечатлившая меня, отраженная в судьбе одной молодой женщины.

Я знаю ее уже взрослую. Сама уже мама, замечательный профессионал. Хороший организатор, много всего делает, за все отвечает. С виду – уверенная, сильная, красивая, нежная, с мальчишескими, впрочем, повадками, никогда и не подумаешь, что она чего-то боится.

«Меня почти постоянно трясет, – как-то рассказывает она. – Я уже так давно с этим работаю, но это никуда не уходит». Она обвиняет себя в том, что никак не может справиться с собственным страхом, привычно вытесняя тот факт, что это именно страх и есть. Но, слушая лишь небольшой кусочек из ее детской истории, я нисколько не удивляюсь, что ее трясет, скорее мне удивительно, что для нее были не так очевидны эти связи – ее прошлая история и настоящий симптом.

Когда она родилась, ее старший брат был так расстроен и недоволен этим фактом, что пытался выкинуть ее с балкона. У него просто не получилось, подоспели родители. Другая семейная история гласит, что мама, как-то вернувшись с работы, не нашла свою дочку. Ее долго искали, оказалось, что она спит в ковре. Брат, устав слышать ее младенческие вопли, просто закатал ее в ковер, там она, накричавшись, и заснула.

Неудивительно, что ее жертвенность стала проявляться слишком рано. Символически младенец все время «проверяет», способен ли он выжить в этой семье. Вот и она проводила свою семью через ряд ужасных проверок. Ей не раз в детстве выписывали смертельный диагноз, говоря ее матери «прощайтесь, она не выживет». Поскольку мама в таких крайних случаях активно включалась и становилась заботливой и очень любящей матерью, она все же осталась жить.

При этом все ее детство было отмечено играми с приятелями брата, которые лазали по крышам, трубам и другим интересным для мальчишек, но жутковатым для нее местам. «Ну ты что, перепрыгнуть не можешь?» – постоянно слышала она недовольный голос брата. Вот с тех пор она и устраивает себе с завидной регулярностью серьезные препятствия и мужественно их преодолевает.

Такой ранний и регулярный опыт серьезной агрессии и нападений не может не отразиться, не застрять в теле. Я не удивляюсь, что ей почти постоянно страшно, если только она решается хоть сколько-то ощущать себя. Я удивляюсь тому, как она привычным способом осуждает и шпыняет саму себя, ну в точности, видимо, как ее брат тогда. Это то, чему она так хорошо научилась: жить в ожидании нападения, осуждения, критики. И, став взрослой, она не жаждет встречаться со своим, тоже уже повзрослевшим братом. И ей трудно передать большую часть ответственности за это своим родителям, она привычно осуждает себя за этот страх перед каждым ответственным «прыжком» в сложное и неизвестное.

Старших детей, конечно, можно просить о помощи, тем более что она часто действительно нужна, особенно закрутившейся маме. Просьба в отличие от долженствования все меняет, помогая старшему выбирать: отзываться на просьбу или сказать «извини, мама, я не могу» или «я не могу прямо сейчас, но помогу тебе позже». Ведь именно это вы бы услышали, если бы обратились за помощью к постороннему человеку, и он, не обязанный выполнять вашу просьбу, мог бы вам спокойно отказать. Наш старший ребенок тоже человек со своими планами, задачами, хотениями или нежеланиями, и тот факт, что он самый близкий нам человек, не означает, что мы можем позволить себе использовать его в своих интересах, по своему усмотрению. Не означает, что вместо просьб он должен слышать приказы.

Просьба и ответное «спасибо, сынок» позволят старшему почувствовать себя хорошим, важным, не обязанным заслуживать любовь, свободным от долга и ответственности, несвойственной его возрасту, положению и роли. Он с большей готовностью и желанием сделает то, что выбрал, а не вынужден был сделать, даже если ему это не очень хотелось. У него будет меньше агрессии и подавленного чувства несправедливости, от этого и младшему ребенку будет легче жить. Каждый из них сможет оставаться ребенком, занимать свое адекватное место в семье и, вырастая, взрослеть естественным образом.

Бабушка – родитель для своих внуков

Традиционная, часто встречающаяся, к сожалению, инверсия для семей в нашей стране. Матриархальная послевоенная семейная субкультура создала такое явление, как российская бабушка. Это была, как правило, сильная женщина, травмированная военным или послевоенным бедственным временем, с его опасностями, голодом, непредсказуемостью, тяжелой работой, от которой зависело выживание. Это женщина, привыкшая на своих плечах выносить невыносимое, справляться со всем в отсутствие какого бы то ни было мужчины рядом. Работоспособность, сверхконтроль, тревога, часто доходящая до паранойи, отсутствие в прошлом благополучия, стабильности, нормального детства, радости, достатка – вот традиционное наследие того времени.

Эти женщины, с одной стороны, будучи лишенными в детстве всех детских благ, хотели дать все лучшее своим детям и внукам, с другой – не видя в своем прошлом ничего, кроме страданий, тяжелой работы, тревоги за будущее, голода и лишений, подсознательно считали, что и жизнь нынешних детей и внуков должна быть такой же. Поэтому такие бабушки привычно давали детям и внукам много тревожных посылов про будущее («жизнь тяжелая, а как ты хотел»), поощряли в них и даже насаждали привычку к тяжелому и упорному труду, не могли переносить, когда ребенок просто долго отдыхает или радуется, старались все равно лишать чего-то или значительно ограничивать в удовольствии тех, кого они воспитывали.

Такие бабушки начинали активно конкурировать за роль родителя со своими детьми, когда у них рождались внуки. Часто с согласия всей семьи бабушка оставляла все свои социальные дела и бралась «сидеть с внуками», пока родители на работе, наполняя свою жизнь дополнительным смыслом, чувствуя себя важной, успокаиваясь от востребованности.

В советские времена выбор между плохим детсадом и хорошей, любящей бабушкой легко решался в сторону последней. В этом, безусловно, были свои значительные плюсы, но были и минусы. Минусы в том, что у родителей уменьшалась возможность учиться быть родителями, а бабушки активно замещали их, оттесняя с этого важного места.

Постепенно бабушка все больше захватывала власть в семье, для всех определяя, как им жить. Часто вместо того, чтобы помогать молодой матери становиться хорошей взрослой матерью, она начинала с ней конкурировать, радуясь, если ее решения и предложения оказывались верными или если ребенок высказывал к бабушке более глубокую привязанность. От этого власть бабушки и ее самооценка все больше укреплялись, а самооценка родителей – матери и отца ребенка падала. Постепенно такая бабушка могла вообще оттеснить молодых родителей от воспитания, а те, не имея сил и смелости ей противостоять, шли на это соглашение, все больше проигрывая в родительской конкуренции.

Далее бабушка, как правило, все больше вмешивалась в дела семьи, в бытовые, финансовые и даже супружеские отношения. Бабушка – мать матери часто становилась фигурой, способной разрушить женско-мужские отношения и вытеснить мужчину своей дочери, подсознательно желая быть «владычицей морскою», единственной, кто владеет и управляет в семье. Она уверена, что значительно лучше, чем отец ребенка, справится с родительской ролью. Надо ли объяснять, насколько медвежью услугу она таким образом оказывала как своей дочери, оставив ее без мужа, так и своим внукам, оставив их без отца.

А уж если к тому же она начинала заниматься подавлением мужского в мальчике, в своем внуке, то от такой символической кастрации мужчины в доме и всего мужского, даже не подавленный, а раздавленный бабушкой и матерью мальчик, живущий рядом с обесцененным и раскритикованным отцом, рисковал стать только «хорошей девочкой», со всеми последующими проблемами начиная с подросткового возраста и дальше.

Совершенно понятно, что это происходило не от злобности характера или жестокости намерений таких бабушек, но исключительно из их собственной травмированности жизнью, неосознанности и явного желания сделать всем «как лучше». Но неосознанность их собственных мотивов и намерений в итоге приводила к тому, что все происходило совсем не так, как ожидалось, но вот ответственность и вина за это возлагались бабушками на самих детей и внуков, хотя их возможности противостоять таким сильным женским фигурам при малозначимом отце с самого начала стремительно приближались к нулю.

В одной советской семье жили-были три поколения женщин – бабушка, мать и дочка. (К сожалению, это не сказка, а быль, к тому же с печальным продолжением, но, к счастью, с хорошим концом.) Внучка была умницей да раскрасавицей, и все у нее было хорошо, пока она не собралась замуж. Муж, конечно же, оказался не «принцем», хотя тоже был перспективен, умен, хорош собой. Уж что в нем было не так для этих взрослых женщин, история умалчивает. Но та самая молодая умница-красавица дочка стала расти как в тисках между матерью-бабушкой и любимым мужем.

Чуть позже ей захотелось ребеночка. И она родила замечательного сыночка, к сожалению, оставив его – новорожденного и крошечного – бабушкам. Самой же ей нужно было бороться за свою жизнь в реанимации несколько послеродовых недель. Бабушки, конечно, окружили внучека своей всепоглощающей заботой, стараясь отдавать ему все самое лучшее.

Молодые родители вскоре были решительно оттеснены от воспитания: мама работала и болела, папа – с детьми-то не очень умел, но его никто и учить не стал, не стал рассказывать, помогать стать хорошим отцом. Наоборот, трудно ему было хоть какое-то свое отцовское мужское слово вставить в этом столпотворении вокруг ребенка любящих женщин. Конкуренция за «лучшее родительство» была слишком высока.

Трудно сказать, что там еще происходило, но молодая мама, очевидно, чего-то не выдержав в такой жизни, быстро и трагично погибает от своих болезней совсем молодой. Сыночку всего девять, ей – всего тридцать три… Молодой папа – безутешный вдовец, совершенно оглушенный этой потерей, будучи не в силах справиться, бежит от своего горя в прямом и переносном смысле «на край света», оставив сына бабушкам.

Те – бабушка и прабабушка мальчика – растят его, с трудом оправившись после такой потери. Растят его как «хорошую девочку» (уж они-то знают, как воспитывать детей, свою дочку каждая вырастила), всячески препятствуя его редким встречам с отцом. Тот и раньше их совсем не устраивал, а уж после гибели дочки-внучки приобрел в их воображении, комментариях и высказываниях совсем уж непрезентабельный или даже зловещий вид.

Мальчик ухаживает за бабушками, которые, естественно, от таких трагедий и перипетий болеют. Временами он все же видится с отцом, но вынужден спускать в мусоропровод отцовские подарки, перед тем как войти в квартиру. Нельзя, чтобы они заметили.

Он мечтает, как все дети, о какой-то хорошей, крепкой, благополучной, нормальной семье. В подростковом возрасте его такие естественные мечты перерастают в навязчивые фантазии, которые разрушают его подростковую жизнь, приводят к событиям, сильно повлиявшим на его судьбу.

К двадцати с небольшим годам, похоронив их всех, кроме отца, связь с которым практически прервалась, он остается один и, как и мама, зарабатывает себе заболевание, приведшее его к инвалидности. Десять лет болезни, ощущение себя ничтожным, несчастным, зависимым. Десять лет страха, сидения дома и хождения по врачам.

Лучшее время – его молодость ушла на это, а могла бы и вся жизнь. Если бы не его решение вылезать из своей истории, из своей инвалидности, из своего прошлого, где он был всего лишь несчастным, но горячо опекаемым младенцем без пола, возраста и права быть мужчиной, быть сыном своего отца.

Травматичный прошлый опыт может становиться важным багажом, помогающим в жизни, только если он проанализирован, до конца прожит, осознан, проработан. Без этого трудный опыт «лихих годин» – всего лишь риск передачи из поколения в поколение своего опыта лишений, внутренних и внешних бедствий, привычки страдать или компенсаторно избегать страданий.

Будучи лишенными или обиженными мужским вниманием в прошлом, некоторые бабушки подсознательно разрушают в голове ребенка и его матери положительный образ отца и мужчины. Что не замедлит сказаться на их настоящем и будущем. Молодой женщине с негативным образом мужчины будет трудно создать полноценные, счастливые долгосрочные отношения. Ребенку будет трудно расти, если в психологическом фоне у него вместо отца – дыра, зияющая пустотой, а то и негативный, развенчанный или опасный образ.

Бабушка ни в коей мере не должна забирать у родителей их важнейшую роль и место в семье. Аргумент «я лучше знаю, как воспитывать детей, я же жизнь прожила и вас воспитала» не должен считаться неоспоримым. Во-первых, она уже когда-то выполнила свою родительскую задачу, теперь дело молодых ее выполнять. Во-вторых, она растила своих детей в другое время, в другой жизни и при других обстоятельствах, и тот опыт либо впрямую неприменим, либо будет скорее вредным из-за несовременности и несоответствия. В-третьих, замыкая на себе все родительские функции, она обкрадывает ребенка влиянием и общением важных для него людей и инфантилизирует самих реальных родителей, которые потом, в случае если у бабушки заканчиваются силы и здоровье, не в состоянии стать для своих детей опорой, поддержкой, источником мудрости и взрослости.

И уж конечно, такой бабушке не стоит вытеснять мужчину из семьи и замещать его, заняв его место. В любом случае это будет получаться у нее хуже. Во-первых, она все равно женщина, хоть и с сильными, как правило, мужскими качествами, во-вторых, ее силы убывают и она не сможет стать долгосрочной опорой для детей, в-третьих, она обделяет семью, лишая ее реального мужского присутствия. В-четвертых, она создает и укрепляет драму своей дочери: вместо того чтобы делить свою жизнь с мужчиной и отцом ребенка, такая женщина делит ее со своей мамой.

Все на своих местах

Настолько, насколько иллюзией является, что можно стать хорошей матерью при плохом отце, настолько же иллюзорна возможность дать ребенку счастливое детство, по сути забрав у него родителей. Конкуренция за «хорошесть» в семье всегда оборачивается провалом. Потому что для ребенка подлинно хорошей будет являться не мама, папа или бабушка, а хорошо налаженная и сбалансированная система отношений, где каждый замечательно выполняет свою роль, каждый занимает свое место. Мое убеждение, и семейные психологи это убеждение подтверждают, что нельзя стать хорошей женой, сыном, матерью, бабушкой или мужем, если другие члены семьи плохи. Можно стать только хорошей семьей.

Печально-традиционное убеждение некоторых родителей даже звучит парадоксально. Некоторые думают, что они-то замечательные родители, просто у них плохие дети. Так не бывает. Хорошим может быть только каждый в семье и семья в целом, и то если этот каждый делает свое дело и помогает друг другу быть теми, кем они и должны являться.

По-настоящему мудрая бабушка будет поддерживать родителей в их решениях, делиться опытом или советом, только если к ней за этим обращаются, хорошо понимая, что все же основная ее задача – заниматься своей жизнью, заботясь о своем здоровье и полноценно и интересно живя, давать здоровую модель, пример детям и внукам. Ее подмога в том, чтобы, к примеру, освобождать периодически замотанных иногда своими обязанностями родителей на каникулы, выходные или несколько часов от родительских забот, предоставляя ребенку свое безраздельное внимание, всячески балуя его теплом, заботой, вкусностями.

Дедушка (если, к счастью, таковой имеется) – это особый мужчина для передачи мудрости и опыта, способный создать вместе с ребенком увлекательную совместность, в процессе которой ребенок легко научится тому, с чем придется столкнуться ему в мире: увлекательными историями, отвертками, рыбалками, книжками, стамесками, кранами, историческими знаниями, жизненным опытом, рассказами очевидца.

Достаточно хорошая мать (прекрасный термин, придуманный когда-то Д. Винникоттом) – дает любовь, внимание, тепло и заботу, вскармливает в прямом и переносном смысле. Создает уют, комфорт и возможность расти в обстановке безопасности и принятия. Транслирует идеалы, ценности семьи и жизни, учит детей понимать и узнавать самих себя, понимать чувства других людей, осознавать и поддерживать свое предназначение. Она верит в силы и возможности повзрослевших детей, благословляя их своей верой, поддерживая их на выбранном ими пути.

Она позволяет и помогает отцу выполнять свои отцовские задачи, осознавая, что они в чем-то расходятся с ее материнскими. А не начинает конкурировать, отнимая у него все воспитательно-родительские функции, в попытках самой себе и ему доказать теорему, кто тут «лучший родитель», кто лучше понимает своих детей.

Достаточно хороший отец – это взрослая фигура, осуществляющая созидательную власть, задающая границы и правила, транслирующая ребенку необходимость и позитивную роль ответственности за себя, за свои поступки, позже – за свою семью и свой род. Это тот, кто не конкурирует, а делится секретами силы и учит признавать слабость, кто помогает преодолеть трудности, кто поддерживает нормальный риск.

Тот, кто учит нормальной конфронтации с безопасностью ради достижения каких-то важных целей. Тот, кто поддерживает желания и учит их реализовывать. Тот, кто учит мальчика защищать все то, что он будет считать ценным, и прежде всего себя, своих женщину и ребенка, свое жилище, свой род, свою землю. Тот, кто разворачивает своего ребенка к миру, транслируя ему: «Мир полон возможностей, и ты можешь ими пользоваться, потому что этот мир – для тебя».

Хорошо, если оба родителя осознают разность своих родительских задач и помогают друг другу, а не занимаются неосознанным взаимоуничтожением, пытаясь ругать отца за то, что он выполняет отцовское, а мать за то, что она ведет себя по-матерински.

К сожалению, в нашей культуре, привыкшей к слиянию и не переносящей различий, часто так и происходит. И отец начинает ругать заботливую и все понимающую мать, позволяющую детям быть просто детьми (часто не осознавая собственной зависти к детям, из-за, возможно, недопрожитого собственного детства). А мать начинает мешать выполнять отцу отцовские задачи: выводить ребенка из зоны безопасности, чтобы учить его справляться с трудностями, учить его преодолению и защите себя. Мешает отцу устанавливать правила и границы в семье, пресекает его попытки остановить или запретить детям то, что им следует запретить.

Если бы замотанная мать грудного малыша на свой внезапный срыв и крик слышала: «Ты, видимо, очень устала, дорогая, давай я тебе помогу», а не «Что ты за мать такая, раз орешь на нашего сына?», то ей значительно проще было бы становиться хорошей матерью. И если бы мать не делала из отца авторитарного монстра или никчемного «вашего папочку-разгильдяя» в глазах собственных детей, а всего лишь помогала ему поддерживать авторитет знающего и умеющего взрослого, помогая ему понимать своих близких, то и мужчине легко было бы чувствовать себя прекрасным отцом.

Было бы значительно более естественно, если бы родители радовались возможности привносить в воспитание детей, в их жизнь каждый свое, в соответствии со своей природой, согласно своей роли. А не боролись за «приз» всегда правого, все знающего или лучшего родителя из лучших, делая при этом другого, рядом с ребенком живущего и очень для него важного человека, плохим.

Хорошие дочь и сын не те, кто служат матери, отцу или бабушке, обслуживая их несостоявшуюся жизнь и старость. Не те, кто, вырастая в инверсии, продолжают инфантилизировать своего престарелого родителя, обслуживая его инфантильные потребности, так и не дав шанса тому повзрослеть хотя бы на старости лет. А те, кто способны прожить сепарацию, отделиться и начать вкладываться в свою жизнь, радуя родителей своей состоявшейся жизнью, вкладываясь в будущее своих детей. Вопреки бытовым представлениям совсем не те, что оборачиваются в прошлое, отдают долги за вложенное. Задача ребенка, вырастая, вкладываться в созидание своего будущего и будущего своего рода, что является одной из основных жизненных задач и немаловажным смыслообразующим компонентом.

В дисфункциональной семье, к сожалению, находясь не на своих местах, все члены семьи могут конкурировать, соревноваться, брать на себя несвойственные роли, ответственность, задачи, создавая напряжения, конфликты, ссоры, разлад, а иногда и распад семьи.

В хорошей семье все естественно и гармонично помогают друг другу занимать свое место. Муж помогает жене быть хорошей женой и мамой, поддерживая, защищая, любуясь, заботясь. Жена помогает мужу стать хорошим мужем и отцом, уважая, поддерживая авторитет, восхищаясь, признавая, с благодарностью принимая его мужскую заботу. Родители помогают детям быть детьми, создавая им условия для полноценного детства, дети помогают взрослым быть хорошими родителями, доверяя, опираясь, уважая, принимая их заботу, их ценности и любовь.

2

Представление о психологических границах, столь малознакомое россиянам

Мы, как этнос, как нация, выросли в государстве огромном, почти безграничном. Ни конца, ни края… При этом на протяжении русской истории государство наше расширялось за счет захвата территорий, насильственного или полудобровольного присоединения соседних государств и этносов. Причем государство было почти убеждено, что малые соседние государства будут счастливы от такой возможности – быть поглощенными большой необъятной страной. Потому что Россия даст им экономическую заботу, защиту, опеку, но и к тому же идеологию, политику, ценности, разумеется, самые лучшие, самые разумные, приводящие к немедленному счастью присоединившихся земель или республик.

Как ни печально, а может быть, просто закономерно, все это отразилось на российском характере, на родительских моделях, человеческих отношениях. Все это то, что создало так называемый русский характер, русскую душу. И конечно, в русской душе есть много, чем мы можем гордиться, что можем присвоить, уважая и радуясь доставшемуся нам наследству. Но есть особенности и данности в нашей ментальности и культуре, которые создают очевидные психологические трудности. Иногда они являются тем, что сильно мешает в жизни, временами приводя к трагедии, катастрофе, беде.

Одна из этих особенностей (наряду с инверсиями) – отсутствие о понятии личностных границ.

Мы, являясь в прошлом продуктом коллективистской культуры, в которой все было обобщено, все должно было быть коллективным, одновременно общим и ничьим лично, чье государство считало собственность, индивидуальность, личностность – буржуазным, порочным, опасным, не имели права иметь что-то свое: не только собственность, накопления, но и позицию, мысли, представления. Все должны были разделять некую общую точку зрения, «смотреть в одну сторону», «колебаться только вместе с линией партии».

Через семьдесят с небольшим лет мы начинали пожинать плоды такой общности, размытости, непринадлежности. Общее – значит, ничье. Значит, никто персонально не отвечает, значит, если что-то случилось, главное – найти виноватого. Поскольку часто в случае реальных катастроф и происшествий прежде всего искался виновный и только потом начинали хоть как-то исправлять ситуацию, то прежде всего преуспели в том, как перекладывать ответственность и искать виноватых.

А также в том, как наделять ответственностью, не наделяя властью и полномочиями. Часто ответственный не обладал никакой, даже минимальной властью принимать решения и потому не мог вполне отвечать за то, что делает, мог только одно – избегать виноватости, говоря «Я не виноват, это они…» или «Это не я, это все он…». Неудивительно, что в этой стране часто никто не знает, кто и за что должен отвечать, где чья ответственность и в чем она состоит.

Какое это все имеет отношение к детско-родительским отношениям? Непосредственное. Классический, уже не раз приводимый мной пример.

Маленький ребенок морозным днем гуляет со своей мамой. Ему все интересно, он лезет везде, не стоять же ему на морозе по стойке «смирно». В какой-то момент он лезет на горку, поскальзывается, падает, ушибается, плачет. Напуганная и раздраженная мама подбегает к нему и начинает отчитывать, ругаться, кричать: «Я же тебе говорила – не лезь, зачем ты полез? Сколько раз тебе говорить, не лезь на эту горку! Не послушался, вот тебе!»

То есть произошло событие, в котором ребенок и так пострадал и нуждается в утешении и успокоении. Но что он получает, попав в беду? Обвинения, агрессию, перенос ответственности на него – и никакой психологической взрослой поддержки или участия, помогающих пережить эту небольшую катастрофу. Такая мама, к сожалению, и по жизни не учит его тому, как осуществлять свои желания, справляясь при этом с возможными препятствиями. Ей проще запретить и заругать в случае нарушения запрета, чем разрешить и помочь, если нужно. Как в этом случае, например, видя его намерения: «Если захочешь полезть на эту горку, позови меня, чтобы я помогла тебе или подстраховала, а то там скользко, ты можешь упасть».

Но многим из нас, российским родителям, проще запрещать, чтобы не тревожиться, не беспокоиться, не сталкиваться с последствиями или чтобы не напрягаться. Все потому, что многие из них устали справляться не со своей ответственностью. Когда так много ответственности за всю страну, за то, что подумают соседи, заругает или нет свекровь за лишний синяк у ребенка, за то, как дела у подруги, за то, в чем нуждается кто-то еще, то нам не до того, чтобы отвечать еще и за собственные чувства, переживания, страхи. К тому же за других отвечать всегда немного легче – мы же так все прекрасно видим со стороны, мы же такие хорошие люди, когда «болеем душой» за другого или лучше его знаем, как ему правильнее и счастливее жить. Отвечать за свои чувства и за то, чтобы грамотно выполнить свою социальную роль, так трудно, так скучно, так неочевидно…

Возвратимся к ситуации на ледяной горке. Ответственность матери состояла в том, чтобы справляться с собственным страхом или переживанием, если оно возникло, и прежде всего помочь ребенку преодолеть стресс, а потом уже обсуждать, как вы будете поступать с этой горкой в следующий раз. И уж если мама поставила запрет, самой следить за тем, чтобы он был выполнен. И ответственность за это брать на себя.

Но к сожалению, такая мама, не обладая достаточным авторитетом, переносит всю ответственность на «непослушного» ребенка, обвиняя и наказывая его. Хотя его «непослушание» – всего лишь следствие ее недостаточного авторитета, неграмотно поставленного или озвученного запрета.

Часто родительских запретов так много, они такие вездесущие и неадекватные, что ребенок уже начинает сопротивляться такому удушающему положению дел, в котором ему просто нет возможностей для роста, движения и нет места хоть каким-то его подлинным желаниям. Иногда дети смиряются со всеми запретами, но тогда родителю, как с последствиями таких шагов, придется иметь дело с пассивно-депрессивной или зависимой детской, а потом и взрослой личностью.

Тема ответственности, на мой взгляд, напрямую связана с темой личностных границ. Нам трудно понять, за что именно мы отвечаем, когда у нас отсутствует понимание о границах. Когда трудно отделить «я» от «не я», «мое дело» от «не моего дела». Беда, на мой взгляд, в том, что с детских лет нас приучали отвечать перед не всегда понятным «кем-то». Хотя ответственность – это всего лишь наш собственный ответ на ситуацию. Таким образом, мы отвечаем не «перед кем-то», а «за» или «на». За наши чувства, решения, действия, поступки, модели. На то, с чем приходится нам сталкиваться или встречаться.

Чем больше у нас появляется власти, то есть полномочий, тем больше появляется возможностей для выбора и ответа. Вот поэтому ребенок только учится ответственности, постепенно приобретая все больше возможностей распоряжаться своей жизнью и своими выборами. Вот поэтому у родителей ответственности значительно больше, потому что у них есть родительская власть и способность к ответу («respons-ability»). Ругая ребенка, мы не приучим его к ответственности, мы научим его только, как избегать быть виноватым. Подлинная ответственность формируется от наличия здорового «я» и наличия здоровых границ, это «я» защищающих. От ощущения собственной ценности, самоуважения и, как следствие, готовности уважать границы и «я» другого человека.

В вашу комнату могут войти без стука – «какие у тебя могут быть секреты от собственной семьи?». Вы годами спите в одной постели с другими людьми: родителями, сестрами, братьями, отчимами, бабушкой. У вас нет личных вещей, игрушек, места в доме. До вашего тела может дотронутся любой и с любыми намерениями. Ваш родитель может выпотрошить вашу сумку или ящик стола в поисках воображаемого «криминала». Ваш дневник может прочитать любой ваш родственник, еще потом и вам же достанется за то, о чем вы писали исключительно для себя.

Ваш родитель считает, что просто обязан знать каждый ваш шаг, мысль или намерение, иначе он «будет беспокоиться», вне зависимости от того, сколько лет вам исполнилось. Ваши чувства, желания, поступки в любой момент могут быть раскритикованы, обсуждены с соседями или подругами. Вас могут высмеять или застыдить за любые естественные проявления себя.

Если вы понадобитесь кому-то из близких людей, то должны немедленно оказаться к их услугам. Любой, кто наглее и агрессивнее, может претендовать на ваши деньги, время, участие, жилье, ваши уши, участливое внимание. Почти каждый считает своим делом считать ваши деньги, обсуждать вашу собственность и предполагать, а то и решать, как вам ими распоряжаться.

Все вышеперечисленное так знакомо, так традиционно, что часто бывает невероятно трудно донести до родителей, что, несмотря на подавляющую повсеместность такого рода нарушений границ, они все равно остаются нарушениями и не являются нормой, поскольку приводят к сложным психологическим последствиям разной степени тяжести.

Как грустно и несправедливо, что эти нарушения происходят не из-за какого-то ужасного внешнего насилия: войн, катастроф, нападений, а от жизни в семье, с людьми, которые вроде бы от всей души желают нам счастья.

Самые близкие люди по незнанию оказываются наиболее используемы, и их границы будут вскрыты по странному объяснению – «мы же семья». Как будто близость и родство – это не повод к уважению и намерению особенно беречь друг друга, а повод для того, чтобы использовать вас в своих семейных или личных целях, как правило, наиболее психологически неблагополучным членом семейной системы или ею в целом.

Даже уже выросшим детям трудно отважиться противостоять всей системе или самым близким людям именно потому, что они так важны и дороги. И не парадокс ли, что тогда близость и родство – это повод не иметь ничего личного, нужного только вам, не беречь себя самого, не защищать себя от посягательств, пытаясь сохранить свое пространство, позицию, деньги, чувства, образ жизни. И самые близкие вам люди, облеченные властью, полномочиями и ответственностью, должны были помочь вам в этом, научить вас знать себя, ценить и беречь. Вместо этого они вовсе не помогают, а, наоборот, дают много разных посланий о том, что другой всегда важнее, ценнее, значимее. Любой другой, но не ты. И им трудно увидеть, что в результате происходит отнюдь не обучение человеколюбию и доброте, а создание неадаптивной для жизни манипулятивной мазохистско-невротичной конструкции.

Каждому человеку важно знать, кто он такой, чего он хочет, каковы его возможности и ограничения вокруг; он должен взвесить, совершить выбор, принять решение, потом вступить в контакт с миром по удовлетворению своей потребности и быть довольным от того, что он сделал и получил именно то, что хотел. Вместо этого многие из нас идут по значительно более сложному и невротичному пути: я – хороший и добрый, поэтому не должен ничего хотеть для себя, я должен хотеть только для другого. Для этого я должен каким-то шестым чувством понять, в чем же он нуждается, и дать ему это.

Я могу позаботиться только о другом, например, решить, что ему нужен шкаф, и купить ему шкаф. Он тогда будет мне премного благодарен (а если не благодарен, то кто он после этого?), и тогда он позаботится о ком-то еще, а тот о ком-то еще… И так через шестые руки и ко мне придет чья-то забота. И все будут хорошими и добрыми, а не какими-то эгоистами, думающими о своих потребностях и нуждах.

Наконец, кто-то позаботится и обо мне (я этого точно подсознательно ждал, даже если не признавался сам себе) и решит покрасить мне стены или купить, например, коньки, убедив меня, что мне давно требуется ремонт в квартире или давно уже стоит больше двигаться, тем более зимой. Буду ли я знать тогда, чего же на самом деле хотел я сам? Вряд ли, а если и буду, то как отказать тому, кто от доброты душевной уже купил нам коньки или уже ободрал наши старые обои? Кто мы будем после этого? Вот только любовью нам к этим добрым людям проникнуться будет трудно, скорее всего мы будем злиться, что они так и не угадали наших тайных желаний, ибо многие из них – тайна даже для нас самих.

Попадая в такую систему – семейную или так называемых общепринятых норм, вы достаточно быстро перестаете понимать, кто вы такой, кто здесь за что отвечает, кому и что вы должны и что можете себе позволить. Как правило, ничего личного, потому что начинаете отвечать за всех и за все и ни за что одновременно. А если вы вообще выросли в такой системе и не знали ничего другого?

Нас с детской песочницы учат: если другой ребенок просит «дай», ты должен отдать, не важно, твое это или нет, нужно ли оно тебе, дорого ли. Раз просят – отдай, а то неудобно. Сочтут жадным. Стыдно. Иметь свое и дорожить им стыдно. Говорить: «Не могу дать, мне нужно самому», – страшный грех в нашей культуре. «Тебе что, жалко, что ли?» Почему наши дети должны легко отдавать нужные им их личные вещи? Ведь, когда они начнут делиться кофточкой или новым пеналом, вам это уже не будет так нравиться.

Вырастая, не умея беречь и отстаивать свое, мы потом так же безоружны перед чьей-то манипуляцией, наездом, конфликтом. В результате мы не умеем говорить «нет», потому что нас учат соглашаться, а то «неудобно». Потом наши дети не могут сказать «нет» даже тогда, когда это жизненно важно: отказать тому, кто предлагает наркотики, алкоголь, сомнительные мероприятия или сделки.

И если ваш ребенок ни разу не говорил «нет» в песочнице другим детям или вам, родителям, то как и где он научится это делать? Такое неудобное для нас, родителей, детское «нет», оборачивается потом замечательным защитным механизмом, способным обозначать и охранять личностные границы. Умение сказать «нет» способно готовить ребенка к более осознанному и честному выбору, в результате которого он потом будет делиться с другими, соглашаться помочь, осознавая, готов ли он к такого рода действиям, соглашаясь на это, честно и адекватно оценив свои возможности и желания, а не из-за невроза «неудобно же»…

Ее история – не в деталях, а в сути своей – настолько типична, что вместо местоимения «она» можно поставить сотни и тысячи российских имен.

Она – хорошая девочка из вполне хорошей традиционной русской семьи. Папа – в прошлом хороший российский инженер, мама – тоже вполне хорошая учительница, вершиной двадцатилетней карьеры которой стала нагрузка завуча в придачу, младший брат, о котором она с малолетства заботилась и кого вполне ответственно воспитывала. Всегда жили скромно, а после перестройки первое время даже бедно. Безотказный папа – на все руки мастер – всегда чинил любые замки, краны и унитазы у всех незамужних маминых подружек, у всех, кто просил, но не в собственном доме, ремонтировал чужие крыши на чужих дачах, но свою так и не заимел. Никто никогда ему за это не платил, «свои же люди», но и в их собственной бедности никто им особенно не помогал, они как-то не умели жаловаться, «держали лицо» благополучной семьи.

Редкий лучший кусок – детям, точнее, младшему – Павлику. Под строгим маминым взглядом она даже не решалась сказать, что тоже хотела бы хоть иногда съесть целый апельсин, принадлежащий только ей одной. Очистить, вдыхая его неземной праздничный запах, и не отдать тут же Павлику, как полагалось, а съесть целиком, потихоньку отделяя дольку за долькой. Но… «ему нужны витамины, он часто болеет, а ты уже взрослая».

Денег дома всегда нет, из-за этого родители часто ссорятся, но мама и не думает менять работу. Как же «ее дети», ее ученики? Папа вечно занят борьбой с чужим разваливающимся бытом и безуспешными попытками оставаться для всех «хорошим парнем». Но от вечного недовольства жены, а может, потому что устал отказываться от стопки, «щедро» налитой в благодарность за его работу, стал часто попивать.

Родители ссорились все чаще, брат плохо учился, но за это ругали почему-то ее: «Значит, не проследила за его заданиями, плохо проверила». А как его заставишь или проверишь, если, кроме компьютерных игр, его уже вообще ничего не интересовало? Заканчивая школу, она все же хорошо сдает экзамены и объявляет родителям, что хочет ехать поступать в столичный вуз. Это заявление вызывает в матери волну такой ярости, что она впервые боится быть реально побитой: «Мать тебе все отдала, а ты? Мы тут еле концы с концами сводим, а ты? А про Павлика ты подумала? А об отце? Эгоистка! Только о себе и думаешь! В столицу ей захотелось, видите ли…» Ну и так далее. Неделя постоянных скандалов. Но отважившийся на небольшой бунт и в тот день все же трезвый отец отдает ей невесть как накопленную заначку и говорит: «Езжай, дочка, может, хоть ты будешь жить по-человечески».

Конечно, больше ничем они помочь ей не могли, мать полгода – ни строчки, потом звонок: «Отец чинил крышу Петровских, потерял сознание, упал и сломал себе все, что можно сломать, возможно, задет позвоночник. Умирает. Срочно приезжай».

К счастью, все оказалось не так плохо. Она, конечно, приехала и отдала все те невеликие накопления, что успела заработать вечерами после учебы. Папе купили лекарства, Павлику мама купила новый компьютер, который он давно просил. Она с облегчением вернулась обратно.

На третьем курсе она была уже вынуждена перевестись на вечерний, потому что папа все время то пил, то болел, с работы его, по сути, уволили, мама все время жаловалась на то, что выбивается из сил. Павлик не собирался в перспективе поступать в институт, и в этом, конечно же, тоже была виновата она, потому что не «поговорила серьезно с братом. Уехала сама, и дела тебе ни до кого нет!». Ее попытки приезжать домой на каникулы оборачивались адом. Мама гордо и надуто отказывалась от любых подарков: «Мне для себя ничего не нужно, все только вам, детям. Лучше Павлику бы новый магнитофон привезла, он уже давно просит».

Ей было обидно, потому что для нее подарки были лишь ее попыткой хоть как-то выразить свою тоску по дому, попыткой сказать «я скучаю по вам». Она любила их всех: даже таких – вечно недовольную ею маму, совсем уже потерявшего себя отца и Павлика, вечно чего-то хотящего и грубящего матери так, что даже за полслова из той грубой тирады, что он обычно выдавал матери, она в былые времена получила бы обидную звонкую материнскую пощечину. Ей просто хотелось, чтобы им было хорошо, и тогда она смогла бы заняться своей жизнью: спокойно учиться, понемногу работать, ходить на свидания, покупать себе платья, ходить в кино, а не работать – учиться – работать, как заведенная.

И потому для нее было особенным ударом, когда выяснилось, что Павлик стал принимать наркотики и теперь нужно срочно столько-то тысяч, чтобы его спасти. Мать разбил инсульт: «Если ты его не вылечишь, то я не встану».

Ей пришлось приложить невероятные усилия: залезла в немыслимо невыгодный кредит, положила брата в лучшую клинику, матери наняла хорошую сиделку (та при этом была на нее в сильной обиде: «Даже не приехала за матерью ухаживать».

Только кто бы тогда работал и отдавал кредит, спрашивается?). Брата полечили, выписали, матери тут же «полегчало». Ей стало казаться, что освобождение от ответственности за семейные неурядицы и беды вот уже скоро… Она стала ходить на свидания, даже замуж собралась.

Но брат, вернувшись домой после лечения, через два месяца снова подсел на уже сильные наркотики, и мать вызверилась за это, конечно же, на нее: «Что за врачей ты нашла? Они сгубили мне сына!»

Она уже не могла все это слышать, просто бросала трубку. Теперь слег отец. Мать уже обвиняла ее и в том, что она сгубила и отца тоже. И тут что-то в ней лопнуло. Как-то ночью, разругавшись с любимым, который все никак не мог понять, зачем ей так мучительно жить, она стояла на самом красивом мосту столицы и думала, что эта серая река – неплохой выход. Только сначала страшно, а зато потом уже нет, только свобода…

К счастью, она все же не решилась на это.

Конец истории на данный момент таков. Ей удалось пересмотреть свои взгляды на саму себя и свою семью и сказать им всем в какой-то момент: «Нет, справляйтесь без меня». Она вышла-таки замуж, а они вполне справляются сами. Отец был вынужден подняться и от страха за свою жизнь стал даже меньше пить, мать снизила нагрузку в школе, но стала подрабатывать репетиторством, Павлика удалось «удачно женить» на невесте состоятельных родителей, и они устроили его к себе на работу. Ею гордятся теперь перед соседями. Вот только она уже по ним не скучает. И у нее нет никакого чувства вины за то, что им еще чего-то недостает. Ей есть на кого направлять свою любовь и заботу.

Отсутствие ощущения себя, своей неприкосновенной для тех, кого мы не хотели и не приглашали к взаимодействию, личности, непризнание себя ценностью, которую прежде всего мы сами должны защищать от посягательств и разрушения другими, ведет к тому, что ребенок оказывается незащищенным перед возможным желанием других людей воспользоваться любым его ресурсом. И второе, не менее важное: не умея ценить себя и свои личностные границы, он не способен и ценить других, уважать их границы и личность. И тогда в каких-то моментах, разрешая пользоваться собой, он будет так же неадекватно пользоваться другими.

В нашей стране, плохо принимающей и уважающей различия, «быть как все», слиться – безопасно, поскольку является общепринятым, нормальным. Иметь отличное от других мнение, не следовать за всеми, говорить «мне это не подходит» – значит, вызвать напряжение, раздражение, отторжение. В стране, где слова «ты что, особенный?» по-прежнему считаются «наездом», требуется присвоенная ценность, психологическая устойчивость и спокойная уверенность в себе, чтобы непоколебимо осуществлять такое просто право каждого человека, как право быть собой.

Ощущение самоценности и непререкаемое право защищать свои личностные границы и, как естественное следствие, уважение границ других людей, переданное от родителей к детям, было бы весьма ценным, как мне кажется, наследством, неким «родительским минимумом» для будущего душевного здоровья наших детей и нашего общества в целом.

Нарушения личностных границ наряду с инверсиями лидируют в списке негативных для детской психики последствий в процессе жизни и формировании личности ребенка в семье. О наиболее частых нарушениях и их последствиях, встречавшихся в моем опыте психолога, я и расскажу далее.

Телесные границы

В нашей стране к собственному телу (как и ко многому другому, к сожалению) относятся в лучшем случае предельно функционально и без всякого уважения. В худшем – тело считают стыдным, «лишним», нещадно его эксплуатируют, не замечают его потребностей, нужд и болезней (как последнего способа обратить на себя внимание). А потом, когда тело, отчаявшись получить помощь, отказывает, стремительно или мучительно угасают, изумляясь, почему это их постигла такая несправедливость – умереть от каких-то дурацких болезней совсем молодыми.

В нашей культуре так мало понимания того, что тело – священный сосуд, хранящий в себе наши мысли, чувства, планы и помогающий им сбываться, а потому требует заботы, понимания его потребностей, уважения!

То же отношение транслируется и детям. Причем из телесных потребностей детей российскому родителю знакомы и считаются «легальными» (возможно, потому на них направляется столько энергии) всего три: есть, спать, гулять. Особо можно выделить родительскую функцию по отношению к детскому телу – лечить. Нарушения телесных границ характерны и часто встречаются по всем пунктам.

Насильственное питание в нашей стране до сих пор многими нисколько за насилие не считается. Считается большой родительской добродетелью впихивать в ребенка еду, от которой он отказывается. У насильственно кормящих родителей (а когда-то этим грешили еще и все поголовно системы дошкольного воспитания: детсады, ясли, лагеря) всегда будут дети с нарушением пищевого поведения. И это, как правило, следствие насильственного кормления.

Первопричина того, почему ребенок ест слишком мало или слишком много, может быть разной. В ней всегда стоит разбираться индивидуально. Возможно, он замещает едой что-то, чего не получает в семье и жизни. Возможно, его фактически и символически «кормят» не тем, и тогда он отказывается это есть. Причины есть всегда, но не всегда они очевидны. Но часто родители предпочитают их не выяснять, а просто начинают заниматься насильственной кормежкой. Известная «ложечка за маму, ложечка за папу», еда под телевизор, кормление под угрозой наказаний, лишений, родительских обид и манипуляций. Все это, как правило, неосознанные родительские желания быстрее (не разбираясь в ней) изменить ситуацию путем насильственных манипуляций в отношении потребностей детского тела.

Режим в нашей стране тоже достаточно вынужденно-насильственный. Ранние подъемы в школу или садик воспринимаются детьми по-разному. Часть детей вполне легко пробуждаются утром и легко засыпают. Это, как правило, дети с устойчивой, лабильной психикой, хорошим переключением, крепкой нервной системой. Но некоторые дети легко перегружаются учебой в школе и заданиями, переполнены тревогами по поводу предстоящего дня в школе, охвачены ночными страхами. У кого-то из детей – более инертные психические процессы, им трудно быстро переключаться, а кто-то чувствителен или слишком восприимчив. Таким детям будет трудно засыпать вечером и соответственно просыпаться по утрам.

И если вы от них будете просто требовать режима, послушания, будете проявлять много недовольства, раздражения, агрессии вместо попытки узнать, понять своего ребенка и помочь ему приспособиться, то вы будете поступать по отношению к нему насильственно. Потому что даже если вы очень сильно ругаетесь или очень возмущенно требуете, чтобы он заснул, сделать этого он не в состоянии. Сон или аппетит – это не то, что управляется даже собственной волей, и уж тем более волей родителей.

Детская потребность в движении часто ими самими радостно реализуется в бодрой телесной активности. Многие здоровые дети любят бегать, прыгать, лазать, плавать, кататься, играть. Двигаться – естественная потребность любого здорового, особенно детского тела. И учить ребенка этой активности чаще всего не надо. Дети все умеют или сами быстро учатся. Но родитель временами и здесь норовит все испортить, давая ребенку бесчисленные указания, выставляя ему бесконечное число ограничений: «Не ходи, не прыгай, не беги, не кувыркайся, не катайся…», и так еще много-много всяких «не». Часто детям остается только один выбор – чинно ходить по саду, но от такой телесной активности они часто почему-то норовят отказаться… и садятся за компьютерные игры, которые привносят значительно больше эмоциональной динамики, чем до кустика известная дорога. Не так скучно, попросту говоря. Но тогда родитель начинает бороться и с этим. Вот и получается – не жизнь, а сплошная борьба.

Детская медицина в советское время носила чудовищно насильственный оттенок. Ребенку не только полагалось проходить через болезненные и тяжелые медицинские процедуры, но ему еще и строго, часто в унизительной форме, запрещалось плакать, кричать, сопротивляться, хныкать, жаловаться. Регулярно он оставался без родительской поддержки или утешения. А иногда медработники «перетаскивали» и родителей на свою насильственную сторону, вызывая в них чувство вины и заставляя стыдить, кричать, ругать собственных детей, чтобы тем или иным путем не договориться и подготовить ребенка к сложным процедурам, а принудить, застращать, застыдить.

Сейчас, к счастью, все постепенно меняется. Хороший детский врач будет находиться с ребенком в диалоге, объясняя ему свои медицинские намерения, разделяя его боль, дискомфорт, предупреждая о тех ощущениях, что могут появиться у ребенка от его вмешательства. Возможно, ребенку будет так же больно, как и в насильственной медицине, но он будет ощущать себя в большей безопасности, защищенности. Уважение и дружелюбие, проявленные к нему, вызовут в нем ощущение доверия, а значит, он будет больше сотрудничать с врачом, будет меньше ему мешать, позитивнее относиться к лечению, быстрее выздоравливать.

Еще одно нарушение телесных границ ребенка – это наше родительское отношение к детской сексуальности. Родителей часто очень пугает детская сексуальность, которая является естественной, имеет несколько этапов своего развития, начиная с младенческого возраста. Им как будто трудно поверить, что сексуальность – это всего лишь возможность получать телесное удовольствие. И в самом желании удовольствия нет ничего ни грязного, ни пошлого, ни запретного. Сами взрослые проецируют на детскую сексуальность свой, часто неблагополучный или травматичный сексуальный опыт.

Детская мастурбация – явление естественное и повсеместное. В какой-то момент ребенок открывает для себя удовольствие от игры с собственными гениталиями. Периодическая мастурбация не приносит детям никакого вреда. Ребенку лишь надо объяснить в уважительной форме, что дело это интимное и потому не стоит демонстрировать другим людям. Вред наносит только навязчивая мастурбация и то лишь потому, что является каким-то замещающим симптомом. Еще больший вред наносит неправильная реакция окружающих ребенка взрослых к его естественному снятию своего возбуждения.

Причин навязчивой мастурбации может быть несколько, и часто только индивидуально можно понять, для чего она нужна ребенку: снимает ли он этим какой-то свой стресс, выполняет ли какую-то системную семейную задачу, привлекая родителей к этой проблеме, или просто живет в поле вытесненной сексуальности родителей, ловит ее из этого поля и делает проявленной.

Причин может быть много, и стоит прежде всего попытаться разобраться с ними, а не начинать стыдить, осуждать, контролировать или угрожать. Все эти неадекватные родительские реакции на мастурбацию либо еще больше закрепляют ее, принуждая детей прятаться и укрываться от родительского контроля, либо рождают в ребенке расщепление, вину, стыд, страх перед любым собственным желанием, особенно сексуальным.

Запугивание мальчиков всякими угрожающе-кастрирующими посланиями типа «отрежем, отвалится, ослепнешь, любить не будут» и так далее закладывает в нем серьезные нарушения в половой сфере, которые непременно проявятся впоследствии. И не только в сфере сексуальности, но и в эмоциональной, поскольку они тесно взаимосвязаны, и в символически мужской. Поскольку символически мужчина – это его фаллос, то есть способность желать и добиваться желаемого. Если вы с раннего детства запугали мальчика самим фактом его нарождающихся желаний и мужественности, то не ждите от него потом инициативы, активности и мужского поведения.

Ребенку важно хорошо дать понять, что его тело – это большая ценность. В нем нет ничего плохого или «неправильного». Что секс (если ребенок об этом спрашивает) – это естественный этап взрослых отношений. И когда наш малыш вырастет, станет взрослым, то непременно будет кто-то, кого он полюбит, а кто-то полюбит его в ответ, и тогда секс будет естественной частью их отношений.

Ребенок о сексе может с ваших слов знать несколько простых моментов:

– что его тело – его богатство и ценность;

– что удовольствие от тела – нормально и естественно;

– что, как правило, в нашей культуре люди считают все, что принадлежит к этой сфере, интимным и потому не говорят об этом на каждом углу, это дело только их самих и их партнеров;

– что сексом занимаются взрослые люди, потому что их тело и психика созревают для этого;

– что порнография, как и наркотики, – использование одних людей другими… и вы ее, например, не поддерживаете (если действительно не поддерживаете).

Взрослым важно помнить:

– что дети достаточно рано начинают (даже без порносайтов или других внешних катализаторов) исследовать тему секса для себя, разговаривать о ней между собой или с родителями, и это нормально: они пытаются что-то понять об удовольствии и о том, как именно это происходит у взрослых и зачем;

– что дети «чище» нас даже в мыслях о сексе, мало что о нем действительно представляют, просто исследуют, часто копируя чье-то отношение к этому;

– что желательно не стыдить и не ругать их за эти естественные проявления, а объяснять, спокойно разговаривать и расставлять все по своим местам;

– что чем здоровее ваше собственное отношение к своему телу и теме вашей сексуальности, тем вам легче будет растить ваших детей в любви к своему телу, в ненасильственном, уважительном отношении ко всему тому, что с ним связано.

Нарушение телесных границ детей чаще всего происходит из-за непонимания родителями необходимости относиться к ним бережно и уважительно. А также из-за естественной неспособности детей защитить себя. Ребенку чаще всего трудно противиться, противостоять не только телесному насилию, избиению, прямому нападению родителя, его устыжению или попыткам унизить, но и попыткам взрослого действовать «в твоих же интересах», из желания спасти, защитить, оградить, научить жить, раз и навсегда показать. А также совсем не родительским объятиям, прикосновениям, поцелуям, а то и домогательствам и сексуальному использованию и насилию, получаемому в собственной семье.

Как я уже писала в главе об инверсиях и их последствиях, такие нарушения расщепляют психику ребенка, неспособного одновременно справляться с полярными чувствами по отношению к такому родителю. Оно надолго, а то и навсегда калечит или как минимум сильно видоизменяет представление ребенка о своем теле, о самом себе, о мире, в котором он живет. К тому же, как правило, такие нарушения его телесных границ приводят к череде повторяющихся ситуаций в его жизни, в которых он снова и снова будет оказываться жертвой чужих интервенций и нападений. Вся эта череда будет только усиливать это расщепление, все дальше уводя уже взрослого ребенка от целостности, душевного здоровья и благополучия.

Правовые границы

Правовые аспекты по отношению к детям в нашей стране, как и во многих цивилизованных странах, закреплены юридически, но по факту бесконечной борьбы с границами, законами и государственностью детские права в нашей стране так же часто нарушаются, как и многие другие законы и правила.

Ребенок в нашей стране почти в каждой семье не обладает неприкосновенностью, его семья часто не является его защитником от эмоционального или иного другого насилия. И нередко, к сожалению, является источником этого самого насилия, нарушения детских прав, границ, свобод.

Более того, во многих семьях осознанно или неосознанно полагается, что ребенок должен страдать, лишаться, мучиться. Взрослые будут всячески уберегать его от холода (простудишься, заболеешь), от голода (надо непременно съесть обед из трех блюд, не важно, голоден ли ты на самом деле или нет), от «плохих» людей, пичкая его ужасами и вызывая в детях нездоровую реакцию.

Но они будут лишать его иногда весьма важного для его детской психики и развития – прогулок («Нечего много гулять, возьми книжку почитай»), веселья («Чего раскричались, больно весело у вас тут, много смеетесь – потом плакать будете»), отдыха («Почему уже просто так полчаса лежишь на кровати, а уроки?» или «Каникулы – это для тех детей, у кого по русскому все хорошо, а ты занимайся, пиши упражнения»), разговора с подружкой («Заканчивай, уже сорок минут „висишь“ на телефоне»), а также много чего другого. Как будто ограничивать и лишать (чтобы не избаловались!) – это основная родительская задача.

Нам действительно приходится иногда фрустрировать потребности ребенка, не давать ему чего-то или ограничивать. Но и родителю, и ребенку легче переносить эти мероприятия, когда они редки, разумны, обоснованны, осознанны и если они не являются основным мотивом детско-родительских отношений.

К сожалению весьма часто родитель поступает неосознанно, не отслеживая в себе желание, например, конкурировать с ребенком (у меня этого не было, и у тебя не будет, у меня слишком много взрослых забот, пусть и у тебя будет их много, тебя как-то слишком любит второй родитель или другие родственники, я тебе доставлю неприятностей, чтобы восстановить некую справедливость), но и желание наказать его лишением или организовать ему страдание, пытаясь возместить родительские мучения, вложения в него, возможно, даже отыгравшись на нем за всю свою неудавшуюся жизнь.

Осознанно и себя, и вас родитель будет убеждать в любви и заботе, и это, безусловно тоже есть. Но неосознанное потому таким и становится, что родителю трудно принять в себе эти сложные по отношению к собственным детям чувства.

Нарушение детских прав, на мой взгляд, чаще всего происходит из-за невразумительного, неясного понимания ответственности как детской, так и взрослой, из-за неуважительного отношения к личности ребенка, его чувствам, желаниям, проявлениям. Из-за тотальной несчастности родителя, неощущения им собственных прав, его неуважения к самому себе и в отношениях между членами семьи.

Еще раз повторюсь, что детские права безусловно нарушаются в случае жесткого и авторитарного родителя, который не слушает ребенка, не слышит, не понимает, неосознанно руководствуясь только собственным комфортом и безопасностью (подавленный, абсолютно подчиненный ребенок – простая в управлении «игрушка», не требующая активного родительского участия; абсолютно уверенный в непогрешимости своих решений и поступков родитель чувствует себя совершенно спокойно). О таком типе родителей прекрасно писала А лис Миллер в своей книге «В начале было воспитание», описывая немецко-австрийский подход к воспитанию конца XIX – начала XX века на примере в том числе биографии Гитлера.

В нашей стране такой тип воспитания тоже присутствует, хотя нельзя сказать, что сильно распространен. У нас другая ментальность, и, исходя из этого, более распространена другая модель, в психологии описываемая термином «мазохистская». Когда родитель «всего себя» отдает детям, жертвуя ради них своими потребностями, благополучием, здоровьем. В этом случае права детей так же нарушаются, потому что такой родитель лучше самого ребенка понимает, что тому нужно. Не авторитарно, но манипулируя любовью, впихивает это в ребенка, не важно, что это – «полезная» с точки зрения родителя еда или одежда, игрушки или мероприятия, которые ему не нравятся, способ жить, распределять свое время, чувствовать, хотеть. Такой родитель все равно берет ребенка «в плен» своим заботливым или любящим участием.

Такой, отдавший все, родитель потом так или иначе потребует возмещения затрат: либо тем, чтобы ребенок непременно следовал родительским принципам, указаниям, образу жизни (то есть тоже страдал, теперь уже ради своих собственных детей), потому что нам подсознательно все же хочется, чтобы тот, кто доставил нам страдания, тоже страдал. Либо такой родитель будет ждать обратного посвящения, ожидая и требуя, что выросший ребенок будет вкладываться не в собственную, а в родительскую жизнь. Такой ребенок тоже не будет иметь права жить собственной жизнью, потому что она должна будет (обоюдно неосознанно) быть уплаченной за жизнь мазохистски посвятившего «всего себя детям» родителя.

Если сейчас многие родители уже защищают своих детей в случае нападения на них системы (школы или детского сада), считая своим долгом встать на сторону ребенка, даже если это нелегко – выстраивать диалог с такой, иногда действительно по-больному устроенной, дисфункциональной системой, то некоторым родителям трудно все же ощущать, защищать или не нарушать права своих детей в своей же семье.

Много страданий приносит некоторым родителям такая невозможность, особенно тем, кто готов понимать и уважать границы и права своего ребенка, но вынужден наблюдать, как другие члены семьи, имеющие другие представления о детях (например, считающие детей почти собственностью, которой они могут распоряжаться, собственностью, которая должна им служить или обеспечивать комфорт), нарушают эти права и границы. Такому родителю предстоит либо жить в постоянном и тяжелом для всех конфликте, либо смириться со своей беспомощностью и страдать, видя, как нарушаются права их детей там, где они должны быть защищаемы и оберегаемы, – в собственной семье.

Типичные способы нарушения границ

Как я уже говорила, в нашей стране сливаться, быть вместе, быть едиными, одинаковыми, мыслить в унисон, не различаться, «быть как все» – скорее правило, чем исключение. Если вы отказываетесь от чего-то, что вам предлагают (помощи, которая вам, может быть, совсем не нужна, совета, горячего участия в вашей судьбе), если вы думаете иначе, чем все, имеете свое мнение, взгляды, позицию, не разделяемую большинством, то вы можете оказаться не приняты, отвергнуты (часто достаточно агрессивно) стремящейся к единству мнений частью русского человечества.

Если вы в какой-то компании оказываетесь непьющим, вегетарианцем, не разделяете принятых в этой компании политических или религиозных убеждений, не испытываете ненависти к сексуальным меньшинствам или каким-то этническим группам людей, да что и говорить, просто не делаете со своим ребенком домашние задания с утра до ночи, вы можете оказаться осужденными если не в глаза, так «за глаза», вас будут либо жалеть, либо отвергать, хотя вы не нуждаетесь ни в том, ни в другом, просто думаете иначе.

В нашей нетолерантной, нетерпимой культуре инаковость, отличие вызывают слишком много тревоги и страха. Другой – значит, враждебный, опасный, как минимум – непонятный, тот, которого хочется немедленно переделать под себя, под свои взгляды. Либо учиться понимать – усилия, которые у нас, как правило, не любят или не считают нужным предпринимать. Считается, что переделать или отвергнуть другого проще.

Психологическое давление и манипуляции

В попытках повлиять на ребенка или на близживущего человека такой способ продавливания чужих психологических границ используется достаточно часто, во многих семьях, как это ни грустно, такой способ коммуникации и обращения с близкими даже не является криминалом. Достичь цели, добиться повиновения, устранить разность потребностей, взглядов и позиций – более важная цель, чем сам человек – взрослый или ребенок – чьи чувства, представления, потребности и права при достижении этих целей будут попраны.

Основа манипулятивного воздействия – нахождение эмоциональной «педали», надавив на которую можно получить все, что пожелаете. В отношении детей такой педалью часто является риск быть застыженным, отверженным, виноватым, покинутым, страх потерять родительское расположение, любовь, заботу, внимание.

Редкий родитель, осознанно или нет, к сожалению, не пользуется этой «педалью». Поскольку зависимость маленького ребенка от родителя беспредельна, и даже зависимость взрослого, выросшего ребенка от родительской реакции весьма высока, то дети совершенно беззащитны перед родительской манипуляцией и давлением, если только со временем сами не овладевают этой нехитрой моделью и не начинают манипулировать в ответ.

Родители более взрослых детей любят давить на жалость, на чувство вины за их немощность, одиночество или старость (хотя дети в этом нисколько не виноваты, никто родителям не мешал выстраивать свою счастливую и здоровую старость в крепких и добрых отношениях друг с другом), на чувство непонятного детского долга (хотя дети не должны заботиться о родителях, но могут, если хотят и если у них есть такая возможность). К сожалению, часты манипуляции собственным здоровьем (вот будет у меня приступ, тогда намучаетесь) или, что наиболее деструктивно даже для взрослых детей, собственной смертью (вот умру, тогда наплачетесь).

Порой только хорошо знакомый с психологией человек может замечать, отслеживать манипуляции своих близких и противостоять им. Потому что не все из них так «шиты белыми нитками», некоторые весьма затейливы, многоступенчаты, замаскированы. Опознать свершившуюся манипуляцию можно по чувству сильного дискомфорта после таких разговоров, растерянности, наличию смешанных чувств, а у некоторых – однозначной ярости.

Чем страшна манипуляция и почему она вызывает столько дискомфорта? Тем, что она делает из человека вещь. Да, мы не спрашиваем пылесос, хочет ли он сегодня поработать, у него есть функция – убирать пыль, остальное нас не волнует. Нравится ли ему наша квартира, где он убирает пыль, хочет ли он делать это именно сегодня или плохо себя чувствует, вообще устраивает ли его быть все время пылесосом, может, он когда-нибудь хотел бы попробовать быть холодильником, который хранит в себе не дурацкую пыль, а вкусные продукты.

Но у многих отношение к собственным детям еще хуже, чем к пылесосу. Потому что на них направлены ожидания того, что они будут не только идеальной функцией под названием «наши дети», но еще будут находиться под шквалом постоянного родительского недовольства, критики, осуждения, устыжения. У пылесоса и рисков-то, если будет плохо работать, быть отправленным в итоге на свалку. Детей же будут переделывать и перевоспитывать. Так много родительского труда и «нервов»! Хотя гораздо проще научиться понимать ребенка, разговаривать с ним, договариваться, сотрудничать. Научиться понимать, конечно, затратно поначалу, зато проще потом. Как жаль, что не все считают нужным учиться родительству, у многих есть иллюзия, что они и так все знают.

Переделывание с помощью манипуляции и давления – одна из любимых задач российской педагогики. Многие воспитатели, учителя и родители уверены, что дети – это просто исчадия ада, и если их не приучить к труду, не заставить читать или не запретить лентяйничать, не стыдить за промахи, не ругать за ошибки, не запугивать последствиями, не «приучить уважать старших», то дети ни за что не вырастут хорошими людьми. Как будто рождается какое-то «неправильное» существо, из которого надо сделать «правильное».

Хотя дети спокойно и радостно начинают читать, если в семье читают. Спокойно помогают, если их не заставляют, а просят. Могут упорно трудиться, если им интересно. Разбираются со своими промахами и ошибками, если им помогать. Естественно учатся отвечать за то, что делают. Ответно уважают, если к ним тоже относятся с уважением. Альтернатива, таким образом, проста. Ведь, по-моему, гораздо интереснее узнавать своего ребенка и разделять с ним жизнь, помогая ему расти, чем переделывать, перевоспитывать и манипулировать.

Размывание границ любовью

Это очень российский способ нарушать границы наших детей: «Ты же любишь свою мамочку?!» Если любишь, то должен сделать так, как нужно тому, кто таким маневром собирается нарушить твои границы. Все смешано в одну кучу: любовь, манипуляция, давление, вина, злость, страх потерять эту любовь. Часто отказ ребенка делать что-то интерпретируется как «все понятно, мать тебе уж и не нужна» или «ну конечно, никакой любви к матери». Частое слышимое, грустное, больное «если ты меня любишь, то…». Так и хочется на это ответить: если вы по-настоящему любите своих детей, прекратите ставить им такие ультиматумы.

То же самое с детской злостью, которая часто интепретируется как «ты меня уже не любишь!». Такой родитель сам не может для себя принять (хотя взрослый уже и пора бы это знать), что злость не отменяет любовь. Что к близким и любимым мы можем и будем испытывать широкую палитру чувств, в том числе злость, раздражение, обиду, гнев, печаль, и так далее. И любовь не означает «делать, как я сказал», не перечить, не мешаться под ногами, не иметь своего.

Очень часто влюбленные и родительско-детские пары ошибочно понимают любовь как полное слияние – единство взглядов, пристрастий, мнений, чувств. Они так ценят понимание «с полуслова и полувзгляда», убежденные, что любовь – это когда тебе не надо объяснять, просить, обращаться, поскольку другой и так все должен понимать и делать в точности как ты задумал это у себя в голове. Появляющиеся различия они могут считать опасными и стремятся их немедленно искоренить, убрать, стереть, размыть. Любовь в их понимании не спрашивает «что ты хочешь?», «чем тебе помочь?», «что ты чувствуешь?», она все знает лучше тебя самого.

В родительской, да и в партнерской любви как будто ценится не контакт на границе двух личностей, которые могут встретиться и обогатиться, расшириться от своих различий или оставить себе свое мнение, а ценится и любится «любовь к своей любви». К сожалению, многие родители иногда готовы упиваться своей любовью или боятся оказаться плохими, нелюбящими родителями в чьих-то или своих собственных глазах. Им трудно признать, что они сами, их представления о себе важнее, чем то, что реально получает их ребенок в качестве родительской заботы и любви.

Вскрывание интимности

Еще одно из самых распространенных нарушений детских границ – «я должен все о тебе знать». Тревожный, сверхконтролирующий или просто дисфункциональный родитель считает, что это не только его право, но и его обязанность – знать о своем ребенке все. Таким взрослым (это не всегда могут быть только родители) трудно принять тот факт, что такой контроль – это следствие их собственного личностного дефекта.

Ребенок при рождении обладает максимальной открытостью, и поскольку он пока не может заботиться о себе сам, мать вынуждена прислушиваться к нему, понимать его без слов, купать, пеленать, кормить. Младенец легко «может позволить» себе то, что в более взрослом возрасте уже не принято: пукать, рыгать, публично справлять другие свои надобности. Но по мере его роста и взросления ребенок обучается интимности – иметь что-то только себе принадлежащее, создает свои границы: от памперсов он переходит к горшку, потом к туалету, как окружающие его взрослые, потом уже не хочет бегать голышом, постепенно отказывается, чтобы его мыл кто-то из родителей противоположного пола.

Если в пять лет он сам может спокойно спрашивать родителей о сексе или рассуждать с другими детьми об этом в присутствии взрослых, то в пятнадцать он уже, как правило, не захочет обсуждать это при взрослых. И правильно, если не захочет. Потому что он вступает в пору собственной интимной жизни, разделяемой только с самим собой или своими партнерами.

Обоюдное знание подробностей о сексуальной жизни как детей, так и родителей не нужно и даже вредно. Мы подразумеваем и понимаем, что эта часть жизни у наших выросших детей или родителей есть, но подробности выводят нас из наших ипостасей. Обсуждение сексуальной жизни перестает нас делать теми, кто мы есть: детьми и родителями, чьи смыслы и задачи не связаны напрямую с нашей сексуальной жизнью.

Родители, неспособные уважать детскую интимность как телесную, так и эмоциональную, не понимающие, что интимность – это еще и то, что создается «между» двумя людьми, которые доверяют друг другу какую-то часть своей жизни, создают условия либо для еще большей закрытости, скрытности ребенка, либо инициируют своего рода «эксгибиционистскую» патологию, когда ребенок не ощущает границ того, с кем и чем именно стоит делиться, а что не предполагает обсуждения. Такое незнание приводит к осложнению его социальной жизни, а также к тому, что кто попало тоже будет внедряться в его личную интимную жизнь с непредсказуемыми последствиями, не ощущая на пути своих интервенций никаких препятствий и границ.

Очевидно, что многое пошло у нас опять же из нашего прошлого, от сформированной ранее культуры, когда партком предприятия, где работает один из супругов, то есть, по сути, государство, путая, смешивая профессиональное и личное, мог запрещать, обсуждать, осуждать, наказывать вас за развод, то есть за нежелание делить постель и кров со своим партнером. Читаемая переписка, прослушивание разговоров, совершаемые отнюдь не только в целях борьбы с криминалом или терроризмом. Детские сады, борющиеся с детской мастурбацией, наказывающие детей унижением, публичным разоблачением, раздеванием, устыжением. Школы, в которых в унизительной форме звучали и продолжают звучать комментарии по поводу внешнего вида учеников, черт их характера, личностных особенностей. Школа, которая, как и государство, смешала все в одну кучу. И вместо функции обучения, которую она и должна осуществлять, но которую особенно в младшей и средней школе активно перекладывает на родителей, занимается воспитанием и закладыванием идеологических ценностей, что в большей степени должна делать семья.

«Воспитанному» в такой насильственной системе родителю, которого убеждали, что это в его же интересах, трудно представить, к каким последствиям приводит уничтожение индивидуальной интимности. Мне часто сложно донести, а им увидеть, что многие психологические проблемы, которые имеют сейчас широкое распространение среди разных поколений российских людей, происходят из того самого места – нарушенных или отсутствующих психологических границ.

При всем при этом попытки детей каким-то образом защитить свое эмоциональное или телесное интимное пространство воспринимаются взрослым миром с огромным возмущением, устыжением, попытками немедленно вскрыть и узнать. «У тебя от родителей секреты?!» – по каким-то причинам в некоторых семьях это воспринимается как вопиющий криминал. Хотя сами такие родители при этом не рвутся поведать кому-то или друг другу (особенно тем, от кого они так зависят) свои тайные помыслы, дурацкие ошибки, о которых сожалеют, неприятные поступки, нехорошие мысли, недобрые чувства, теневые стороны своей личности.

Родителям часто трудно поверить, что насильственное вскрытие теневого в характере или поведении ребенка приводит только к большей скрытности или к еще более сильному вытеснению этого теневого. Ребенок вместо принятия, анализа, разбора ошибок, присвоения опыта будет учиться только отнекиваться: «Это не я!», оправдываться: «Меня заставили, я не хотел», переносить ответственность на другого:

«Это не я, а он», притворяться (надо показывать родителям только себя хорошего), избегать (лучше вообще не буду ничего делать, проявляться, а то заметят и вскроют).

Отсутствие «секретов» никаким образом не обеспечивает вашу безопасность. Прежде всего потому, что они все равно всегда есть. У каждого из нас есть части себя, которые не осознаются, есть те, что осознаются, но неприятны и потому пока невозможно самому смотреть на них пристально, осознавать и уж тем более делиться этим с важными Другими. И есть те, что укрываются намеренно, когда вы бережете других людей от избытка информации, которая им не нужна или может причинить вред.

Например, при разводе родителям весьма желательно поговорить с ребенком, сказав ему о том, как вы и он теперь будете жить. Можно поделиться своими чувствами, переживаниями, но при всем при этом вашему ребенку совершенно необязательно и даже вредно будет знать, что ваш муж «импотент и сволочь» или что у него за последнее время было пять любовниц, с которыми он занимался дома любовью, пока мама была в отъезде, что вы в таком сильном отчаянии, что хотите наложить на себя руки, что собираетесь убить его любовницу или вытянуть при разводе у бывшего теперь уже мужа все деньги. Вся эта информация будет лишней для вашего ребенка, и всю эту динамику ваших с мужем или партнером отношений и ваши деструктивные намерения вам сто́ит держать при себе, а еще лучше разделить их с психологом или хотя бы с собственными подругами-друзьями.

Только ваше корректное отношение к секретам и интимности другого (не важно – ребенка, или вашего партнера, или просто близкого) будет формировать нормальное доверие и способность вносить в общение, в контакт то важное, что каждый посчитает нужным, что будет уместно и возможно для того уровня доверия, что есть между вами. Только тогда ваш ребенок в случае трудностей и проблем обратится за помощью именно к вам, а не в подворотню, криминальную компанию или секту, где ему непременно помогут с понятными для всех последствиями.

Полный контроль – это констатация вашего недоверия и враждебности, как бы «отсутствие секретов и границ» – иллюзия безопасности и доверия, а на самом деле «компот» из разных, не идентифицированных чувств, ответственности непонятно чьей и за что, инфантильности, как нежелания отвечать и контролировать свои импульсы и тревогу.

И в том, и в другом случае у ребенка и взрослого, чья интимность постоянно вскрывается, могут быть проблемы с ощущением безопасности, трудности с идентификацией (ему будет трудно понимать, кто же я такой, чего я хочу и как мне себя реализовать в жизни), сложности в контакте с миром (он будет вынужден либо все время обороняться, либо постоянно думать и решать за других, что им может совсем не понравиться, а он будет изможден), будет невероятно сложно с ощущением собственных прав, ценности и способности защищаться.

Если ребенок будет понимать, что рассказанный вам его сложный «секрет» не вызовет вашего ответного устыжения, унижения, критики, возмущения, заламывания рук, вашего желания «раз и навсегда покончить с этим», «зарубить на носу» и так далее; если вы просто обсудите это, адекватно поделитесь вашими чувствами, спросите, что его привело к этому, поможете выбраться и обозначите последствия, то в голове ребенка этот опыт останется позитивным, и в следующий раз он также сможет опереться на вашу помощь. К тому же поскольку ребенок, имея границы и «секреты», будет считать, что это его дело, а не ваше, а вы только помогаете, он возьмет на себя ответственность и значительно лучше усвоит опыт, не покалечившись при этом о ваши неадекватные реакции и насильственные действия.

Насилие

Недумающие родители, воспитывающие детей как получится, как воспитывали их самих или «как все», как правило, не сильно беспокоятся на тему, являются ли их поступки и реакции в отношении детей насильственными или нет. Они либо не хотят осознавать последствий этого, либо не знают, либо не хотят знать. Думающий родитель часто слишком беспокоится и из страха совершить насилие над ребенком вообще не берет и не реализует родительскую власть.

Насилие – это такое эмоциональное, психологическое или физическое воздействие на ребенка, при котором он не может остаться самим собой, его границы взломаны, представление о мире, о себе самом и окружающих его людях изменены. Когда ребенку отказано в его ответных чувствах, в помощи, поддержке, защите. Когда к нему не проявлено уважение, понимание, принятие.

Если вы принуждаете ребенка к чему-то или отказываете ему в удовлетворении каких-то его просьб и потребностей, то он вправе возмутиться, расплакаться, разозлиться, расстроиться, вправе оставить себе свое мнение о том, что с ним поступили несправедливо. Если вы можете утешить его, разделить его чувства или хотя бы дать им проявиться, то ваше принуждение не является насилием, а является просто проявлением родительской власти. «Я понимаю, что тебе не хочется вставать, но уже пора, иначе ты опоздаешь в школу», «Ты можешь считать это несправедливым для себя, но твой старший брат уже может гулять один, а ты нет», «Нам очень жаль, что из-за отсутствия денег тебе придется это лето провести у бабушки, а не ехать с твоими одноклассниками в путешествие, мы понимаем, что это очень расстраивает тебя».

Часто родитель, к сожалению, не осознает, что насилие – это не только физическое нападение на ребенка, но у него много лиц, вариантов, способов. Это не только крики и драки, но и оскорбления, унижения, язвительные комментарии, критика, сверхконтроль, удушающая забота, отсутствие или проламывание границ в семье, невозможность ребенка иметь свое пространство, чувства, позицию, желания.

Оскорбительными, унизительными, насильственными считаются традиционные и многим родителям кажущиеся вполне безобидными фразы:

– Мал еще!

– Ишь, чего захотел! Губа не дура!

– Хочется, перехочется, перетерпится.

– Ты еще и недоволен! Тебе все отдали, а ты?!

– Мало ли, что ты хочешь?!

– Он еще и возмущается!

– Такого плохого мальчика, как ты, никто любить не будет.

И так далее. Много-много таких фраз, вы легко продолжите список. Фраз, за которыми стоит простое и насильственное послание: «Ты – не важен, мы учитывать тебя не собираемся, и ты будешь поступать так, как мы тебе скажем, и нам все равно, что ты по этому поводу думаешь или чувствуешь».

В результате насилия неуслышанный, непонятый, униженный или побитый ребенок будет развиваться в психологическом смысле в трех направлениях.

Он либо выберет роль жертвы, перестав сопротивляться, позволяя нарушать свои границы сначала своим родителям, а потом и всем вокруг, потому что у него не будет опыта их отстаивания, уважения и защиты. Он научится смиряться, страдать, подчиняться, мучиться, заранее отказываться от своего, быть пассивным, подавленным, малоэнергичным, неуспешным, малознающим себя. При этом его жертвенная позиция будет активно провоцировать окружающих на нападение, насилие и использование.

Либо в нем начнет формироваться мстительный насильник, который будет осуществлять насилие над теми, кто слабее. Ему для этого даже вырастать не надо, все начнется еще в детском саду, а во взрослом возрасте окончательно отработается на собственных детях, женах, мужьях, да и родителям вернется их осуществленное насилие в той или иной форме. Это не всегда явный злодей с ножом или с кулаками по полкилограмма, иногда это может быть очень милая, но очень манипулятивная, мучающая всех окружающих своими советами или заботой женщина.

Удивительно бывает слышать, как родителей изумляет и возмущает такой маленький агрессор. «Откуда это в нем? – недоумевают они. – Почему он бьет других детей в саду? Отец его уже и раз за это выпорол, и два, а он все никак не понимает, что драться нельзя..!» «Мы же в воспитательных целях!» – будет ответ, если указать им на причину. Дорогие родители, совершенно не важно, в каких целях вы бьете или унижаете ребенка: от собственной дури, в аффекте или «желая ему только добра», – это все равно насилие. И последствия у этого будут, но совсем не те, какие вы ожидаете.

Третий вариант развития – максимально тревожно-контролирующий человек, неспособный расслабиться, не доверяющий миру, самым близким и себе самому. Тот, кому все нужно держать под неусыпным контролем, чтобы снова не оказаться в ситуации насилия. Тот, кто уверен, что его предусмотрительность и контроль могут спасти его самого и других людей от почти неминуемой в его сознании катастрофы. Ему так же, как и двум предыдущим типам, трудно ощутить себя, свое тело, свои потребности, свои чувства, он весь направлен вовне, туда, где возможна непредсказуемая ситуация, в которой он может оказаться незащищенным. Он уверен в необходимости контролировать и постоянно «сканировать» и «считывать» поле, но не уверен в самом себе, потому что в нем «застрял» тот прежний опыт, в котором ему так и не получилось справиться и отстоять себя.

Достаточно редко ребенок развивается только по одному из этих трех путей, чаще всего он с удручающей закономерностью оказывается во всех ролях этого печально известного треугольника Тиран – Жертва – Спасатель. Поскольку насилие видоизменяет его представление о себе как о человеке, который может быть собой и быть разным, и его представления о людях (которые тоже будут живыми, обладать чувствами и взаимоуважением), он вынужденно-защитно из человека (который никому не нужен и не востребован) превращается в одного из этих трех персонажей и других начинает видеть не как живых людей, а наделяет их ролями в такой неосознанной, понятной и предсказуемой «треугольной» игре.

Печальный парадокс насильственного воспитания состоит и в том, что взрослые, регулярно давая ребенку уроки унижения и подавления его как личности, ждут от него ответного уважения и признательности. И за отсутствие уважения, которому они его просто-напросто не научили, не проявляя его друг к другу и к нему самому, сам же ребенок получит новую волну критики, недовольства или унижений.

Я часто по роду своей работы сталкиваюсь с родителями, глубоко сожалеющими о насилии, которое они в аффекте или от усталости, несчастности, замотанности причиняют своим детям. Если ребенок вас по каким-то причинам «вывел из себя», это не снимает с вас ответственности за насилие, но по крайней мере он может воспринять это как прямое последствие его поведения. И если вы искренне извинитесь за несколько неадекватную реакцию, то скорее всего это не отложится в ребенке как травматичный опыт. А вот если вы предпринимаете насильственные меры в воспитательных целях, то мало того, что сам ребенок будет страдать от такой несправедливости, он еще может начать считать насильственное воспитание нормой и будет продолжать так воспитывать собственных детей, когда вырастет.

Если вы не хотите быть родителем, применяющим насилие, то важно понимать, что самоуговоры, самостыжение и самокритика не помогут. Если вы пережили в детстве опыт насилия, то нужна хотя бы небольшая (а часто небольшой и не обойтись) работа над собой по проработке травматичного опыта, восстановления дружественных и гуманистичных отношений с самим собой и с миром.

Без этого просто сдержаться от удара или оскорбления, может быть, удастся, но ваша психика все равно найдет, каким образом осуществить насилие. Потому что вы поступаете так не от собственного злодейства или сомнительных моральных качеств. Вы в какой-то степени психологически «больны», то есть нуждаетесь в помощи, потому что вы имеете дело не столько с вашей неспособностью удержаться от насильственных действий, сколько с глубоко, увы, встроенной моделью вашего отношения к самому себе и к миру.

Существует родительское заблуждение, что если ребенок не находится под прямым ударом, а является просто свидетелем насилия в семье, то он будет избавлен от последствий. Это, конечно, не так. Потому что дети не могут оставаться безучастными к происходящему, они – части семейной системы, и, конечно, они практически сразу становятся либо Жертвами, живущими в постоянном страхе и терпящими страдание, либо Спасателями (что чаще) своих близких, несущими много ответственности, либо Тиранами, отвечающими агрессивно, и не только тем, кто на них нападает.

Проблема насилия, так же как и проблема алкоголизма, всегда системна. В нее всегда вовлечены все члены семьи. И либо все начинают в той или иной мере работать над ней, либо ее разрушительная круговерть будет постоянно вовлекать всех в это поле. Поднимающему руку или голос мужчине следует брать на себя ответственность за последствия своих действий, но и безропотно терпящей это («бьет – значит, любит») женщине стоит осознавать свое участие в насильственном сценарии в их семье, особенно если у них дети.

Очень грустно и даже трагично то, что опыт насилия потом воспроизводится в поколениях. Но работа над собой – это по крайней мере немалый вклад в то, чтобы разорвать эту цепь насилий. И по-моему, это того стоит.

Наказания

Очень многие родители считают, что нельзя воспитать ребенка без наказания. Воспитать (если под этим подразумевается «переделать») – да. Потому что ребенок, которого вы не понимаете и не хотите понять, а просто подавляете, заставляете, ругаете, начнет сопротивляться тому, чтобы его исправляли или иным образом уничтожали его личность. И вот тогда наказание как способ сломить его сопротивление вам, конечно, пригодится. То есть такой родитель действует очень российским способом: сначала создает проблему (непонятого и сопротивляющегося разрушению или изменению его личности ребенка), а потом начинает мужественно и с усердием ее преодолевать.

Детей, которых вы способны понять, к которым вы способны уважительно отнестись и с которыми вы научились договариваться, не надо наказывать. В этом просто нет необходимости. Их достаточно временами останавливать, ставить им границу, авторитетно проявлять родительскую власть, когда вам нужно провести в жизнь не очень приятные для ребенка решения.

Иногда важно оказать родительскую поддержку, чтобы узнать, что ему мешает последовать предложению родителей – жизнь, семейная необходимость или обстоятельства. Ребенок, который разделил с вами свои тревоги, быстрее преодолеет свое сопротивление, вызванное этими сложными для него чувствами, и начнет сотрудничать, потому что будет понимать, что его учли, ему помогли. В таком случае ему значительно легче сделать шаг вам навстречу.

Конечно, вы можете его запугать или продавить, и он тоже вынужден будет подчиниться. Вопрос только в том, какова будет от этого польза и что «в сухом остатке» у него останется. И вообще родителю полезно почаще задавать самому себе вопрос: «Когда я требую от него этого или того, воздействую на него таким образом, что именно я формирую в нем?»

Родителям иногда трудно увидеть, что, делая уроки за ребенка, они полу чают лучшие оценки, чем если бы ребенок делал это сам, но формируют в нем иждивенчество и пассивность. Что все время контролируя и ограничивая его, вы мешаете ему выработать собственный внутренний контроль. Что заставляя его закончить горячо ненавидимую им музыкальную школу, вы отнюдь не развиваете в нем усердие, а всего лишь мазохистское отношение к самому себе (привычка жить в страдании), или навсегда отбиваете в нем охоту учиться хоть чему-нибудь, ну, или как минимум отключаете в нем желание еще хоть раз в жизни открыть инструмент.

Наказание и насилие имеют много последствий. Любое насилие, особенно несправедливое и неадекватное проступку наказание, кроме формирования уже известных нам моделей поведения, склонности воспроизводить насилие по закону ретравмы, передавать этот опыт дальше из поколения в поколение, как правило, серьезно расшатывает самооценку ребенка, рушит его уверенность в себе, создает в нем страх неуспеха, ошибки, провала. Ведь наказание не учит тому, как переживать, исправлять, выходить из случившихся неуспехов, оно учит бояться.

Ошибаются все, это естественное следствие непредсказуемости жизни и человеческой натуры. И наша родительская задача – не научить не ошибаться (это невозможно), а научиться правильно относиться к ошибкам, их анализировать, исправлять, быстро восстанавливаться после полученного негативного опыта. Потому что это – одно из необходимых качеств успешного человека, который рискует, делает, анализирует, снова принимает решение и снова делает. К сожалению, часто наказывающий родитель больше формирует у ребенка тенденцию лишний раз ничего не делать, чтобы не ошибиться и избежать наказания.

Наказание приводит к тому, что в ребенке формируется страх, тревога перед любым сложным или малопредсказуемым мероприятием, желание скрывать свои проступки, избегать ответственности или на всякий случай отказываться от любой деятельности.

Причем за все эти последствия он будет скорее всего обвинен и наказан еще раз. Так вот наши дети и «получают по заслугам» совсем даже не за свои ошибки, а за наши, родительские.

Наказание – это нередко просто следствие нашего взрослого бессилия, наше родительское фиаско, которое бывает так трудно осознать и пережить. И вместо того чтобы посмотреть, что мы сделали не так, или разобраться в том, почему ребенку важно было поступить именно так, как он поступил (психологически здоровый ребенок не будет действовать деструктивно ни в отношении себя, ни в отношении окружающих), нам проще наказать его, переложив на него всю ответственность, не взяв при этом своей части.

Наказание (крик, шлепок, показательная постановка в угол, лишение чего-то важного) – это часто не осознаваемая нами злость, усталость, несчастность, беспомощность, неспособность понять ребенка, которому плохо, который своим, да, иногда неадекватным, поведением всего лишь хочет донести какую-то свою боль, трудность, потребность. И вместо того чтобы быть внимательными и участливыми к его боли, мы делаем ему еще больнее.

Наказание несет в себе много негативных посылов: «Ты виноват, ты плохой, ты нас разочаровал, мы не любим тебя такого, ты нам такой не подходишь, мы хотим, чтобы тебе было так же плохо от этого, как нам». И ни одного позитивного, кроме условного: «Вот если будешь себя вести хорошо (подразумевается: так, как нам надо), то…»

Есть большая разница в том, как вы останавливаете ребенка в его «шалостях».

– Не бей своего братика, ему больно. Я не разрешу тебе его обижать. (При этом можно телесно остановить ребенка, в том числе мягко, но твердо взяв его за руку, которой он собирается ударить.)

Ребенок всегда подсознательно верно оценивает твердость ваших намерений. Если вы еще и скажете при этом младшему:

– А ты, пожалуйста, не трогай его игрушки, твоему старшему брату это не нравится, и он не хочет, чтобы ты их брал, – тогда значительно больше шансов, что старший вас послушается, потому что услышит четкое, останавливающее, но не агрессивное послание о том, что нужно перестать обижать. К тому же услышит, что вы понимаете причину его агрессии и собираетесь быть и на его стороне тоже.

И, как противоположный пример, традиционный крик откуда-то из кухни:

– Сколько раз я тебе говорила, не бей брата! Ты что, не видишь, он же маленький! Что ты за ребенок такой? Неужели не понятно, что нельзя обижать маленьких? А еще брат называется!

В этой тираде не звучит никакого сигнала «стоп», никакого понимания ситуации и чувств ребенка. В ней слышится только одно: «Ты плохой, ужасный и еще хуже». Вот с этим он и остается. В таком раскладе ему трудно будет стать «хорошим», даже если будет очень стараться – все равно почти без шансов. Потому что злости в нем от несправедливости, непонятности, неразделенности будет столько, что она выльется еще не в один скандал, не в одно нападение, шалость, грубость, конфликт. К тому же ваш тон (крик) ребенок воспринимает как сигнал вашей беспомощности, а не твердости. И в этом он слышит только то, что вы злы в данный момент, а не то, что вы твердо намерены остановить его действия.

В наказании есть еще один аспект, в который наивно верят родители: донести до него что-то «раз и навсегда», закрепить, застращать. Если ребенок реально понял, что проступок привел его к неприятностям, реально раскаялся, сожалеет, как-то готов возместить ущерб, нанесенный кому-то этой ситуацией, то такое закрепление ему и не нужно, он всегда будет об этом помнить и без всяких наказаний. Если он не понял, что натворил, то за родительским наказанием последует либо злость ребенка на несправедливость и повторение его «проказ» в какой-то другой форме (злость-то от наказаний никак не убывает, скорее растет и копится), либо жизнь в постоянном страхе сделать это случайно снова.

Если в «плохом» поступке ребенка существует его реальная вина, то он должен осознать (возможно, вам придется помочь ему в этом) масштабы ущерба, нанесенного кому-то, и помочь в организации того, как этот ущерб возместить или исправить. Если он не виноват, а просто не может, не готов, не хочет вас услышать, то ваша задача – либо авторитетно и явно остановить его, либо разобраться с тем, что ему мешает слышать вас, и делать то, что вы просите.

Многие родители с большим удовлетворением реагируют на самонаказание ребенка. Им кажется, что это хороший итог их воспитательной работы. Хотя ребенок, наказывающий сам себя, так же осуществляет насилие, только у же внутренне, интериоризировав (вобрав в себя) внешнюю насильственную модель отношения к самому себе и ситуации. При этом у ребенка часто много времени, психических сил и эмоций может у ходить не на осознавание и исправление ситуации, а на переработку чувства вины, стыда, страха перед ожидаемым наказанием и на попытку все пережевывать и пережевывать прошлое, задаваясь мучительным и бесполезным вопросом: «Зачем я так поступил?! Какой же я был дурак!» При этом внятного ответа на этот вопрос не существует и он задается просто в попытках пережить вину и раскаяние. К тому же ощущение себя «дураком» не помогает самооценке становиться адекватной, а уверенности расти.

Если вы научите ребенка вместо самонаказания задаваться вопросами: «Что мной руководило? Для чего мне было это нужно? Чего я хотел на самом деле? Как получилось то, что получилось? Как мне стоит поступать в следующий раз?» – и поможете ему на них ответить, это значительно больше поможет ему осознавать себя в разных жизненных обстоятельствах и, как следствие, лучше с ними справляться. Как вы понимаете, это несколько другие по контексту вопросы, чем те, что в обычных случаях совершенно риторически задаются рассерженными родителями: «Куда ты смотрел? О чем только ты думал? Где была твоя голова?» – и так далее. Эти вопросы заставляют ребенка только пугаться, оправдываться, ощущать себя плохим, разозлившим вас, неуверенным в том, что он и в следующий раз не сделает что-то такое, что вызовет ваш гнев.

Я понимаю, что не всем будет близко представление, что наказание ребенка – это всего лишь форма родительского или человеческого бессилия, наша невозможность выстроить нашу жизнь гармонично, а отношения с нашими детьми – в понимающем ключе. Я, безусловно, не склонна считать, что выполнить это просто. Конечно, не просто. Мы будем ошибаться, уставать, раздражаться, мы не всегда сможем понимать своих детей, даже если очень хотим этого.

Но важно хотя бы немножко рассмотреть тот аспект, что в наказании нет ничего, на мой взгляд, полезного, гуманистичного и эффективного для успешного и счастливого будущего наших детей. Что наказание вместо более здоровой останавливающей родительской реакции рождает в детях только страх, злость или желание отомстить. И может, стоит хотя бы попробовать пересмотреть привычные представления о нашей родительской ответственности, которые в «лучших» традициях нашего народа звучат, как: «Это не я, это все он!», на: «Если он так поступил, то почему, какова в этом наша доля участия и ответственности?»

Не бывает «плохих» детей у «хороших», во всем всегда «правых» родителей.

3

Традиционные детские добродетели

Многие родители беспокоятся, что без их активного «воспитывающего» участия дети не смогут овладеть нужным набором добродетелей, чтобы считаться потом «хорошими людьми». Мало того, что это – сомнительная цель, потому что «считаться» – это быть сильно ориентированным на внешнюю оценку, на тех, кто будет судить, насколько хороши или плохи ваши дети. Так еще и сама родительская задача мне видится совершенно другой: дать ребенку те навыки, развить те задатки, которые помогли бы ребенку максимально себя реализовать в мире, раскрыть свой потенциал, адаптироваться к миру, в котором ему предстоит жить, не предавая себя, ощущая собственную ценность и ценность других людей.

К сожалению, часто фокус родительского внимания направлен на насильственное переформирование того, что у ребенка и так формируется в естественных условиях «достаточно хорошего» понимания, поддержки и участия.

Послушание. От ребенка ожидается беспрекословное подчинение, отсутствие возражений, вопросов, эмоций недовольства. От ребенка требуется только ожидать родительских указаний и следовать им. По сути, он должен не иметь своей инициативы или активности и максимально зависеть от одобрения и любой внешней оценки взрослых.

В норме любой ребенок и так чрезвычайно эмоционально, финансово и жизненно зависим от своей семьи. Поэтому он и так готов подчиняться и слушаться. Особенно когда понимает, что власть, которую имеют над ним родители, будет служить его интересам: ограждать, защищать, помогать, быть опорой. Детская зависимость дана нам, взрослым, не для того, чтобы пользоваться ею в своих взрослых целях, а для того, чтобы эффективно, гармонично и с любовью растить своих детей.

Детское доверие – ценный дар, который мы, взрослые, получаем безвозмездно и который иногда так бездарно растрачиваем на подтверждение и взращивание собственной силы и самооценки за счет детской готовности сделать для нас все, что угодно. Детская зависимость – это возможность опереться на наш жизненный опыт и мудрость, это вера в то, что наши решения и поступки будут мудрыми, а намерения – добрыми, помогающими нашему маленькому близкому вырастать, получать нужный ему опыт и при этом оставаться в безопасности.

Чистота и опрятность. Подразумевается, что ребенок должен постоянно думать о своем внешнем виде, одежде, о впечатлении, которое он производит на окружающих. Как будто его внешний вид – отражение чистоты его внутренних помыслов, а также «визитная карточка» его родителей.

Как правило, у детей нет специальных намерений пачкаться или рвать штаны, просто активный ребенок деятелен, вовлечен в игру или занятие, и ему его деятельность значительно важнее чистой одежды. Если он начнет думать о своем виде, он не сможет проявлять спонтанность, живость. Его энергия начнет блокироваться, тело будет скованным. Удовольствие от игры или прогулки будет потеряно, и даже безопасность будет нарушена, потому что ребенок, больше думающий о том, что на нем надето, чем доверяющий своему телу, не сможет позаботиться о себе в экстренных ситуациях.

Значительно проще выходить на прогулку или вовлекаться в интересную игру, не будучи отягощенным специальными задачами – продемонстрировать родительское финансовое положение или вкус. Значительно полезнее для ребенка, если мы поможем обеспечить ему максимальный комфорт и удобство для выполнения его детских задач, а не будем соревноваться в том, чья картинка красивее.

Вежливость. Для кого-то важной детской добродетелью является вежливость (хотя сами взрослые в этом часто отнюдь не являются образцом). Вежливым считается ребенок, который будет открыт, всегда дружелюбен, позитивен, готов к диалогу и разговору с любым взрослым или другим ребенком вне зависимости от собственных мотивов, настроения, отношения.

На самом деле ребенок и так готов естественным образом уважать того, кто проявляет уважение к нему самому. Его не надо специально учить вежливости в тех семьях, где личность и важность другого не подвергаются сомнению, являются однозначной и транслируемой взрослыми ценностью. Дети всегда радостно отвечают позитивом на позитив, дружелюбием на дружелюбие. Некоторое исключение, конечно, составляют те, кто уже получил опыт унижений и агрессии. Тогда их первая реакция будет, конечно, продиктована прежним опытом. Но даже они, начиная верить в уважение и дружелюбие, проявляемые к ним, перестают вести себя грубо и агрессивно.

Маленький ребенок часто просто не знает о многих социальных условностях и потому со свойственной ему прямотой видит «голого короля». Но нашей взрослой задачей является объяснение ему сути принятых условностей, а не требование бурного показного раскаяния и извинений или автоматического повторения подсказанных вами выражений.

Любой ребенок без излишних понуканий радостно говорит «здравствуйте» именно тому, кого он рад видеть, проникновенно говорит «спасибо», когда действительно благодарен, искренне извиняется, когда и вправду виноват. Он и хамит-то в основном в подростковом возрасте, причем чаще всего в ответ на проявленное к нему непонимание, неуважение, унижение, оскорбление.

Он берет пример с вас, и если вы дружелюбны и вежливы с ним самим и окружающими, то и он, естественно, будет таким же. Если вы только играете роль вежливого человека, то есть хамите близким и родным, но лебезите перед незнакомыми, то и он научится только тому, чтобы притворяться перед окружающими.

Настоящая вежливость – это естественная работа души и последствия выстроенных в уважении и принятии отношений, а не натасканность на привычный набор реплик («скажи бабушке „спасибо“» или «…тете „до свидания“»), дабы вызвать умилительную и позитивную реакцию окружения, получив сомнительную оценку в том, что ваш ребенок «хорошо воспитан».

Отсутствие агрессии – также типично весьма ожидаемое от детей поведение, причем, к сожалению, вне зависимости от пола и обстоятельств. При этом агрессивное поведение по отношению к ребенку, проявляемое его близкими взрослыми, не считается обстоятельством, впрямую формирующим агрессивное поведение детей.

У ребенка с нормальной агрессией нет необходимости нападать, провоцировать, избивать или унижать окружающих. Ему достаточно применять собственную агрессию для того, чтобы сказать «нет», защитить себя или вступиться за слабого, для того, чтобы выразить досаду, разочарование от собственных неудач, поражений или естественным образом разозлиться в случае фрустрации его важных потребностей. А также для того чтобы отстоять все то, что ему действительно ценно, для того, чтобы заявить и добиться, продвигаться и завоевывать.

Полный запрет на агрессивное поведение часто ведет к большим проблемам, по сути, формируя дезадаптивное поведение. И лишь только потому, что многие из взрослых не в состоянии выдерживать и обрабатывать детскую агрессию, они стремятся скорее ее изжить в своем ребенке, чем научить ею грамотно пользоваться в соответствии с собственными нуждами, выбором и ситуацией. И все это несмотря на довольно агрессивный семейный и общественный фон, в котором вынуждены жить наши дети.

Наша родительская задача – транслировать ребенку навыки уважительного поведения, в котором ему легко отстаивать ценного себя, уважая при этом другого. Навык, владея которым, можно о многом договориться без применения агрессии, всего лишь помня о собственных и чужих границах, опираясь на уважение себя и другого.

Возможность и способность к свободному выбору между уважительным и агрессивным поведением в соответствии с обстоятельствами – это то наследство, которое действительно нужно нашим детям, чтобы справляться с любым, что им пошлет жизнь. Ребенку с запрещенной агрессией будет значительно страшнее жить, так как если его безопасность окажется под угрозой, репертуар его способов защит может оказаться значительно у́же, чем у тех, кто нападает на него или его близких.

Упреждающее участие. Эта добродетель вызывает особое умиление у родителей, хотя на самом деле это всего лишь нездоровый с точки зрения психологии симптом созависимого поведения, который некоторыми даже вполне современными мамами восторженно и ошибочно принимается за признаки настоящей детской любви. По их мнению, хороший ребенок – не тот, который спрашивает, а тот, кто понимает все без слов. Тот, кто угадывает желания, чувства и потребности взрослых, и следует тому и за тем, что этот, по каким-то причинам «немой», взрослый задумал.

Такой родитель впрямую, часто вполне патетично или мазохистски-застенчиво заявляет: «Мне ничего не нужно, все для вас!», но в глубине души надеется, что ребенок в ответ на его самопожертвование поймет его истинные и глубинные желания и исполнит их. Такая многолетняя игра, состоящая из обид и ожиданий, разочарований и надежд, отнимает и у тех, и у других много сил, рождает чувства вины, непонимания. Она развивает в детях болезненный навык прислушиваться ко всем вокруг, только не к самому себе, рождает в них ту же пустоту, заполнения которой они будут подсознательно ждать потом от собственных детей.

Способность детей к эмпатии, к здоровому сопереживанию естественным образом формируется в тех семьях, где, наоборот, принято делиться своими чувствами, переживаниями, беспокойствами, не перекладывая при этом ответственность за свои чувства на детей. Там, где все могут заявить о своем важном, у каждого будет выбор: прислушиваться ли к важности другого или выбрать собственную важность в данный момент, позволив другому выразить все свои чувства по этому поводу. В такой семье есть обучение такому простому навыку, как просьба, которая подразумевает возможность для другого пойти вам навстречу или отказать. Просьба – это возможность сказать «я нуждаюсь» и получить помощь либо прямо сейчас, либо отложенно, у других людей или справиться самому.

Спокойствие и углубленность в полезное. Об этом детском состоянии мечтают, наверное, все без исключения родители. Поскольку оно не только позволяет передохнуть от неуемной детской активности, но и для многих является, к сожалению, признаком «правильного» или «хорошего» ребенка. Хотя для здоровых детей такое состояние может быть положительным лишь временно. Довольно часто здоровый ребенок активен, может долго заниматься только тем, чем по-настоящему увлечен, а также склонен менять виды деятельности, жаждет движения, впечатлений и не любит скучать.

Постоянно спокойный и углубленный в себя или какое-то признанное родителями полезным дело, ребенок может на самом деле страдать от неявной депрессии, углублять свои шизоидные черты характера, иметь проблемы с общением.

Было бы хорошо, если бы родители обеспечивали ребенку спокойствие не через подавление его активности, импульсов и желаний, а за счет формирования и поддержания в нем уверенности в себе и своих силах. А способность заниматься углубленно разовьется у него сама, если мы сможем помочь ему найти занятия и дела по душе и по талантам, которые в каждом ребенке непременно присутствуют.

Помощь взрослым – это то, что многие родители считают необходимым ребенку навязывать, молчаливо обиженно ожидать или строго вменять в обязанность.

Одно из самых больших умилений родителей прошлого: «Он такой хороший мамин помощник!» Эта заслуга и награда должна как будто естественным образом появляться у каждой матери с раннего возраста ребенка, иначе как будто что-то «не то» либо с ней, либо с ним.

Многие дети, особенно маленькие, очень радостно помогают взрослым. Они готовы подавать отцу инструменты, матери помогать месить тесто, мыть посуду, заколачивать гвозди. Именно в этот счастливый период лет до пяти ребенок готов из подражания взрослому поведению, из желания сопричастности, из неуемной активности делать все, что делают окружающие его взрослые, однако это ему часто не позволяют делать – мол, мал еще, не давая себе труда подобрать безопасную и посильную для ребенка деятельность.

А вот потом, когда из естественной радости от труда родители превратят помощь в скучнейшую обязанность, которая вызывает только детское сопротивление и взрослое постоянное недовольство, вот тогда они и будут ожидать этой самой помощи, которую многим детям оказывать совсем не хочется, потому как на помощь она совсем не похожа (поскольку не подразумевает возможность отказа), скорее на опостылевший и тяжелый долг.

Настоящая помощь – это не долг и не обязанность, это то, за чем мы можем обращаться к нашим детям так же уважительно и с такой же благодарностью за их помощь, как мы обращаемся к посторонним людям, чье желание нам помочь – их возможность, добрая воля и широта души. Только когда ребенок будет ощущать свое право на отказ, не рискуя потерять ваше уважение или любовь, он будет помогать вам добровольно, чистосердечно и из желания позаботиться, а не из навязанного долга, чрезмерной ответственности или страха перед потерей вашей любви и расположения.

Хорошая успеваемость в школе – мечта многих из родителей. Для кого-то это способ избавиться от родительской тревоги, для кого-то – потешить свое родительское самолюбие, для кого-то – наивное представление о том, что хорошая учеба – это самый важный «пропуск» их ребенку в счастливую жизнь. Хотя хорошая школьная успеваемость – лишь показатель того, что ученик хорошо справляется с учебными задачами данного учебного заведения. И больше ничего. Это не показатель ни ума, ни образованности, ни знаний, ни тем более последующего успеха и счастья.

Беда, если ради этой самой отличной успеваемости остальные детские задачи, которых у ребенка в детстве достаточно (причем не менее важных), отодвигаются, запрещаются или на них просто не остается ни времени, ни сил.

Отличная успеваемость совершенно необоснованно многими взрослыми воспринимается как объективный показатель детской и родительской «хорошести». Хотя, к сожалению, совсем нередко встречаются отличники со слабым здоровьем, серьезными психологическими проблемами и недоразвитыми элементарными социальными навыками.

Здоровый ребенок будет спокойно, радостно или удовлетворенно учиться там, где его интересно учат тому, что ему больше всего нравится, с теми, с кем у него хорошие отношения. Ему будет интереснее узнавать, рассказывать другим, открывать самому, слушать увлекательное, чем считать количество пятерок в четверти.

Мало кто из родителей спрашивает у ребенка, приходящего из школы: «Что ты нового сегодня узнал? Как твое настроение? Как прошел твой день?», вместо «Что ты сегодня получил?». Так легко свести увлекательность любого образования к удовлетворению родительских, а потом и собственных нарциссических ожиданий! Так легко потерять радость от получения знаний и естественное стремление ребенка учиться, познавать, впитывать!

Смелость – это то, проявление чего часто требуют несознательные отцы от своих иногда очень маленьких мальчиков. Причем смелость ими трактуется как непременное отсутствие страха. Боящийся сын воспринимается отцом чуть ли не как собственное мужское фиаско. Только максимально «несмелый» отец (если рассуждать в их же терминологии) будет призывать маленького ребенка не бояться того, что вызывает у него страх.

Только тот отец, который сам сталкивался со своим страхом и признавал его (вот для чего и нужна подлинная смелость), поможет своему сыну сделать то, что он выбрал, боясь, но делая. Он научит своего ребенка смотреть страху в глаза и проходить через любое трудное испытание, потому что в ту пору, когда он был мал и ему было страшно, его отец был рядом. А когда он повзрослеет, еще и потому, что поддержка отца и его вера в силу своего сына, в важность намеченной им цели, в святость защищаемых им ценностей и приемлемость страха поможет молодому мужчине бояться только того, чего действительно стоит бояться, и не больше.

«Несмелый» отец, пытаясь сформировать в мальчике навязанную смелость, создает лишь больший страх: в добавление к реальному ребенок приучается бояться осуждения за малодушие, начинает бояться потерять отцовскую любовь и уважение. Ведь от отцовских нападок его страх никуда не уходит, он крепнет, придавленный стыдом и фантазией о том, что он единственный на земле мальчик, который боится, и потому его, конечно, не будут любить, и он, конечно, не справится с тем, что пошлет ему жизнь.

Щедрость – это качество, что активно поддерживается многими мамами в своих детях, особенно в период игры в песочнице. Позже, когда ребенок щедро раздает свою собственность одноклассникам или друзьям, родители относятся к этому уже без прежнего энтузиазма. Но в песочнице, где весьма силен социальный фактор, мамы, чтобы не чувствовать себя некомфортно в случае конфликтов и разногласий по поводу драгоценного совка или ведерка, часто произносят эту невозможную фразу: «Ну отдай ты ему свою игрушку, ты что, жадный?»

Причем, если попытаться сказать эту же фразу этой же самой маме, предложив ей отдать свое драгоценное любимое платье или духи другой женщине на время, она «поиграет и вернет», то она покрутит вам пальцем у виска: «С какой стати я свое-то буду отдавать?!» А ребенок при этом объявляется жадным, хотя он тоже всего лишь за то, чтобы свое было своим. Причем ребенка в отличие от мамы с ее духами и платьями еще можно уговорить хотя бы на время поменяться.

Совершенно нелишне приучить детей к здоровому чувству собственности. К здоровому пониманию собственных границ и понятной власти: делиться и отдавать тогда, когда понимает, что может и хочет отдать, кому, что, при каких условиях и с какими последствиями. Псевдощедрые люди часто «щедрят» в ущерб собственным детям, близким, себе самим. И за их жестом нет на самом деле широты души, нет ясного понимания мотивов и последствий такого благотворения, а есть лишь желание продолжать быть хорошим, как тогда, в песочнице.

Серьезность как постоянное обдумывание своих шагов, выборов, причин и следствий. «А ты подумал, что…» – также любимая фраза из родительского репертуара. Детская легкомысленность и склонность все познавать на опыте, говорить, что есть в голове, проявляются спонтанно. А это осуждается некоторыми родителями даже в самом нежном возрасте. Как будто он, еще совсем маленький ребенок, должен быть таким же умудренным опытом, размышляющим, логичным, как и его, лет на двадцать (а то и больше) старший взрослый.

Иногда в родительском предложении подумать, прежде чем что-то предпринять и сделать, есть свой резон, но часто это просто замена родительской тревоги, неосознанное желание погасить спонтанность ребенка, зависть к его легкомыслию (которое вполне положено ему по возрасту), недоверие к его интуиции. Руководствоваться только логикой – часто не единственный и даже не самый лучший способ решать проблемы.

Мы, конечно, постепенно научим своего ребенка тому, что все имеет свои причины и следствия, но неплохо бы нам при этом растить его так, чтобы он не потерял связь со своей спонтанностью, энергией, радостью, креативностью. Все это ему очень пригодилось бы в его взрослой жизни при решении вполне взрослых и серьезных задач. Потому что интуиция, творческий подход к делу, освоенный и незадавленный в детстве, будет являться большой подмогой вашему взрослеющему ребенку в умении рационально и логично взглянуть на ситуацию.

Усидчивость – это, как правило, то, чем не может похвастаться ни один живой и здоровый маленький ребенок, который может увлечься, заслушаться, задуматься, засмотреться.

Усидчивость рождается из произвольности, а она хоть в каком-то временном объеме начинает формироваться только к семи годам. Так, во всяком случае, говорят специалисты по возрастной психологии, и они правы, не зря же школьное обучение с его мучительными 45 минутами урока начинается именно в этом возрасте.

Но и в этом случае надо понимать, что умение заниматься тем, что не очень интересно и требует волевых усилий, конечно, важный навык, но не настолько, как представляется некоторым родителям. И уж точно не нужно ждать, что ваш трехлетний малыш будет совершать что-то подобное. Ему просто по возрасту не положено, он не сможет проявлять вожделенную вами усидчивость, ну разве что под страхом серьезного наказания, вопрос только – зачем? Да и для школьника высиживание иных его уроков можно легко приравнять к каждодневному подвигу.

То, что многими взрослыми воспринимается как усердие и усидчивость, лишь иногда – осознанный выбор ребенка доделать то, что начал. В таком случае ему помогает естественное напряжение воли. Но часто это просто борьба с собственным сопротивлением, которое можно устранить без применения мер по самонасилию. А вот помочь детям разобраться с сопротивлением – это вполне наша, взрослая, родительская задача.

Трудолюбие – качество, не то чтобы очень пропагандируемое родителями, хотя многие считают суперважным развивать его в ребенке. Но почти всеми поголовно осуждаема лень. Так что ребенку, как ни крути, чтобы не быть осужденным, важно ни в коем случае не быть ленивым.

Хотя взрослые часто забывают, что дети не любят ничего не делать, им скучно. Но воспринимать лень как детское сопротивление неинтересным, не ими придуманным делам что-то мешает взрослой психике, вероятно, то же самое сопротивление. По-настоящему увлеченный ребенок всегда трудолюбив, дети способны тратить почти неисчерпаемый свой ресурс на то, что им интересно, во что бы они могли вовлечься. Просто это мы, взрослые, часто не обладаем способностью чем-то всерьез увлечь наших детей, не хотим напрягаться, хотим как проще: заставил ребенка и пусть корпит, делает. Вот только вопрос: кто из нас при этом ленится и нетрудолюбив?

И конечно, почти всем родителям хотелось бы, мечталось бы, чтобы со всеми вышеперечисленными качествами наш ребенок был еще и совершенно доволен. Причем не радостен, не активен или, не дай Бог, безудержно весел, а доволен. Доволен тем, как мы его, не побоюсь этого слова, используем в наших родительских целях. И я надеюсь, хотя бы к концу этой книги думающий родитель понимает, что подобные ожидания – это утопия.

Счастливый и радостный ребенок будет радоваться малому: солнышку за окном, мурлыке-кошке, новой книжке, папе, пораньше пришедшему с работы, маме – улыбающейся и готовой поиграть, бабушке, которую не видел уже целую неделю, машинке, подружке – простому и каждодневному.

Радость – это то, чему как раз детей учить совсем не надо, это то, что в них заложено природой, это то, что мы своим устыжением, критикой, устрашением, навешиванием избыточной вины и чувства долга можем только истребить и покалечить. Нам, как родителям, очень трудно поверить, что способность радоваться простому и каждодневному – это тот непременный психологический минимум, который должен остаться у наших детей после окончания периода, за который мы с вами так естественно отвечаем.

Маленькое послесловие

Все истории приведены здесь с разрешения их авторов – моих клиентов. Ради сохранения конфиденциальности их самих и их родителей сцены каждодневного насилия в семьях, где они росли, и их последствия, отразившиеся на судьбе этих уже выросших взрослых, не развернуты во всей полноте и подробностях.

Если бы у меня стояла задача напугать моих читателей или шокировать, я могла бы рассказать истории и поужаснее. Ими полна любая школа, детский сад, не говоря уже о детских домах, приютах, детских колониях.

Зарисовки, приведенные в этой книге, в чем-то очень похожи на сотни и тысячи других историй, которые могли бы рассказать многие из вас. Тем страшнее, на мой взгляд, ситуация. Ведь семейное или повсеместное насилие становится «нормой», обыденностью, как будто чем-то, что естественно присуще нашей культуре, менталитету, как будто нашей национальной особенностью. Осознаем ли мы это? Хотим ли? Выбираем ли мы быть именно такими? С гордостью ли произносим «Мы – русские»?

С другой стороны, рассказанные мной в этой книге истории (как и в других моих книгах) являются прошлым, настоящим, судьбой именно этих, вполне реальных и уже взрослых людей, которые, несмотря на то что им досталось, теперь мужественно отваживаются, осознанно желают и прикладывают немалые душевные усилия и средства, чтобы выбраться из этого прошлого, пересмотреть свои прежние модели, научиться жить, уважая себя, мир и собственных детей. Чтобы именно они стали теми, на ком прервалась череда явных или едва заметных насилий и унижений в роду. Чтобы оставить собственным потомкам в наследство модель иного способа жить и растить детей, модель жизни без насилия.

Ирина Млодик – кандидат психологических наук, практикующий экзистенциальный психотерапевт, председатель Межрегиональной ассоциации психологов-практиков «Просто вместе», автор а «Приобщение к чуду или неруководство по детской психотерапии», «Книга для неидеальных родителей», «Соврем дети и их несовременные родители», «Пока ты пытался стать богом… Мучительный путь нарцисса», «Там, где тебя еще нет…».

Примечания

1

Понятие Тени к нам пришло из юнгианской психологии и подразумевает, что то, что нами не признается, не присваивается как наше, все это вытесняется нами, хранится в некоем бессознательном контейнере и имеет тенденцию активно проецироваться на других. Например, если вы не признаете своего страха, то вам кажется, что боятся окружающие, или вам кажется, что мир опасен, но вам трудно сказать почему. Если вы не присваиваете своего права на собственные желания, то вас могут очень раздражать те, кто желает и стремится выполнить свои желания. У нас часто вызывает сильные чувства в другом то, что мы не можем присвоить себе. Но смотреть на себя честно значительно сложнее, чем начинать бороться с другим, искореняя в другом то, с чем сложно сталкиваться и что сложно признавать в себе.

Content

Ирина Млодик
Метаморфозы родительской любви,
или Как воспитывать, но не калечить

Вместо предисловия

Часть I Особенности русского родительства

1 Почему мы стали такими (одна из версий)

2 Любимые родительские воздействия

Принуждение

Устыжение

Наказание

Угрозы

Ограничивание

Критика

Указания

Унижения, ругательства

Похвала

Игнорирование

3 Эмоциональная зрелость родителей

Эмоционально незрелые родители

Эмоционально зрелые, взрослые родители

Часть II Инверсии и нарушение границ

1 С ног на голову

Родительская власть и детское сопротивление власти

Ребенок – родитель своему родителю

Сын – муж своей матери

Дочь – женщина своего отца

Старший ребенок – родитель младшим детям

Бабушка – родитель для своих внуков

Все на своих местах

2 Представление о психологических границах, столь малознакомое россиянам

Телесные границы

Правовые границы

Типичные способы нарушения границ

Психологическое давление и манипуляции

Размывание границ любовью

Вскрывание интимности

Насилие

Наказания

3 Традиционные детские добродетели

Маленькое послесловие

Примечания