Елена Сапогова

Территория взрослости

Горизонты саморазвития во взрослом возрасте

Серия «Расширение горизонтов»

© Издательство «Генезис», 2016

* * *

Моим родителям – за счастье взрослеть вместе.

Введение

Лабиринты взрослости

– Среди ваших друзей среднего возраста многие высказывают желание изменить свою жизнь, стать не тем, кем они являются? Часто ли им хочется, чтобы произошло нечто такое, что покончило бы с монотонностью и смертной скукой существования?

– Довольно часто, – ответил я.

– Однако по большей части люди лгут, говоря, что им хочется перемен. Перемены на самом деле пугают их. В действительности они хотят, чтобы вернулась юность. В юности человек готов к приключениям и перед ним большой выбор. А в среднем возрасте он уже начинает действовать с оглядкой. Мы выбрали определенный путь и должны идти по нему, да? Все решения становятся проблематичными…

Дж. Катценбах. Фатальная ошибка

Каждый, кому приходится общаться с другими людьми, знает, что надо разговаривать 1) с человеком 2) о нем и 3) о самом главном для него. И если с первыми двумя пунктами большинство вполне справляются, то последний являет собой загадку всякий раз, когда в круге знакомств появляется новый человек. А и в самом деле: как понять, что самое главное для взрослого человека?

Психологи знают, если человека мучает конкретный трудный вопрос, обуревают множественные противоречивые чувства, если он стоит перед необходимостью принять важное решение или сделать неоднозначный выбор, вопрос о чем-то «самом главном» как таковой не встает: самым главным становится именно то, что происходит в жизни человека прямо «здесь и теперь» – разлад в семье, ссора с любимым человеком, конфликт на работе, врачебный диагноз, утрата, пережитая обида…

Гораздо большую сложность представляют случаи, когда все вроде бы в относительном порядке, а человек испытывает дискомфорт, пребывает в сомнениях, чувствует необходимость что-то менять в своей жизни, находится в томительном ожидании «перемены участи». Именно тогда на первый план выходят сущностные человеческие дилеммы (жизнь и смерть, судьба и случай, справедливость, долг, ответственность, счастье, взаимность, воздаяние…), которые, как оказывается, бывает непросто отвергнуть как абстракции, не имеющие отношения к конкретной «живой» жизни. И об этом – «о времени, о жизни, о себе», как писал И. Эренбург, – взрослому человеку тоже бывает необходимо поговорить. Но с кем? И главное, как, если даже для того, чтобы просто поведать о мучающих переживаниях, человеку часто очень трудно подобрать подходящие слова?

Удивительно, но такие внутренние метания признаются очень важными («Надо остановиться, оглянуться…», «Надо не нестись по жизни, а взять паузу…») и одновременно подавляются личностью как недостойные, неприемлемые для состоявшегося взрослого человека: «Не нужно об этом думать…», «Тебе, что ли, больше заняться нечем?..», «Поздняк метаться…», «Пора, пора мне быть умней…». Они отвергаются как пустые и несвоевременные философствования, как абстрактные мудрствования, усложнение и без того нелегкой жизни. Вспомните, как часто мы слышим от знакомых и близких: «Брось…», «Не бери в голову…», «Забей и забудь…», «Перестань себя накручивать…». Но всегда ли нам хочется следовать этим советам? И нет ли в наших душах чего-то глубоко потаенного, о чем нужно говорить, но разговор завести боязно?

Примечательно, что это двойственное состояние личности уже давно отмечено в литературе. Так, Ф. М. Достоевский в «Записках из подполья» писал: «Есть в воспоминаниях всякого человека такие вещи, которые он открывает не всем, а разве только друзьям. Есть и такие, которые он и друзьям не откроет, а разве только себе самому, да и то под секретом. Но есть, наконец, и такие, которые даже и себе человек открывать боится <…> можно ли хоть с самим собой совершенно быть откровенным и не побояться всей правды?»

Понятно, что некоторые переживания не всякому доверишь, опасаясь подозрений в незрелости и пустых рефлексиях. Не каждый взрослый человек решится искать себе собеседника даже в психологической консультации, и, по правде говоря, не всякий психолог окажется готовым обсуждать подобные вопросы. Но участниками внутреннего диалога почти всегда могут стать книги, особенно те, которые написаны специально для того, чтобы найти ответ на мучающий вопрос или хотя бы увидеть направление его обдумывания. С такими задачами справляются книги по экзистенциальной психологии, рассматривающие проблемы человека в масштабе его жизненного пути.

Экзистенциальная психология (от лат. existentia – существование; корень слова «экзистенция» означает «выделяться», «возникать», «появляться») – одно из направлений современной психологии, складывающееся с 20–30 гг. XX в. и восходящее к философии экзистенциализма, феноменологической и гуманистической психологии. Ее отличительной чертой является признание первичности бытия человека и обращение к анализу таких феноменов человеческого существования, как «Я» и «Мир», жизнь и смерть, общение и одиночество, смысл, свобода и ответственность, выбор и поступок, призвание и долг, любовь и счастье, вера и безверие, вина, стыд и др.

Центральной фигурой экзистенциальной психологии выступает «человек живущий», его жизненный мир, рефлексия и переживания в отношении смыслов и ценностей своего существования, ответственности и возможностей самоосуществления в бытии. Сегодня, по словам Д. А. Леонтьева, экзистенциальная психология есть психология самодетерминируемой личности, и в качестве ее предмета выступает жизнь человека как целостный феномен — смысл этой жизни, условия его обретения, изменения и утраты. Тем самым важнейшей категорией экзистенциального анализа становится уникальный личный опыт бытия конкретного человека в современном ему мире.

Эта книга написана для взрослых и о взрослых. Она посвящена тому, что мы знаем и не знаем о собственном взрослении, о чем мы смутно догадываемся и чего хотели бы избежать, о том, что мы хотели бы знать, но не умеем или боимся спросить.

Ее задача – стать ненавязчивым и деликатным внутренним собеседником, способным упорядочить и направить потоки глубоко личных размышлений о себе и своем жизненном пути в понятное, приемлемое и конструктивное русло. Она пытается остановить внимание современного человека, отягощенного решением многочисленных повседневных проблем, вечно усталого и спешащего, обремененного разными обязательствами и долженствованиями, часто живущего на пределе возможностей и с чувством тревожного ожидания, на нем самом, на его жизни. Ведь, в конце концов, что может быть важнее осознания и организации собственной жизни?

Взрослая жизнь – феномен сколь интересный, столь и ускользающий от непосредственного анализа. Текучесть, свойственная самонаблюдению, процессуальность рефлексивного потока не всегда позволяют угадать и зафиксировать то, что окажется действительно важным для конкретного человека, что он потом будет вспоминать как самое главное, как то, ради чего, собственно говоря, он и жил. Не зря говорится, что жизнь, в конечном счете, это не некая объективная данность, а система персональных отношений к этой данности – то, что человек помнит и думает о себе и своем жизненном пути, то, что он сам решил считать своей жизнью.

Взрослый возраст (взрослость) – самый длительный период человеческой жизни (по разным источникам, это возраст примерно с 25 до 65 лет), на который приходятся как главные обретения и первые жизненные итоги, так и первые разочарования в себе и выбранном пути и невосполнимые утраты. Это и время первых попыток стать автором собственной жизни, и время первых прозрений, что «жизнь проходит, меняет краски» (Е. Горбовская) и лишает человека многих юношеских иллюзий. На этом отрезке жизни человек совершает активный рывок в профессии, карьерном продвижении и достижении желаемых социальных статусов, но это также и время глубочайшего внутреннего уединения, сосредоточенности на себе, дающих силы жить дальше. Взрослость – очень разная, и неудивительно, что люди испытывают потребность обдумывать ее и рассказывать о ней. Внутренняя «необходимость самовыговаривания», по словам М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорского, свойственная взрослому возрасту, стимулируется нарастающей с возрастом рефлексией и чувствительностью к собственному «Я». Она находит свое выражение в автобиографических и квазибиографических историях – «легендах о себе», появлении индивидуальной внутренней субкультуры, формировании собственного экзистенциального тезауруса – «словаря» понятий, которыми человек описывает самого себя, других, жизнь, окружающий мир.

Что значит быть взрослым? Как понять, что в проживаемой жизни окажется для тебя впоследствии самым важным? Как распознать, верен ли путь, по которому ты следуешь, и стоит ли двигаться по нему дальше? Как научиться прощать себе сделанные ошибки и не жалеть об упущенных возможностях? Как почувствовать жизненный драйв и сохранить в себе энтузиазм и свежесть восприятия жизни? Как перестать бояться утратить нажитое во имя новых обретений себя? Такие вопросы рано или поздно задают себе многие взрослые люди, интересующиеся собой и стремящиеся жить полноценной осмысленной жизнью.

Ответы на эти вопросы могут быть любыми, но именно разнообразие ответов, вероятно, и определяет индивидуальный характер взросления и обретения чувства собственной зрелости, «состоялости». Но можно ли на эти вопросы ответить «извне», со стороны? Или ответы на них можно получить, только прожив, выстрадав, осмыслив свершившуюся взрослую жизнь с ее эмоциональными, смысловыми, ценностными обретениями и утратами? И можно ли (и нужно ли) подготовиться заранее к столкновению с ними?

Очевидно, что в одной книге вряд ли можно однозначно ответить на все эти вопросы, да и цель ее другая – очертить или раздвинуть внутренние границы, в рамках которых люди привычно осмысляют собственную жизнь, помочь активизироваться внутреннему собеседнику и расслышать голос собственной «самости». В каком-то смысле эта книга – протест против распространенного и даже пропагандируемого сегодня консумеристски-менеджерского отношения к индивидуальной жизни как к способу исчисления и страхования рисков, и призыв к осознанию ее единичности, ценности, пониманию ее как экзистенциального дара (блага).

Консумеристское отношение к самому себе предполагает восприятие собственной личности в качестве объекта потребления, продажи и использования. Под влиянием пропаганды человек начинает рассматривать себя и свои психологические ресурсы (личные качества, способности, умения, знания и пр.) не с точки зрения возможностей разворачивания своих потенций, внутренней самоактуализации и самовоплощения, а с внешней позиции – позиции покупателя, оценивающего человека как объект удовлетворения актуальных на текущий момент потребностей (трудовых, сексуальных и др.). В этом случае он, его уникальная жизнь и личность перестают быть самостоятельной ценностью и превращаются в «товар», «расходный материал», который в условиях рыночного отношения друг к другу легко замещается другим подобным товаром во всеобщем и непрерывном процессе потребления. Значимость каждого измеряется лишь его ценой в «товарообмене». В консумеристски ориентированных обществах люди перестают относиться друг к другу личностно, забывая и даже вытесняя категорический императив И. Канта, что каждый человек есть самостоятельная цель любого взаимодействия, а вовсе не средство для достижения чужих целей и удовлетворения чужих потребностей.

Личность, превратившая себя в товар, торопится продать поскорее и подороже то, что востребовано на рынке именно сейчас – молодость, здоровье, талант, физическую привлекательность, если таковые имеются. Менеджерское отношение к самому себе состоит в том, чтобы любым способом придать себе и подольше сохранить «покупательскую привлекательность», поэтому человек заботится не столько о развитии собственной личности, сколько о том, чтобы придать себе «товарный вид» («у меня три высших образования», «я знаю четыре языка», «я выгляжу как Анджелина Джоли», «у моего отца большие связи») вне зависимости от того, соответствует этот вид его психологической реальности или нет. Э. Фромм давно обозначил такую установку как «иметь, а не быть», «казаться, а не являться».

В этих случаях человек не столько проживает собственную жизнь как уникальное экзистенциальное приключение, сколько постоянно «мониторит» ее на соответствие продаваемости, рекламирует и продвигает себя, больше заботясь об «упаковке», чем о содержимом. Именно поэтому внутренние смыслы и ценности постепенно смещаются от уникальных и значимых для личности к вре́менным, ситуативным, востребованным только «здесь-и-сейчас» (к культу тела, к поиску связей с «нужными» людьми, к пренебрежению внутренними принципами и ощущениями ради сиюминутной выгоды и т. д.).

Исследуя взрослость, мы опираемся на тезисы экзистенциальной, гуманистической и феноменологической психологии, определяющие личность и ее непосредственную жизнь как самостоятельную ценность. Человек является центром собственного мироздания и воспринимает свою жизнь как поставленную самому себе задачу, заботится о том, чтобы познать собственную сущность и, осознав предназначенную ему миссию, максимально реализовать ее в процессе существования.

Десять очерков, составивших содержание этой книги, опираются на научные материалы авторских монографий «Экзистенциальная психология взрослости» (Москва, 2013) и «Семантика личной жизни: Экзистенциально-нарративный анализ личных историй» (Тула, 2014), а также ряда статей, посвященных интерпретации биографических историй взрослых людей, в разные годы рассказанных автору его взрослыми и стареющими собеседниками. Адресуясь широкому кругу читателей, интересующихся собственным взрослением, мы не ставили задачу изложения законченной целостной экзистенциально-психологической концепции взрослости. Книга написана как своеобразный комплекс «информационных поводов», помогающих человеку думать о себе и говорить о себе с другими. Для профессиональных же консультантов и психотерапевтов, сталкивающихся в работе с экзистенциальными проблемами взрослых, она может стать дополнением в поиске потенциальных направлений организации беседы с клиентом, осознавшим необходимость полностью охватить прожитую жизнь внутренним взором и предпринять попытки понять, принять или изменить в ней то, что происходило, происходит и еще может произойти.

Как говорит Ф. Бродель, «дать увидеть – так же важно, как дать понять». Руководствуясь этим тезисом, мы стремились этой книгой дать увидеть то, что можно открыть в себе и жизни, становясь взрослым, и сделать это предметом размышлений о том, что является центром любого осмысленного существования – о собственном меняющемся «Я».

Глава 1

«Территория взрослости»:

Что значит быть взрослым?

Время?

Время – дано.

Это не подлежит обсуждению.

Подлежишь обсуждению – ты,

Разместившийся в нем.

Н. Коржавин

…отдельный человек – это неразрешимая загадка, зато в совокупности люди представляют собой некое математическое единство и подчинены определенным законам.

А. Конан Дойл

Бо́льшую часть своей жизни человек проживает в статусе взрослого, и в повседневных разговорах мы негласно привыкли считать взрослость своеобразным центром жизни, к которому устремлены все предшествующие возрасты и от которого «убегают» последующие.

Но что значит быть взрослым? Достигнув определенного возраста, становимся ли мы взрослыми автоматически? Хорошо ли быть взрослым? Одно и то же – «быть взрослым» и «быть зрелым»? Чем характеризуется взрослая жизнь, отличаясь от детской или старческой? Всем ли хочется взрослеть? Меняемся ли мы на протяжении более чем тридцати лет взрослой жизни, и если да, то как? Одинаково ли протекает взросление у разных людей, в разных культурах, поколениях и когортах? Можно ли вообще не становиться взрослым, или взросление – это то, что обязательно происходит с каждым?

Эти и другие вопросы обязательно встают перед тем, кто пытается разобраться, каково это – стать взрослым, а потом долгое время пребывать в этом статусе. Попробуем разобраться и мы. Итак…

Когда люди становятся взрослыми?

Если отвлечься от конкретных историко-культурных и социально-исторических контекстов, взрослостью принято именовать обширный временной отрезок жизни между детством и старостью, в диапазоне от 25–30 до 60–65 лет. В современных классификациях ей обычно предшествует молодость, а сменяет – пожилой возраст.

Обычно взросление связывается с моментом психологического совершеннолетия – наступления такого устойчивого периода жизни, когда человек оказывается способным продуктивно работать, развиваться и обеспечивать свою жизнь и благополучие зависящего от него окружения. Точно определить, когда человек становится взрослым, практически невозможно, потому что статус взрослого очень сильно зависит от социоэкономического положения личности, ее образовательного уровня, гражданского и семейного состояния, специфики выбранной профессиональной деятельности, переживания опыта значимых эмоциональных отношений и т. д. (в отличие от других возрастов). Само психологическое содержание взрослости, как верно указывает Г. Крайг, сегодня минимально связано с хронологическим возрастом человека и максимально – с конкретными обстоятельствами его жизни, целями, установками, опытом, родом занятий и т. д. (Крайг, 2000).

Взрослость или зрелость? Как правильно?

Как и любой период человеческой жизни, взрослый возраст можно описать в разных контекстах – от психофизиологического (связанного с эволюционными, биологическими, нейропсихологическими механизмами психических процессов, состояний и поведения человека в целом) до акмеологического (связанного с достижением человеком всей полноты индивидуального развития, высших точек имеющихся психических возможностей). Но наиболее интересные ракурсы понимания сути того, что значит быть взрослым, возникают, на наш взгляд, в контекстах экзистенциально-психологических. Именно они уже в тридцать лет могут превратить нас в умудренных жизнью и вполне состоявшихся людей или и в пятьдесят оставить инфантильными, беспомощными и нелепыми.

Будучи самым долгим периодом жизни человека, взрослость неоднородна: если сначала в ней преобладают черты юности и молодости, то со временем они замещаются характеристиками зрелости и пожилого возраста. А многоплановая внутренняя динамика психического и социального развития на этом отрезке жизни заставляет исследователей наряду с понятием взрослости использовать понятие зрелости или же выделять раннюю, среднюю, позднюю и т. п. взрослость в зависимости от диапазона принятых социальных ролей и меры ответственности, на которую готов человек.

Граница между характеристиками взрослости и зрелости во многом условна, и, в общем, не будет большой ошибкой использовать их как синонимы. Но в строгом научном понимании взрослость, являясь результатом процессов социализации, больше характеризует степень социальной адаптации человека. Речь идет о наличии профессии и работы, гражданской ответственности, способности человека обеспечить себя, жить без родительской помощи и внешнего попечения, об умении адекватно исполнять многочисленные роли (социальные, профессиональные, гендерные) и пр.

Зрелость же – понятие более метафорическое, соотносимое, как правило, с аккультурацией – процессом освоения человеком традиций, прецедентов, ценностей, установок, эстетических канонов, этических норм той культуры, к которой он принадлежит. Зрелость в большей степени является характеристикой отношений человека к жизни и к себе, формой и способом его воздействия на себя и других (кстати, поэтому ее часто соотносят с мудростью). Зрелым можно назвать человека, активно владеющего своим окружением, обладающего устойчивым единством личностных черт и ценностных ориентаций, способного адекватно воспринимать людей и самого себя.

Процессы социализации и аккультурации, воздействующие на взрослеющую личность, бесконечно переплетаются между собой и в дальнейшем дают человеку возможность самостоятельно управлять своей жизнью, осознавать свою аутентичность, избирать определенные стратегии и тактики для достижения поставленных целей, заботиться о себе, принимать ответственность за свои поступки и реализацию самостоятельно выбранного жизненного пути, делать личностные вклады в развитие и самореализацию окружающих людей, с возрастом ощущать относительность всего происходящего, приходящую мудрость и терпимость.

Строго говоря, не всякий взрослый человек достигает зрелости, и не всегда зрелая личность – это обязательно личность взрослая.

Взгляд извне: что значит быть взрослым?

Любое общество опирается на взрослых людей, которым, согласно общим описаниям, свойственны:

– готовность и умение брать на себя ответственность и принимать решения;

– стремление к власти и наличие организаторских способностей;

– способность к эмоциональной и интеллектуальной поддержке других;

– уверенность в себе и целеустремленность;

– склонность к философским обобщениям, интерес к универсальным формам культуры;

– защита системы собственных принципов, идеалов и жизненных ценностей;

– умение сопротивляться проблемам реальности с помощью развитой воли;

– сформированность индивидуального жизненного стиля;

– стремление оказывать влияние на мир и передавать накопленный опыт молодому поколению;

– реализм, рационализм, трезвость в оценках;

– устойчивое и позитивное чувство, что жизнь состоялась и была прожита человеком именно так, как было нужно – и не иначе;

– стабилизация системы социальных ролей, исполняемых человеком;

– некоторый консерватизм суждений и др.

Когда человек начинает ощущать себя взрослым, его собственное восприятие изменяется, становясь более положительным и ценностным: исчезают свойственные юности сомнения и переживание временности и амбивалентности; появляется осмысленная позиция в отношении собственного будущего; человек ориентируется не только на овладение ценностями и целями ближайшего периода, как это было в предыдущих возрастах, но на всю жизненную перспективу в целом. Такая смена масштаба в восприятии собственной жизни, удлинение и разворачивание временно́й трансспективы (мысленного охватывания всей жизни целиком в единстве накопленного опыта прошлого, существования в настоящем и представления будущего) – значимые характеристики взрослости.

Взгляд изнутри: что значит чувствовать себя взрослым?

«Чувство взрослости» появляется уже у подростка. Это своеобразное внутреннее переживание того, что ему уже доступны возможности и права взрослого и все ему по плечу. Как правило, подросток при этом ориентирован лишь на внешние, поведенческие характеристики взрослости и не вполне осведомлен об обязанностях и долженствованиях взрослого. Еще меньше он задумывается об ответственности, необходимости как-то самостоятельно обеспечивать себя, о том, что рано или поздно он будет предоставлен самому себе, да и о многом другом.

Переживание себя взрослым на последующих отрезках жизни связано по преимуществу с внутренней готовностью и способностью, по словам Э. Эриксона, к «совершению деяний» и поступков. Суть этого сложного и комплексного переживания составляет обретение человеком самотождественности (внутреннего ощущения согласованности своего образа с собственными представлениями о том, каким человек может и должен стать) и самоценности (внутренней убежденности в том, что человек представляет собой уникальную ценность сам по себе), осознание своих возможностей и пределов, целей и смыслов. Все это человек обретает постепенно, достигая вершины зрелости к 45–50 годам.

Во всех сферах жизни (профессиональной, эмоциональной, личностной, социальной) взрослый человек обнаруживает стремление к личностной экспансии, к самовыражению, к демонстрации и испытанию своих внутренних ресурсов и уровня экзистенциальной компетентности («я твердо знаю, как мне надо жить», «я живу так, как считаю правильным», «я умею жить», «я понимаю, чего хочу от этой жизни», «мне понятно, что я могу и чего хочу»). Одновременно он испытывает ненасыщаемую внутреннюю потребность влиять на других и передавать свой жизненный опыт другим людям, что, конечно, требует его осмысления, внутреннего упорядочивания и обобщения.

Взрослому человеку очень хочется «взять в руки» всю свою жизнь, охватить ее единой логикой, начать управлять ее течением. Во всех сферах жизни он стремится следовать некоему самостоятельно выбранному для текущего момента комплексу установок, стилю («сейчас главное для меня – создание семьи», «сейчас все силы должны быть отданы ребенку, а потом я займусь карьерой»). Если подобные намерения фрустрируются, человек часто переживает это как аспект личностной несостоятельности, недостаток, жизненный дефицит, пусть даже временный и преодолимый.

Во взрослом возрасте вырабатывается достаточно стабильный индивидуальный жизненный стиль в реализации обретенных или кажущихся таковыми смыслов жизни. Смысл – почти сакральная характеристика взросления. Под ним обычно имеется в виду внутренне мотивированное, индивидуальное значение собственных действий, поступков, взятых как целое и переживаемое как истинное и ценностное. Переживания, связанные с выбором жизненных ориентиров, смыслов, облекаются во внутренне значимые, хотя часто не вполне определенные формулы: «быть самим собой», «понять свое предназначение», «самореализоваться», «обрести индивидуальность», «стать хозяином собственной жизни». В результате человек становится самобытным, непохожим на других, меньше «сливается» со своим окружением.

Размышления о смысле жизни и необходимости себя помогают человеку выстроить базовый жизненный проект и реализовывать привлекательную и кажущуюся верной жизненную стратегию. Все это опирается на мысленное экспериментирование, рефлексию и соотнесение своих способностей, статусных, возрастных и индивидуальных особенностей и притязаний с требованиями общества и имеющимися в нем возрастными образцами. А появившаяся временна́я трансспектива способствует более конкретной разметке собственного жизненного пути. Если поначалу она представляет собой просто некий набор желаемых достижений и статусов, то позже за счет соотнесения этих желаний с собственными возможностями и достигнутыми результатами разметка превращается в осознанную постановку целей, расчет времени и выбор средств их достижения, выработку путей их реализации и пр. Конечно, впоследствии от некоторых форм потенциально возможной самореализации человеку придется столь же осознанно отказаться («я никогда не стану балериной», «мне не полететь в космос», «великого музыканта из меня не получится» и пр.), но даже сам этот отказ, самоограничение являются признаком зрелости.

Путь к себе – взрослому: осознание смысла и ценности саморазвития

Во взрослости происходит осознание и принятие личностью того факта, что искусство жизни состоит не только в том, чтобы, реализуя свою индивидуальность, добиваться некоего процветания, но прежде всего в том, чтобы индивидуальные достижения становились основой нового, необходимого самой личности, прогресса. Человеку хочется жить по-своему, в согласии со своей осознанной внутренней природой. Это стимулирует поиск и открытие в себе новых способностей, качеств, ресурсов, снижает уровень тревожности и открывает путь к личностному росту, позволяя перейти от тенденции жить по уже известным образцам к поиску, пониманию и принятию собственной индивидуальности, к тому, чтобы учиться в полной мере использовать конструктивные стороны своей личности и характера, обращать их на пользу своему развитию.

Зрелость часто знаменуется внутренним поворотом личности от вещных, карьерных, конъюнктурных ориентиров к духовным ценностям. Это связано как с выбором и ассимиляцией разветвленного объема нравственных, культурных, экзистенциальных ценностей своего времени, так и со стремлением поместить проживаемую жизнь в более широкие, общезначимые, может быть, даже «надчеловеческие» контексты. В результате человек не только острее чувствует себя живым, находящимся в динамике, в «потоке развития», но одновременно ощущает себя и более укорененным в современной реальности, осознавая собственные принципы и жизненное кредо.

Молодости свойственна романтизация и идеализация неких абстрактных, отвлеченных ценностей (дружбы, любви, общения, семьи, карьеры и т. д.), имеющих значение вообще, для всех, в любой момент времени. В то время как взрослый человек принимает решение о том, какие именно ценности нужны конкретно ему и что нужно сделать для того, чтобы эти ценности реализовались в его жизни. Принципиально то, что любой зрелой личности необходимо во что-то верить, что-то защищать, что-то отстаивать, сделав это «своим». Взрослый человек всегда наделяет особым личностным смыслом свои действия, согласующиеся с собственными принципами и ценностями, для него эти действия и жизнь в соответствии со своими принципами и ценностями становятся непременным условием жизненного благополучия.

Взросление во многом характеризуется тем, что человек начинает осознавать потребность в саморегуляции во всех сферах жизни. Конечно, поначалу он болезненно относится к попыткам других влиять на его поведение, не допускает и мысли о том, что будет кем-то управляем, будет подчиняться, к примеру, будет выполнять указания начальства. Любое воздействие он воспринимает как «манипулирование». Но со временем он все больше прислушивается и присматривается к тому, как проявляют и выражают себя представители старшего поколения и ровесники, и на этой основе вырабатывает способы самоконтроля и самореализации.

Примеры того, как другие люди проживают свою жизнь, становятся предметом специального наблюдения: человек с любопытством расспрашивает об этом ровесников (ездит на встречи с одноклассниками, однокурсниками; актуализирует связи в социальных сетях и т. д.), интересуется историей своего рода, обнаруживает склонность к чтению биографической и мемуарной литературы и, как следствие, начинает больше «романизировать» свою собственную жизнь (вести дневниковые записи; озвучивать для других свои жизненные вехи, например, на праздновании дней рождений и юбилеев). Все это, конечно, универсализирует его самовосприятие и дает возможность вписать личное время в историческое, что оказывается немаловажным для взрослой личности как современника определенной эпохи, сверстника определенных поколений.

Более того, взрослый человек становится чувствительным к некоторым идеям, принципам, моделям поведения и стилям жизни – как правило, к тем, которые кажутся ему созвучными его внутренней сущности. И каждая из этих идей потенциально становится своеобразным жизненным ростком, побегом, который он актуализирует сейчас или оставляет про запас как возможное направление саморазвития.

Все это способствует осознанию и принятию ответственности за самого себя. Более того, зрелая личность стремится контролировать и свое окружение, интуитивно желая, чтобы ее принципы и ценности разделялись другими. Взрослая личность тяготеет к совместности и разделенности, к востребованности со стороны других людей.

А в случае фрустрации этой потребности возникает то, что А. Маслоу считал одной из современных метапатологий – своеобразной формой психического расстройства, являющейся следствием невостребованной социальности, заставляющей человека считать себя ненужным, и обнаруживающей себя в депрессиях, социальной апатии, цинизме, нигилизме, авантюризме, тенденциях к примитивному вегетативному существованию или гедонизму. Человеку начинает казаться, что он и должен отвечать только за себя, за благополучие своей семьи и близких и не быть причастным к ответственности за что-то большее. Но такая позиция невмешательства отстраняет его от активной социальной жизни, обедняя существование, делая его экзистенциально монотонным и почти бессобытийным. Из-за этого развитие стагнирует, что обнаруживается в падении мотивации к свершениям и достижениям, в росте негативных эмоций по отношению ко всему, что нарушает привычную повседневность, в равнодушии, скуке, социальном и гражданском эскапизме.

При этом сознание человека наполняется рассуждениями о несправедливости, завистью, необоснованными амбициями, претензиями к окружающим на признание своей значимости и пр. Такая пассивная, но одновременно тревожно-агрессивная позиция инвалидизирует взрослую личность и делает ее экзистенциально неудовлетворенной. Большинство взрослых стремится быть в гуще современных событий, переживая это как «полноту жизни», необходимую востребованность, причастность к чему-то бо́льшему.

Чрезвычайно важным во взрослой жизни является желание любить, быть востребованным и принятым другими, стремление смешивать свою идентичность с другими идентичностями и заботиться о других (Бубер, 1993; Кон, 1978; Фромм, 1990б, 1992). Этому во многом помогает опыт супружества и родительства. Становясь родителем, человек осознает необходимость представить ребенку модель «правильной» жизни, контролировать следование этой модели и доказывать ее истинность, что вновь оборачивает его к самому себе – чтобы задать такую модель ребенку, надо самому справиться с вопросом, что есть «правильная жизнь». Именно поэтому для взрослого человека характерно стремление учиться, общаться, узнавать новое, выделять в информационном потоке нужное и важное, обдумывать разные модели и на собственном опыте осваивать разные способы жить.

Экзистенциальные аспекты взросления

Отличительной чертой взрослости становится и повышенное внимание к экзистенциальным аспектам жизни. В определенные жизненные периоды (например, после утраты близкого человека, в момент переживания «опустевшего гнезда», в периоды завершения некоторых принятых на себя долгосрочных обязательств и пр.) человек обращается к обдумыванию таких феноменов человеческой онтологии, как «Я» и «Мир», жизнь и смерть, общение и одиночество, смысл, свобода и ответственность, выбор и поступок, призвание и долг, любовь и счастье, вера и безверие, вина, стыд и др.

Однако центральной фигурой рефлексии естественно выступает он сам, его жизнь как целостное и самобытное явление — назначение, смысл этой жизни, условия обретения, изменения и утраты смысла. Именно поэтому современную экзистенциальную психологию все чаще именуют методологической основой понимания взрослости.

Обретениями здоровой, состоявшейся взрослости можно считать следующие выделенные Г. Олпортом (Олпорт, 1998, 2002) характеристики.

1. Широкие границы «Я». Взрослый человек вовлечен в большое количество социальных связей, активно участвует в разных видах деятельности, включается во все, что находит для себя значимым, и не ставит себе рамок или ограничений для того, что кажется ему интересным. Взрослая личность открыта, распахнута в мир и переживает себя его составной частью, не сосредоточиваясь лишь на самой себе.

2. Способность к искренним и позитивным межличностным отношениям. С одной стороны, человек выражает любовь в отношении своей семьи, близких людей, с другой – он толерантен к ценностям и установкам других, способен входить в различные общности и эффективно строить взаимодействие с людьми, несмотря на разницу мировоззрений, характеров и пр.

3. Принятие себя и своих чувств, отсутствие эмоциональных барьеров, умение справляться с собственными эмоциями. Взрослая личность воспринимает себя позитивно, относится к себе с уважением, не испытывая при этом зависти к другим, внутреннего озлобления или ожесточения; одновременно она эмоционально не обременяет собой других людей, контролируя свои состояния и просчитывая то, как ее чувства могут повлиять на других. Взрослая личность способна переносить жизненные трудности без эмоциональных срывов и саморазрушения.

4. Реализм в восприятии действительности и притязаниях. Взрослая личность стремится видеть вещи, события, отношения такими, какие они есть, не приукрашивая их и не убегая от них, если они не оправдывают ее представлений или ожиданий. Взрослый человек ставит перед собой личностно значимые и реалистичные цели.

5. Способность к самопознанию и чувство юмора. Зрелая личность стремится к полноте познания самой себя, готова к саморазвитию, объективна по отношению к себе, умеет принять критику и «первой посмеяться над собой», продолжая при этом относиться уважительно как к своим достоинствам, так и к недостаткам.

6. Наличие цельной жизненной философии. Взрослый человек способен выделять самое значимое, сущностное в своей жизни, главную ее цель, имеет систему ценностей и принципов, в соответствии с которой живет.

Эти характеристики могут быть дополнены следующими отличительными свойствами (Сухобская, 2002).

7. Прогнозирование своего поведения в любых жизненных ситуациях на основе умения добывать нужную информацию и анализировать ее применительно к целям, связанным с решением конкретных и нестандартных ситуаций в интересующих личность сферах жизнедеятельности.

8. Умение мобилизоваться для выполнения собственного решения вопреки различным обстоятельствам и внутреннему социально не мотивированному желанию его прекратить («устал», «не хочу», «трудно»).

9. Отслеживание хода выполнения собственных действий и их результатов.

10. Проявление оценочной рефлексии на основе сформированного самосознания и объективной непредвзятой оценки своих мыслей, действий, поступков.

11. Умение «извлекать уроки» из собственного поведения в различных ситуациях, что повышает качество прогнозирования и объективность оценок, а также приводит к более надежному выполнению запланированного и большей критичности в анализе результатов.

12. Способность к адекватной реакции на различные ситуации собственного поведения.

Согласно Э. Эриксону, взрослость есть центральная стадия человеческой жизни, развитие в которой продолжается во многом благодаря взаимодействию с молодым поколением. Наличие детей, учеников, последователей дает взрослому человеку необходимое субъективное ощущение своей востребованности, нужности другим и, по словам М. К. Мамардашвили, косвенно подтверждает ему «необходимость себя».

Главными характеристиками взрослой личности Э. Эриксон считал производительность и порождение (продолжение рода), которые реализуются в заботе о воспитании нового поколения, в продуктивной трудовой деятельности и в попытках индивидуального творчества.

Во все, что делает взрослый человек, он вкладывает частицу своего «Я», своего индивидуального опыта и тем самым становится участником общего культурно-социального прогресса. Более того, для него становится важным «остаться в памяти потомков», закрепившись в ней своим опытом, поступками, событиями, результатами творчества, сделанными выводами (извлеченными жизненными уроками), да и хотя бы просто накопленными наблюдениями.

Очень точно об этом сказал Р. Брэдбери: «Каждый человек должен что-то оставить после себя. Сына, или книгу, или картину, выстроенный тобой дом, или хотя бы возведенную из кирпича стену, или сшитую тобой пару башмаков, или сад, посаженный твоими руками. Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище твоя душа. Люди будут смотреть на взращенное тобой дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив <…> Не важно, что именно ты делаешь, важно, чтобы все, к чему ты прикасаешься, меняло форму, становилось не таким, как раньше, чтобы в нем оставалась частица тебя самого».

Взрослый человек имеет возможность изменять жизнь по своему усмотрению, потому она часто представляется более стабильной и устойчивой, чем, к примеру, жизнь ребенка или подростка, однако так только кажется. Взрослость оказывается таким же сложным и противоречивым периодом, как и другие. Во взрослом возрасте человека настигают сомнения и опасения, связанные с оценкой уже пройденного пути, с осознанием того, что жизнь уже сложилась такой, какая она есть, и ее поворотом к старости, переживаниями отсутствия в ней новизны, свежести, спонтанности и возможности что-то кардинально изменить, пониманием краткости и ограниченности жизни для осуществления всего желаемого и необходимости отказаться от уже явно недостижимых целей. Эти ощущения хорошо схвачены Е. Евтушенко в поэме «Уроки Братска»:

Сорокалетье – странная пора,

когда еще ты молод и не молод

и старики тебя понять не могут,

и юность, чтоб понять, – не так мудра.

Сорокалетье – страшная пора,

когда измотан с жизнью в поединке

и на ладони две-три золотинки,

а вырытой пустой земли – гора.

Сорокалетье – дивная пора,

когда иную открывая прелесть,

умна, почти как старость, наша зрелость,

но эта зрелость вовсе не стара.

Таким образом, взрослый человек одновременно переживает и чувство стабильности и душевное смятение по поводу того, действительно ли верно он понял и реализовал свое настоящее предназначение. Особенно острым это противоречие становится в случае, если человек дает негативную оценку предшествующей жизни и понимает, что ему необходимо выработать какую-то новую стратегию. Человек пересматривает собственные смыслы, они становятся для него особым объектом рефлексии и изменения, и это способствует его саморазвитию.

Взрослость дает возможность человеку еще, Еще и ЕЩЕ раз построить жизнь по собственному усмотрению. Одновременно в задачи взрослости входит и преодоление переживания, что жизнь уже не во всем реализовалась так, как хотелось. Это создает философское отношение и терпимость к собственным просчетам и неудачам (признается свое право на ошибку), к себе и к течению своей жизни. Совершая рефлексивные автобиографические экскурсы, человек учится находить в жизни положительное, правильное, достойное, ценностное, он начинает лучше понимать себя, «пытая настоящее прошлым». Одновременно ему важно, чтобы и для других его жизнь представала как значимое явление.

Взрослому человеку, конечно, становится жаль быстро уходящего времени, не хочется тратить его попусту, и он более рационально подходит к его планированию, распределению, постановке перспективных задач. Обнаруживаемая смена «эмоцио» на «рацио» иногда создает впечатление, что взрослые живут «по расчету», «не по сердцу, а по уму», но это не вполне верно. Именно во взрослости человека могут настигнуть сильные любовные чувства, он может последовать за внутренней жаждой перемены профессии, места жительства и пр., совершать неожиданные для других, но внутренне глубоко мотивированные поступки. В этом возрасте человек ощущает себя полным сил и возможностей, он готов совладать с любыми проблемами, принимать правильное решение при необходимости выбора, взять на себя ответственность в сложных ситуациях и т. д. Он стремится успеть как можно больше, вместить в сутки больше 24 часов, при этом как бы не замечая бега времени, пролетающего в значимых делах и событиях, – чаще всего эти признаки обнаруживаются именно у профессионально и личностно состоявшихся людей.

Тем не менее взрослый человек осознает, что его жизнь уже состоялась: от себя и своего прошлого не убежишь, но еще можно по-другому организовать будущее. Делая что-то привычное по-другому, внося вариативность и новые смыслы в то, что уже стабильно встроено в жизнь, взрослый человек обретает способность к ассертивности (умение постоянно находить для себя занятия по душе) и учится самостоятельно генерировать интерес к жизни, который играет особую роль в переживании себя если не счастливым, то хотя бы удовлетворенным жизнью.

Усиление интереса к жизни как таковой

Стоит отметить и тот факт, что взрослых, помимо всего прочего, начинает интересовать «жизнь сама по себе» во всех ее многообразных проявлениях – появляется избирательность и индивидуальный «вкус к жизни» как таковой.

Взрослые нередко переживают чувство, которое условно можно назвать «острая радость жизни» (оно сродни пик-переживаниям А. Маслоу) – счастье от того, что ты есть, что тебе дарована жизнь, которую ты достойно проживаешь, что каждое жизненное мгновение – твое, и у тебя есть возможность распорядиться им по-своему. Это «счастье жить» может находить свое выражение в заполняющей всю человеческую сущность радости от каких-то простейших, привычных, обыденных явлений: от летнего рассвета, от лунной дорожки на море, от клейкого тополиного листка, от запаха свежего хлеба, от высокого голубого мартовского неба, от песни про отель «Калифорния»… Взрослые становятся по-новому романтическими и сентиментальными, хотя считают, что это нужно скрывать. Ценность «простых радостей жизни» явственно ощущается в строках «Стихотворения в прозе» М. Кольцова:

Очень хочется жить:

Когда во дворе идет бессменный и тусклый дождь;

Когда вспоминают о смерти детей;

Когда в соседнем доме играет кто-то на рояле;

Когда бабы в платках крикливо торгуют

на бульваре цветами;

Когда возвращаешься ночью из театра через

сонный и грустный город;

<…>

Когда строят дом и кругом пахнет известью,

свежим деревом и горячим асфальтом;

Когда к жесткой, окоченелой, хмурой земле

подкрадывается весна и

Знаешь, что это будет еще не раз, всегда, всегда…

Умение находить радость в повседневных мелочах – характерная черта, создающая устойчивое эмоциональное переживание включенности в жизнь, ее «знакомости», «сродненности» с ней. Эту тенденцию легко проследить в высказываниях разных людей, отвечавших на вопрос «А что в жизни любите вы?» в блогах автора.

* * *

Главное, люблю жизнь во всех ее проявлениях, со всеми звуками, цветами, запахами, ибо «чувствую – значит существую». Люблю прошлогодний снег утром 1 января и песню «Аббы» «Happy New Year», морозный иней на стекле и ветках деревьев, хруст снега под сапогами, карантин среди учебного года, весенний город после апрельских субботников, майскую зелень и запах черемухи, праздник последнего звонка и первый день отпуска, летний теплый дождь, стучащий по крыше, и мокрую тропинку в саду, запах смородинового листа. Люблю лежать на траве, глядя в бесконечное синее небо, где высоко-высоко звенит жаворонок, люблю бабье лето, хризантемы в саду, покрытые первым выпавшим снегом, люблю возвращаться домой, свои полки с книгами, песни Эдит Пиаф, стихи Бродского и Высоцкого, фильмы Эльдара Рязанова, рассвет над городом, люблю смотреть в окно вагона и просто на огни вечернего города.

* * *

Я очень люблю начало осени, время листопада, первый снег, люблю настоящие зимние морозы, весну, когда прилетают птицы, тает снег и появляются первые листочки, лето люблю все! Любую погоду и жару тоже… море, пляж, лыжи и коньки, лес, речку, горы, дождь, сильный ливень и даже грозу, радугу, цветы! Кошек и всех животных, но кошек – сильнее всех! Танцевать, слушать музыку, играть в теннис. Люблю путешествия, романтику, общение с людьми умными, творческими, интересными и веселыми! Люблю самолеты, особенно взлет! Поезда тоже нравятся, и машины, круизы на воде и морские, и речные! Люблю узнавать что-то новое, учиться, удивляться приятным сюрпризам… Выбирать духи! Красивую, стильную обувь! Чуть не забыла: шоколад, шоколад, шоколад! Прогулки по городу, уютные кафе. Предметы старины, музеи, ретро, театр, стихи, интересные книги и фильмы!

* * *

Люблю сидеть на балконе летом, когда яблоки падают к ногам, и с одной стороны окружают яблочные ветки, а с другой – виноградные, а рядом дымится самовар и на мангале что-нибудь медленно «подходит», может, просто хлеб или картошка на решетке. И собака лежит у ног, а котик – на коленях. В руке – бокал красного сухого, а рядом – родные и близкие. Люблю «лениться», когда нечего делать (что бывает редко), и долго выбираю книгу. Люблю печь пироги для друзей. Люблю лес и море. Смотреть на птиц в полете, особенно на аистов. Люблю из теплого дома смотреть на дождь. Открытый огонь меня завораживает.

* * *

Люблю просыпаться утром, когда неохота вставать, и вспоминать о том, что вот сейчас я включу музыку, сварю кофе и буду пить его ма-а-аленькими глоточками минут пятнадцать. Люблю, выходя из подъезда, встретить и погладить окрестных котят (когда я буду жить просторнее, у меня, понятное дело, будут кошки и, может, даже собаки, со слонятами я еще не определилась).

Люблю море – и плавать, и лежать рядом, слушая плеск волн и зарывать пальцы в теплый песочек. Еще люблю ехать на машине по крутым дорогам, когда сердце замирает, как на американских горках, и когда играет веселая музыка. Люблю проснуться, но не вставать сразу, а потягиваться в постели, растягивая удовольствие. Люблю последние минуты перед встречей. Люблю, когда комок подкатывает к горлу, а в глазах появляются слезы (от счастья).

Зимой люблю смотреть, как искрится снег в свете фонарей, и – чтобы снять перчатку и погладить воздушный сугроб рукой. Когда холодно, люблю зарыться носом в меховой воротник, пахнущий духами. Ветер в лицо, дождь по зонту, высокие каблуки. Люблю делать шарлотку, и есть тоже, и когда все говорят: «Это вкуснота-а-а, божественно».

Люблю апельсиновое масло, запах новых книжек, загадывать желание и зажимать кулачок, когда вижу свадьбу или беременную женщину. Старые дурацкие фотографии и новые записные книжки в приятных на ощупь обложках, в которых заполняю только несколько первых страниц и складываю на полку. Люблю находить конфетки и деньги в потайных карманах сумки.

* * *

Разноцветные махровые астры в утренней росе. Небо и ветер перед самым-самым началом грозы. Мыльные пузыри с балкона. Кофе и булочки с ежевичным вареньем. Керамическую посуду. Хозяйственные магазины. Книжные магазины. Ну и, конечно же, магазины одежды.

* * *

Люблю закат на море вечером, красное вино и французский сыр, кататься на велосипеде и петь. Читать про Древний Египет, про археологов и представлять себя в их компании. Люблю прохладные подушки, быстро ездить за рулем и дождь летом, поздним вечером, когда он теплый, шелестящий и даже какой-то сексуальный. Люблю ходить в театр и пить там в антракте коньяк. Люблю поезда и дорогу, во время которой за окном мелькают те места, которые мне незнакомы. Люблю обнимать ночью любимую сзади и нюхать, как пахнет у нее за ушком. Люблю ходить босиком и песок на пляже. Люблю, когда вечером тихо и тепло и можно подумать или беседовать.

Люблю спорить и играть на гитаре. Люблю свою школу, воспоминания о приключениях молодости. Люблю шашлык, хороший портвейн и слушать Макаревича. Люблю пирожки с мясом и когда все не ругаются, а мирно живут и улыбаются. Улыбки вообще люблю. Люблю порядок дома. Наводить его под запись спектаклей Гришковца, зная каждое слово наизусть. Люблю музыку разную. Люблю иногда зиму, когда тихо и идет крупный снег. Люблю ночью курить в туалете и читать. Люблю людей и люблю помогать им. Люблю любить.

* * *

Люблю смотреть мультфильмы после работы; когда заливаешь рис водой – мешать его пальцами в ней; долгие пешие прогулки, рассматривать интересные детали на стенах и не только, и под лупой (понравившиеся фотографии также, иногда часами), кино без потери времени, часто молчать (не люблю много говорить), читать – тоже без потери времени, думать люблю, иногда и не думать, а просто ощущать.

«Я для самого себя»

Взрослость часто характеризуется желанием «пожить для себя», что вовсе не означает снятие с себя ответственности или отказ прилагать усилия к достижению важных целей. «Забота о себе» в данном случае – это стремление удовлетворить те свои интересы, которые в прошлом по разным причинам оставались нереализованными: «наконец-то позволить себе…», «выпустить себя на волю…», «дать свободу своим желаниям…». Поэтому во взрослости возможны смена занятий или всплеск всевозможных интересов и хобби, связанных с удовлетворением «детских» желаний и мечтаний, «испытанием себя» в тех формах деятельности, которые ранее казались закрытыми («это не для меня», «не в этой жизни»). В качестве показательного примера приведем монолог из фильма Йоакима Триера «Осло, 31 августа».

Я хочу замуж; хочу детей; хочу в кругосветку; купить дом; проводить романтические выходные; есть только мороженое; жить свободно; достигнуть и поддерживать мой идеальный вес; написать отличный роман; быть на сайте со старыми друзьями.

Я хочу посадить дерево; сделать отличный ужин с нуля; почувствовать себя успешной; принять ледяную ванну; купаться с дельфинами; провести вечеринку на день рождения; жить до ста лет; оставаться замужем до самой смерти; отправить интересное сообщение в бутылке и получить такой же интересный ответ; превзойти все мои страхи и фобии; лежать и смотреть на облака целый день; иметь старый дом, полный безделушек.

Пробежать марафон; прочитать отличную книгу и использовать цитаты из нее всю свою оставшуюся жизнь; нарисовать отличные картины, которые будут показывать, как я себя действительно чувствую; покрыть все стены картинами и словами, которые действительно близки моему сердцу; приобрести себе все сезоны моего любимого ТВ-шоу; привлечь внимание к важной детали, чтобы люди слушали меня; прыгнуть с парашютом; поуправлять вертолетом; иметь хорошую работу. Я смотрю вперед каждый день; мне нужно романтичное, увлекательное предложение; спать между небесами; взобраться на Бессеген; сняться в фильме или сыграть в национальном театре; победить в лотерее; использовать все возможные средства вокруг себя и быть любимой.

Очень важно то, что взрослый человек переживает своеобразный 3D-эффект при охвате всего диапазона жизни, «увеличенности» и приближенности событий и происшествий собственной жизни: «ты одновременно и внутри жизни, и как бы наблюдаешь за ней сверху», «все становится таким крупным, подробным, как под микроскопом», «все видится таким четким, отчетливым, ясным», «улавливаешь все в деталях, нюансах – все видится точно, не размыто, как бы не “вообще”, а “в частностях”», «понимаешь общий смысл происходящего с тобой».

Умение охватить жизнь целиком увеличивает долю самостоятельности и ответственности в принятии решений, определении актуальных стратегий, распределении времени. Теперь не другие люди решают, что хорошо или плохо для человека, а он сам. Более того, теперь он сам становится в ряды старшего поколения, теперь у него спрашивают совета, что хорошо или плохо, полезно или бесполезно, нужно или не нужно, и теперь он несет внутреннюю (в том числе и перед самим собой) ответственность за переданный опыт. Взрослый человек получает возможность реализовать то, что считает правильным, истинным, обязательным к исполнению не только в собственной жизни, но, в известном смысле, в жизни других – детей, учеников, последователей, коллег.

Обретенные ценности осмысляются, обобщаются, проверяются на собственном опыте и тем самым приобретают экзистенциальный характер. Человек становится экзистенциально компетентным, что характеризуется внутренней установкой на то, что у него есть силы и средства справиться с любой проблемой, которую поставит перед ним жизнь, отсутствием страха и чувства беспомощности перед жизнью.

Пределы взросления

Казалось бы, взрослеть и изменяться можно бесконечно, но тем не менее даже у комфортно освоенной территории взрослости постепенно начинают обнаруживаться психологические пределы: будущее, казавшееся неограниченным в юности и молодости, во взрослости приобретает отчетливую «линию горизонта», субъективно соотносимую с длительностью собственной жизни. Взрослость ведь не только время приобретений, но и время потерь, и опыт утраты близких людей становится для личности своеобразной «школой взросления», готовящей ее к старости.

Многие взрослые замечают, что на отрезке между 35 и 50 годами время заметно убыстряет свой ход и «уплотняется». Они иногда действительно, без кокетства, удивляются: «Неужели мы дружим с тобой уже 30 лет?», «Неужели я закончил школу четверть века назад?», «Как годы пролетели! Наш сын уже на втором курсе», «В следующем году мы отмечаем серебряную свадьбу», «Надо же, я уже бабушка!» и т. п.

При этом индивидуальная память отчетливо сохраняет исключительно живые образы и подробности того, что объективно уже кануло в Лету: «Десять лет прошло, а все как будто бы вчера», «Школьные годы, студенчество помнятся так ярко, как будто все только-только было», «Я отчетливо помню тебя маленьким». Этот феномен Томас Элиот очень точно обозначил термином «present moment of the past» – «настоящие моменты прошлого».

Появление линии жизненного горизонта вовсе не означает, что человек начинает психологически готовиться к концу жизни. Наоборот, взрослость раздвигает эти горизонты в силу того, что многое из познанного и освоенного на предыдущих возрастных этапах обретает осмысленность, глубину, перспективу, объемность. В периоде взрослости увеличивается «плотность» и многомерность жизненного потока: жизнь раскрывается во всей полноте и богатстве нюансов, становится объемной как голограмма.

К. Г. Юнг писал, что взрослый человек постепенно высвобождается из плена собственного «Я» и устремляется к универсальным гуманистическим ценностям. Для состоявшейся взрослой личности характерно не только стремление воплотить себя в жизни в чем-то непреходящем, ценном, вечном, общезначимом, но и закрепить и передать итоги и результаты своей жизни другим. Это побуждает к ведению личных записей, архивов и дневников. Стилевой анализ таких записей обнаруживает появление описательно-наставительной линии повествования, отсутствующей в подростковых и юношеских дневниках, в которых, как правило, нет рассуждений и обобщений, есть лишь описание событий и, в лучшем случае, эмоций по их поводу. Поскольку «мемуарная работа» требует от человека рефлексии причин и закономерностей происходящего с ним, она способствует становлению новообразования, привычно называемого мудростью.

Метапатологии взрослости: можно ли их избежать?

Все сказанное относится к здоровой, состоявшейся, благополучной взрослости. Но она далеко не всегда бывает таковой.

Человек выглядит полным сил, успешным, он занимает прочное социальное положение, имеет семью, собственность, бизнес, профессию, но личностно не чувствует себя состоявшимся, нужным, а свою жизнь – наполненной смыслами. Такие ситуации могут быть предвестниками кризиса взрослого возраста. Он усугубляется, если человек и вовсе не нашел себя в настоящей и прошлой жизни – ни в профессии, ни в близости с другими. В этом случае он рассматривает себя как свое собственное и единственное дитя, эгоцентрически фиксируясь на себе, особенно в случаях физического или психологического неблагополучия. Э. Эриксон называл это защитными системами псевдоблизости, при которых появляются чрезмерная сосредоточенность на своих потребностях, инфантильное потакание себе, приводящие к косности, застою и в конечном счете к личностному опустошению. Это прямой путь к психологической инвалидизации личности. Только стремление к заботе о другом, раскрытие своего творческого потенциала, желание творить (создавать) идеи и вещи, в которые вложена частица неповторимой индивидуальности, помогают преодолевать возможную самопоглощенность и личностное оскудение.

А. Маслоу также описывал метапатологии (отчуждение, апатия, безнадежность, отчаяние, мука, опустошенность, бесцельное разрушение, цинизм, пессимизм и пр.) и считал, что они закрывают страдающему от них человеку путь к источникам позитивного бытия. Человек попадает в тупик отчуждения от собственного внутреннего мира и не понимает, куда ему надо двигаться в собственном развитии. Возникновение метапатологий в первую очередь связано с утратой определенных типов ценностей: например, безнадежность, по А. Маслоу, оказывается следствием отсутствия ценностей совершенства и завершенности, красоты, полноты, игры и осмысленности (Маслоу, 1999).

В. Франкл, рассматривая фатализм, конформизм и гедонизм, называл их коллективными неврозами нашего времени. Позднее С. Мадди ввел понятие «экзистенциальной болезни» и описал три ее формы, которые наблюдаются во взрослом возрасте (Иванченко, 2008):

1) вегетативность, которая в когнитивном плане характеризуется неспособностью человека верить в осмысленность чего бы то ни было, на аффективном уровне – апатией и скукой, чередующейся с депрессией, а на уровне действий – утратой энергии и бесцельностью существования;

2) нигилизм, который сохраняет осмысленность, но заставляет личность придерживаться стратегии «противосмысленности» – парадоксального нахождения смысла в том, что все бессмысленно; на аффективном уровне он рождает хроническое раздражение и отвращение, а на уровне действий – деструктивное соперничество;

3) авантюризм, как самая слабая форма «экзистенциальной болезни», тем не менее провоцирует человека ради поддержания чувства осмысленности искать для себя экстремальную, опасную деятельность, рисковать, испытывать судьбу.

Метапатологии, социальные неврозы, экзистенциальные болезни взрослости есть не что иное, как результат попыток личности уклониться от «пути взрослости» и прожить жизнь, минимизируя усилия и примиряясь с тем, что живешь не в полную силу, подгоняешь свою жизнь под обстоятельства и условия, а не творишь их, заставляя считаться со своими замыслами и планами (Иванченко, 2008). Понятно, что возникают они не одномоментно. Противоречия, провоцирующие развитие этих деформаций, вызревают постепенно во внутренних системах «Я – не Я (Мир)», «Я – Другой (Он, Они, Мы, Ты)», «Я – Мое» и «Я – Я», характеризующих совокупность отношений человека с реальностью.

Так, оппозиция «Я – не Я» отражает проблемы нахождения себя в мире, определения своего предназначения, смыслов своего существования. Здесь обнаруживаются глубинные переживания, касающиеся неслучайности своего появления на свет, выполнения своей миссии, звучания своего голоса в полифонии мира и т. п. Одновременно для многих взрослых достаточно характерными являются такие переживания: «Где-то мимо меня течет активная, бурная жизнь, наполненная яркими событиями и переживаниями, а у меня все так обыденно, пусто и никому не нужно», «Умри я завтра, в мире ничего не случится», «Почему я всю жизнь горбачусь, отказываю себе в мелочах, а лучше не становится?», «Почему я родился именно здесь, в этой стране, в это время? Родись я в другом месте, как бы я смог развернуться…», «Почему я должен терпеть, преодолевать всю эту повседневную рутину и суетность, почему для меня не наступает та жизнь, о которой я мечтаю?», «Я не хуже других, честный, порядочный, трудолюбивый, а жизнь ничем не вознаградила, не порадовала…», «Живу как будто бы не своей жизнью…» и т. п.

В этой связи можно отметить разрушение во взрослости ряда «жизненных иллюзий», известных в психологии под названием «фикционного финализма». Термин принадлежит А. Адлеру, который заметил, что многие люди действуют так, как будто идеи, которыми они руководствуются при организации своей жизни и постановке целей, объективно верны и их правильность многократно подтверждена жизненной практикой. Он заключил, что людей побуждает к определенному поведению не только то, что истинно, но и то, что, по их мнению, является таковым. Такие цели А. Адлер назвал фиктивными, поскольку их соотнесенность с реальностью нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить.

К примеру, очень многие взрослые пытаются строить свою жизнь, руководствуясь представлениями о том, что напряженная работа и немного удачи позволят достигнуть намеченных целей; что честный труд всегда приведет к благосостоянию; что талант пробьет себе дорогу; что все наделены равными возможностями; что перенесенные жизненные страдания рано или поздно будут вознаграждены и т. п. С точки зрения А. Адлера, это распространенные фикции, ведь многие из тех, кто напряженно трудится, не получают почти ничего, таланты часто вырождаются в неудачников, а безнравственные и бездарные люди процветают и чувствуют себя «хозяевами жизни».

Умение вовремя освободиться от подобных непродуктивных фикций – значимое обретение взрослого возраста. Расшатывание и крушение непродуктивных фикционных идей и вытекающих из них жизненных стратегий происходит благодаря вторжению рационального компонента, появлению здорового скептицизма (и даже цинизма) в отношении жизненных возможностей и наполнению новым содержанием понятий «смысл жизни», «жизненные ценности».

В рамках системы «Я – Другой (Он, Они)» взрослая личность осознает необходимость другого человека для проявления, закрепления и сохранения опыта своей жизни. Одиночество, отсутствие значимых личных отношений, переживание собственной ненужности пагубно сказывается на развитии взрослости. Своя «социальность» становится неким индивидуальным открытием даже для сугубо интровертированных субъектов, поэтому многие, хотя и не всегда успешно, стремятся обрести взаимность, привязанность, выстроить дружеские связи.

Взгляд взрослеющего человека устремляется к старшему поколению, в первую очередь к собственным родителям. Их опыт, в той или иной степени отвергавшийся или нивелировавшийся ранее, вдруг становится чрезвычайно необходимым. Эмоциональная близость и привязанность к родителям могут во взрослости становиться болезненно острыми: вместе со страхом неминуемой их потери появляется стремление удержать в руках зыбкий опыт родительских воспоминаний о жизни, в том числе и о своей собственной (как подтверждение собственной достоверности – «кто-то знал меня таким, каким я сам себя не знал», «нет его – нет части меня»). Этим, кстати, отчасти объясняется интерес к биографической, мемуарной и исторической литературе, который отмечается у многих взрослых.

Социальная конфликтность, отсутствие значимых эмоциональных связей углубляют кризисные симптомы.

Система «Я – Мы» отражает принадлежность человека к какой-то общности. Взрослой личности нужны не только те важные для нее группы, в которые она вошла и за принадлежность к которым она боролась (профессиональные и статусные иерархии, субкультурные группы и др.), но и группы, которые она создает сама, под своим началом (семья, особый профессиональный коллектив, единомышленники, последователи и ученики и т. д.). Чувство «Мы» – один из важных эмоциональных компонентов, избавляющих человека от экзистенциального страха одиночества, своей ничтожности перед лицом мира, страха исчезнуть, не оставив следа, быть забытым. Если реальных контактов мало, взрослая личность в состоянии компенсировать это, переживая причастность к виртуальным референтным группам: например, человек может считать себя приверженцем определенных философских или политических течений, представителем определенных возрастных групп, Интернет-сообществ, последователем определенных глобальных идей (например, защиты экологии или животных) и т. д.

Противоречивость в системе «Я – Ты» обнаруживается в том, что взрослый человек нуждается в близком Другом, но в то же время ощущает свою нетождественность Другому, осознает, что никогда не будет понят Другим до конца, и временами переживает чувство экзистенциального одиночества даже при благополучных семейных и дружеских отношениях. В случае же дефицита близости личность готова к тому, чтобы начать реализовывать в жизни «не свои» смыслы, служить чужому обретенному смыслу: так, родители пытаются жить жизнью своих повзрослевших детей, наставники – успехами своих учеников, жены становятся «верными соратницами» карьеры мужа, одинокие люди примыкают к семейному очагу дальних родственников и т. п. А если и это невозможно, человек демонстрирует привязанность к предметам (коллекциям, антикварным вещам, книгам, фотографиям и т. п.), растениям, персонифицируемому домашнему животному, утрата которых переживается как исчезновение каких-то смысловых жизненных ориентиров. Это компенсирует малую насыщенность жизни собственными внутренними смыслами и событиями, что со временем потребует изменений.

Не менее многообразно и противоречиво отношение взрослого к самому себе («Я – Я» и «Я – Мое»). Взрослому человеку важно понимать, что в нем самом принадлежит ему, является плодом саморазвития, личным достижением. Это усиливает чувство собственного достоинства и повышает эмоциональное благополучие и удовлетворенность жизнью. Осознание собственной аутентичности, способность к диалогу с собой – важная часть внутренней жизни взрослого человека.

Отношение «Я – Мое» – всегда отношение субъектно-объектное: превращая определенную совокупность своих свойств в объект познания, человек рассматривает их как бы со стороны и стремится овладеть ими так же, как он овладевает прочими вещами. Взрослому человеку важно понимать самого себя, дифференцированно различать переживания, протекающие во внутреннем плане сознания, «отлавливать» и формулировать свои мысли и чувства, знать себя во всевозможных проявлениях и в известном смысле предсказывать самого себя. Тем не менее его собственная субъективность остается вне такого отношения, поскольку не поддается объективации.

Другое дело – отношения «Я – Я», то есть внутренняя диалогичность, важная для конструирования самосознания не по предмету отражения (самосознание – это сознание, объектом которого являются свойства самого субъекта), а по его способу (идентификация с образцами). Здесь обнаруживаются переживания, связанные с идентичностью, самостью, субъективностью в плане их осуществленности, воплощенности, нового целе– и смыслополагания. Человек способен к рефлексии себя как состоявшегося по собственному замыслу, принятого самим собой существа или несостоявшегося, непринятого, не смирившегося с самим собой. Автокоммуникация тем выше, чем меньше возможностей общения личности с другими на экзистенциальном субъект-субъектном уровне.

Подводя итог нашему краткому экскурсу во взрослость, отметим, что мы рассмотрели лишь наиболее общие тенденции развития на этом этапе жизни. Индивидуальный разброс вариантов здесь чрезвычайно велик в силу того, что развитие тесно связано с обстоятельствами жизни.

Глава 2

Кризис взрослости: утраты и обретения середины жизни

Не стоит вспоминать то прошлое, которое не может стать настоящим.

С. Кьеркегор

Пожалуй, сегодня сложно найти такого взрослого человека, который не слышал бы о кризисе среднего возраста и о том, как его пережить. Иногда даже кажется, что люди обнаруживают у себя его симптомы не столько потому, что они реально наблюдаются, сколько потому, что читали об этом в книгах или слышали от «переживших и выживших».

Как и подростковый, этот кризис в бытовом восприятии предстает настолько разрушительным, что миновать его без психологических травм и потерь не представляется возможным. А раз так, люди склонны списывать на него свои семейные, профессиональные и личные неудачи, свою лень и бездействие, нежелание принимать на себя ответственность, неспособность справляться с самим собой.

Но действительно ли кризис «так страшен, как его малюют»? Попробуем разобраться. И для начала – послушаем наших собеседников.

* * *

Мне сорок пять. Понимаете? Уже. Сорок. Пять! Скажете – и что? А то, что жизнь перевалила через «уральский хребет». Никакая не «ягодка опять». Начался путь в старость, а я даже не чувствую, что жила, что прожила жизнь. Время утекло, как песок сквозь пальцы, а я только и успела, что устать, как загнанная лошадь.

Я ведь не сидела на месте, наоборот, все годы чего-то делала – много, быстро, как все: то училась, то жизнь устраивала сначала с одним мужем, потом с другим, потом – квартира, дети, деньги, болезни, и все время – работа, работа, работа… Постоянно исправляла ошибки молодости – то работу меняла, то с первым мужем не сложилось… Не жизнь, а черновик какой-то, а время упущено. Казалось – времени навалом, только организуй, а потом вдруг – раз! Недолго музыка играла… Смотрю назад и… нет там ничего умного. Нечем дорожить! Разве что детьми, да и те уже выросли – мы им не нужны.

И все было бы не так плохо, если бы я реально достигла чего-то, чем могла бы гордиться, но ведь – нет, я вполне рядовой товарищ, как говорится… Знаете, как в песне: «не стала звездой в Голливуде, не выйду на подиум в нижнем белье; у меня не берут автографы люди, и пою я чуть тише, чем Монсеррат Кабалье…», ну и дальше по тексту: «не выдвигалась на Оскар, французам не забивала… моим именем не назван город на карте…» Да нет, не скажу, что жизнь не удалась. Просто ничего в ней не было, не случилось, не вышло.

Сейчас я больше думаю о том, что, по сути, для себя и не жила – в юности мечтала о карьере, о большой семье, о путешествиях… И ничего этого как не было, так и нет. Да и не будет, наверное. Ничего я для себя не сделала, хотя могла. У меня ведь были способности, я всегда, еще с института, хорошо училась, быстро схватываю, начальство ценит. А по всему выходит, что ничем этим я и не воспользовалась… как будто программу какую выполняла: в детстве включили кнопочку, я завелась – и поехала… Чтобы как все. А сейчас – стоп-машина, что-то внутри остановилось, завод, что ли, кончился? Время еще есть, а завода и смысла – нет…

Вероника Л., 45 лет

* * *

Последнее время я как-то пессимистично стал смотреть на жизнь, стал больше сравнивать себя с другими. И как-то все выходит не в мою пользу, даже похвалиться нечем. Мои однокурсники лучше устроились по жизни – у кого свой бизнес, кто в девяностые раскрутился, кто за границу умотал, у кого дети поудачливее оказались, не такие правильные… Они даже выглядят лучше, некоторые по-прежнему – как пацаны, на «бэхах» и «мерсах», любовниц меняют, в Таиланд летают на праздники.

А я – местами лысый, местами седой, живот мешает, перед телевизором засыпаю. Девушки на меня уже не засматриваются. На «ты» почти никто не зовет. И «Тойота» моя битая-латаная, и хрущевка ремонта требует… И это – все, что накопил за жизнь. Да и во всем остальном хвастаться нечем – работа, как у всех, дом, сыновья, жена, с которой как поженились студентами, так и живем, мать болеет – ухода требует, семье брата покойного помогаю выживать – в их провинции жизнь и вовсе никакая, а племяшей тоже нужно на ноги поднимать… Хорошо хоть сыновья и племянники у меня не нарики-алкоголики…

Тружусь, в общем, верчусь, как умею… А радости, удовлетворения ни от чего нет. Куда она ушла? Я ведь по жизни сам – оптимист, всегда был заводной, душа компании, отец-молодец: мы с женой и сыновьями на байдарках по сибирским рекам сплавлялись, в Горный Алтай ездили… Была ведь жизнь, была… А сейчас? Каждый день похож на все остальные, никакой новизны, да и сил не хватает. Приду с работы – тянет на диван. Хорошо хоть работу свою люблю-уважаю, а то и вовсе дело швах… Может, я как-то не так жил? Хочется что-то изменить, вот только не знаю что. И возможно ли поменять? Или уже конец? Поезд прибыл.

Сергей С., 42 года

* * *

Господи, как времени-то жалко! До какого-то момента я и думать не думала ни о возрасте, ни о времени! Жила, училась, работала, всех, как говорится, «строила», все время чем-то заморачивалась, что-то организовывала, доставала, делала. Без дела не сидела. И ведь на все хватало сил и энергии. И дни были наполнены под завязку, и много всего делалось, хотелось и моглось – казалось, так правильно живу, так замечательно все складывается.

Было ведь время, когда все приносило радость. Вот, вспоминаю, какое счастье было, когда я диплом получила, когда с Игорем познакомились, когда Артемка родился, когда квартиру купили, когда на десятилетие супружества в Париж съездили… – прямо крылья за спиной росли. Подружкам на зависть, родителям – на гордость, себе – на радость.

А сейчас все это выглядит как-то мелко и глупо. Что имеем в итоге? Да ничего особенного. Кажется, что профукала жизнь, сама себя обманула, такой «шлимазл» самой себе устроила. Я ведь – из таких, кто, как говорится, «ко всему может приделать ноги», любую задачу могла решить, со всем справиться. А пока я задачки эти решала, думая, что делаю что-то важное, жизнь-то и прошла себе стороной. Вся ушла на какие-то пустяки, растряслась, рассыпалась. И ничего-то важного в ней так и не случилось, чего-то главного – не произошло. Иногда лежу ночью и думаю, что все можно еще изменить, направить в другую сторону, сделать такое, для чего судьба предназначила. Но кто знает, что главное-то в жизни? Как следовать предназначению?

Алла Т., 36 лет

* * *

Я всегда был целеустремленным человеком, человеком слова и дела. Это из семьи идет, родители так воспитали, чтобы никогда не останавливаться на полпути и сделать что положено. Они мне, можно сказать, жизненный путь и вычертили – к благополучию, к процветанию. По молодости он мне очень нравился, я хотел «взять все рубежи», и все удавалось, все шло по прямой. Ну и вы же видите результат. Думаю, что многие могли бы мне позавидовать – моей карьере, успехам.

Но последнее время я все чаще задумываюсь: а действительно ли все это было нужно? И как мало в моей жизни такого, чем можно гордиться. Карьера? Так у многих она не хуже! Семья? А так уж ли я, лично я, ей нужен, а не мои связи и деньги? Любовь? Что-то и здесь я стал сомневаться, действительно ли кто-то любил меня по-настоящему, искренне – таким, какой я есть. Прошлая жизнь кажется какой-то стереотипной, скучной, штампованной и… бессмысленной. Ради чего все это? Можно было все сделать по-другому и быть более счастливым. Получается, всего достиг, а чего-то все равно не хватает, что-то важное упущено. И все достигнутое не так уж и нужно. Хочется свежести, яркости. А краски полиняли. Или их и не было, а я в своем карьерном раже этого и не замечал. Я все вроде бы в родительском плане выполнил, все получилось, а, оглядываясь на прошлое, вижу… может, оно мне и не было нужно? Может, жить надо было по-другому? А сейчас уже менять что-то поздно.

Вячеслав И., 43 года

Легко заметить, что во всех рассказах находят свое отражение разные признаки кризиса среднего возраста:

– беспокойство в отношении личного будущего, ухудшающегося здоровья;

– обесценивание внутрисемейных и родственных отношений, пройденного карьерного пути, текущей профессиональной деятельности;

– девальвация ранее значимых близких отношений, жизненных целей и ценностей;

– появление тенденции к духовным исканиям, поиску иных смыслов жизни;

– страх перед уходом престарелых родителей, усиливающий тревожность, и др.

Причинами кризиса могут быть возрастные изменения гормонального баланса, смена социальных ролей, трансформация жизненных целей, переоценка степени самореализации и успешности в жизни и даже уровень развитости рефлексии. Поэтому под термином «кризис среднего возраста» сегодня понимаются очень разные явления: возрастные, индивидуальные, жизненные, ситуативные кризисы, переходные периоды, сензитивные этапы развития, критические ситуации (явления), критические состояния, стрессы, конфликты, экстремальные обстоятельства и т. д.

«Земную жизнь пройдя до половины, я заблудился…»: когда может наступить кризис среднего возраста?

Кризис среднего возраста негласно считается нормативным, но вот привязывать его к определенному возрасту вряд ли стоит. Большой разброс индивидуальных вариантов развития, выстраивающихся на протяжении почти трех четвертей жизни, которые занимает взрослость, делает почти уникальным как сроки наступления кризиса, так и его продолжительность. Считается, что на преодоление любого кризиса уходит от 2–3 месяцев до 2 лет, хотя некоторые люди не справляются с ними и в течение 3–5 и даже 7 лет.

Причем кто-то может и не вспомнить о том, что «было и прошло» в потоке жизни, а кто-то страдает в течение нескольких лет, не имея возможности однозначно понять и оценить происходящее и периодически впадая в тягостные переживания с не менее тягостными последствиями (алкоголизм, экзистенциальные вакуумы, суицидальные попытки и т. д.). Для кого-то кризис проходит, не оставляя болезненных следов, а у кого-то симптоматика кризиса среднего возраста незаметно перерастает в симптоматику кризиса пожилого, надолго делая его неудовлетворенным жизнью мизантропом.

Традиционно наиболее опасной признается дистанция от 30 до 45 лет (те самые «сороковые-роковые»). Ранний кризис, как правило, свидетельствует о неизжитых проблемах юности и молодости, о ригидном следовании родительским сценариям, часто – об общей личностной инфантильности, запоздалых поисках идентичности и предназначения, неизжитом в подростковом возрасте бунтарстве против общепринятых норм и ограничений. Поздний кризис обычно носит более экзистенциальный характер: переоценка собственных достижений, ревизия жизненных планов и стратегий, анализ целей и возможностей. Однако поскольку часто он протекает на фоне психофизиологических изменений, ухудшения здоровья, угасания потенции, гормональных сдвигов и пр., все эти проблемы вытесняют смысловые и ценностные аспекты существования, которые в результате перестают быть отчетливым предметом рефлексии.

И в том и в другом случае кризис может быть преодолен двояко. Он либо становится стимулом к дальнейшему развитию и способом прорыва к новым формам самореализации (люди готовы менять профессию, место жительства, образ жизни, индивидуальный стиль и пр.), либо приводит к спокойно-созерцательному принятию того, что происходит, смирению и насыщению смыслом того, что уже есть, что достигнуто.

Причины кризиса середины жизни

Понятие «кризис» в психологии обычно рассматривают в двух аспектах:

– как тяжелое состояние, сопровождающееся утратой иллюзий, отсутствием внутренних ресурсов для преодоления возможных проблем и иной негативной симптоматикой, роднящей его со стрессовыми ситуациями или даже переживанием посттравматического синдрома,

– как «переход» на новую возрастную ступень с акцентом на смену социального статуса (например, от «молодого специалиста» к «профессионалу», «опытному сотруднику», от «пробивающего себе дорогу юнца» к «уважаемому гражданину», от «молодожена» к «почтенному семьянину», «отцу», «кормильцу» и т. д.) и смену ритма жизни, ориентированного с этого момента не столько на достижение, сколько на «окончание жизненных странствий», упрочение достигнутого положения, интеграцию его результатов.

Специальных исследований, которые касались бы не простого перечисления симптомов кризиса взрослости, а объяснения его причин и механизмов, не так уж много. Наиболее цитируемые работы (Д. Левинсон, Э. Эриксон, Дж. Виткин, В. Вайллент, Б. Ливехуд, М. Пек, М. Стайн, Э. Жак, Г. Шихи, П. Муссен, Г. Томе, Н. Коуэн, П. Блос, Р. Хавигурст и др.) увязывают его с процессами упорядочивания и переоценки накопленного жизненного опыта, осуществляемыми при достижении в 30–45 лет точки «акме» (апогея, полного расцвета жизненных сил и способностей), но зачем оказывается нужна эта экзистенциальная ревизия, все еще остается не до конца проясненным.

Обзор библиографических источников (Баканова, 2001; Брюдаль, 1998; Василенко, Манукян, 2006; Йоманс, 1997; Козлов, 2003; Малкина-Пых, 2005; Манукян, 2003; Пергаменщик, 2004; Поливанова, 2000; Солдатова, 2007; Худоян, 2010; Юрьева, 1998 и др.) показывает, что осмысление природы и причин кризиса среднего возраста, как и кризисов вообще, может быть осуществлено в нескольких направлениях.

Одно из наиболее известных – отношение к любому кризису как к закономерному возрастному явлению, обусловленному внутренней логикой развития и связанному с тем, что изменившийся субъект стремится преодолеть «старую» социальную ситуацию развития с помощью возросших и/или новых психических ресурсов (новообразований) и достичь новой целостности между собой и социальной средой. Пока этого не происходит, человек переживает себя находящимся в некоем «маргинальном состоянии». Этим пониманием кризисов психология во многом обязана культурно-исторической теории Л. С. Выготского, в которой развитие предстает как диалектический процесс, естественно включающий в себя необходимость скачков, переломов, революционных сдвигов.

Содержательно близок этой теории подход, описывающий кризис как нормативное социально-психологическое явление, обусловленное перестройкой мотивационно-потребностной сферы личности, принадлежащей к определенной социально-возрастной группе; вхождением в новую событийную общность, профессиональной «состоялостью» личности, реорганизацией отношений с окружающими людьми, с самим собой и миром.

В рамках современной психологии жизненных кризисов их возникновение связывается с неспособностью личности к решению жизненных задач, закономерно встающих перед ней на каждом возрастном этапе. Справляясь с ними, человек совершает качественный переход, постепенно приближаясь к социально признанной, одобренной, «канонизированной» зрелости, к становлению индивидуальной и групповой идентичности. Кризисы, в том числе и кризис среднего возраста, чаще всего возникают у людей, не справляющихся с решением социально-возрастных задач, не вполне состоявшихся, не очень успешных в карьере, не реализовавшихся и т. д.

Кризисы также понимаются как состояния, связанные с попытками индивидуального преодоления проблемной ситуации, с которой человек не сталкивался в прошлом опыте. Они возникают, как указывает Дж. Якобсон, если жизненные события создают потенциальную угрозу удовлетворению значимых потребностей и создают проблему, от которой личность не может уйти и которую не может разрешить в обозримое время привычными способами.

Кризис может рассматриваться и как ситуативное явление — как частный случай попадания личности в непредвиденные неожиданные обстоятельства. В этом понимании природа кризиса сродни природе стресса, кризис отождествляется с преодолением экстремальных обстоятельств, использованием, как пишет Л. Ф. Брюдаль, «полного опасности шанса», что формирует отношение к нему как к нарушению здоровья человека на физическом или психическом уровне.

Анализируя кризис взрослости, легко увидеть, что тезисы каждого из направлений не в полной мере объясняют его природу. Так, он не есть прямое следствие изменившейся социальной ситуации развития человека, требующей построения новой модели поведения, хотя новый уровень рефлексии и самосознания открывает перед личностью новые перспективы саморазвития. В это время, как правило, основные социальные задачи (профессиональные, семейные, личностные) уже решены или находятся в процессе решения для большинства взрослых людей, что не должно делать кризис столь уж распространенным явлением. Наконец, он не всегда возникает на фоне сложных жизненных обстоятельств, и даже наоборот – его переживают люди, чья жизнь вполне стабильна и удовлетворительна.

Сказанное означает, что анализ кризиса середины жизни, как и взрослости в целом, требует принципиально иной методологии. В качестве таковой эффективно выступает экзистенциальная психология, помещающая кризис в целостный контекст жизни человека.

Экзистенциальные аспекты кризиса середины жизни

В психологии характеристики кризиса среднего возраста рассматриваются следующим образом:

1) кризис среднего возраста есть время осознания человеком своей смертной природы, когда временна́я перспектива переворачивается, как песочные часы, и заставляет его смотреть на собственную жизнь ретроспективным взглядом, с позиции уже начатого движения «к закату жизни»;

2) этот кризис есть уникальная для жизненного пути фаза переоценки и переосмысления достигнутых результатов (в профессии, в карьере, в личной и семейной жизни и пр.) с позиций необходимости «правильно потратить оставшееся время жизни»;

3) наступление кризиса мотивируется поиском новых смыслов существования, связанных с осознанием вариативности, вероятностно-возможностного характера собственной жизни;

4) вступление в кризис связано с субъективным эмоционально-когнитивным переживанием внутреннего застоя, обусловленного решением личностью основных социальных задач взрослости, достижением ею основных целей (обретение профессии, создание семьи, завоевание желаемого социального статуса и пр.) и тяготением к экзистенциальной новизне, к новым целям, которые пока еще могут быть личности даже и не видны;

5) вступлению в кризис способствует становление зрелой рефлексии, дающей возможность посмотреть на собственную жизнь как бы «извне» и требующей создания новой структуры целей и ценностей;

6) одной из возможных причин кризиса среднего возраста может стать неудовлетворенность реализуемым (хотя бы и успешно) способом жизни, поскольку его выбор и осуществление связывается повзрослевшей личностью с некоторой степенью социального давления, пережитого в процессах социализации, от которого она, продемонстрировав социуму определенные жизненные достижения и доказав тем самым свою зрелость и «состоялость», освобождается и начинает переживать себя свободной и автономной.

Можно предположить, что кризис среднего возраста выступает как закономерно возникающая фаза жизни, обусловленная необходимым и обязательным вхождением развивающегося человека в зазор между первичной и вторичной социализацией.

В предшествующие периоды человек в каком-то смысле принудительно испытывал воздействие первичной социализации, пользуясь универсальными для его сообщества образцами поведения, рассуждения, чувствования, задаваемыми извне и транслируемыми через институты социализации (образовательные учреждения, средства массовой информации, религиозные и идеологические сообщества, литературу, театр и пр.). В какой-то момент прямое действие первичной социализации субъективно содержательно исчерпывается, а вторичная социализация должна быть инициирована, «запущена» самой личностью, а не внешними социальными агентами и/или обстоятельствами, как это было до сих пор. Чтобы преодолеть «зазор», личность должна перейти к самоорганизации, известному «самопринуждению», культивированию «опыта самого себя» (Элиас, 2001, с. 39–40) и поисков своих собственных, определенных именно для себя путей развития. Сложность и продолжительность кризиса среднего возраста будут зависеть от того, как скоро человек сможет найти новый «способ жить», новый путь развития.

Первичная социализация предназначена для базовой идентификации взрослеющего человека как с этнокультурными (ценности, смыслы и пр.), так и с социально-нормативными характеристиками (роли, нормы, правила и т. д.) опыта, накопленного обществом, в котором он родился. Целью вторичной социализации может являться будущая самобытная индивидуация и обогащение общесоциального опыта результатами жизнедеятельности и жизнепостижения конкретного человека. В отличие от первичной социализации вторичная не предполагает ни сильной, ни неизбежной идентификации с имеющимися образцами, она носит возможностно-вероятностный и даже в каком-то смысле креативный (жизнетворческий) характер, в ней заключена свобода личности.

Как только процессы базисной идентификации в основном завершены (а это идентификация со своей культурой, социумом, группами, профессией, статусом и пр.), взрослая личность начинает постепенно «перерастать» самое себя, получает возможность в процессах экзистенциальной рефлексии слышать рождающийся изнутри «зов личностного роста» и пытается откликнуться на него (см. об этом: Ассаджиоли, 1997; Харониан, 1997).

Происшествия уже состоявшейся жизни (встречи с людьми, переживание определенных обстоятельств, межличностные коллизии, утраты, интуитивные прозрения и пр.) открывают в каждом человеке те миры, о которых он мог и не подозревать до столкновения с ними, «при этом возможность предстает не просто как еще нереализованный потенциал, а скорее как невозможность полной реализации, как путь» (Тульчинский, 2001, с. 15). И если до сих пор в качестве экзистенциального ориентира для человека выступал императив выстраивания социокультурного сходства с окружением, то теперь он объективно ставится перед необходимостью вычленить себя из общего, осознать свою подлинность, выстроить свою самобытность.

Иными словами, на определенном этапе жизни человеку объективно вменяется разотождествление с самим собой («Я-наличным»), переориентировка на поиск/построение в себе нового, уникального («Я-иного»), после чего и может возникнуть новая, необходимая самой личности целостность (реинтеграция).

Это разотождествление, как предпосылка перехода к процессам вторичной социализации и индивидуации, позволяет взрослому человеку осознать, что в его личности действительно «свое» (подлинное, настоящее, обретенное им самим путем приложения жизненных усилий), а что – «не свое», но воспринятое в качестве «своего» в процессе настойчивой первичной социализации и теперь нуждающееся в пересмотре и переоценке.

Осознание в себе «не своего» вовсе не пагубно и не травматично для взрослой личности, как раз наоборот – это осознание демонстрирует, что первично-социальное «не свое», влияние «Другого» на развитие самосознания уже выполнило свою определяющую функцию и требует от личности перехода к саморазвитию, самотворению.

Становление любой личности осуществляется в непрерывном взаимодействии с внешней по отношению к ней средой, главным элементом которой являются другие люди. «Относясь к “Другому”, личность оценивает себя и удостоверяется в своей самостности» (Шерозия, 1979, с. 82). Удостоверившись в том, что «Я есть», взрослый с необходимостью переходит к возможности понять, «что именно есть Я», и это – закономерный путь к зрелости. И чем взрослее становится человек, тем сильнее в нем нарастает жажда отыскания «своего», «подлинного», персонального, единичного, уникального «Я» и построения «Для-себя-бытия».

Можно предположить, что в кризисе среднего возраста рождается такое персональное «Я», которое переживается как самобытная целостность и самотождественность.

Стоит добавить, что у взрослой личности практически нет никакой возможности отказаться от этого «разотождествляющего вызова». Если человек по-прежнему будет пытаться продолжать свое существование в рамках достигнутых целей, усвоенных смыслов и ценностей, неминуем застой, неудовлетворенность, инфантильная незрелость, зависть, одиночество, скатывание к непродуктивным, лишенным потенциала самоактуализации формам существования и любые другие «симптомы» кризиса. Следовательно, как говорит Б. Д. Эльконин, у него остается единственный путь – к самоинициации перехода от «Я-наличного» к «Я-иному», к запуску нового режима существования, к генерации новых смыслов.

Самоинициация и самопреодоление могут рождаться на разном эмоциональном фоне. Как мы говорили в первой главе, человек в силу конкретных обстоятельств своей жизни может остро переживать:

– неудовлетворенность («жизнь проходит зря…»),

– зависть («у других бизнес, капитал, собственность, должность, власть… а у меня…»),

– переоценку достигнутых жизненных результатов («не так надо было делать…»),

– недовольство собой («не на то поставил», «как много сделано ошибок»),

– чувство собственной неполноценности («другие распорядились жизнью лучше»),

– страх перед быстротекущим временем («а если начать все заново, успею ли…»),

– одиночество («никому я не нужен, мной только пользуются…»),

– жалость к себе («жизнь могла бы сложиться лучше…», «столько усилий… и ради чего?») и пр.

Это способно усилить кризисные симптомы и даже сделать их индивидуально непреодолимыми, что часто приводит личность к депрессии и даже к мыслям о суициде.

Но по большей части кризис взрослости преодолевается конструктивно. Итогом временного внутрикризисного разотождествления с достигнутым «Я-наличным» становятся осмысление итогов свершенной жизни и проектирование «Я-иного», качественно новое осознание «необходимости себя». Сердцевиной этого процесса становится самодетерминация вкупе с доверием к самому себе, отыскание оснований дальнейшего развития, осознание своей свободы. Из кризиса человек выходит более индивидуальным, самобытным («именно этим, а не каким-то другим»).

Завершая анализ, выскажем предположение, что чем больше достигнуто в социальном, профессиональном и личностном планах, тем больше вероятность вхождения в кризис середины жизни. Именно уровень желанных жизненных достижений свидетельствует о том, что ресурс первичной социализации (ее стратегии, прецеденты, образцы и пр.) личностью исчерпан и необходимо создавать новые основания себя – теперь уже самостоятельно, опираясь на нажитый опыт. Поэтому первичными в этом кризисе являются не неудовлетворенность и негативные переживания, а тот самый «зов личностного роста», выражающийся в жажде перемен, новизны, стремлении «попробовать сделать что-то еще (иное) в жизни», «начать с чистого листа», «начертить новый эскиз будущего» и пр. Это происходит в условиях, когда взрослый человек в принципе еще вполне полон сил, энергии, имеет достаточный временной ресурс (несколько десятилетий) для реализации новых жизненных проектов.

Преодоление кризиса середины жизни

Преодоление кризиса середины жизни вполне соотносимо с процессами индивидуации – процессами становления и развития личности, в результате которых реализуются ее индивидуальные задатки и уникальные особенности и при которых человек становится самим собой – таким, каким он хотел и мог быть. Если до кризиса взрослый человек следует общей «программе достижения зрелости», заложенной социумом (и часто становится не тем, кем на самом деле является, а тем, кого в нем намерено видеть общество), то после кризиса он получает возможность становиться тем, кто он есть и кем хочет быть. «Я-иное» в этом случае образует противоположный полюс осознанному «Я-наличному» как стартовая черта для осознания своей подлинности, как желание достичь, по словам М. К. Мамардашвили, «полноты себя». Эту интенцию к собиранию, выстраиванию осознанной «полноты себя» можно считать важным новообразованием кризиса среднего возраста. По М. К. Мамардашвили, она сродни собиранию из зеркальных осколков целостной картины самого себя, причем некое знание о полноте себя уже присутствует в сознании человека как результат предшествующего существования в нем.

Переход от «Я-наличного» (выстроенного по канонам первичной социализации) к «Я-иному» (к осознаваемой субъектом гипотетической полноте себя) может осуществляться как минимум по пяти осям:

1) от уже освоенных способов «ресурсной» жизни – к необходимости персонального жизнетворчества;

2) от преимущественного следования социальным стандартам, усвоенным ценностям и нормам к свободному самополаганию и самодетерминации;

3) от исполнения заложенного родительской социализацией сценария к авторскому жизненному проектированию;

4) от социально-ролевой открытости – к поиску экзистенциальной подлинности и персональных смыслов и предназначений;

5) от социального «собственничества» – к социальной «отдаче» (осознания франкловского «ради чего/кого жить»).

В этом переходе и появляется зрелость. И сам термин «зрелость» начинает обретать свое содержание, переставая быть синонимом взрослости. И если до кризиса среднего возраста человек остается просто взрослым, то, преодолев его, он становится зрелым.

Характеристики зрелости – это осознание себя, переживание свободы, автономии, это принятие себя, лежащее в основе личностного благополучия, это осознанная целенаправленность собственной жизни и жизни тех, за кого человек несет ответственность (дети, престарелые родители), наконец, это осознаваемая как необходимость устремленность к личностному росту, позитивным изменениям. Их дополняют социальное принятие, чувство востребованности теми сообществами, в которые человек включен (профессиональными, общественными, политическими, гендерными, этническими, культурными и др.), возможность инвестировать значимые ресурсы собственной жизни и личности в других людей, в их развитие и благополучие.

Глава 3

«Синдром невзросления»:

«быть» или «не быть» взрослым?

Он был идеальной моделью инерции, шедевром движения в никуда и ниоткуда, ни вследствие чего бы то ни было, ни в результате чего-то. Он представлял жизнь саму по себе – жизнь в состоянии свободного падения <…> Инерция не порождает перемен. Более того, в конце концов инерция порождает деградацию и энтропию. Активное же действование и стремление к переменам, наоборот, производят некую работу и порождают нечто…

А. Паулс. Прошлое

Если человеку исполнилось 25 или 30 лет, становится ли он взрослым автоматически? Является ли количество прожитых лет, получение образования, женитьба, рождение ребенка гарантией возникновения в его сознании новообразований взрослости? Оказывается, это не такой простой вопрос, как кажется на первый взгляд, и в последние годы все чаще звучат речи о великовозрастном инфантилизме, которому подвержены современные молодые поколения. Знакомство с угрожающе звучащим феноменом невзросления мы начнем с небольшого фрагмента диалога с клиентом.

Рассказ Алины Н.

– Не знаю даже, могу ли я жаловаться… По сравнению с другими у меня, наверное, все более или менее нормально. Подружки мои уже вон успели по два раза замуж сходить, а я и вообще никогда не думала о разводе с мужем, тем более что вроде и серьезных поводов нет. Или есть?

– Смотря что вы считаете серьезным…

– Я не знаю, серьезно ли то, о чем я думаю. Мама и бабушка мне говорили, что мужчины долго остаются детьми, гораздо дольше, чем женщины, просто надо подождать, дать им, как говорится, перебеситься, и они остепенятся… Ну, в общем, я расскажу по порядку, а вы скажете мне – это нормально, так и должно быть, или это только с нами что-то не так.

– Расскажите все по порядку.

– Мы с мужем женаты уже шесть лет, поженились на последнем курсе универа. В общем, все неплохо – у нас обоих есть работа, не ахти, конечно, какая, но бывает и хуже. Я люблю свою работу, а муж – не очень, говорит, что просто «тянет лямку», «отбывает время», но пока там деньги платят, работает. У нас – сыновья-близнецы. Вроде семья как семья. Но… как бы это сказать… Такое впечатление, что я взрослею, старею, а муж мой как был, так и остается ребенком. Как будто у меня не двое детей, а трое.

– Хотите сказать, что ваш муж ведет себя как ребенок?

– Да хуже! Все гораздо хуже! Мы с ним познакомились на третьем курсе, и он мне тогда очень нравился тем, что казался человеком веселым, общительным, слегка отвязанным, не жадным, без предрассудков. Про таких говорят – «легкий человек».

– «Легкий»? А что это значит?

– Понимаете, с ним всегда все было необременительно, весело, без нервов, как будто и не вполне всерьез – учился не всерьез, ухаживал не всерьез, поженились не всерьез, дети родились – не всерьез, работает сейчас – тоже не всерьез. Ко всему относится со смехом, с отмашкой, главное, чтобы ненапряжно было. Учился он так себе, у меня списывал, но руки всегда были золотые, и голова хорошая. Он с универа еще подрабатывал, чтобы свои деньги были, хотя и с родителей понемножку тянул, раз давали, – он всегда хотел быть стильным и современным, чтобы все прикольное у него было раньше всех. У него присказка есть: «Бьют – беги, дают – бери». А сейчас… денег нет – да и ладно, как-нибудь перебьемся.

Как поженились, снимали квартиру, жили отдельно, потом дети родились, расходы и нагрузки выросли, перебрались к моим родителям – я думала, временно, а он и вовсе из головы выкинул, что надо думать о своем жилье. Конечно, чего не жить на всем готовом, если моя мама обо всем похлопочет! И обстирает, и обед сготовит, и за внуками присмотрит, а уж если он заболеет – будет лечить-ухаживать, она ведь врач, по поликлиникам в очередях сидеть не надо, а ему-то и всласть разболеться… Прямо мир тогда переворачивается из-за того, что у него две сопли! Своего жилья нет – да не проблема, ему ничего и не надо, как-нибудь все само собой утрясется. Во всяком случае, он об этом сейчас ни говорить, ни думать не хочет. У нас сейчас все по принципу «танцуй, пока молодой». Пока гром не грянет, он вообще не почешется… Так и будет за своим компьютером днями-ночами сидеть! Он и планов-то на жизнь не строит – живем ведь как-то… значит, все нормально. А ведь это ненормально! Мужику – тридцатник!

– И что же не так?

– Да все не так! Может потратить кучу денег на какой-нибудь компьютерный наворот, а потом занимаем по друзьям даже на стиральный порошок или за детсад заплатить. Он вообще легко занимает – и по-крупному, и по мелочи, а потом забывает, что надо отдавать. Живем с родителями, а в общий котел он очень мало приносит, типа «Ой, как раз сейчас нет, потом все отдадим». Ну куда это годится? Мне уже перед родителями стыдно! Они ведь не должны нас содержать! Мы же взрослые люди! Хотя… взрослая, наверное, только я. И родители. А он себя таким и не мыслит, мне кажется.

Может ночь играть в Сети в компьютерные игры, пишет какие-то макросы для игр, на свое развлекалово денег может кинуть немерено, я как-то слышала, он с кем-то по телефону говорил, что на какой-то там шлем или автомат, что ли, положил больше 60 тысяч. Как будто важнее этого у нас нет забот. Сыновей вроде любит, а относится к ним как-то безответственно, может забыть из сада забрать, не помнит, что я просила для них купить, может вообще всякие глупости им молоть, особенно когда выпьет.

Вообще забывает почти все, что не касается его и его «дел», воображает себя статусным меном, а реально-то – ничего особенного. Вскидывается, когда пытаешься завести серьезный разговор, все переводит в смешки или на другие темы. И еще… меня как-то смущает, что ни на какой работе он долго не задерживается – что-то его поманит, обо всем забывает, бросает все обязательства. Я не хочу сказать, что он плохой человек… Но что нормально для студенческих лет, как-то совсем неуместно выглядит, когда тебе за тридцать…

– А как, по-вашему, он должен бы себя вести?

– Ну, как? Как нормальные взрослые мужчины себя ведут. Как мой отец или сестрин муж – ничего на других не переваливают, не жалуются на какие-то там обстоятельства, все планируют, цели по жизни ставят, о семье заботятся! Положиться на них можно, и они не подведут. А мой – в одно ухо влетело, в другое вылетело, сегодня одно на уме, завтра другое… вскочил, побежал, а куда, зачем?.. На уме одни игры и корпоративчики. Тут он вообще отрывается по полной, себя наутро не помнит… И друзья такие же – на все им, по сути, наплевать, только бы прямо сейчас ни о чем не думать, ни за что не отвечать, расслабиться и получать удовольствие…

– Но что-то ведь он делает хорошо?

– Да он ничего особенного не делает, чтобы можно было сказать «хорошо». Вот, пожалуй, только к себе относится хорошо и внимательно – чистый «йагупоп» (помните, в «Королевстве Кривых Зеркал» был король-попугай?): чтобы рубашка там, ремень фирменный… перед такими же пацанами, как он сам, только и выделывается… Тут он – мачо-мучачо! Собой любуется, как петух, особенно перед девчонками офисными… А так… никаких принципов, ноль надежности. Все – сама. А он только: «Не бери в голову!», и всегда: «Любую беду руками разведу».

У меня ощущение, что жизнь наша стала какая-то временная, неосновательная, показушная. Да она, собственно, никогда основательной-то и не была, просто по молодости это казалось чем-то временным. Думала, что все пройдет, когда поженимся, когда дети появятся. А ничего не изменилось, правильно говорят: «Нет ничего более постоянного, чем временное». Я от этого устала. Мне надоело, что я все время без опоры. А у нас ведь дети, и они все это видят. Разве им нужен отец-подросток, который никогда ничего не знает, ни о чем не заботится, ни за что не отвечает, ничего им, по сути, не дает как отец? Получается, что это мне все надо, а ему – ничего, он «идет по жизни смеясь». Живет за моей спиной, за спиной моих родителей, как будто в безоблачном детстве – в уверенности, что кто-нибудь за него все сделает и позаботится, чтобы его дети были сыты-обуты-одеты. Скажите, разве так можно жить?

Думается, что многим описанная картина знакома. Попробуем разобраться, почему же она так узнаваема.

«Синдром Питера Пэна»

Несмотря на то что в юном возрасте взрослость кажется исключительно привлекательным этапом жизни, на деле быть взрослым оказывается не так уж легко и комфортно. В обыденной жизни каждый сталкивался с тем, что далеко не все номинально взрослые (по количеству прожитых лет) люди демонстрируют реальную внутреннюю взрослость, по крайней мере в том ее виде, в котором она традиционно описывается в психологии.

Тенденцией последних лет, приобретающей массовый характер, становится отрицание многих сущностных аспектов взросления и, главное, внутреннее сопротивление ему. Живущие с родителями великовозрастные «кидалты» (от англ. kid – ребенок и adult – взрослый), сохраняющие инфантильные увлечения (страсть к мультфильмам, компьютерным играм, полудетским книгам жанра фэнтези, дорогостоящим безделушкам и бесполезным, но статусным гаджетам), и дети-«бумеранги», постоянно возвращающиеся под родительское крыло в случае жизненных неурядиц или финансовых трудностей, становятся сегодня настоящей социальной проблемой.

Такое бесконечно затянувшееся детство Д. Кейли предложил называть «синдромом Питера Пэна» по имени главного героя пьесы Дж. Барри, желающего навек оставаться ребенком. «Законсервировавшийся» в ребячестве Питер Пэн превыше всего ценит спонтанные радости жизни, желает получить от жизни все и сразу, категорически противится принятию на себя каких-либо обязанностей и обязательств, боится жизненных превратностей, страданий, боли, избегает напряжения и волевых усилий (Степанов, 2006).

Якобы самодостаточный, никем и ничем не обремененный, следующий только за собственными потребностями, безответственный, легкомысленный и бессердечный, не способный ни на самоотверженность, ни на самодисциплину и сбрасывающий с себя любой «груз жизни», Питер Пэн становится распространенным типажом, особенно в ранней взрослости. В противовес зрелости, которой в большей степени присущи понятия долга, ответственности, решительности, самоограничения, именно юность часто представляется необременительной порой свободы, свежести и яркости впечатлений, обретения нового соблазнительного и казавшегося ранее запретным опыта, раскрытия новых возможностей. Постепенная утрата всего этого становится предметом ностальгии, идеализации и разочарований, а сама необходимость взросления и расставания со всем этим – чуть ли не поводом для погружения в отчаяние и депрессию.

С. С. Степанов, обсуждая синдром Питера Пэна и считая его результатом неправильной социализации мальчиков, указывает на шесть его основных характеристик:

1) эмоциональный паралич: неадекватность и заторможенность эмоций;

2) социальная беспомощность: отсутствие прочных социальных привязанностей, податливость любому влиянию, импульсивность, слабая развитость моральных представлений;

3) «страусиная политика»: стремление избегать проблем, ни во что не вмешиваться, эскапизм, равнодушие и безразличие ко всему, что лежит вне удовлетворения его собственных потребностей;

4) зависимость от матери: смесь раздражения и чувства вины во взаимоотношениях с ней, выражающаяся в чередовании конфликтов и вспышек нежности;

5) зависимость от отца: смесь желания близости с отцом и переживания неполноценности при сравнении с ним, приводящая к сложным отношениям с представителями своего пола, особенно более старшего возраста;

6) сексуальная зависимость: социальная беспомощность, инфантильность мужчины отталкивает женщин, что приводит к формированию защитных реакций в форме подчеркивания своей часто нереалистичной «бывалости», сексуальной опытности, «мачизма» и брутальности, за которыми ничего не стоит.

Характеристики синдрома проявляются уже в 12–17 лет в виде безответственности, беспокойства, одиночества, нарушений половой роли. Позже появляются нарциссизм, инфантильное отрицание имеющихся межличностных проблем, демонстрация жесткого, брутального поведения (с 18–22 лет). С 23–25 лет ярко переживается возрастной кризис, после которого (с 26–33 лет) тотальное разочарование в жизни становится хроническим переживанием, деформирующим характер человека и затрудняющим освоение социальных позиций взрослости. В период от 30 до 45 лет жизнь окончательно кажется скучной, монотонной, бесперспективной, нарастают разочарование и отчаяние, в дальнейшем только усиливающиеся и часто приводящие к попыткам вновь и вновь «начать жизнь сначала», обычно с более молодым партнером, чтобы эту «молодость» для себя продлить (Степанов, 2006).

Эту картину дополняют характеристики отчуждения, описанные С. Мадди. Он говорит о нем как об «экзистенциальном недуге», включающем вегетативность (неспособность поверить в истину, важность или ценность любой реально осуществляемой или воображаемой личностью деятельности), бессилие (утрата человеком веры в свою способность влиять на жизненные ситуации), нигилизм (убежденность в отсутствии смысла жизни) и авантюризм, «крусадерство» (компульсивный поиск жизненности, вовлеченность в опасные, экстремальные виды деятельности, сопровождаемые переживанием бессмысленности повседневной жизни).

Женским вариантом синдрома Питера Пэна иногда считают описанный Н. Дункасом и Г. Найкелли «синдром Персефоны», характеризующий взаимную невротическую привязанности дочери и матери (Персефоны и Деметры). Страх перед возможной разлукой с матерью (с родительской семьей) создает у взрослеющей женщины переживание покинутости, нервное напряжение, настороженность, она чувствует себя несчастной и быстро разочаровывается в привязанностях. Страх усиливает подверженность фрустрациям, формирует чрезмерную ранимость, болезненное самолюбие, стимулирует реакции эскапизма от интимности, заставляет тревожно избегать опыта налаживания глубоких эмоциональных отношений с другими людьми, особенно противоположного пола. Такое защитное поведение будто бы «страхует» личность от сравнения себя с другими, реализовавшимися в интимном плане.

Тем не менее свойственное ряду представителей обоих полов нежелание взрослеть имеет более общий и системный характер. Его истоки лежат не столько в пороках семейного воспитания, сколько в изменившихся социальных контекстах современного взросления и соответственно в изменении содержания задач, которые ставятся социумом перед взрослеющими людьми, в отношении к характеру и способам их разрешения.

Необязательность взросления

Как ни странно, сегодняшнему взрослому вполне можно не иметь профессии («я просто живу»), не работать («пусть лохи работают»), не иметь семьи и детей («ничто ко дну не тянет, есть не просит»), не заботиться о старшем поколении («я их себя рожать не просил и ничего им не должен»), не стремиться к самоактуализации («работа меня напрягает», «я поступил сюда, потому что здесь можно ничего не делать»), ни по отношению ни к чему не испытывать чувство долга («это – не мое дело», «не хочу ни во что влезать», «это меня не касается»), патриотизма, уважения, не переживать чувства общности, единения с кем-то, не иметь принципов и пр. И главное – это уже не будет категорично осуждаться социумом, не поставит человека в разряд «незрелых» лиц, великовозрастных инфантилов, «недорослей» (для примера, понятие «тунеядец», знакомое представителям старших поколений, практически полностью исчезло из употребления).

Иными словами, за «невзросление» не налагаются никакие социальные санкции, во всяком случае, человек не лишается желанных взрослых благ (сексуальной свободы, финансовой свободы, свободы распоряжаться своим временем и пр.). Это рождает своеобразный феномен псевдовзрослости, а «традиционная» взрослость с ее необходимостью принимать на себя ответственность и самоопределяться во многом утрачивает привлекательность для молодых поколений. Эмоциональное «ядро» жизни смещается от взрослости к кажущимся менее обременительными юности и молодости, когда, по мнению многих, «и жизнь хороша, и жить хорошо».

Тем не менее жизнь любого социума существует и развивается именно благодаря взрослым поколениям как наиболее активным, ответственным, компетентным, способным сохранять, поддерживать и развивать культурные и цивилизационные ценности и управлять развитием молодых поколений. Во все века общество традиционно стремилось к созданию необходимых для взросления условий и развитию соответствующих актуальному социальному запросу характеристик.

Согласно Д. Б. Эльконину, детство длится до того момента, когда человека можно будет свободно включать в систему общественного производства. Именно эта включенность ставит на нем «знак взрослости». Осознанно и компетентно владея соответствующими средствами (орудиями) и способами труда, человек способен адекватно вписываться в существующие социальные практики и жить самостоятельной, ответственной и осмысленной жизнью, управляя собственным развитием.

Но современная, быстро усложняющаяся и предъявляющая многоплановые требования к психическим возможностям личности жизнь увеличивает длительность периодов, предшествующих взрослости, очевидно тесня и удлиняя взросление. В результате современный человек довольно долго продолжает оставаться всего лишь в статусе психологического потребителя (продуктов материального производства, информации, ценностей, смыслов, целевых установок, идентификационных образцов и пр.), реально не включаясь в их производство. Комфортно удовлетворяя свои возрастающие потребности, он вполне легитимно может почти ничего не привносить в бытие, а потому часто и не чувствует необходимости приращивать его собой, реализовываться в нем.

В каком-то смысле самореализация начинает отождествляться всего лишь с успешно-оправдательной адаптацией к социуму, что отражено в известном понятии социального интеллекта. В отличие от традиционно понимаемого интеллекта как способности мыслить, решать когнитивные задачи, находить новые способы реагирования и т. д., оно обозначает всего лишь приспособление индивида к типичным ситуациям, наиболее часто встречающимся в его опыте и детерминирующим его способы поведения в них. Такой интеллект формируется в ходе первичной социализации под воздействием условий конкретной социальной среды («не высовывайся», «не верь, не бойся, не проси», «не лезь, куда не надо», «прогнись перед авторитетом», «польсти», «дай дорогу дураку») и обеспечивает постоянную актуализацию клишированных паттернов поведения и, следовательно, кажущуюся успешность взаимодействия.

Особенности современной реальности далеко не всегда делают взросление необходимостью личностного развития, давая человеку возможность долго оставаться в промежуточном между детством и взрослостью статусе.

И человек привыкает к этому необременительному статусу: очень удобно не вкладывать труд и усердие в овладение профессией, если нет намерения работать вообще или работать по специальности; разрушение понятной связи между уровнем квалификации и занимаемой должностью снижает мотивацию содержательно конкурировать с другими в профессиональном и карьерном плане и т. д. Подобные явления открывают возможность лишь «играть во взрослость», имитировать ее, принимая только вторичные, игровые и развлекательные, аспекты взрослой жизни без личностного вклада и стремления достичь чего-то иного, кроме «паблисити и просперити». Взрослеть становится попросту не выгодно, да и психологически не нужно.

По-видимому, во всех таких случаях содержательно размывается франкловское «ради чего…» и «ради кого…», и взрослость лишается неких значимых смыслов, ориентиров и атрибутов: сегодняшний пришедший к отцу «крошка-сын» далеко не всегда обнаружит в нем личностную зрелость, профессиональную компетентность, сформированное психическое самоуправление, творческое начало, долг, волю и т. п., достойные становиться образцами для идентификации и подражания.

«Ну вот и стал я ужасно взрослым…»: путаница возрастных границ и ее последствия

Вплоть до 30 и даже позднее «незрелый взрослый» продолжает ощущать себя в статусе взрослеющего, «условно взрослого», когда некоторые аспекты взрослой жизни (к примеру, репродуктивный или коммуникативный) им вполне освоены и создают иллюзию полноценной взрослости, а в других аспектах (профессиональном, творческом, личностном) он остается все еще недостаточно компетентным. Но когда/если же он становится реально взрослым, в восприятии социума прожитые годы ставят на нем символическую «метку» старения и старости. В этом смысле достаточно взглянуть на «дискриминационные» предложения работодателей, в которых четко проведена желаемая возрастная граница – обычно до 35 лет. Вот как об этом рассказывает одна из наших клиенток.

* * *

Я сразу после института пришла работать секретарем к И. В. Тогда требования у работодателей были – ого-го! Не сравнишь с теперешними. Это сейчас главное, чтобы блондинка и ноги от ушей, а все остальное – «приложится» во всех смыслах этого слова… А тогда… Нужно было знать делопроизводство, стенографию, машинопись, бухгалтерию, английский… Потом, когда компьютеры появились, я и их освоила, любая оргтехника мне по плечу, вместе со своими детьми я учила языки и сейчас свободно читаю и говорю по-английски и по-немецки, немного знаю итальянский. В общем, знания, навыки, компетентность пришли с опытом.

Когда в 90-х И. В. с двумя партнерами создали свою фирму, я, как говорится, «по наследству» перешла к ним. Современные девчушки – «офис-менеджеры», уверяю вас, мне и в подметки не годятся! Я знаю деловой этикет, научилась за эти годы очень дипломатично общаться с самыми разными людьми. Я занималась техническими и экономическими переводами, хорошо знаю все производство «от и до» вместе с нашими сотрудниками, потому что приезжающие партнеры, особенно из-за рубежа, говорят на совершенно разные темы, а мне приходилось переводить и на переговорах, и в «культурных программах». Я содержала офис и кабинет И. В. в исключительном порядке и всегда на самом современном уровне – от дизайна мебели до араукарии в эркере. Без ложной скромности скажу: не было такого документа, который я не могла бы отыскать у себя в приемной за минуту, не было такой информации, которую я не отыскала бы в Интернете за десять минут! Я знала всех сотрудников фирмы, всегда была в курсе, где кого найти, кого и как зовут, у кого сколько детей и как зовут жену…

И вот И. В. два года назад не стало, фирма постепенно пришла в упадок, и я осталась без работы. Поначалу не нервничала – смело звонила по всем объявлениям и предлагала свои услуги. И знаете, что я всегда слышала в ответ: «Да, спасибо, но нам нужен кто-то помоложе». Мне так и хотелось спросить, как в том анекдоте: «Вам ехать или шашечки?», но реальность суровела на глазах. А я ведь вовсе не старая и выгляжу хорошо… А главное – я опытный и знающий человек. А со мной говорят так, как будто бы я уже вышла в тираж… Неужели никому не нужны мои знания и навыки? Хорошие работники, как я думала, – это всегда счастливая находка для руководителя. Но мне отказывают, отказывают, отказывают… потому что мне не «до 35»…

Ангелина С., 46 лет

Человек оказывается в своеобразной социальной ловушке возраста: старым он себя не мыслит и мыслить не хочет – в собственном восприятии он только что повзрослел, «вошел в ум», «начал жить», «обрел опыт». Но социум, пополнившийся новыми «взрослыми», активно вытесняет его из едва освоенного статуса в когорту зрелых и пожилых людей.

Экспансивное удлинение продолжительности «квазидетства» одновременно создает и известный феномен «бегства от старости», принимающий иногда комичные и одиозные формы – достаточно вспомнить сегодняшнюю востребованность пластической хирургии, следование молодежному стилю одежды и нормативам более юных субкультур, использование молодежного слэнга в социальных сетях, сохранение музыкальных и литературных предпочтений, характерных для подростков, и пр.

Удивительно, но эта «невоплотившаяся», «недоросшая», почти маргинальная в плане возрастной периодизации взрослость становится одним из популярных идентификационных образцов, охотно транслируемых литературой, кино, прессой и телевидением: не имеющий возраста «положительный» герой, походя преступающий закон, совершающий будто бы оправданные асоциальные действия, нарушающий взятые на себя обязательства, лгущий, циничный, часто жизненно и личностно неустроенный, ни к чему не относящийся серьезно и готовый все обесценить и оскорбить, не сходит с литературных страниц и киноэкранов.

«Жизнь без усилия жить»

Смысловой центр этой новой «ментальности взросления» образует обобщенная ориентация на жизнь «без усилия жить» (Мамардашвили, 1995, 1996), на сознательное избегание экзистенциального героизма выборов и поступков, уклонение от смыслополагания, страхование себя от непредсказуемых порывов. Об этом можно составить впечатление по репликам некоторых участников наших семинаров.

* * *

Вы что, смеетесь? Какая еще «жизнь для других»? Кто сейчас так живет? Все живут по принципу: бери от жизни все и не мешай брать другим. Зачем усложнять все, что можно делать просто?

Олег И., 34 года

* * *

Ну, мало ли что в книжках написано. Что значит «служение»? Что значит «предназначение»? Мое предназначение – чтобы мне жилось хорошо: чтобы работа с хорошей зарплатой, а не горбатиться, как моя мать, в школе за двадцатник; чтобы квартира была; чтобы одеться-обуться, в клуб сходить, в отпуск в Таиланд слетать и там себе ни в чем не отказывать, детям образование за границей дать… А служение, призвание – так, слова высокие… Только ваше поколение в них еще и верит!

Инга В., 37 лет

* * *

Я не верю в то, про что нам с детства талдычили, мол, без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Вытаскивают, и еще каких рыбищ, на каких никаким трудом за всю жизнь не наработаешь. Мне всегда примером является моя одноклассница. В то время, когда мы все после школы по институтам и консерваториям разбрелись, она, не рассуждая о любви и романтике, вышла замуж за пожилого статусного мэна – сразу пришла на все готовое, а когда дед ее отошел в иной мир, при ней и наследство немалое, и квартира, и машина, и собственность за рубежом, и еще коллекция каких-то там восточных картин, он их полжизни собирал… Вот и спросите – зачем ей образование, работа? Пять минут стыда – и на всю жизнь обеспечена! Сейчас в Италии живет… своя вилла там у нее, к матери иногда приезжает, так та к моей матери хвастаться ходит…

Ольга Р., 42 года

Такая инертно, энтропийно существующая псевдовзрослость характеризуется прежде всего тенденцией к избеганию ответственности за течение и психологическое содержание собственной жизни, за совершаемые в ней выборы, а также откровенным желанием «отдать свою свободу» кому угодно (Фромм, 1990а). Такой взрослый человек часто не понимает и даже отрицает необходимость себя, он оказывается «не в силах вынести, что он предоставлен собственным силам, что он должен придать смысл своей жизни» (Фромм, 1990а, с. 11).

Помимо этого, иногда наблюдается парадоксальное равнодушие к себе, собственным выборам, собственному волеизъявлению и его результату. Случайное, игровое выбирание жизненных альтернатив, нежелание всматриваться в собственный жизненный горизонт, отсутствие долгосрочного планирования и продуманных проектов способны придать упрощенный характер целям жизни и даже обесценить благо жизни как таковое.

Это желание передоверить себя кому-то (чему-то) другому можно сегодня наблюдать на всех фазах взросления и взрослости. Его подтверждают быстрая и легкая смена работы и интимного партнера, отсутствие долгосрочных дружеских привязанностей, постоянная внутренняя готовность отречься и предать недавние привязанности, спонтанное изменение направленности собственных интересов и принципов в зависимости от конъюнктуры, флюгерная идеология, аполитичность, служебная профанация и недобросовестность, завистливо-презрительное отношение к усилиям и труду других и пр.

В никуда из ниоткуда: феномен «квазижизни»

С желанием передоверить себя другим (государству, супругу, родителям) связано стремление переживать любой момент своего существования как ситуативный, временный, неокончательный, ни на что существенное не влияющий. Желание жить «процессом», а не «результатом» («делать, а не сделать», «идти, а не прийти»), соотносимо с восприятием жизни как игры, имитации, уводящей субъекта от реальной ответственности, достижений, долженствований и пр.

Нежелание ментально и деятельностно завершать определенные фрагменты собственной жизни, намерение их только декларировать и маркировать (зрелищно, ритуально, словесно, символически) не создает возможности их осмыслять, итожить и далее на их основе ставить новые цели и перспективы, создавать собственную систему ценностей, конструировать свою жизнь и свою аутентичность.

Вспомнив известное высказывание Ю. М. Лотмана: «то, что не имеет конца – не имеет и смысла» (Лотман, 1994, с. 417), отметим, что такая процессуальная жизнь довольно быстро подвергает девальвации даже заявленные самой личностью ценности и смыслы. Им на смену приходит имитация, симулирование и профанация. Неудивительно, что этот суррогат жизни постепенно приедается, становится скучным, в силу того что он самоисчерпываем, поскольку в нем ничего сущностно значимого и инициируемого самой личностью не происходит – нет важных побед, преодолений, достижений, а потому нет и постоянной внутренней экзистенциальной динамики, работающей на повышение ценности собственной жизни.

В качестве примера обратимся к следующим диалогам между участниками одного из наших семинаров.

– Мне по-любому надо два высших, а еще лучше – три. Сейчас, если в резюме не напишешь, что у тебя два высших образования, подтвержденных государственными дипломами, да плюс всякие сертификаты, на хорошую работу можешь не рассчитывать. Конкуренты обойдут.

– Но чтобы второе высшее получить, надо же время потратить. Может, его лучше потратить на то, чтобы набраться опыта?

– Кому они нужны сейчас – опыт, знания? Все знают правила игры.

– Какие правила?

– Если не ты, то тебя, без бумажки ты букашка, все можно купить, кроме здоровья… Неужели вы пребываете в иллюзиях, что сейчас на работу за образование берут?

– А вы что, пребываете в иллюзиях, что за четыре года вы реально приобретаете два высших образования? Становитесь образованным? Профессионалом?

– А я ничего про образованность и профессионализм не говорил. Всему можно научиться, когда будешь работать в реальном месте. Тем более что то, куда все стремятся попасть на работу, никакого такого образования не требует.

– И куда это?

– А то вы не знаете! В системы управления. Там любое образование подойдет, главное, чтобы руководить умел.

– А вы умеете?

– Я вас умоляю… Тут и уметь ничего не надо, умеешь общаться с людьми, а дальше все само придет.

– Так уж и само?

– Главное – должность иметь, а что там думают другие, неважно. Если я начальник, кто там будет проверять мои образования.

– А если найдется кто-то реально образованный, профессионал, знаток своего дела?

– Пусть себе и работает. Я же ему не мешаю.

– А если он уличит вас в некомпетентности, безграмотности?

– Не осмелится. Смолчит. Сейчас нет «борцов за правду». Повторяю вам: все сейчас знают правила игры. Вы делаете вид, что ваш начальник – реальный крутой босс, хотя на самом деле он – полное ничтожество, а он соглашается, что у вас два высших образования, и платит вам зарплату.

– Но так можно далеко зайти. Если все так начнут рассуждать…

– А все так и рассуждают. На наш век хватит, а там хоть трава не расти…

– Но это же андерсеновская сказка о голом короле и его платье…

Андрей Б., 27 лет, Светлана К., 43 года

* * *

– Здесь написано, что вы поступили учиться в 1998 году, а окончили университет в 2009 году. Как так получилось? Что вы делали столько лет?

– Училась. Жила. Искала себя. Занималась творчеством. Что такого?

– Просто пытаюсь понять, почему так долго. Почему не поставили себе цель окончить университет, не сделали это приоритетом, не вложили в обучение усилия, чтобы начать работать по выбранной специальности?

– Да я и не собиралась работать по той специальности, я и не помню, что у меня там в дипломе написано.

– Тогда зачем столько лет потрачено на получение образования?

– Для себя. Не возвращаться же к себе в райцентр. Лучше оставаться студенткой.

– Но это какой-то «вечный студент» получается! К тому же вы за это время переходили на четыре абсолютно разные специальности.

– Ну, мне же нужно было получить высшее образование.

– Не понимаю. Если вы не собирались работать, зачем оно вам?

– Сейчас у всех высшее образование. Почему у меня его не должно быть?

– Но ведь люди получают образование, чтобы работать по специальности…

– С чего вы взяли? Диплом – дипломом, а жизнь – жизнью… Надо было получить диплом, я получила…

– А сейчас собираетесь работать по специальности?

– Нет. Я хочу просто жить…

Наталья М., 51 год, Оксана В., 31 год

«Пусто́ты» жизни часто заполняются тем, что Э. Берн именовал времяпрепровождением (глупой и пустой болтовней, «тусами», «клубной жизнью», многочасовыми фитнес или косметическими процедурами, шопингом, просмотром боевиков, эротических видео, фэнтези, развлекательных реалитии ток-шоу и пр.). Все это постепенно трансформирует незрелую жизнь в квазижизнь, в кажимость, в символизацию самой себя, когда демонстрацией «корочек» маркируется образование, стоянием со свечой в церковный праздник – вера, дракой с представителями иного этноса – патриотизм и т. д.

Более того, на смену реальным поступкам и деяниям, требующим самодетерминации и самоорганизации, приходит потребность искусственно «впрыскивать» в жизнь «адреналин» (суррогат должен «заводить», «зажигать», стимулируя тем самым теряющее смыслы существование). Такой человек начинает тяготеть к прожиганию жизни, что сопровождается бессмысленными рисками, эпатажем, конфликтами, асоциальными действиями, азартными играми, экстремальными увлечениями, брутальным спортом, пьянством, поступками «на грани» (морали, закона, здравого смысла), неадекватными притязаниями и т. д. Все это насыщается «романтикой» авантюризма, тюрьмы, бродяжничества, игры, судьбы, трикстерства и пр.

Искусственное подстегивание становится необходимым, потому что без него человек ощущает, что его жизнь и он сам, как есть, ничего сущностного собой не представляют, не стоят и не значат – они обесцениваются в своей естественности. Но когда максимальная мера «адреналина» вычерпана и острота ощущений уже ничем не достигается, наступает кризис, способный привести к суициду, примыканию к агрессивной толпе, преступным действиям или к равнодушному бездействию, приравненному, по словам М. М. Бахтина, к неучастию (алиби) в бытии.

Диффузия идентичности и ее последствия

С феноменом невзросления связано понятие «диффузия идентичности», характеризующееся спутанностью и отсутствием полноценной рефлексии собственных идентификаций, ролевой сумятицей, фрагментарностью «Я» (Эриксон, 1996а, 1996б), отсутствием осознания необходимости себя в бытии (Мамардашвили, 1996): еще не нашедших себя взрослых сегодня не меньше, чем ищущих себя подростков.

Диффузия идентичности характеризуется нежеланием принимать во внимание и смешивать свою идентичность с идентичностью других, истерическим эгоцентризмом, неумением содержательно интегрироваться в продуктивные социальные практики, конформизмом, эмоциональным равнодушием, поверхностностью в межличностных отношениях, а также неспособностью оставаться один на один с самим собой из-за страха столкновения с собственной пустотой и отсутствием подлинности, экзистенциальными вакуумами и др.

Переходный период от юности к взрослости, задача которого – собрать многочисленные «Я-образы» человека в его самобытное целостное «Я», сегодня может длиться годы и десятилетия, и, что самое главное, все это время личность остается в неустойчивом состоянии. В этом состоянии человек не способен мысленно охватить свою жизнь целиком, ощущать себя одновременно свободным субъектом жизнетворчества и объектом собственных преобразований. При нечастых попытках вынужденной рефлексии (рефлексия требует остановки, времени для размышления, что нехарактерно для «синдрома невзросления», как мы говорили выше) такая личность видится себе оскольчато, односторонне и почти никогда со стороны своих сущностных характеристик, что, в свою очередь, ведет к нецельной и непоследовательной жизненной стратегии, разрозненности эпизодов планирования жизненного пути, фрагментарной и во многом случайной реализации жизненных намерений и т. д.

Отсутствие осознанных убеждений, слабое представление своих особенностей, минимальный уровень побуждений к свершениям, нечеткое осознание направленности своих интересов сохраняются и закрепляются, особенно если социум по каким-то причинам (например, страх перед неуправляемой и неконтролируемой активностью молодого поколения) находит их адекватными и не побуждает личность к преобразованиям. В развитии личности с «синдромом невзросления» наступает нечто вроде «личностной энтропии», «экзистенциального декаданса», итогом которых становится презрительное равнодушие, демонстративное «неучастие» ни в чем, чувство пустоты (тот самый франкловский «экзистенциальный вакуум»), переживание собственной «малости», отсутствие чувства «общего дела» и мотива долженствования, отторжения сущностной близости, единства с кем-либо или чем-либо.

Потакание инфантильности обнаруживается, в частности, в предлагаемых средствами массовой информации «примерах для подражания»: банды, гламур, свободная любовь, эпатажные зрелища, циркачество, клоунада, черный юмор, развлекательные шоу с бессмысленным смехом за кадром и пр. Этому сопутствует «анекдотизация», «макдональдизация» и «кафкаизация» повседневного обыденного существования людей (для примера достаточно посмотреть фильмы, снятые в последние годы в России – «Однажды в провинции», «Короткое замыкание», «Волчок», «Как я провел этим летом», «Сынок»).

Диффузия идентичности также отчетливо обнаруживается в активном нежелании смешивать собственную идентичность с другой в поисках единомышленников, соратников, партнеров, друзей, просто объектов любви и привязанности. Распространенная эгоцентрическая позиция «сам по себе», своеобразная «социальная глухота», объявляется психологически более выгодной, чем позиция «бытия вместе». Это не значит, что страдающий «синдромом невзросления» человек вообще не нуждается в других людях, но, нуждаясь, он занимает по отношению к ним потребительскую позицию, без принятия на себя каких бы то ни было обязательств, без взаимного обмена смыслами или чувствами. Другой человек рассматривается лишь как средство для удовлетворения потребностей при одновременном нежелании самому становиться таким же средством для кого бы то ни было.

Как следствие, на свет рождаются распространенные сегодня состояния привычной покинутости, заброшенности, неоцененности, вынужденной предоставленности самому себе, отчаяния одиночества, отсутствия переживания заботы и близости, близко этому понятие «одинокая толпа» (невозможность остаться одному с одновременной неспособностью интересоваться другими и заинтересовать их собой), испуганное избегание какой бы то ни было глубины межличностных отношений («чтобы мной не воспользовались»).

С подобными переживаниями психологам часто приходится сталкиваться в консультативной практике. Двойственные и поверхностные отношения «рядом, но не вместе» не способствуют становлению потребности быть интеллектуальной и эмоциональной поддержкой для других, вкладывать собственный опыт и знания в их жизнь, даже развитие собственных детей не становится поводом для личностного вклада. Такая «коммуникативная безучастность», «неосознаваемое невмешательство» являются характерным компонентом обсуждаемого варианта взросления.

«Вырожденность» внутреннего эмпатического содержания межличностных отношений становится особенно очевидной, если принять во внимание широкое распространение виртуального общения, не требующего реального «бытия вместе», дающего возможность демонстрировать не только себя-реального, но и себя-выдуманного (в этом смысле достаточно показательны романы Януша Вишневского «Одиночество в Сети», «На фейсбуке с сыном» или Войцеха Кучока «Как сон» и др.). В таких случаях собственное существование и поступки других воспринимаются как спектакль, отмечал Жан Бодрийяр. Сущность этого искусственно построенного квази-Я часто невозможно распознать другому человеку (да тот и сам готов принять такую образную анонимность в качестве «правила игры»), но, главное, это затрудняет и фальсифицирует собственную идентификацию, мешает самопониманию. Привычное выдавание себя за кого-то иного не способствует обретению столь необходимого взрослому человеку личностного комфорта, переживанию собственной целостности и подлинности.

Следствием этого становится «летаргия чувств», слабое ощущение самого себя и нарастание депрессивных тенденций – человек не может найти свое место в жизни и ощущает себя «живым» только тогда, когда реальность вокруг него сама приходит в движение, запущенная стимулом извне, а не изнутри личности. Виртуализация моделей любви, дружбы, стремление жить не «здесь-и-теперь», а где-нибудь «там-и-тогда» (это видно из предпочтений молодыми людьми литературы фэнтези, пестрящей выдуманными мирами и вымышленными ситуациями, не требующими соотнесения с собственной жизнью и личностью, с потребностями и особенностями других людей) – один из отчетливых признаков «синдрома невзросления».

«Коллективный субъект» против «лохов»

При таком очевидном отчуждении, как ни парадоксально, часто сохраняется и даже усиливается тенденция управлять, точнее, манипулировать другим человеком, подчинять его, контролировать реальность вокруг себя и других, быть «властителем их дум», повелевать, настаивая на жесткой субординации. При этом содержание поведения особого значения не имеет, а потому бывает непоследовательным, флюгерным, подвластным более высокому статусному влиянию. Идея «вертикали» в этом смысле подходит для игнорирующего реальность статусного управления как нельзя лучше, поскольку предназначена лишь для трансляций и деклараций и упраздняет размышление, критику и дискуссии, а также, собственно, и сопротивление управляемых. Отсюда – выраженное стремление к статусу «вожака», «лидера», «главы» в любой сфере, осуществляемое преимущественно через «хождение во власть» (законодательную, общественную, партийную и пр.) или «примыкание к власти».

Одновременно носитель «синдрома невзросления» демонстрирует в разной степени осознанный конформизм в отношении всего, что требует выражения собственного мнения или оценочного суждения. Как указывает Ж. Бодрийяр, это связано со страхом разрушить свой уютный, хотя и никчемный с точки зрения социального смысла, кокон существования, удобную для «жизни без усилия» реальность. Единственное, что стимулирует активность, – это желание «соответствовать, чтобы не утратить», а все люди в сознании такого субъекта различаются между собой лишь по уровню объектов, которые доступны их потреблению (Бодрийяр, 2006).

Лица с «синдромом невзросления» довольно часто обнаруживают нежелание заниматься своим саморазвитием, «расти над собой», вообще меняться. Саморазвитие, компетентность, профессионализм, достоинство перестают быть ценностью и не служат гражданскому, социальному, профессиональному и личностному самоопределению. Более того, их обретение довольно часто воспринимается как менеджерская процедура, как покупка символа социальной услуги (статуса, признания, успешности и пр.), как форма товарно-денежных отношений, а вовсе не как необходимый результат «обучения жизни» и обретения экзистенции, не как вид деятельности, необходимый развитию человека на всех этапах его жизни. Человек с «синдромом невзросления» всегда интересуется материально выраженной ценой любого приобретения – вещи, отношения, услуги и пр.; для него всегда существует «цена вопроса», которая становится единственным мерилом ценности любого объекта.

Парадоксально, но в кругу носителей «синдрома невзросления» когнитивная сложность, компетентность, образованность и высокий профессионализм людей, взрослеющих по «классической модели», становятся факторами, порой исключающими истинно взрослых из внутренних сетей коммуникации (в том числе и профессиональных), делающими их социальными изгоями, объектами насмешек и игнорирования и потому обреченными на вынужденное одиночество или эскапизм. Такие люди лицами с «синдромом невзросления» воспринимаются как опасность и угроза, потому что с ними трудно конкурировать, им нечего противопоставить, им трудно подражать, сложно оказаться с ними на равных. Вынужденная изоляция требует от взрослого человека, не страдающего этим синдромом, значительных усилий и мужества в отстаивании своего образа жизни, принципов и идеалов, поскольку он становится в каком-то смысле маргиналом, в ком не востребованы именно те качества, которые были развиты им в себе как наиболее ценные и полезные социуму.

Лица с «синдромом невзросления» тяготеют к тому, чтобы действовать не индивидуально, а выступать как «коллективный субъект», отсюда – распространенные реакции примыкания, выражающиеся в обязательной принадлежности к «тусам», связи с которыми легко разрываются без особых психологических последствий. При этом иногда такие «коллективные субъекты» могут становиться реальной силой, психопатически отстаивающей свои несложные жизненные образцы. Агрессия (вербальная или поведенческая), вытеснение, проекция, идентификация (не с индивидуально выбранными образцами, а с образцами, внушенными масс-медиа) становятся превалирующими защитными механизмами.

Такая ситуация повсеместно приводит к девальвации ценностного и уважительного отношения к повседневному труду и личностным результатам, достигнутым трудом и усилием и, главное, желанием делать, поступать. Труд, творчество, профессиональная самореализация обесцениваются и перестают восприниматься «невзрослыми взрослыми» как социальная необходимость и личностная доблесть, как признаки зрелости и успешности. Наоборот, труд, усилие, наличие принципов, волевое преодоление лени и инерции выступают как маркеры неудачника, «лузера», «лоха» – человека, не сумевшего «взять от жизни все». Более того, случай, везение абсолютизируются, и личность с «синдромом невзросления» часто уповает именно на них как на двигатели своей жизни, все время поджидает случай, находится в готовности к нему, а потому отрицает необходимость заниматься чем-то долгосрочным, монотонным, повседневным, обыденным.

«Я буду счастлив! Я буду молод! Я буду дерзок! Я так хочу!»: психология нарциссизма

Еще одной характеристикой «синдрома невзросления» можно считать отчетливое сведе́ние, схождение духовного, ментального аспекта личности к телесному и материальному. Для носителей «синдрома невзросления» пирамида А. Маслоу превращается в необъятный зиккурат из одного-двух нижних уровней. «Отелеснивание», по наблюдениям Жана Бодрийяра, повсеместно обнаруживает себя в современных социальных практиках (рекламе, литературе, театре, кино) и повседневных дискурсах, в настойчивом преувеличении значения удовлетворения телесных потребностей в мотивационно-потребностных иерархиях.

Навязчивая максимизация телесности, как считает Жан Бодрийяр, обнаруживается в «шумной пропаганде спорта <…> рекламе косметической продукции и средств ухода за телом, в мании здоровья, сопровождающейся неслыханным ростом использования лекарств и различных медицинских услуг. Культ тела свидетельствует о том, что оно <…> заняло место души. В результате <…> трансцендентное исчезло из мироощущения <…> уступив место абсолютной имманентности объектов потребления <…> в рекламе и прочих СМИ мы имеем дело с телом-фетишем, телом-товаром, человека приглашают ухаживать за своим телом, так как его красота, стройность, ухоженность составляют знак престижа, орудие в статусной конкуренции». В этом же духе Бодрийяр рассматривает навязчивость сексуальной темы в СМИ.

Человек с «синдромом невзросления» и сам с охотой готов превращать себя в телесный товар, поскольку ему часто вообще больше нечего предложить миру, кроме телесности, – у него нет иного (ментального или эмоционального) орудия воздействия на мир и тем более способов его преобразования, «навязывания» ему своих смыслов. Одновременно он начинает иначе относиться ко времени своей жизни, поскольку сроки «продажи» такого товара, как телесность, не так уж велики – человеку оказываются не очень нужны долгосрочные жизненные проекты, он не строит планов и не ставит целей, охватывающих всю жизнь, ему не нужны стратегии, он живет торопливо реализуемыми тактиками длящегося момента.

Метафора «и жить торопится, и чувствовать спешит» вполне отражает стремление личности с «синдромом невзросления» как можно раньше, призывнее, откровеннее начать демонстрировать окружению «зрелую» телесность и эксплуатировать ее даже в то время, когда ментальность ей еще не соответствует, когда другие стороны собственного «Я» осознаются фрагментарно и поверхностно, если вообще осознаются. Необходимость эксгибиционистски демонстрировать свою телесность, одновременно скрывая душевную пустоту за символами (интеллекта, образованности, профессионализма и пр.), делает довольно распространенными нарциссический, демонстративный, эгоцентрический варианты развития характера у людей, страдающих «синдромом невзросления», и порождает сложные отношения со всеми, с кем им приходится конкурировать, исходя не из критериев телесности, а руководствуясь критериями реальной взрослости (профессионализма, креативности и т. д.).

Вводя в свое время термин «нарцисс», З. Фрейд характеризовал им человека самовлюбленного, находящегося в иллюзии собственной исключительности, предполагающего, что за счет своей внешней привлекательности он достигнет грандиозных успехов в любой сфере, в которой бы не притязал. Но содержательно конкурировать с людьми, взрослеющими по другому типу, такая поверхностно ориентированная практически во всем личность просто не в состоянии, и здесь появляются отличительные личностные деформации: наряду с пассивностью, тяготением к конформизму и движению за вожаком у нарциссов гипертрофируется потребность во что бы то ни стало отстоять свою значимость, принудить других признать их мнимую исключительность, конфликтуя с ними и мстя за «непризнание», невнимание к своей персоне, насмешки, отношение свысока, ущемление болезненного самолюбия (которое они именуют чувством собственного достоинства).

Часто нарциссическая деформация характера делает конфликт привычно комфортной формой существования, ведущей, почти навязчивой потребностью. Объединяющимся во вре́менные группы нарциссам почти все время нужен реальный или виртуальный соперник, враг, в качестве которого могут выступать «толстые», «негламурные», «ботаники», «умные», «бедные», «провинциалы», «работяги», «иные» и пр. Хайнц Кохут, вслед за З. Фрейдом анализируя нарциссический характер, описал феномен «нарциссического неистовства», который свойственен и лицам с «синдромом невзросления»: такие люди даже в ситуации случайной ссоры или спора по пустяковому поводу настойчиво стремятся отомстить за уязвленное самолюбие, пытаясь восстановить внутреннее равновесие, которого постоянно не хватает из-за отсутствия внутренней определенности, устремленности, нацеленности.

Незаполненность внутреннего мира, наличие смысловых пустот и отсутствие внутренне осознанной жизненной стратегии, придающих жизни определенность и постоянство в течение достаточно длительного отрезка времени, создает у человека с «синдромом невзросления» ощущение, что он может в любой момент времени назваться кем угодно и тут же, без приложения когнитивных или личностных усилий, начать успешно осуществлять любое дело, не учась, не готовясь и профессионально не осваивая его. Такая личность часто считает себя «позитивно неспециализированной», способной быть успешной везде и во всем.

Диктат телесности также делает необязательной, второстепенной «заботу о душе». Практически повсеместный отход от побуждения взрослеющей личности к духовным исканиям и самореализации в пользу потакания телесности и консумеризму повлиял на систему потребностей, обозначение возрастных целей и постановку социальных задач взрослости. Склонность рассматривать себя и воспринимать других как отчужденный от других и даже самого себя товар (Фромм, 1990б), а не как самобытную ценность, владеющую экзистенциальным благом жить и должную, обязанную это благо оправдывать, – характерная примета «синдрома невзросления».

К этому стоит добавить, что пересмотр содержания мировоззренческо-ценностных категорий в современных повседневных дискурсах подвергает сомнению и девальвации даже усвоенную в ранней социализации систему жизненных императивов, принципы, веру, комплекс смысложизненных установок взрослого поколения и меняет общие ментальные ориентиры и «картину мира» людей, чье взросление пришлось на «лихие девяностые» и «нулевые» годы.

Этот социально-моральный «тектонический сдвиг» создает у лиц с «синдромом невзросления» ощущение «свободы от общества» и от связанных с социальным образом жизни табу и долженствований: например, феномен «Ивана, не помнящего родства» довольно часто обсуждается в контексте нежелания исполнять воинский или гражданский долг, а уклонение от службы в армии, лжесвидетельства в судах, «киллерский» и «рейдерский» бизнес – это в сознании лиц с «синдромом невзросления» едва ли не образцы доблести. Выбрасывание из поля осознания необходимости соответствовать социально-моральным нормам снижает и потребность личности в самосовершенствовании: ей уже не надо становиться лучше, ставить высокие цели, прыгать выше головы и пр.

«Поколение ЯЯЯ»

«Синдром невзросления» сегодня находит свое закрепление в характеристиках «поколения ЯЯЯ» и перерастает в целый комплекс вторичных признаков, инвалидизирующих личность (Баранский, 2013):

1) частая встречаемость расстройств нарциссического круга: их количество выросло примерно в три раза по сравнению с поколением тех, кому сейчас 55–65 лет; более того, количество нарциссов увеличивается сейчас намного быстрее, чем это было раньше;

2) безосновательная уверенность в том, что вне зависимости от уровня личного вклада в работу и достигнутых результатов карьерный рост не должен замедляться: 40 % представителей «ЯЯЯ-поколения» рассчитывают на повышение и социальный лифтинг каждые два года;

3) одержимость славой, желанием во что бы то ни стало быть на виду, превратить себя в «брэнд» – большинство готовы быть на вторых ролях «в команде», «в обойме» известного человека, купаться в лучах его славы, нежели «тратить себя» и образовывать свою команду, начинать собственное дело, принимая на себя усилия, риск и ответственность;

4) необоснованная самоуверенность: 60 % представителей «поколения ЯЯЯ» считают себя «крутыми», «продвинутыми», без специальных знаний и какого бы то ни было обучения лучше всех знающими, что хорошо и правильно, а что – нет; многие из них страдают демагогическим резонерством;

5) леность (в том числе и душевная), потакание своим прихотям и активное отторжение любой ответственности, что отлично проиллюстрировал фильм А. Попогребского «Как я провел этим летом»; большинство представителей «ЯЯЯ-поколения» легко бросают работу или занятие, наскучившие им («кидают» партнеров, «сливаются» с совместных проектов), презирая и команду, и – тем более – взятые на себя обязательства («прости, но так получилось, ничего личного» – распространенная присказка этого поколения);

6) зацикленность на себе и своей потребностной сфере: представители «поколения ЯЯЯ» легко раздражаются и впадают в ярость при невозможности «здесь-и-теперь» удовлетворить сиюминутно возникшую потребность;

7) прозаичный материализм в действиях и отношениях, поиск сиюминутной выгоды и узкий прагматизм; большинство из них также откровенно корыстны, «бессребреников», работающих «за идею», среди них практически нет;

8) максимальная зависимость от технологий – большинство из них ничего не помнят точно и не знают наверняка; в случае необходимости они прибегают к «викизнаниям» (для многих границы мироздания вообще очерчены границами Интернета); почти все неважно говорят и пишут на родном языке и почти никакую информацию не читают больше 30 секунд, а только «сканируют» и «копипастят»;

9) эгоцентризм и эгоизм, обнаруживаемые даже в повседневных бытовых мелочах: так, если в 1950-х годах люди хранили в альбомах свадебные, школьные, армейские фотографии, то сегодня в «портфолио» представителей «ЯЯЯ-поколения» обнаруживаются только фотографии самих себя (часто довольно откровенные, эпатажные и сделанные не на память, а «на продажу» ими же самими с помощью современных гаджетов) – эти «фотки» практически немедленно выкладываются в социальные сети); тенденция «усилить» себя, фиксируя и выставляя напоказ чуть ли не каждый свой шаг (FitBit – «я ем», «я танцую» и др.) и местоположение (Foursquare – «я в метро», «я на даче» и т. п.);

10) сниженный уровень гражданской активности, «растяжимая толерантность», особенно в моральной сфере, подмена участия в политической жизни стремлением «потусоваться», «засветиться», «отметиться»; это поколение ни против чего всерьез не бунтует и легко принимает все, что угодно, ничего не относя к себе и не затрудняя себя мыслями о далеко идущих социальных последствиях, которые когда-то коснутся и их; более того, они отторгают необходимость присоединяться к большим социальным институтам (церкви, общественным движениям и пр.) и их идеологии;

11) слабое осознание социальных дистанций: для многих представителей «поколения ЯЯЯ» вообще не существует возрастных, статусных и профессиональных границ – они нерефлексивно чувствуют себя равными любому человеку и часто ведут себя с ним бестактно и фамильярно, даже не понимая этого;

12) инфантилизм: большинство представителей «ЯЯЯ-поколения» живут не столько под влиянием взрослых, книг или средств массовой информации, сколько под влиянием знакомых одногодков (к тому же иногда плохо знакомых, поскольку общение часто не выходит за границы сетевого), что по определению тормозит и затрудняет как социализацию, так и взросление, поскольку для развития нужны именно те, кто старше;

13) зависимость от коммуникации (наличие сообщений на телефоне проверяется беспрерывно, телефон не выключается даже ночью; многие испытывают синдром фантомной вибрации) и постоянная потребность в формальном одобрении («лайках»), принимаемом за выражение симпатии;

14) падение уровня креативности, на смену которой приходят откровенный плагиат и репродуктивность;

15) эмоциональная незрелость и низкий уровень эмпатии: абсолютное равнодушие практически ко всему, кроме самих себя, и отсутствие реального интереса к другим людям (представители «поколения ЯЯЯ» видят в других людях только проекции самих себя и своих потребностей);

16) истерически ориентированная демонстративность, стремление приукрашивать себя и свою жизнь, превращая себя в «микрозвезду» и не гнушаясь откровенной лжи и передергиваний фактов; отсюда – ложное отношение к самому себе и плохая ориентация в собственной личности;

17) страстное желание яркой, веселой, незатруднительной жизни, выраженная тенденция заменить повседневность карнавальностью, игрой, ритуалами; из-за этого банальность и монотонность повседневности кажется невыносимой, действует угнетающе, но собственной ассертивности часто не хватает, чтобы что-то изменить, отсюда – жажда «адреналиновой подпитки» извне;

18) стремление делегировать ответственность за свою жизнь родителям, сохранив при этом независимость в желаниях;

19) социально-психологическая поверхностность, нежелание глубоко вникать в поведенческие и личностные особенности другого человека; многие представители «поколения ЯЯЯ» на основании отрывочной, недостоверной информации или влияния других, не критикуя и реально не оценивая, легко одобряют действия друг друга и высказывают необоснованно позитивное отношение, не отдавая себе отчета, за что и почему;

20) отсутствие личностной глубины и многомерности, поверхностность и приблизительность существования при отсутствии стремления вообще «лезть глубоко», идет ли речь о восприятии, понимании, обобщении, выводах, выборах, связях, – такие люди, по сути, ничем всерьез не дорожат.

Кто виноват и что делать?

В полном соответствии с обеими извечно русскими формулами попробуем разобраться в происходящем и наметить линии психологической помощи для тех, кто понимает, что он сам или его близкие оказались в ловушке синдрома невзросления. К сожалению, такие люди сами довольно редко приходят на консультацию к психологам, прибегая к другим средствам «самотерапии» – алкоголю, агрессии, авантюрам, риску, психотропным веществам, зависимостям, случайным связям и пр. Чаще специалисты узнают об этом от их близких, уставших от симптомов.

Тем не менее было бы неверно считать, что сами лица с «синдромом невзросления» совсем уж не осознают нарастающие со временем внутриличностные и межличностные трудности. Осознание приходит по мере взросления, когда возникает все больше противоречий между внешней и внутренней реальностью. Психологи знают, что «синдром невзросления» может «просвечивать» сквозь иные жалобы и запросы клиентов, поэтому обычно вслушиваются в их жалобы на раздражительность, утрату поводов для общения, неспособность долго поддерживать эмоциональные отношения, «усталость от жизни» и пр. Но и близкие таких псевдовзрослых тоже могут распознать «синдром невзросления» по некоторым характерным жалобам: «меня никто не воспринимает всерьез», «со мной никто по-настоящему не считается», «у меня есть ощущение, что мной манипулируют, как пешкой на шахматной доске», «я марионетка, а не кукловод» и пр. Своеобразными сигналами могут быть также жалобы на скуку, монотонность, пустоту, однообразность содержания жизни.

Кроме того, это жалобы на поверхностность и недолговечность межличностных связей («меня бросают через несколько месяцев после знакомства», «через месяц я не знаю, о чем мне с ней говорить» и т. п.), отсутствие прочных привязанностей и эмоционально значимых, прогретых глубокими чувствами отношений. Также это жалобы на невостребованность и ненужность, отсутствие «обратной связи» от значимых людей и вообще серьезных, сущностных внешних оценок от кого-либо («мне иногда кажется, если завтра я умру, этого вообще никто не заметит, как будто и не было меня»).

Довольно часто рефлексия собственного внутреннего неблагополучия начинается с переживания того, что человек решает не свои жизненные задачи, «таскает для других каштаны из огня», «остается вечным слугой, а не господином».

Ответ на вопрос «кто виноват?» достаточно очевиден – это сам носитель «синдрома невзросления», который по ему одному понятным причинам на протяжении долгого времени сбрасывал с себя ответственность за авторство собственной жизни и, образно говоря, превратил ее в «черновик», стремясь к «ненапряжной жизни». Жизнь, к сожалению, всегда пишется набело, и в ней нет возможности исправить прошлое, но всегда остается возможность спланировать себе иное будущее. И это – ответ на вопрос «что делать?»: начинать планировать для себя иное будущее с иным собственным «Я».

Понять, можно ли все же как-то посодействовать человеку с «синдромом невзросления» повзрослеть, поможет следующая таблица.

Глава 4

«Забота о себе»: взрослый человек для самого себя

Самое важное состоит не в том, чтобы каждый раз выигрывать. Самое важное – знать внутри себя, что ты в любой момент можешь выиграть.

П. Хег. Сострадание к детям в городе Вадене

Любой взрослый человек является центром собственной жизни и, осознавая свою уникальность и временность своего существования в мире, выступает как объект самонаблюдения и как субъект собственного развития и жизнетворчества. Ему свойственно время от времени задумываться о том, как жить в настоящем и будущем, как разумно организовать время в соответствии со своими желаниями, планами и возможностями. Эти размышления являются частью важного психологического процесса – «заботы о себе» (М. Фуко), которую легко отследить в рассказах человека о себе.

Рассказ Марины Ж.

Я из очень простой семьи. Скажу прямо – жизнь ничего мне не обещала. Просто представьте – семидесятые, разгар застоя, маленький шахтерский городок, рабочая окраина, отец-алкоголик, замотанная, вечно дерганая мать, которой не то что до меня, до себя не было никакого дела, школа, где одна и та же учительница вела и физкультуру, и химию, и английский… Оглядываясь назад, я отчетливо понимаю, что в тогдашних условиях, останься я в них, плыви по течению, ничего в моей жизни не могло и не должно было состояться. Мне была уготована пустая и серая, как рулон плохой туалетной бумаги, жизнь.

Никому до меня не было дела. Мать, наверное, меня любила, но не очень интересовалась не то что моей учебой, друзьями, а даже тем – сыта ли я, здорова, когда вечером вернулась домой, не обидел ли кто. Когда я сейчас читаю в книгах о воспитании, что родители должны интересоваться мыслями, чувствами, оценками, мечтами своих детей, разговаривать с ними, помогать им осваивать мир, я с горечью вспоминаю, что в моем детстве ничего подобного не было. Никто обо мне и не думал заботиться!

Собственно, тогда я ни о чем таком и не задумывалась. Жила, как живется, как трава растет, как корова мычит. Когда другой жизни не знаешь, кажется, что твоя – такая же, как у всех. Вроде все так живут. По крайней мере так было в моем окружении. И даже не знаю, когда, в какой момент я вдруг до боли остро поняла, что мне надо выбираться из этой грязи, запустения и бытовой пошлости. Не то чтобы я возненавидела ту свою жизнь, она ведь ничего от меня не требовала, никаких усилий – совершенно простая, ненапряжная была, – просто поняла, что если ничего сама для себя не буду делать, то просто пропаду. И даже так: это буду не я.

Было мне лет четырнадцать, когда я об этом всерьез задумалась. Поговорить особенно было не с кем (какие там школьные психологи в нашей глуши да в то время!), и понимала я только, что надо как-то спасаться, а как, что делать – не знала. И наверное, поэтому сделала то, что делали в таких случаях многие подростки во все времена – сбежала. После окончания восьмого класса взяла из отцовского кармана немного денег, собрала свои документы и нехитрые пожитки и тайком уехала в областной центр.

Мне повезло, я сразу поступила в медучилище, там мне дали общежитие. Не скажу, что это было бог весть что, но по сравнению с тем, что было раньше, – небо и земля. И главное – вокруг был другой мир и новые люди. И я стала присматриваться – чем те, кто мне нравился и казался «тем, что надо», отличаются от меня, чего мне не хватает. Я много думала в годы учебы – чего я хочу, какой мне надо становиться, что для этого делать? Наивно, наверное, но я намечала себе программу на неделю, на месяц. Выписывала девизы и жизненные принципы, ставила цели, достигнутое отмечала крестиком, недостигнутое обсуждала сама с собой в дневнике. Смешно, конечно, сейчас это вспоминать. Но я и сейчас так делаю. И планы люблю составлять – на бумажке, с карандашом в руке.

По выходным обязательно, даже несмотря на усталость, плохую погоду, приглашения подружек расслабиться, ходила в кино, в филармонию или театр. На этой почве у меня даже круг общения поменялся, и я очень ценила это. И обязательно каждую субботу ездила в областную библиотеку – меняла книги, поставила себе целью читать одну книгу в неделю. И не художественную, про любовь-морковь, а просветительскую, тогда это называли «научно-популярная литература». Читала про все, что попадалось, благо пробелов в образовании было не счесть – про астрономию, про античную философию, про выращивание малины на приусадебном участке, про генетику, про египетские пирамиды… Особенно любила книжки из серии «Эврика», они казались более сложными и давали мне ощущение – не смейтесь! – победы над собой. Наверстывала, так сказать. Библиотекарши меня любили, всегда рекомендовали что-нибудь, оставляли для меня хорошие книжки. Я даже английский осваивала по библиотечным книгам – корпела в читальном зале, их тогда на дом не выдавали. Заставляла себя по-любому прочитывать хотя бы по одной странице. Бывало, тупела от усталости, буквально засыпала над книгой, но все себе твердила: «Перевыполни норму, прочитай еще хотя бы полстраницы!»

Я довольно быстро вошла в придуманный себе «ритм саморазвития» и все время ставила себе новые и новые маленькие цели – чтобы разнообразие было, не однобоко все шло. Реально хотела быть гармонично развитой личностью. Не знаю, кому как, а для меня это не было пустыми словами. Очень радовалась, когда все удавалось и можно было снова что-то планировать. Мне это очень нравилось – прислушиваться к себе и придумывать, что делать дальше, куда двигаться, чем заняться. Какой-то особый кайф для меня в этом был. И сейчас остается. И я много всего перепробовала в те годы, искала занятия себе по душе.

Главное, что я поняла: только самодисциплина, даже не самодисциплина, а самоорганизация, – мой надежный партнер, и только верность себе, внимание к тому, что мне кажется правильным и подходящим именно мне, продвигает меня вперед к цели. Ну, может, и не продвигает, но по крайней мере удаляет меня от всего плохого в моей жизни, открывает новые дали. А цель я себе тогда сформулировала простенько и скромненько – «стать самой собой». Вот так – ни больше, ни меньше. Написала это себе цветными стерженьками в дневнике.

Поймите, я вовсе не была какой-то упертой, но все, что я пыталась делать для самой себя, давало мне ощущение свободы и радости. Я ведь сама все это выбрала и делала для себя, в полном соответствии со своими внутренними желаниями. Тогда, в училище, я впервые почувствовала в себе внутреннюю гармонию, какую-то свою цельность, ощущение, что я – это именно я. Своеобразное такое чувство, я и сейчас его иногда испытываю, может быть, просто не знаю, как выразить. Нет противоречия внутри. Ощущение, что ты на правильном пути. Как-то так.

А потом моя работа над собой стала приносить плоды: я очень изменилась, я почувствовала, что что-то во мне возросло, меня стало больше, появился какой-то внутренний вес, исчезла пустота. Я хорошо закончила училище, и меня взяли на работу в областную больницу – да не куда-нибудь, а в хирургическое отделение, через несколько лет я поступила в медицинский. Сейчас уже могу сказать без ложной скромности – я свою профессию знаю от и до, что называется, от тампона до лапароскопии. Вот говорят, что в медицинских учиться трудно, а для меня – все было счастьем, упоительной радостью, я как-то и не замечала трудностей, хотя они, конечно, как у всех, были. Главное – что все в моей жизни было, как говорится, «мое», именно «мое», а не чужое-наносное. И понимаю, что я сделала себя и свою жизнь сама, как в сказке, «по своему хотенью»! Это, знаете, очень бодрит – и поднимает веру в себя.

Что значит «заботиться о себе»?

В самом общем смысле под «заботой о себе» понимается намерение взрослого человека изменять свое бытие в процессе познания и самопознания, внутреннее стремление совершать определенные усилия по «самоочеловечиванию» и обретению собственной аутентичности. По словам Ж.-П. Сартра, она отражает интегральную способность не просто жить, совершая некое «усилие во времени», а жить осмысленным, индивидуальным, отрефлексированным как собственное предназначение способом. Итогом ее становится приближение субъекта в той или иной мере к осознанию «себя-подлинного», «самого-для-себя-бытного».

В идею «заботы о себе» входит все то, что человек способен отрефлексировать как необходимое именно ему и только ему, совершаемое исключительно ради самого себя – и не столько для поддержания здоровья и жизнедеятельности, сколько для ощущения внутреннего благополучия, переживания согласия, гармонии с миром, для своей самости, в том числе для «жизни духа». Для взрослого человека вообще характерна в разной степени выраженная устремленность к духовному, которая окрашивает его действия и чувства. И это стремление «вбрасывать» себя в будущее с помощью рефлексии, фантазирования, выстраивания планов, разметки последующей жизни осознается людьми как важный инструмент управления временем и течением жизни.

История «заботы о себе»

«Забота о себе» – это вовсе не новое слово в психологии. Уже в диалогах Платона упоминается о заботе человека о себе как о своеобразной «технике себя», позволяющей ему трансформировать, изменять свое бытие, принимая на себя самообязательства (добровольно поставленные себе, но необязательные с точки зрения других людей, цели). Предметом заботы является не тело или имущество человека, а его душа как движущий телом «субъект действия». Способом и условием заботы о себе становится владение человеком техникой самопознания, с которого, собственно, забота и начинается, и которое Платон связывает с воспоминаниями и эмоциональными катарсисами человека, его умением «властвовать собой». Процесс самопознания направлен в сторону раскрытия связи жизни человека с чем-то бо́льшим, чем он сам, а шире – с открытием в себе божественного начала, высшей сути своей жизни, своего предназначения.

Сенека говорил о том, что воля человека может быть направлена на самого себя, и его истинное желание – желание самого себя. Заботящийся о себе человек делает себя сам, формирует собственный этнос, культивирует в себе субъекта действия.

В философско-психологических изысканиях XX века эту же мысль мы обнаруживаем и в идеях самоактуализации А. Маслоу и самодетерминации М. К. Мамардашвили, самобытности В. И. Слободчикова и отказе «Я» от самого себя в некоторых религиозных практиках. М. Хайдеггер говорил о стремлении человека обрести собственную подлинность через осознание собственного бытия как принятие «препорученной ему задачи», выраженное в решимости быть самим собой. В противовес этому неподлинность личности есть ее отказ от самой себя.

В. Франкл рассматривал обретение личностной подлинности как результат принятия и осуществления смыслов, а сторонники одного из современных психотерапевтических подходов Dasein-анализа уточнили, что для этого нужны не универсальные смыслы, «смыслы вообще», а конкретные смыслы текущих моментов жизни человека. Dasein-аналитики (Людвиг Бисвангер, Медард Босс, Алиса Хольцхей-Кунц и др.), изучая истории жизни, сновидения, свободные ассоциации конкретной личности, развивают тезис о необходимости выстраивания для каждого человека особой целостности – «бытия Тебя и Мира вместе», обеспечивающей становление самобытности, уникального способа быть самим собой. При этом человек сам формулирует и решает задачу «смысла своего бытия», отвечая на вопросы «Зачем я живу?», «Зачем я делаю то, что делаю?».

С. Мадди, Г. В. Иванченко связывают заботу о себе с личностными выборами «желаемых Я», в том числе – с «выбором роста». «Забота о себе» перекликается с «отвагой быть» П. Тиллиха и современными исследованиями личностного потенциала, под которым понимается способность человека исходить из устойчивых внутренних критериев и ориентиров собственной жизнедеятельности, сохраняя во времени стабильность выбранных смысловых устремлений, внутренних побуждений и эффективность своей деятельности на фоне изменяющихся обстоятельств существования.

Наиболее развернутой и существенной в понимании процессов «заботы о себе» является позиция М. Фуко. «Забота о себе» в его понимании – принятие человеком своего существования как собственной задачи, своеобразная технология выстраивания субъективности, смысл которой состоит в том, что человек должен свободно изобрести, построить себя, исходя из того, чем он хочет, может и должен быть. «Забота о себе» понимается не просто как самоуправление, самосовершенствование, культивирование в себе необходимых смыслов или стремление к личностному благополучию – она есть деятельное, «участное» отношение к себе и своей жизни, следование добровольно принятому на себя обязательству (внутренне согласованному выбору) такого продуктивного способа существования, который человек соотносит с собственным пониманием себя, со своей аутентичностью. В «заботе о себе» также неявно присутствует идея перехода от «Я-наличного» к «Я-иному», желаемому.

«Заботясь о себе», человек конструирует, проверяет и утверждает свое «Я», фактически порождает его как смысловую систему путем отбора из непрерывно текущего опыта тех фрагментов, которые что-то для него значат, что-то ему говорят о нем самом, определяют его поступки и мысли, задевают его чувства, имеют к нему отношение, одновременно пропуская все то, что не попадает в индивидуальную область означивания.

«Я» взрослого человека как смысловая система

Говоря о построении «Я» как смысловой системы, можно выделить несколько процессов самоосознания, выполняющих «жизнетворческие» функции. Отчетливее всего их можно наблюдать в автобиографировании.

Первый процесс – интерпретация, смысловое усиление, расширение и символизация первичного жизненного опыта – биографической канвы. Ее образуют происшествия текущей жизни, которые отобрало сознание и сохранила память, которые переводятся (или не переводятся) автором повествования из «событий жизни» в «события сознания» («Я-события») и затем – в «события текста». Человек изначально волен включать в автобиографию одни события, исключать другие, искажать или подменять смысл третьих и даже вообще включать в текст выдуманные эпизоды.

Автобиографирование «узаконивает» значимые для человека жизненные эпизоды в личных историях. И тогда события «происходят», если субъект строит рассказ о них, руководствуясь определенными смыслами и целями, и «не происходят», если он не желает принимать их во внимание, не имеет намерения распаковывать хотя и очевидные для него, но не угодные ему значения.

Поскольку полностью игнорировать биографическую канву в рассказах о себе сложно (у человека всегда есть определенный возраст, известное другим место жительства, профессия, живые свидетели его жизни и т. д.), она образует «внешний слой», своеобразную «границу» между реальностью и ментальностью. Здесь образуются «Я-в-этом-событии» и создается схема повествования, которая используется в большинстве социальных практик при необходимости рассказывать о себе. Создаваемыми текстами человек отвечает на те вопросы, которые прямо или косвенно формулирует ему социум («Кто ты? Какой ты? Откуда ты? С кем ты? Куда идешь? Что сделал? Что имеешь?» и т. п.).

Второй процесс – построение и принятие некоего жизненного проекта с его комплексом стратегий, целей, задач, ценностных ориентиров и т. д. Он определяет направление активности личности и такой способ организации ее жизни, какой видится субъекту из определенной временной точки. Проект очерчивает диапазон текущих жизненных интересов и личных стремлений человека по индивидуально принятой шкале «мое – не мое» и выступает как в той или иной мере осознанный и проработанный план того, что и как человек будет делать в ближайшие и отдаленные отрезки своей жизни и главное – в жизни в целом. Взаимодействуя со смыслотворческой сферой личности, он многократно творчески корректируется в течение жизни.

Жизненный проект охватывает ту область саморазвития, которая актуально значима для личности на определенном отрезке жизненного пути: это может быть как достижение материального благополучия, социального признания, физической привлекательности, так и сосредоточенность на внутренних ценностях личностного роста, познания, служения и пр. При разработке проекта человек руководствуется представлениями о себе, своем предназначении, своих возможностях и обязательствах перед другими и т. д. Проектирование включает представления о собственном будущем, иерархически расположенные цели, которых человек намерен достигать, обоснование необходимости их достижения, осознание перспектив и трансформаций себя и жизни, открывающихся посредством достижения выбранных целей. Жизненный проект во многом определяет выбор способа, стиля жизни.

Проектирование касается не только движения к осознанным целям, но и к желаемому «образу Я». Отсюда третий процесс – построение индивидуального экзистенциального профиля «Я» в совокупности образов, смыслов, ценностей, отношений, правил, принципов и т. п., которым личность следует добровольно в ходе, как говорит Мартин Хайдеггер, «особствования» бытия. Здесь лучше всего может быть заявлена и проявлена самобытность личности.

Последовательная и цельная реализация внутреннего «замысла себя» («Зачем я? Какой я? К чему стремлюсь? Для чего предназначен?» и пр.), стремление жить определенным образом, несмотря на наличие более простых и прагматично-утилитарных образцов для идентификации, могут становиться, по словам Ж.-П. Сартра, «экзистенциальным соблазном» для других, «соблазнять чужую свободу» и создавать возможности идентификации с содержанием ее базовых паттернов.

Профиль выражает ключевые отношения человека к своему бытию – к собственной жизни и смерти, к свободе, самореализации, к системе «Я и Мир», к своим качествам, пределам и возможностям, к своим новым «образам Я» и т. д. В сознании он часто присутствует в форме почти архетипической метафоры, содержание которой полностью понятно только самому человеку (оно варьирует от представления себя, к примеру, «женщиной-вамп», «рабочей лошадкой» или «белкой в колесе» до восприятия себя «орудием Господа», «благодетелем человечества» или «ежика в тумане») и соотносится им с собственной подлинностью.

Экзистенциальный профиль не является чем-то незыблемым, раз и навсегда заданным самому себе. Будучи своеобразным личностным регулятором, соединенным с образом будущего, он постоянно варьируется и обогащается, обретает конкретные «воплотимые» черты в зависимости от текущего целеполагания, накапливаемого опыта и жизненных свершений.

Четвертый процесс – интегральная аутентичная оценка жизненных достижений и обретенных характеристик, экзистенциальная рефлексия самовоплощенности, осуществляемая человеком по собственным критериям и служащая основанием для переживания удовлетворенности жизнью и дальнейшего самопроектирования («достиг того, что было предназначено», «осуществил свое предназначение», «стал тем, кем должен был стать»).

Эта интегральная оценка самовоплощенности служит основанием для переживания чувства удовлетворенности жизнью – часто даже вне зависимости от того, что она может существенно расходиться с оценкой, которая дается извне социумом. Будучи позитивной, она стимулирует доверие к себе, укрепляет веру человека в способность контролировать события, происходящие в его жизни, и определяет чувство «истинности» выбранного жизненного пути, «необходимости Я» в бытии. И даже если сопоставление не вполне удовлетворяет личность, оценка побуждает через преодоление кризисных периодов выйти на новые просторы смыслотворчества и обретать новые стимулы для саморазвития. Тем самым оценка способствует «укоренению» личности в бытии, способствует «мужеству жить», снижает, как говорит П. Тиллих, «тревожность бытия».

Стоит добавить, что оценка самовоплощенности базируется на представлениях о достижении лишь тех целей, которые человек принимает как свои («сам себе должен», «перед самим собой обязан», «должен совершить ради самого себя») – в качестве экзистенциальных обязательств, которые со стороны вовсе могут не казаться обязательными для достижения. Некоторые взрослые люди в этом смысле отчетливо различают свою внешнюю жизнь с ее текущими социальными обязательствами и свою «истинную», «подлинную» жизнь, в которой они делают именно то, что им до́лжно делать в соответствии с их экзистенциальной обязанностью.

Основным здесь является преодоление нарастающей с возрастом жизненной инерции (если что-то признанное и одобренное социумом уже достигнуто личностью, ради чего ей развиваться и двигаться куда-то еще? – только ради себя, будучи влекомой поставленной себе экзистенциальной обязанностью), движение в направлении целей, которые, может быть, даже лежат на пределе возможностей данной личности, но переживаются как образ необходимого и значимого способа существования. Эта оценка касается по большей части того, что человеком сделано как бы «сверх нормативности» (В. А. Петровский), ради самого себя.

Описанные внутренние процессы всякий раз определяют то, что именно человек готов считать своей жизнью и что будет отражено в его рассказах о себе. Но на созидание «Я» как смысловой системы и понимание себя оказывают влияние и разнообразные внешние факторы.

Факторы, меняющие самовосприятие

Факторов, меняющих самовосприятие во взрослости, много. Назовем некоторые из них (Третьяков, 2004):

1) ненасильственное радикальное сокращение всей жизни или ее больших фрагментов: инвалидность, травма, тяжелая болезнь, одиночество, отсутствие семьи и/или детей, наличие работы только ради заработка, а не для самоактуализации и т. д.;

2) насильственное радикальное сокращение жизни или ее фрагментов в результате преступных действий, военных конфликтов, природных и техногенных катастроф и т. д.;

3) умножение этапов жизненного цикла: наличие нескольких браков, многократная смена работы или рода занятий, метание в «поисках себя», «мытарства идентичности» и т. п.;

4) деформация целостного течения жизни в результате социальных катаклизмов (революций, социальных трансформаций и пр.) – радикальной смены привычного образа жизни или места жительства;

5) социальный «лифтинг» – внезапное везение, достижение успеха, резкое повышение уровня жизни, расширение социальных возможностей и пр.;

6) социальное падение в результате масштабной неудачи, неуспеха, утраты собственности, неоправдавшихся надежд, разочарование в своих способностях и возможностях, «выгорание»;

7) преодоление препятствий: жизнь осуществляется в задуманном направлении, но все достигнутое дается человеку огромным трудом и напряжением, требует существования на пределе своих возможностей; перенапряжение рождает сомнения в правильности выбранного пути и попытки скорректировать его;

8) появление микроциклов внутри определенных периодов жизни («дважды на одни и те же грабли») – многократное «повторение» отдельных жизненных эпизодов, как правило, с неудачным исходом (неудачные влюбленности, неправильные выборы работы, друзей, профессии и пр.), после которых субъекту надо возвращаться в исходную точку и начинать жить с начала, «с чистого листа»;

9) захваченность жизни не своими целями: несовпадение внешнего и внутреннего в личности, ведущее к сильной фрустрации, стрессу, лиминальности (внешнее благополучие при глубокой внутренней неудовлетворенности: например, престижная, но не приносящая удовлетворения работа, супружество без любви и т. п.);

10) сверхисполненность жизни: достижение «абсолютного» социального первенства в чем-то (славе, накоплении капитала, власти, профессиональной сфере и т. п.), влекущее за собой утрату подлинных желаний достигать, преодолевать, стремиться и ведущее к «обожествлению себя», стабилизации и абсолютизации своей жизни.

Во взрослом возрасте к большинству людей приходит осознание необходимости жить аутентичной жизнью, преодолевая «они требуют» во имя «я считаю нужным», то есть жить в соответствии с понятым предназначением, со своей внутренне сформулированной жизненной миссией. Ответ на вопрос «Зачем я делаю то, что делаю?» вообще является ключевым для зрелой личности. В зависимости от индивидуально данного ответа на него жизнь начинает разворачиваться в своеобразной экзистенциальной логике. Опираясь на наш консультативный опыт, мы выделили несколько вариантов организации жизни во взрослости в зависимости от занятой взрослым позиции.

Экзистенциальные логики жизни

1. Функционально-гомеостатическая жизнь («Живу, удовлетворяя свои потребности»)

Человек сводит жизнь по преимуществу к распознаванию своих потребностей и «сканированию» реальности на предмет их объективации и удовлетворения. Своими чувствами и действиями он откликается на регулярно вспыхивающие первичные потребности (в пище, воде, сне, сексе) и вторичные (в успехе, признании, власти, принадлежности к чему-либо), находя смысл в поиске и/или изобретении способов их удовлетворения.

Системообразующая смысловая единица – поддержание некоторого условного равновесия между «внутренним» и «внешним». Взаимодействия человека с миром сужаются до тех аспектов реальности, в пределах которых могут быть удовлетворены и объективированы потребности, но некоторый простор для «самосозерцания» все же остается в моменты, когда равновесие кажется достигнутым. Кроме того, такой стиль жизни и сам по себе может приводить к непредсказуемым результатам, принципиально способным «распахнуть горизонт». Такая жизнь, может быть, и не является высоким образцом активности или творчества, но вполне способна создавать чувство удовлетворенности и гармонии со средой. Ниже приведены фрагменты автобиографических текстов, иллюстрирующих, на наш взгляд, ориентированность на такой способ организации собственной жизни.

* * *

В моей жизни, может быть, ничего особо интересного и нет – нормальная жизнь, как у многих. Идет себе, как идет, как лодка на волнах: попала на препятствие – приостановилась, преодолела, течение убыстрилось и стало свободным – прибавила скорость… Каждый день ведь человеку что-то нужно – есть, пить, работать, покупать или ремонтировать, воспитывать детей, ухаживать за стариками… Тебе нужно, и ты просто делаешь. Потом снова что-то нужно – вот и еще день, год, жизнь.

День за днем ты делаешь то, что необходимо. Наверное, так жизнь устроена, сама ведет. Так и мой отец жил, и дед. Помню, если деду ничего не надо было, он не искал приключений на свою голову, не носился, высунув язык, в поисках, чего бы еще сделать, за что взяться, и не занимался самокопанием, правильно он живет или нет. Он просто знал, как ему жить. Я вспоминаю, как он сидел на лавочке, опирался на палку и курил самокрутку – до самой смерти не признавал покупных сигарет, покупал махорку. Потом вставал, шел нарубить дров, воды принести, чинил что-нибудь или ставил чугунок с картошкой или крупой в печку, подметал избу, копался на огороде. Еще читал по необходимости книжку или газету, ходил к соседу в шахматы сыграть, в клуб – кино посмотреть, очень редко ездил к фельдшеру или в город в магазин. Он никогда ни на что не жаловался, не суетился, вообще не интересовался ничем лишним, наверное, считал, что многое в этой жизни просто не имеет к нему никакого отношения. И не занимался пустопорожними разговорами о смысле жизни – для него смысл и был в том, чтобы сделать то, что ему надо…

Андрей К., 63 года

* * *

Мы же все родом из «совка», а в «совке» всем всего не хватало, всегда что-нибудь да было нужно. И я привык, что все время прислушиваешься к себе, чего еще нужно, чего не хватает, и оперативно ищешь, где достать. Неважно что – колбасу, стиральный порошок, туалетную бумагу или подписку на хорошую книгу, билеты в театр или путевку в санаторий…

Полжизни мы все, наверное, пребывали на стартовой позиции – углядеть, где можно что-то достать, пусть даже впрок. А увидел, что что-то «дают», мгновенно изготовился и взял. На другое и жизни не хватало, в основном стремились «жизнеобеспечиться». Да и зависти было много, часто хотелось того же, что у других, – югославский мебельный гарнитур, чешскую люстру… Вот, может, и не надо было даже усилия тратить на это, не так уж оно и нужно было… Но нет, хотелось, как говорится, чтобы и мне – «по потребностям», раз уж от меня – «по способностям». Сейчас жизнь другая, конечно, потребности стали другие – уже не колбаски копченой на праздник прикупить, а новый айфон или автомобиль понавороченнее, а старые жизненные привычки не меняются. Мне и сейчас важно, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась, чтобы у детей и внуков, как говорится, все было, как у всех, а то и лучше, а остальное – подождет до лучших времен… Не в этой жизни, видно…

Юрий И., 59 лет

2. Индуцированно-императивная жизнь («Живу так, потому что жизнь заставила»)

Человек делает нечто и жертвует на это жизнь, поскольку для этого был или есть сильный стимул, индуцирующий, вменяющий определенное поведение и действия, фактически ограничивающий возможность личного выбора. Речь идет о случаях, когда события, произошедшие не по его выбору, желанию и не вследствие его собственных действий, вынуждают его жить именно так, а не иначе (например, инвалидность, статус беженца, уход за тяжело больным близким человеком и т. п.).

Системообразующая смысловая единица – почти кантовская: «делать что должно, и будь что будет». Поскольку здесь присутствует «экзистенциальное принуждение» и даже самопринуждение, человек вынужден ограничивать свою жизнь, подчинять ее неизбежной необходимости делать нечто, даже если это ведет к «уносимости в “никтовость”», по М. Хайдеггеру, добровольному отказу от вызовов и альтернатив жизни и даже – к смыслоуничтожению. Попадая в подобную ситуацию, человек, по И. Ялому, заключает повседневный мир «в скобки», сознательно уводя себя от соблазнов выбора.

* * *

Конечно, я по молодости разве думал, что на всю жизнь останусь простым работягой? Я ведь после школы в техникум хотел поступать, а мать так даже про институт думала. Я школу хорошо закончил, физика, математика у меня всегда хорошо шли, черчение любил… Думал, инженером на заводе буду, в город уеду… А потом батька по пьяни зимой замерз, когда из райцентра пешком возвращался, и пришлось помогать матери младших поднимать. Ведь родная кровь – не бросишь.

Я мать сильно любил, ревновал даже, не хотел, чтобы она другого мужика вместо отца в дом приводила, чтобы сестры его папой называли… Ей, когда я восьмилетку-то закончил, а батя умер, всего 34 года было, а нас у нее – четверо. Так стал к ней захаживать один, замуж звал, не побоялся такую ораву ртов себе на шею повесить… Но я прямо сам не свой был, отговаривал мать, «скандалы скандалил», с мужиком тем пару раз сильно подрался, хоть и мальцом был, один раз вообще чуть до поножовщины и тюрьмы дело не дошло… Но по малолетству моему обошлось. Теперь-то я понимаю, что тот мужик незлобивый был, да и матери с ним неплохо было бы… Но сейчас уж ничего не исправить. Короче, матери, чтобы она того мужика отвадила, я поклялся, что буду помогать ей сестер на ноги поставить…

Вот так и вышло, что после школы я остался в поселке, на автобазу устроился. Я, в отличие от мужиков постарше, не пил, машины хорошо понимал – слушались они меня, в ремонте многое понимал, мог управлять и трактором, и комбайном… В те годы там и заработки нормальные были, а по молодости большие деньги, сами знаете, рождают большие надежды… Но я все до копейки матери нес, как обещал. Сестры выросли, выучились в университетах, замуж повыскакивали и разъехались кто куда – младшая даже в Германии сейчас с мужем живет, в Дюссельдорфе. Дети у них… А я так бобылем и остался… Были у меня женщины, конечно… но я то дом строил, то на машину копил, то девчатам в город деньги посылал, пока учились, потом мать болела, зарабатывать на лечение было нужно… Так как-то и не собрался жениться. С матерью до ее последнего вздоха был… Вот вы и спрашиваете… жизнь… Да не было никакой такой жизни у меня. Как судьба заставила – так и прожил, а сейчас уже поздно что-то менять.

Герман, 65 лет

3. Стереотипно-нормативная жизнь («Живу так, как принято»)

Человек «плывет по течению» – не выходит своей жизнью за границы воспроизведения «классических» схем и стереотипов, усвоенных в социализации и очерчивающих общепринятый вариант жизненного пути.

Системообразующая смысловая единица – «следовать заданному образцу». Это довольно экономный способ жизни, который, как кажется, обеспечивает достижение социально одобряемых результатов при простом следовании нормативу, образцу, испытанному многими поколениями.

* * *

Ну, особо-то и рассказывать нечего. Кажется, мне еще до рождения было предначертано жить определенным образом, вся жизнь – как исполнение обязательного ритуала. Моя семья ведь принадлежала к определенному кругу, сильно далекому от всех остальных людей. В этом кругу все девочки кончали «свою» школу, в которой не было случайных детей, учились музыке и рисованию, кончали филфак или иняз, выходили замуж за сыновей друзей наших родителей или приятелей наших братьев из того же узкого круга, ездили отдыхать в закрытые санатории, делали покупки в закрытых магазинах, одежду шили в мастерских на заказ… Я точно знала всю иерархию отношений, что и когда надо говорить и делать, кого и как принимать, с кем водить дружбу, что и куда надевать, когда и сколько рожать детей, чего не хотеть и не просить… Это потом все рухнуло, а в те годы вся моя жизнь казалась выверенной по линеечке…

Маргарита Ш., 81 год

* * *

Да у нас все так живут, так уж заведено. Из детсада – в школу, из школы – кто на ферму, кто на комбинат. Редко кому удается вырваться в город, хотя многие стремятся: замуж выходят абы за кого, на любую работу идут, лишь бы сюда не возвращаться, годами в общежитиях мучаются. А здесь все по старинке, как в советские времена повелось, – как говорится, где родился, там и пригодился. Все рано выходят замуж – за соседских парней, кто меньше пьет и у кого хоть какая работа да заработок есть, детишек побыстрее рожают, пока здоровье есть, строятся, на своих огородах копаются, женятся и хоронятся всем селом. Все друг друга знают, все у всех на виду. Чего другого и взять негде. Да и зачем? Все равно жизнь у всех идет одинаково: семья – работа – дом – дети.

Анастасия К., 37 лет

4. Хронотопическая жизнь («Живу так, потому что сейчас все так живут»)

Следование клише и шаблонам текущего хронотопа, формирующимся в нем социальным нормативам, образцам и ожиданиям.

Системообразующая смысловая единица – «быть как все сейчас». В этом плане жизнь часто приобретает процессуальный характер (в ней важно «делать», но не «сделать», «казаться», но не «быть» и т. п.), утрачивая необходимые и значимые только для данной личности, ценностно-смысловые и целевые константы и следуя за модой, трендом, меняющимся современным укладом («у меня должно быть все то же, что и у других», «не хочу выделяться, делаю, как все»). Она, безусловно, создает ощущение бытия «в гуще событий», но тем не менее в ней силен элемент конформности и подражательности. Человек в любой момент готов отказаться от того, что считал важным когда-то ради модной новинки.

* * *

Ну а что вы хотите? В те годы спор между «физиками» и «лириками» решался в пользу «физиков». Стране были нужны инженерные кадры. Для парня поступать на «женский» – филологический – факультет было как-то неловко, поэтому я пошел, как все – на строительный. «Ковался» как инженерный «кадр». Учиться мне не очень нравилось, но я старался об этом не думать, просто хорошо учился, и учеба, слава Богу, давалась легко. Я писал в студенческую газету, ходил в литературную студию, потом стал внештатным корреспондентом нашей районной газеты… Да еще с пионерского возраста я, как и все в то время, наверное, был воспитан в духе «раньше думай о Родине, а потом о себе». Так и получалось, что стройотряды, комсомольские стройки, картошка, армия… ничто из этого меня не миновало, да и другого пути тогда не было. Я ведь, не поверите, даже БАМ строил… Пионер – комсомолец – член партии – это я. Влюбился – женился – разлюбил, но не развелся – тоже я. Поехал за длинным рублем на Север – заработал семье на квартиру, а себе букет болезней – и это я. По выходным рыбалка – дачная стройка – гараж – шашлыки – все мое… Просто времена были такие… ну и мы – такие.

Игорь Г., 61 год

* * *

Я еще на четвертом курсе вышла замуж за выпускника нашего военного училища. В нашем городе это почти традиция: девчата из педагогического выходят замуж за парней из «артухи». Мужа распределили под Благовещенск, и я после окончания института приехала к нему.

Жизнь жены военного – совсем не такая, как у гражданских жен. Все время ждешь его, все время за него боишься. Все время сдерживаешься, контролируешь, как бы не сказать или не сделать чего лишнего. Мир очень узкий, все друг на друга смотрят с ревностью, среди жен – иерархия не хуже военной, все живут от звания до звания, сплошные интриги, даже подруги могут за минуту превратиться в злейших врагов.

Работу в военном городке найти сложно – мне повезло, была вакансия в детском саду, а так бы целыми днями сидела дома, маялась от скуки. Никакой стабильности, постоянные переезды – я научилась собирать все имущество прямо-таки по-солдатски. Да почти ничего своего долго и не было – жилье казенное, мебель часто наполовину казенная, служба казенная…

Только сейчас, когда муж вышел в отставку, мы живем в отцовской квартире, а сын теперь живет отдельно, начинаю понимать, что такое жизнь и какой она могла бы у меня быть… Я не жалуюсь, но… у военных жен судьба такая.

Ольга К., 52 года

5. Осмысленная жизнь («Живу, делая то, что для меня действительно важно»)

Человек ставит хорошо продуманные, ориентированные на себя и обоснованные цели, следует выбранным принципам, действует определенным образом, поскольку связывает со всем этим некие значимые последствия в индивидуально выстраиваемой системе отношений «Я – Мир».

Системообразующая смысловая единица – «следовать тому, что считаю значимым». Это довольно цельный, очень индивидуальный (часто даже «беловоронный», по словам одного из наших собеседников), порой даже чреватый конфликтами и напряженный образ жизни, позволяющий личности создавать новые смыслы, все время стимулировать и отстаивать собственное развитие – как говорит П. А. Флоренский, «отливать жизнь по себе». Выделенное смысловое ядро, вероятно, определяет и уровень ассертивности субъекта, обусловливающей чувство удовлетворенности жизнью и переживание себя счастливым. Такие люди часто говорят о том, что «и жизнь хороша, и жить хорошо», несмотря на то что с позиций внешнего наблюдателя их жизнь не является «хорошей» в общепринятом, житейском смысле слова.

* * *

Может быть, вы мне не поверите, но мне всегда казалось, что я знаю, что мне нужно по жизни, как мне следует жить. Вряд ли я смогу ответить, почему я так думаю, возможно ли такое в принципе и как у меня это получается, но у меня есть внутреннее убеждение, что то, что я делаю в жизни, – именно по мне, «мое». Я хорошо «заточена» под свою профессию. Я ее даже и не выбирала, просто всегда знала, что я – именно это и ничто другое. Поэтому мне и учеба давалась легко, и профессиональная карьера всегда складывалась удачно. Мне нравится все, что связано с моей работой, даже не самые привлекательные, рутинные ее аспекты – я всегда чувствовала себя внутри всего того, что я делаю, мне не приходилось преодолевать, заставлять себя, я всегда даже не делала, а отдавалась своему делу. Мне все в нем было в радость. Я никогда не пожалела, что не стала кем-то другим, хотя мне с детских лет нравились и другие занятия.

Мне никогда не бывает скучно, у меня всегда есть выбор… да что там выбор – много выборов, чем заняться, что прочитать, что сделать, с кем пообщаться… И по жизни я какая-то всеядная – многого хочу, и многое у меня получается. Я увлекалась разными вещами и, в общем, везде преуспела. И если вдруг по какой-то причине мне придется покинуть профессию, я думаю, нигде не пропаду, слишком многое мне в жизни нравится и получается в ней. А со стороны я, наверное, кажусь своевольной – делаю именно то, что считаю нужным и правильным на пути к какой-то внутренней согласованности, гармонии.

Мне, например, после школы важно было поступить в университет, невзирая на огромные конкурсы и малую вероятность пройти – и я выложилась, сумела, достигла. Мне нужно было преодолеть свои страхи и слабости после тяжелой болезни – и я не давала себе спуску, встала на ноги. Врачи говорили нам с мужем, что после травмы позвоночника у меня не будет детей, но я все равно пыталась, преодолевая раз за разом боль и горе неудачных беременностей. И теперь у меня двое прекрасных сыновей и уже трое внуков. Как оно мне далось, я стараюсь не вспоминать – миновало, да и ладно, главное – я смогла, сделала, достигла, потому что это было для меня важно. Я хотела выучить немецкий – я его выучила, хотела научиться играть на гитаре – я умею. Уже к сорока годам я получила к своему образованию дополнительное искусствоведческое – в Германии, я всегда чувствовала, что мне его не хватает. Главное – не просто хотеть, а понимать, зачем тебе этого хотеть, я так думаю…

Валентина Б., 57 лет

* * *

Я не понимаю людей, которые ни к чему не стремятся, живут, как получится – одним днем и тем, чтобы в этот день есть, пить, ржать и ночами писать всякую дурь в Интернете… С юности терпеть не могу вопросов «А зачем тебе это?», «Тебе что, больше всех надо?» или «Самая умная, что ли?». Конечно, жизнь у всех разная, но большие, «дальнобойные» цели в ней должны ведь быть!

Я еще в школе поняла, что должна сама вырываться из той среды, в которой жила. Я ведь, как говорится, – девчонка с рабочих окраин, безотцовщина, с пьющей и перебивающейся случайными заработками матерью, которой ни до меня, да и ни до чего вообще не было и нет никакого дела, лишь бы напиться да забыться. Я, конечно, мечтала о другой жизни и завидовала тем, у кого, как мне казалось, она была. Не верьте, когда говорят, что завидовать плохо и бессмысленно. Очень даже хорошо и осмысленно. Только завидовать надо действенно – развиваться самой, трудиться, придавать себе импульс для движения вперед.

Конечно же, я мучительно стыдилась себя и своей убогой среды и завидовала, когда сравнивала себя с другими. Некоторые девчонки из моего класса ходили в музыкальную школу, модно одевались, у них всегда были карманные деньги, и после школы они могли позволить себе посидеть в кафешке, после каникул они рассказывали, как знакомились с классными парнями, когда отдыхали на море, хвастались, что учились на каких-нибудь курсах дизайна или занимались с репетитором английским… А у меня всего этого не было и, как я понимала, никогда и не могло быть. Я могла рассчитывать только на себя.

Сначала моя цель казалась почти недостижимой – я была неотесана, грубовата, замкнута, стеснительна, даже озлоблена. И я все это в себе стала последовательно преодолевать. Я хорошо помню свою молодость. Хочешь быть образованной – готовься, учись на подготовительных курсах, не ленись, поступай. Я поступила. Хочешь красиво одеваться, а достать модных тряпок негде? Иди, говорила я себе, учись шить, наряжай себя сама, раз больше некому. Шла, училась и… в конце концов шила и вязала себе шмотки всем на зависть. Нет денег? Ищи любой заработок, берись за любую работу, не ленись и не брезгуй. Шла и работала. Хочешь войти в определенный круг людей? Не жди, когда позовут или представится счастливый случай. Иди к этим людям, показывай свои таланты, становись нужной, действуй. Конечно, что-то мне было поперек души, но я умею ради своих целей преодолевать и лень, и инертность, и стыд, и робость.

Скажете, что я циничная? И да, и нет. Вот я рано вышла замуж за человека старше меня на 25 лет – не скрою: ради квартиры, ради его положения. Я его тогда не любила – это цинизм? Но мы прожили вместе всю жизнь, я заботилась о нем, была ему верной женой, хорошей хозяйкой, другом. У меня не было других мужчин, и я всегда была честной с ним. А это уже другое, понимаете?

Я брала на себя обязательства по жизни и всегда выполняла их. Это была цена моих целей. А благодаря мужу я открыла для себя совершенно другую жизнь и сама стала другой – какой мне и мечталось в детстве. Я сама себя отшлифовала. Для меня это было важно. И вот уже теперь мои сын и дочь гордятся своей семьей, и у них есть… пространство… нет, воздух для жизни. Сын с семьей живет и работает в Австралии, дочь учится в Лондоне, они у меня скромные и целеустремленные дети, понимающие, что у всего в жизни есть своя цена. И цена эта – труд и порядочность, трезвое отношение к себе и к жизни. А я и сейчас стремлюсь к саморазвитию – стараюсь читать трудные книги, смотреть не очень понятное на первый взгляд кино, общаться с теми, чье поведение выходит за рамки каких-то модных стереотипов, и брать от всего этого, как в копилку, все самое лучшее. Для меня важно расти над собой, над повседневностью, над рутиной и монотонностью элементарной жизни, искать необычность и новизну. Без этого я не чувствую себя самой собой.

Ольга К., 57 лет

6. Вероятностно-возможностная жизнь («Почему бы не попробовать жить так?»)

Человек постоянно пытается уклониться от нормативного и одобряемого социумом построения жизненного пути ради обретения нового опыта, открытия неизвестных ранее жизненных возможностей, экзистенциальных «прорывов».

Системообразующая смысловая единица – «искать иное, становиться иным», усложняя собственную организацию и добровольно принимая ответственность за «творение» собственного «Я», за «авторство» жизни. Даже сам факт осознания возможности отклоняться от жизненной магистрали уже способен обострить экзистенциальные переживания человека и усилить экзистенциальную рефлексию. Понятно, что выбор этой жизненной логики часто чреват одиночеством, постоянным преодолением личной неопределенности, указывающей человеку разные потенциально возможные направления, и даже франкловскими экзистенциальными неврозами. Такая экзистенциальная нагрузка делает человека тревожным и неуспокоенным: он все время «раскачивает лодку жизни», даже с риском вывалиться из нее, в поисках новых способов приложения себя, отыскания такого пути, который бы максимально соответствовал его текущему самоосмыслению. Его мало беспокоят достижения прошлого этапа жизни или возможные будущие риски, он все время движется вперед, в неизведанное.

Такой способ жизни, конечно, встречается нечасто – он труден и редко осознается как необходимый. Более типичной является ситуация, когда человек испытывает страх перед осознанием необходимости самоконституирования и, «делая себя нечувствительным к своим желаниям или чувствам, отказывается от выбора или перекладывает выбор на других людей, институты или внешние события» (Мерсиянова, 2010, с. 155–156). Но зато и «экзистенциальная выгода» в этой логике несоизмеримо больше, чем при других способах организации жизненного пути – человек острее переживает полноту, ценность и многогранность собственного бытия.

* * *

Вот вы скажете, что я – неуспокоенный человек, бродяга, мне вечно что-то надо, и я постоянно срываюсь с насиженного места. Может, и так, но для меня в жизни столько интересного, чего стоило бы попробовать, «примерить на себя», что я не хочу жить застывшим, пустившим корни, привязанным к работе, месту или собственности. Не скажу, что я авантюрист какой-то, «перекати-поле». Просто мне многое в жизни любопытно, хочется попробовать на себе.

Когда я закончил школу, родители отправили меня на геологический – сами были геологами. Я еще в школе подрабатывал в геологических партиях, поэтому учился хорошо, а после университета пять лет работал на Урале. Но с детства мне мечталось о море, я устроился механиком в рыболовецкую флотилию и получил свою долю «романтики дальних странствий». Потом снова осел на берегу – работал на археологических раскопках в Крыму и на Алтае… Интересно было – не то слово… Потом подрабатывал на стройках чужих дач, интересно было пройти весь процесс от начала до конца. Архитектурой увлекся и заочно получил второе высшее… правда, в архитектуре я особо не преуспел, но для себя сконструировал дом своей мечты… Потом уехал на север, несколько лет работал на нефтянке – и снова вернулся в Крым, от бабушки мне остался участок, и я построил дом и… заинтересовался виноградниками. Не буду утомлять вас подробностями, но это дело меня так увлекло, что пошел работать в виноградное хозяйство под Херсоном, стал специально учиться, съездил на стажировку во Францию, потом в Чили… и там познакомился со своей второй женой, она и ее семья жили в Германии и владели виноградниками возле Рейна, делали вино. Вот так я здесь и очутился…

Игорь Р., 64 года

* * *

Некоторым людям везет, и они как-то сразу находят себя и больше ничего не хотят. А в моей жизни все иначе, хотя вроде я все в ней делал, как хотелось.

Мой отец – потомственный и очень успешный ювелир, полностью погруженный в свою профессию. Он сто лет в ней и, наверное, умеет все – от старинной реплики для души до украшений новомодного дизайна на заказ. Он, конечно, хотел, чтобы я пошел по его стопам. Я и пошел было, и мне было интересно. После института начал работать с отцом, и он организовал мне стажировку в Китае. Два года я учился там ювелирному делу, но меня интересовало совершенно другое – китайские традиционные системы саморегуляции, техники медитации, китайская философия. Хотелось разобраться и освоить. Так что больше времени я посвящал вовсе не ювелирному делу, а изучению всего этого. Я вернулся и поступил на восточный факультет. На этой почве мои отношения с отцом испортились, ведь я не оправдал его надежд. Факультет я не закончил, бросил после третьего курса, но этот опыт очертил мне новый путь в жизни. По вечерам я обучал подростков цигун в клубе, где занимались восточными единоборствами. Но зарабатывать надо было чем-то другим, и я по случаю устроился в пиар-отдел одной промышленной фирмы. Там я хорошо зарабатывал и проработал довольно долго, но мне хотелось чего-то еще – в жизни ведь нужно попробовать и то, и это.

Я пробовал себя в журналистике, даже печатался в разных изданиях, работал имиджмейкером в штабе одного политического деятеля. Но тут по случаю мне подвернулась работа на радио, на музыкальной станции – это тоже был какой-то новый опыт и очень веселый период в моей жизни. С радио я перешел на телевидение, где была редактором моя жена, работал в отделе по связям с общественностью. Потом вместе с женой и другом мы организовали было фирму по организации свадеб, торжеств и прочего, но быстро прогорели, не выдержав конкуренции, и я снова вернулся к обучению цигун и восточным единоборствам. Восстановился в университете, но теперь – на психологическом факультете. Доучивался и работал, хотя был уже взрослым мужиком, курьером в одном известном интернет-магазине, тренером в фитнес-центре, инструктором по плаванию… Работа, конечно, так себе… Но вот в прошлом году я, наконец, получил диплом и пришел работать в центр экстренной психологической помощи.

Анатолий Ш., 42 года.

7. Холистическая жизнь («Живу так, потому что так устроен мир») Человек строит свою жизнь, осознавая себя как часть, «осколок», микрофрагмент универсума, «вброшенный» в обстоятельства данной реальности и должный свершать в ней свой жизненный путь по всеобщим законам мироустройства.

Системообразующая смысловая единица – «быть частью всеобщего целого, исполнять предназначенное». Это довольно редко выбираемый способ жизни, тем не менее и ему находятся косвенные автобиографические свидетельства.

* * *

Я знаю, кому-то моя жизненная философия покажется непригодной, а меня назовут блаженным, юродивым или даже вовсе дураком. Ну и пусть, Господь простит. Зато я точно знаю, что в отличие от многих, хоть и поздно, понял свое предназначение. Не сразу, конечно, но понял, что у каждого – своя предначертанная только ему миссия на земле, каждый должен свершать свой путь, как угодно Богу. Кто-то должен строить, кто-то – лечить, кто-то – молиться. Так устроен мир, что каждому в нем всегда обозначено свое место, как кусочку общей мозаики. И даже если бы я пошел по другому пути, все равно он привел бы меня сюда, в этот монастырь.

Да вот я расскажу вам, как судьба много раз меня приводила именно сюда, только я сразу не слышал, не мог расслышать ее направляющего голоса… Отец мой, пока жив был, помогал строить вон ту часовенку, что на горе, и каждый год ремонтировал эту лестницу. Я еще ребенком знал, сколько в ней ступеней… Отца кормили в монастырской трапезной, и меня, как подмастерье – тоже.

Подростками мы часто лазали в чужие сады за яблоками, и однажды, скрываясь от разгневанного хозяина сада, я упал с дерева, да так, что потерял сознание. Пацаны решили, что я умер. Они в страхе разбежались, а хозяин на телеге отвез меня сюда, в монастырь, чтобы братья оказали мне хоть какую-нибудь помощь или хотя бы взяли тело, скорая-то до нас редко доезжала, захолустье ведь… Меня, как я знаю, не столько отлечили, сколько отчитали, я пришел в себя и с неделю жил здесь вместе с братьями – мать разрешила.

А лет через пять на дороге недалеко отсюда я не справился с управлением грузовиком и въехал в дерево, сильно разбился – и снова оказался здесь, пока не приехала скорая и не забрала меня в райцентр, в больницу.

Через год после того случая я переболел воспалением легких с тяжелыми осложнениями и теперь уже сам приехал сюда – дышать в наших глиняных пещерах. И вот уже тогда понял, что мое место – здесь, нет мне другого места и пути…

Андрей А., 35 лет

* * *

Что тебе назначено в жизни, то и будет, кто предназначен, с тем и будешь – так устроен мир, и все вершится по законам мироздания. Не сразу это понимаешь, конечно, но моя история в этом кого хочешь убедит.

В этот дом мы приехали, когда мне было лет пять. Он тогда был новостройкой и только-только заселялся. Мой дед получил в нем квартиру. В первые же дни новоселья я познакомилась с парнишкой наших соседей, немногим старше меня. Тогда детей во дворе было много, не то что сейчас, но мы сдружились именно с ним, нас даже дразнили женихом и невестой. Мы прожили здесь несколько лет и очень сблизились, да и родители наши стали друзьями – доверяли нас друг другу, мы дневали-ночевали то в нашей, то в его семье. Мы ходили в один сад, потом в школе сидели за одной партой, дома вместе делали уроки, занимались в Доме пионеров, ездили на каток, ходили в библиотеку. Но потом моего отца по службе перевели в другой город, и мы уехали. Сначала писали друг другу письма, посылали открытки, а потом все как-то само закончилось.

Вернулась я сюда только после окончания школы – поступать в институт. И наша дружба снова возобновилась, как будто и не было этих лет. Понемногу она переросла во влюбленность – романтическую, страстную, восхитительную. Но в юности много событий, интересов, людей… Костя учился в физтехе, я – на филологическом, и вскоре я познакомилась с человеком, за которого на четвертом курсе и вышла замуж. Разрыв наш с Костей был нервным, злым, с обоюдными обвинениями. В общем, расстались, и я с мужем уехала в Ригу. Казалось бы, дороги наши разошлись навсегда. Но нет.

Когда уже нашим близняшкам было лет по восемь, мы всей семьей отдыхали в Геленджике, и там, в доме отдыха, я неожиданно встретила Костю. Он тоже был с женой и сынишкой лет трех. И все снова вспыхнуло. Мы пережили страстный беззастенчивый роман почти на глазах у наших семей и были уже почти готовы расстаться со своими половинками, чтобы быть вместе. После отпуска мы стали тайком перезваниваться и переписываться, строя планы на совместное будущее. Но судьба распорядилась иначе – и самым ужасным образом. Его сыну неожиданно был поставлен страшный диагноз, и в этот момент, конечно, и речи не могло быть, что он оставит жену один на один с бедой. Все было понятно, и наши дороги снова разошлись, звонки и письма постепенно сошли на нет.

Несколько лет я ничего не знала о том, как складывалась его судьба дальше, а он не делал попыток наладить связь. И вот как-то я оказалась в командировке в Красноярске. Казалось бы, не было никакого шанса встретить там Костю. Но – говорю вам, судьба! – мы встретились. Я узнала, что после смерти сына он расстался с женой и с горя уехал туда работать по контракту на несколько лет. Это было просто сумасшествие! Мы снова чувствовали себя юными влюбленными. На этот раз я по возвращении все рассказала мужу, и мы с дочерями вернулись к моему деду, в этот дом. Но там, как ни удивительно, опять не оказалось Кости.

Как мы узнали позже, в Красноярске он попал в аварию и получил травму, приковавшую его к инвалидной коляске. Он решил не возвращаться и не писать, чтобы не сделать меня несчастной. Но на этот раз я была решительней и приехала к нему, чтобы остаться и быть вместе. Но ничего не складывалось, он был непреклонен, просил меня уехать, и мы снова расстались – с обидой, непониманием, но и, в общем, с облегчением. Через год после смерти деда к нам с девочками приехал мой муж, и мы снова стали жить вместе. Думаете, истории конец? Нет, не конец. Мы постарели, девочки выросли, выучились, повыходили замуж, сделали нас с мужем бабушкой и дедушкой… Жизнь повернула к своему концу.

Мой муж умер три года назад, и я осталась совсем одна. И в тот же год сюда вернулся Костя – после смерти мамы он приехал вступать в права наследства, и мы снова встретились. Он тоже постарел, но все же ходил на своих ногах, правда, с палочкой. И вот мы снова вместе. Теперь уж, я думаю, только смерть разлучит нас. И вот скажите после этого, что мы с ним не были суждены друг другу с самого начала…

Мария Н., 68 лет

Описанные варианты жизненных логик не являются неизменными. В пределах каждой из них возможно и прогрессивное, и регрессивное движение. Оно может осуществляться как при столкновении с необходимостью решать конкретную жизненную задачу, так и в результате работы над собой (самопознания, саморегуляции, саморазвития) – «продвижения себя к иному», пусть даже не выраженному, а лишь интуитивно чувствуемому («это – не мое, мне нужно что-то другое», «чувствую, что должен жить иначе», «хочется чего-то принципиально иного»).

Один из критериев смены логики – переживаемое человеком «чувство верного пути» или его утрата, стимулирующая поиск новых смыслов. В отличие от целеполагания или интенциональности в нем нет неизменно заданного направления саморазвития как такового («стану таким», «буду другим»), но есть пронизывающий всю жизнь эмоциональный фон удовлетворения от правильности того, на что человек ориентируется, что выбирает, что делает «здесь-и-теперь». В этом случае большинство собственных выборов и поступков переживаются как аутентичные, продуктивные и наполненные смыслом. В противном случае повседневная жизнь становится источником многочисленных внутренних конфликтов и сопротивлений, создающих чувство «мытарства идентичности» (термин С. С. Хоружего), личностной стагнации и навязанности способа существования.

Глава 5

«И только жизнь одна…»: жизненный и экзистенциальный опыт личности

Опыт – это не то, что происходит с человеком, а то, что делает человек с тем, что с ним происходит.

О. Хаксли

Если не обдумывать жизнь, то и жить незачем.

Сократ

Взрослый человек довольно часто обращается к своему опыту: на собственных ошибках он учится, успешные стратегии передает детям и ученикам, ресурсы пережитого использует при столкновении с незнакомыми обстоятельствами.

Опыт обычно понимается как способ познания реальности, основанный на ее непосредственном, чувственном практическом освоении. Он противопоставляется абстрактному мышлению, логически выведенному знанию и выступает как единство знаний и умений, полученных в результате непосредственных переживаний, впечатлений, взаимодействий с реальностью.

Психология, обращаясь к жизненному опыту человека, больше фокусируется на слове «жизненный», и в этом контексте опыт – это содержание, накопленное в течение жизни и имеющее значение для ее осуществления. И значит, опыт есть совокупность всего увиденного и пережитого конкретным человеком; результат анализа и обобщения того, в чем участвовал, что видел и что чувствовал он на протяжении своей жизни.

В понимании опыта обнаруживается много разных граней. Так, в работах А. А. Кроника, Л. Ф. Бурлачука, Е. Ю. Коржовой и др. жизненный опыт выступает как упорядоченные в сознании человека образы пережитых им событий. Он связывается с активностью человека, являясь результатом его совокупной деятельности на протяжении всего жизненного пути, итогом и обобщением наиболее важных событий, всего пережитого, сохраняющегося в памяти и сознании. А. Турчинов говорит о нем как о распредмеченной в сознании человека деятельности.

Б. Г. Ананьев рассматривает опыт как систему семантик (смысловых значений единиц языков, которые используются человеком для хранения и выражения собственного опыта), пусковой механизм, благодаря которому активно используются, адаптируются и усваиваются на личностном уровне сложные действия. Опыт – объединяющее системное основание, которое позволяет интегрировать в единое целое усвоенные человеком отдельные действия. Наконец, одно из самых точных определений обозначает жизненный опыт как систему смысловых отношений, которые могут выражаться в интегративных стратегических целях или смысловых образованиях личности, задающих программы поведения и жизнедеятельности.

«И опыт, сын ошибок трудных…»: жизненно-смысловая реальность личности

Даже краткий анализ показывает, что понятие жизненного опыта апеллирует преимущественно к опыту, закрепленному неким образом в структуре личности, и тогда в него правомерно включаются также и умозаключения о самом себе и мире, и обобщение мыслей и чувств, связанных с рефлексией собственных поступков и действий, и индивидуальную семантизацию (выявление личностно окрашенных смыслов), концептуализацию и символизацию жизненных эпизодов в контексте целей собственного бытия. Все это образует внутреннюю жизненно-смысловую реальность личности — опыт индивидуального сознания (Бергсон, 1998), «психологический опыт» (Воробьева, Снегирева, 1990), «опыт меня самого» (Шпарага, 2001), «биографический опыт», «субъективный опыт», «витагенный опыт» (Бачманова, 2002). Иными словами, это не просто накопленный и упорядоченный опыт, но и опыт, подлежащий постоянной интерпретации.

В психологическом анализе содержание такого опыта мгновенно двоится. С одной стороны, можно говорить о нем в контексте совпадающих по времени с жизнью субъекта социально-исторических процессов, свидетелем, творцом или участником которых он был и в обстоятельствах которых он осознавал себя и свой жизненный путь. И тогда он может быть понят как в той или иной мере упорядоченный комплекс жизненно-смысловых связей и отношений, выстроенных в уникальном существовании конкретного человека в конкретных исторических обстоятельствах и хронотопах. С другой стороны, очевидно, что в потоке переживаний человек выделяет лишь то, что воспринимает как имеющее к нему непосредственное отношение. Ряд существенных с точки зрения внешнего наблюдателя фактов и происшествий вообще проходит мимо сознания и даже впоследствии не бывает востребован им.

Опираясь на категорию личностного смысла (Леонтьев А. Н., 1975), указывающую на субъективную пристрастность отражения собственного жизненного пути, мы в жизненном опыте должны очертить лишь то содержание, из которого личность извлекла некие «уроки» и смыслы, которыми стала руководствоваться на последующих этапах жизни.

Жизненный и экзистенциальный опыт

Исходя из сказанного, под жизненным опытом будем понимать комплекс в той или иной мере упорядоченных и доступных сознанию воспоминаний, переживаний, представлений и выводов, извлеченных из эпизодов совместного с другими существования. Под экзистенциальным опытом – комплекс персонально значимых концептов, семантически соотнесенных с самой личностью и созданных как индивидуально значимое обобщение содержания и смыслов неких уникальных жизненных событий и обстоятельств, случившихся с человеком и раскрывших свои значения только ему.

Жизненный опыт образуют происшествия, случаи, участником или свидетелем которых был человек. В каком-то смысле этот опыт противопоставлен субъекту (субъект-объектные отношения). Экзистенциальный опыт образуется из тех же эпизодов, но уже в ходе совершения внутренней герменевтической работы – путем придания им статуса события, насыщения личностными смыслами и превращения в составные части самого себя (субъект-субъектные отношения).

В категорию экзистенциального опыта попадают такие свойства пережитого, которые обращают его непосредственно к субъекту, смыкают его с ним, имеют отношение к тем концептам, которыми он пользуется для осознания себя и своей жизни («любовь», «ответственность», «необходимость», «вера» и т. д.). Эти характеристики семантически обогащаются человеком, на них чаще, чем на других, фокусируется его сознание в повседневном мировосприятии, и в силу этой пристрастности именно экзистенциальный опыт человек склонен отождествлять с самим собой и считать его своей жизнью – он раскрывает ему суть того, что есть жизнь и что есть он сам.

В силу разных обстоятельств (большого объема жизненных впечатлений, их повторяемости, текучести, преходящего характера и пр.) жизненный опыт не всегда подлежит специальному «фокусирующему» осознанию, интерпретации, упорядочиванию, рефлексии и даже вербализации. Оперируя единицами жизненного опыта, человек по мере необходимости извлекает потребные ему прецеденты, примеры, образцы, стили и пр., чтобы облегчить себе вхождение в новые ситуации или добыть некий социально приемлемый способ адаптации к текущим условиям существования.

В отличие от жизненного экзистенциальный опыт всегда пристрастно истолкован, упорядочен, систематизирован, семиотизирован и обнаруживает себя в конкретном содержании внутренних убеждений, мнений, предпочтений, выборов человека. Образуясь посредством вторичной интерпретации доступного человеку содержания жизненного опыта («обобщение обобщенного» или «понимание понятого»), экзистенциальный опыт одновременно и более символичен и более индивидуален, чем жизненный – он ярче свидетельствует о самобытности и неповторимости «Я».

Характеристики экзистенциального опыта

В числе основных характеристик экзистенциального опыта выделим следующие:

– пристрастность: из жизненных впечатлений отбирается лишь то, что «затрагивает за живое», и то, что, по мнению человека, непосредственно относится к нему, к его чувствам и представлениям;

– персональность: склонность человека отождествлять такой опыт с самим собой, считать именно его своей жизнью;

– осмысленность: единицы этого опыта всегда истолкованы человеком, понятны ему, говорят ему о нем, даже если постороннему слушателю кажется, что он рассказывает о вполне обыденных случаях;

– символичность: этот опыт имеет обобщенное значение как символ «Я» или жизни в целом;

– амплифицированность: к этому опыту всегда «примешан» сам человек со своей точкой зрения, системой отношений («Я этого опыта»), он дополняет, обогащает его, насыщает фактами и контекстами своей жизни;

– самобытность: на основе опыта личность оказывается способной выводить собственные законы жизни; он призван подчеркнуть уникальность и значимость единичной жизни;

– упорядоченность: единицы опыта всегда упорядочены, образуют связную цепочку событий, смоделированный самим субъектом жизненный путь; очень часто человек считает, что эти экзистенциальные события образуют своеобразную логику, вытекая одно из другого, провоцируя друг друга;

– подчиненность единому модусу, генеральной идее («экзистенциальной магистрали»): единицы опыта, по мнению самого человека, образуют и подтверждают общие тренды, закономерности, логику его жизни;

– семиотизированность: опыт истолковывается в индивидуальных смыслах личности, часто понятных только ей самой;

– интенсивность: экзистенциальный опыт переживается как очень насыщенный, мощный, напряженный, требующий не только внимания, но и больших эмоциональных и личностных затрат;

– относительная трудность вербализации: этот опыт не всегда может быть выражен словами и потому остается в границах эмоционально-когнитивного переживания личности; человек затрудняется подобрать для него адекватные слова и выражения (переживаемая значимость происшедшего оказывается банальной при попытке вербализации, и суть опыта при пересказе, как кажется человеку, теряется).

Руководствуясь экзистенциальным опытом, личность живет «по своему собственному закону» (К. Г. Юнг), даже более – на его основе она оказывается способной выводить собственные законы жизни, формулировать свои жизненные принципы, правила и кредо.

Если экзистенциальный опыт отрефлексирован, назван и описан, он, как и жизненный, может быть транслирован другим, в устном или письменном виде, – им можно воздействовать на других, «соблазнять им чужую свободу». Но чаще характер этого опыта таков, что личность может и вовсе не предназначать его никому другому, кроме себя, и использовать его лишь в качестве фактологической опоры, бытийной канвы для последующих рефлексий и самоизменений.

Разницу между жизненным и экзистенциальным опытом хорошо иллюстрирует следующая история.

* * *

Не знаю, как для других, а для меня мое образование, работа, карьера всегда были на первом месте. Вы согласны, что в сегодняшнем мире образованность, информированность, профессионализм – самое главное? И меня родители с детства приучили, что всего этого надо достигать во что бы то ни стало. Я старательно училась, а когда начала работать, довольно ревностно относилась к тому, чтобы быть на уровне, быть в курсе всего нового, что появляется в нашей профессии, повышать квалификацию, общаться с профессионалами. Я хотела быть лучшей в своем деле, и мне казалось, что у меня это получается, а другие это замечают и ценят. В общем, мне казалось, что так и надо жить. Но однажды произошел случай, который… нет, не то чтобы перевернул меня, но заставил как-то иначе посмотреть на жизнь. И я задумалась, что все, наверное, немного не так, как мне казалось раньше. В общем, расскажу.

Мне повезло учиться в аспирантуре у N. Я долго добивалась этого, и, можно сказать, случай мне улыбнулся. Он был не только известным ученым, но и блестящим эрудитом, отличным руководителем, на которого я всегда мысленно равнялась. Я во всем старалась ему соответствовать. Я была не единственной его аспиранткой, и со всеми у него складывались не только профессиональные, но и дружеские, очень человеческие отношения. Мне казалось, он меня ценит, и мне очень хотелось приблизиться к нему и сохранить отношения даже после защиты.

Через год после нее ему должно было исполниться 60 лет, и в институте загодя стали готовиться к этой дате. Намечалось грандиозное празднование, но меня как-то не очень привлекали к подготовке, я сама предложила свою помощь. Я приготовила речь, купила собственный подарок для N., который, как мне казалось, он должен оценить, а вместе с ним – мое внимание, мое знание его привычек, мой юмор.

И тут я с удивлением обнаружила, что меня нет в числе приглашенных на банкет, так сказать, для узкого круга, для близких друзей, который должен был состояться после официальной части. Почти все его аспиранты разных лет там были, но некоторых не пригласили – в том числе и меня. Я была расстроена и сбита с толку! Он столько раз мне говорил, что я – одна из его лучших учениц, что он ценит мою целеустремленность и работоспособность… и вдруг… Я почувствовала… нет, даже не обиженной, а – отверженной, изгоем, обманутой в своих лучших чувствах. Я не могла поверить, что здесь нет никакой ошибки! Промучившись в сомнениях и расстройствах, я позвонила ему накануне празднования и в разговоре несколько раз упомянула, как много для меня значила работа с ним, как мне хотелось бы поздравить его лично, а не только официально, но… личного приглашения я так и не получила, сколько ни надеялась. Я была просто обескуражена! Он был такой значимой величиной в моей жизни. Я воспринимала его почти как своего Пигмалиона. И вот – я сама, как ни старалась, не значила для него ничего. Мне казалось, весь мой хорошо сбитый мир, мои ценности – все внезапно рухнуло и погребло под собой многое из того, что мне казалось незыблемым. Этот случай, хотя прошло уже больше пятнадцати лет, горит во мне… После него многое стало для меня незначимым. Он стал призмой, через которую я часто рассматриваю свои поступки и достижения.

Ольга Б., 45 лет

Биографемы и автографемы

Для различения единиц жизненного и экзистенциального опыта мы используем два основных термина – «биографема» и «автографема», добавляя к ним еще один – «мифологема», о котором будем говорить ниже.

Под биографемами (Р. Барт, М. Н. Эпштейн) подразумеваются актуальные «структурные единицы жизненного целого», которые личность сочла значимыми и необходимыми для фиксации и понимания своего существования в мире и осуществления необходимых ей социальных практик («дружба», «одиночество», «встреча», «болезнь», «война», «счастье» и т. д.). Располагая нужные биографемы в определенном временно́м и смысловом порядке, люди конструируют тексты, связанные с типичными для исторического времени и условий нормативными жизненными событиями и способами решения социально-возрастных задач. Большинство из них обычно опираются на прецеденты, архетипы, стереотипы, образцы текущих культурноисторических хронотопов, в них нечасто раскрывается какое-то очень уж значимое и специфическое содержание, самобытность личности рассказчика.

Ниже приведены фрагменты личных историй, содержащие распространенные биографемы.

* * *

Вот все говорят: «У ребенка должна быть полная семья, иначе не видать ему счастья, да и личных проблем впоследствии не избежать». А я скажу вам: «Глупости все это». Семья – это не столько люди, сколько отношения между ними. Для меня и брата семьей были фактически мой отец и дед. И это, я вас уверяю, была образцовая семья, лучше которой еще поискать надо.

Начну с того, что моего отца воспитывал фактически тоже отец: его жену, мою бабушку, когда отцу было всего три года, сбил автобус. Воспитывать его до семи лет помогала незамужняя сестра деда, которая тоже рано умерла. Дед был военный, вышел в отставку и больше никогда не женился, вообще женщин в дом не водил. Сыну – моему отцу – дал отличное образование, привил много полезных навыков и отличные жизненные принципы, хотя никогда не давил на него, не «воспитывал», не пытался выгнуть его личность в ту сторону, в которую хотелось бы ему самому.

Они с отцом всегда с удовольствием, взахлеб вспоминали совместные отпуска у моря, походы в лес, праздники, которые отец устраивал для него и его друзей. Они никогда не уставали друг от друга и до старости сохранили даже не отцовско-сыновьи, а какие-то дружески-партнерские отношения. Они всегда были заодно, понимали друг друга с полуслова. Не помню, чтобы они когда-то спорили или обижались друг на друга. Я бы сказал: они всегда были на стороне друг друга. Вот это и есть семья – всегда быть на стороне друг друга, уважать интересы близкого человека, хотеть жить для него, воспринимать его цели как свои. А делают это в семье мужчины или женщины – это, наверное, дело десятое.

Мой отец женился на своей однокурснице по большой любви в 22 года, через два года у них появился я, а еще через пять лет мама умерла родами, а на свет появился мой брат Андрей. Я ее почти не помню. Нас у отца и деда стало двое, и… история повторилась. Отец больше никогда не женился, хотя даже на моей памяти вокруг него крутилось много разных женщин. Но это, наверное, наша семейная традиция – мы все однолюбы, и мы с братом – не исключение. Конечно, мы с ним никогда и не знали, каково это – иметь мать, вообще что такое женщина в доме, но мы, видимо впрямую и не ощущали недостачи. Отец и дед как-то сумели заменить или восполнить женское влияние.

Мы всегда были обстираны и начищены, всегда аккуратно пострижены и отмыты до блеска. Отец с дедом оба умели готовить: еда была нехитрая, разве что по праздникам они нас старались чем-то удивить, но все всегда было очень вкусно. Дедова кулебяка просто таяла на языке, хотя, например, торты и печенье мы всегда покупали, он «специализировался» только на кулебяке. А отец умел печь ржаные лепешки с тмином, вкус которых я помню и сейчас. Мы учили языки, занимались борьбой, лыжами и модной тогда йогой, ходили в кружки и никогда не тяготились всем этим.

В доме всегда был порядок и дисциплина, но не военные, как вы могли бы подумать, а – домашние, уютные, повседневные. Каждый знал свои обязанности, никому не надо было напоминать, что и когда делать. Мы были – семья, команда, единое целое, в котором все части соединены на удивление правильно и точно. Вообще не припомню, чтобы нас когда-то наказывали, да мы и поводов особых не давали. А если и случалось что-то из ряда выходящее, об этом всегда говорили вместе – не нотации читали, а именно обсуждали, безо всяких истерик и упреков.

Отец всегда следил за нашим кругом чтения, благо у нас была и есть хорошая домашняя библиотека, выписывали толстые журналы, и мы устраивали семейные чтения по ролям (брату всегда доставались женские роли, и он сначала обижался, а потом свыкся), обсуждали то, что читали и смотрели, ходили в театр, у нас были абонементы в консерваторию и в кинотеатр повторного фильма… Не знаю, чего там мы были лишены… Мы чувствовали себя счастливыми все детство и юность. Нас понимали и… всегда были на нашей стороне. Они оба, и отец и дед, всегда были в курсе наших знакомств, а наши с братом друзья дневали и ночевали у нас дома и на нашей даче на каникулах, и никому никогда не было скучно. Так что для меня семья – это эти два человека: отец и дед.

Станислав А., 53 года

* * *

Знаете, мои бабушка и мама пережили войну и голод, поэтому еда в нашей семье всегда имела особое значение. Обе они очень хорошо готовили, были без преувеличения редкими хозяйками – могли, как в сказке, суп из топора сварить, уж я не говорю о крапиве, сныти, папоротнике или морковной ботве! И меня с детства приучили вкусно готовить из чего угодно и с уважением относиться к любым продуктам.

У нас в доме никогда не пропадало ни крошки хлеба, ни залежавшихся фруктов, ни позабытого куска сыра, ни подкисшего молока. Собственно, и залеживалось что-то редко, но если вдруг такое и случалось, даже из всяких остатков (или, как у нас принято было говорить, «некондиш’на») они могли сотворить настоящее кулинарное чудо. У меня среди семейных рецептов есть и пирог из картофельных очистков и «аглицкий пудинг» из хлебных крошек (готовя его, бабушка всегда приговаривала, что «этот дивный пудинг есть очень вкусный блюдинг»)! И я еще девочкой поняла, что любая еда – это ценность, даже своеобразный символ семьи, семейного порядка и самой хозяйки.

Когда у меня появилась своя семья, я всегда следила, чтобы дом был – полная чаша, чтобы все всегда были сыты, чтобы гости любили наши угощения, чтобы все ели в меру, не жадничая и не отвергая никакую еду, а главное – всегда получали удовольствие и от готовки, и от любой трапезы, какой бы простой и скромной она ни была.

Антонина Т., 74 года

На уровне формирования экзистенциального опыта жизнеописание несколько уходит от процессуально-хроникального характера и трансформируется в ментальный феномен. Социально ориентированный нарратив (повествование, рассказ, история) при этом заменяется индивидуально ориентированным ментативом (образно-вербальными картинами конкретных эпизодов опыта). И тогда жизнеописание предстает как последовательность только таких фрагментов жизни, которые человек считает событиями собственной жизни (пик-переживаниями, персональными открытиями, прозрениями и пр.), когда он остро «ощущал себя живым» (Батай, 1997), был активным творцом происходящего, «автором собственной жизни» (Низовских, 2007).

Часть биографем при этом трансформируются в автографемы. Автографема – это семантически свернутый, сжатый микросюжет, ядро которого составлено неким запечатленным в памяти и значимым для человека фактом, а толкования, оценки, переживания, представления, образные иллюстрации, домыслы выстраиваются вокруг него.

Чтобы было понятно, как биографема «перевоплощается» в автографему, приведем еще один фрагмент – в продолжение предыдущего рассказа Антонины Т.

* * *

В детстве на меня очень сильное впечатление произвел один случай. Я его запомнила на всю жизнь, настолько меня потрясла реакция бабушки и все, что затем последовало. Бабушка у меня вообще была очень уравновешенная, рассудительная, выдержанная, она никогда не ругалась и не спорила по пустякам. Увидеть ее взволнованной, кричащей, сыплющей проклятиями – это был абсолютный нонсенс. Она всегда вела себя достойно и сдержанно.

И тут однажды она прочитала в каком-то журнале «полезный совет», что можно чистить замшевую обувь кусочком немного подсохшего хлеба. Возмущению бабушки не было границ! Даже если кто-то так поступает, как это можно было опубликовать?! Она с гневом и болью рассказала об этом всем, кто хотел ее слушать, но, главное, она предприняла беспрецедентные для нашей семьи действия – сколько мы ее ни отговаривали, она написала возмущенное письмо в редакцию журнала с требованиями извинений ко всем читателям, на чью жизнь пришлись война и голод. Между ней и редакцией завязалась короткая, но яростная переписка, которую бабушка – тоже беспрецедентный случай! – вынесла на обсуждение, попросив мою классную руководительницу организовать классный час на тему отношения людей к хлебу. И там состоялась не менее эмоциональная дискуссия, в которой бабушка не нашла полного понимания. Но больше всего мне запомнилось другое: поняв, что отношение современных людей к хлебу вовсе не святое и однозначное и ей не переломить сложившуюся ситуацию, моя стойкая и сдержанная бабушка… расплакалась. И по сей день, когда я выбрасываю засохшие или заплесневевшие остатки хлеба (а я, надо сказать, делаю это очень редко, хотя хлеб сегодня часто бывает некачественным), я испытываю острое чувство стыда, вспоминаю бабушку и клянусь себе, что это – в последний раз.

Накопление биографем и обозначение их эмоционально-когнитивными метками не спонтанны. Воспользовавшись идеей К. Хорни, можно предположить, что они подчинены трем основным внутренним интенциям личности – «к людям» (любовь, защита, конформизм, подчинение, согласованность действий), «от людей» (независимость, свобода, отдаление от людей), «против людей» (успех, власть, признание, сила, подчинение других).

Биографема – своеобразный «мостик» между реальностью, в которой живет человек, и его соображениями о ней. Они в большей степени, чем другие единицы, участвуют в построении общей (базовой) картины мира субъекта. Остальные единицы во многом «отходят» от содержания реальных биографических фактов, заменяя его пристрастным отношением к ним. Являясь результатом герменевтической обработки фактов, эти единицы, обобщенно говоря, «занимаются» не реальностью, а самой личностью и проекциями в ее внутренний мир жизненных случаев.

Упорядочивание, сцепки и согласования автографем образуют новые, может быть, даже отличные от цепочки жизненных происшествий смысловые компоновки жизнеописаний и, следовательно, несколько иную структуру представлений о себе и описаний своей жизни. С помощью автографем формируются новые причинно-следственные связи, понятные и кажущиеся закономерными обычно только самому субъекту и иногда даже отходящие от объективной логики происходившего: к примеру, человек считает нечто «посланным ему наказанием за…», «знаком…», «предупреждением о…», «воздаянием за…».

Внутренняя трансформация биографем в автографемы, сопровождающая процесс извлечения экзистенциального опыта из опыта жизненных происшествий, может быть иллюстрирована следующим образом. Например, рассказчик повествует о своей профессиональной карьере с целью социальной демонстрации того, как сформировался его нынешний достойный социальный статус, выстраивая необходимые биографемы («образование», «служба», «достижения», «репутация», «профессионализм», «заслуги» и т. д.) в определенном логическом порядке. Тем самым он транслирует слушателям определенный стиль жизни, соответствующий позитивной социальной оценке. Из биографемного тезауруса при этом изымается все то, что не согласуется с транслируемым концептом «я этого достоин, я это заслужил упорным трудом и правильной жизнью».

С точки зрения социальной оценки перед нами предстает стройная, закономерно обусловленная текстовая реконструкция его жизни. Но на уровне аутоидентичности свой будто бы осмысленно и целенаправленно осуществленный карьерный рост, на который затрачено много времени, рассказчик считает «тормозом» своей свободы и самореализации, противоречащим его истинным желаниям быть признанным, любимым, достойным и т. д. Рождение детей «путами на ногах» в то время, когда он хотел решать другие личностные задачи, активное участие в социально-политической жизни – следствием собственной слабости, беспринципности, ведомости, корысти, свидетельством непреодоленного конформизма и приспособленчества и пр.

И тогда мы имеем дело с автографемами, которые образуют свой – параллельный биографемному – порядок жизнеописания. Внутренняя трансформация биографем в автографемы, сопровождающая процесс извлечения экзистенциального опыта из опыта жизненных происшествий, приводит к тому, что определенный жизненный факт по-разному осмыслен и изложен «для других» и «для внутреннего пользования», поскольку при этом снимается необходимость ориентации на позитивную социальную оценку. Разница между социально демонстрируемым и приватным ментальным содержанием жизнеописания не всегда конфликтна, но она почти всегда есть.

Трансформация биографем в автографемы не является тем процессом, который обязателен для любого человеческого развития. Тем не менее это сущностное новообразование взрослости, стимулируемое переживанием «необходимости себя», поиском своего места в мире и побуждающее к рефлексивному следованию человека к познанию границ своего «Я» (что есть «Я», а что не есть), отходу от формального следования социальным клише.

Экзистенциальный опыт начинает накапливаться позднее жизненного, а его объем и содержание заметно различаются у людей, даже принадлежащих к одному поколению. На его образование влияют разнообразие пережитых событий, социальное происхождение, образование, собственная активность личности во взаимодействии с окружением, ее индивидуальные особенности, степень развитости рефлексии и др. Экзистенциальная направленность обобщения опыта заставляет взрослого человека самостоятельно напрямую соотнестись с собственной подлинностью, пережить «необходимость себя», преодолев в себе «они требуют», «это правильно», «так нужно», «я должен» во имя «я хочу», «мне нужно», «я буду», «это мое».

Реальность собственных переживаний, до времени почти закрытая правилами и нормами социализации, начинает прорываться, просвечивать сквозь жизненный опыт. В результате то, что человек считает своей жизнью и ее смыслами, составляет лишь небольшое количество эпизодов, а точнее – их ментальные реконструкции, в которых ему «что-то открылось» и стало стимулом для самоизменения, пересмотра собственной жизни.

Именно таким единицам человек ретроспективно и придает статус события («Жить – значит…», «Мой жизненный путь таков…», «Я чувствую, что живу, когда…») или жизненного урока, персонального вывода («Я – это…», «Я чувствую себя самим собой, когда…», «Вот это – действительно мое», «Живу ради…»). Только в этих точках для него самого происходило нечто зна́чимое, что свершалось в направлении собственных, пусть даже поначалу смутно осознаваемых, внутренних побуждений, давало острое чувство жизни, «верного пути», экзистенциального «инсайта». Только из такого смыкания «Я» и пережитого случая и были извлечены действительно необходимые личности смыслы и стимулы существования, давшие возможность управления своей жизнью – или хотя бы экзистенциальную иллюзию управления ею.

Виды автографем

При фиксации экзистенциального опыта могут использоваться разные виды автографем. Анализируя биографические рассказы, мы обозначили их как доминирующие, прецедентные, уникальные и альтернативные.

Доминирующие автографемы составляют абсолютное большинство и очерчивают актуальный для современного человеку хронотопа круг «должного-значимого» в его жизни, по крайней мере того, что в его социуме принято считать таковым («моя любовь», «моя работа», «моя семья» и пр.). Ориентируясь на возрастно-социальные задачи и запросы общества, человек воспринимает их как общую систему принятых в данной этнокультуре (субкультуре, микрокультуре) категорий, которыми он должен структурировать и измерять событийное течение своей жизни. Каждый социализированный человек знает, как должна строиться и протекать его жизнь, какие события в принципе в ней могут произойти, ожидает их наступления и включает в жизнеописание. В силу общности ряда событий в жизни людей с помощью доминирующих автографем создаются тексты на тему «родился… учился… влюбился… служил… и т. д.». Доминирующие автографемы представляют собой фактически переходную форму от биографем к автографемам.

Вот несколько примеров доминирующих автографем в личных историях.

* * *

У каждого в жизни бывает настоящая дружба. И у меня тоже есть подруга, с которой – то вместе, то поврозь – рядом прошла почти вся жизнь, а это без малого 70 лет. Мы познакомились, когда нам было по семь лет – в то лето, когда нам предстояло пойти в школу. Это сейчас уже так не бывает, а раньше дети гуляли во дворах своих домов, а матери просто выглядывали в окно, чтобы контролировать их или позвать обедать через форточку. А вот на улицу выход был строго-настрого запрещен.

И вот я и моя Аня встретились в таком «запретном месте» – у дверей школы, которая находилась примерно в квартале от наших с ней домов. До сих пор вижу эти двери – здание школы было сталинской постройки, и они были массивные, высокие, туго открывающиеся. Я, сбежав со двора, подошла к этим дверям и увидела девочку, которая пыталась войти. Мы много раз потом говорили, что пришли к этим дверям с одной, хотя и не вполне осознанной целью: поскорее, раньше других уже начать учиться. Вдвоем мы одолели двери, но нас, конечно, в школе никто не ждал, и уборщица ласково выпроводила нас назад, в то солнечное июньское утро.

Но мы познакомились, провели вместе лето в наших дворах и в гостях друг у друга, а потом, упросив родителей, оказались в одном классе и всю школьную жизнь провели вместе – сидели за одной партой (я забыла сказать, что это была женская школа), вместе ходили на школьные балы, в музыкальную школу, играли в оркестре, выпускали школьную стенгазету. И даже в институт хотели поступать вместе, но тут уж судьба развела: она поступила в консерваторию в Москве, а я уехала в Ленинград поступать на иняз. А потом, через десяток лет, снова свела, когда мы обе были уже замужем, у нас были дети… И снова все было, как раньше, как будто бы и не было этих пропущенных лет… мы вместе проводили отпуск, семьями, ездили друг к другу в гости… Конечно, во взрослой жизни было уже не так, как в школьной, но мы не потерялись и сохранили… как бы это сказать… нежность друг к другу. Ведь с каждым годом становится все меньше тех, кто помнит тебя маленьким… А потом ее дети перебрались за границу, она потеряла внука, у меня умер муж… В общем, это долгая история – дружба длиною в жизнь. Но мы и сейчас вместе, перезваниваемся, переписываемся, недавно она приезжала ко мне на день рождения…

Жанетта Б., 76 лет

* * *

Вот не знаю, помните ли вы еще такое: «Учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин»? А я это помню со школьной скамьи, въелось оно в меня за жизнь-то. Всегда считал, что надо хорошо учиться, заниматься самообразованием. Никогда не понимал и не любил неучей. Сегодняшние-то дети из штанов не выпрыгивают, чтобы хорошо учиться, вообще учатся как-то спустя рукава, а в мое время было иначе. И я очень стремился к тому, чтобы учиться, мать меня к этому подстегивала. Сами-то мы из простых, родители приехали из деревни и на «железке» всю жизнь проработали, а меня очень хотели «вывести в люди» – чтобы я инженером на заводе, уважаемым человеком был. И вот я очень старался учиться. Да мне и нравилось. Я школу любил. А еще любил ходить в библиотеку, где быстро стал завсегдатаем и любимчиком. Тогда в библиотеках выдавали не просто художественные книги, а художественные плюс научно-популярные, и я много читал по рекомендации библиотекарей. Мне казалось, что это правильно, и я популярную литературу тоже любил, особенно серию «Эврика».

А потом мы в семье решали – идти в техникум или заканчивать десятилетку и поступать в институт. Мне очень хотелось в институт, но достатка в семье особого не было, и порешили – в техникум. Я закончил его с отличием, пошел работать и сразу поступил на вечернее в институт. Там уж женился, сыновья родились, а жажда учиться не прошла, и я поступил в аспирантуру, уже будучи человеком очень зрелых лет. Сейчас я – кандидат наук, у меня много изобретений, но я по-прежнему учусь, занимаюсь самообразованием – читаю из разных наук, даже по психологии, как бы смешно это ни казалось. Мать с отцом бы гордились, если бы дожили.

Александр К., 64 года

* * *

Тогда время такое было – все «хотели» быть инженерами, все «хотели» строить новую счастливую жизнь. И передо мной даже вопрос не стоял, куда поступать, кем быть, куда ехать по распределению, – в моем сознании тогда «надо», «должен» перевешивали «хочу». Не потому, что дураком был и чего-то недопонимал, а потому что иначе нельзя было. Но многие тогда и всерьез грезили великими стройками, целиной, покорениями, преодолениями, коллективизмом, личным героизмом. Такая вот социалистическая романтика насаждалась в сознании молодых. Но втягивались в это, забывали о своих неудобствах и желаниях: партия сказала: «Надо», комсомол ответил: «Есть». Сейчас мне и самому страшно подумать, как мы жили: в бараках с печным отоплением, по двадцать человек в одном помещении, без уборной, без горячей воды! Тогда ничего не иметь, ничего не хотеть, вести спартанский образ жизни было даже какой-то доблестью, образцовой жизнью комсомольца. Вся жизнь была на виду, ничего личного. И сколько же мы работали! И в дневные, и в ночные смены – да с песней, да с социалистическим соревнованием, да еще успевали учиться на вечернем и за девушками ухаживать! И такая жизнь нравилась, мы считали ее нормальной, а главное, верили, что трудимся ради счастливого будущего наших детей. Редко у кого недовольство или скепсис проскальзывали.

Николай М., 82 года

Прецедентные автографемы усваиваются через индивидуальное знакомство с интертекстуальными артефактами и очерчивают круг «избирательно-значимого» в жизни личности. Речь идет о фольклорных и литературных сюжетах, персонажах, архетипах, которые по причинам, важным и понятным только конкретной личности, выстраивают в сознании типичные стратегии самоосмысления (например, геройства, преодоления, спасения, жертвенности, трикстерства и т. п.). Прецеденты, конечно, заимствуются из семиотических ресурсов культуры, но поскольку индивидуальный разброс вариантов социализации и опытов идентификации достаточно велик, у человека появляется некоторый выбор.

Семантика этих прецедентов по-особому волнует, цепляет личность, – они создают «модальное волнение», приводящее в движение ее смысловые и ценностные структуры. Прецедентные паттерны кажутся человеку значимыми и соотносимыми с обстоятельствами собственной жизни и со своими ощущениями, они выступают как ценностно насыщенные образцы для идентификации. Часто прецеденты, отбираемые личностью в процессе жизни и соотносимые с собственным опытом, определяют преобладающие стратегии и формы ее существования, причем, как показывает наша консультативная практика, даже тогда, когда они не вполне удовлетворяют личность («я выбрал трудную жизнь, но у меня есть ощущение, что именно так и надо жить», «мне живется несладко, но это единственный возможный для меня путь», «бывают жизни проще и легче, но мне предназначена такая», «у меня есть такое чувство, что я живу правильно, как и надобно жить человеку»).

Прецедентные автографемы могут частично выводить линию жизни человека из событийно-процессуальной («родился, крестился, женился…») в духовно-достиженческую («понял», «узнал», «осознал», «открыл для себя», «достиг», «смог» и т. д.), что делает автобиографический текст более психологизированным, «прогретым» изнутри индивидуальностью человека. Посредством этих текстов человек связывает себя с чем-то бо́льшим (культурным, архетипическим, универсальным), чем он сам. Опираясь на прецеденты, некоторые люди бывают склонны иногда строить индивидуальную мифологию, «легенды о себе» – ретроспективно-воображаемые жизни, рецессивные повествования, выполняющие компенсаторную, прогностическую и другие функции. Поскольку прецедент всегда опирается на подразумеваемое сходство, аналогию, знакомство с ним запускает специфический процесс «узнавания себя вовне», который рождает чувство внутренней смысловой близости, родства происходящего с узнаваемым. Это делает прецедент мощным орудием идентификации, иногда даже более сильным, чем «голос самости», голос непосредственного жизненного опыта. Прецедент, подкрепленный переживаниями множества других людей, может даже казаться более достоверным и точным, чем свой собственный опыт.

Ниже – примеры явных и косвенных прецедентных автографем в личных историях.

* * *

Вам приходилось в детстве читать про Гулю Королеву? «Четвертую высоту» Елены Ильиной? А для меня это была одна из самых любимых книг! Можно сказать, моя жизнь без этой книги была бы совсем другой. Я тоже себе ставила «высоты» и брала их.

Это книга про реальную девушку, которая прожила всего 20 лет, погибла в войну. Мне она попалась, когда я училась в четвертом классе, и я была под таким сильным впечатлением, что решила, что буду, как Гуля Королева. Она снималась в кино, и потом для съемок ей пришлось научиться ездить верхом на лошади… Я, конечно, в кино не снималась, но когда мы отдыхали летом в деревне, уговорила родителей, чтобы сосед, у которого была лошадь, научил меня ездить на ней. Я научилась и была очень горда этим – сделала шаг, чтобы быть, как Гуля. И не забросила это дело – потом несколько лет занималась в секции верховой езды. А потом научилась водить машину и мотоцикл. Прыгала с парашютом. Мне нравилось покорять «высоты». Ей из-за съемок было трудно сдать экзамен по географии, и все равно она сдала его на «отлично». А я в школе совсем не любила физику, но заставила себя выучить ее лучше всех в классе. Просто из принципа! Чтобы доказать себе, что могу!

В книге Гулю наградили поездкой в «Артек». В 70-е годы это была недостижимая сказка, но я участвовала в конкурсе сочинений о войне и, поскольку еще и училась хорошо, выиграла не одну олимпиаду, и, как я сейчас понимаю, не без усилий родителей, я была одну смену в «Артеке». И прыжками в воду я тоже занялась и покорила еще одну Гулину «высоту». И сколько я их еще ставила самой себе!

Но не подумайте, я не подражала, я строила жизнь по такому же принципу, как героиня книги, – преодоления своей лени и слабости. Мне хотелось быть именно такой, какой я стала благодаря влиянию этой книги. И на медицинский я пошла, хорошо понимая, каким врачом должна быть и буду. Я всю учебу в отличие от однокурсниц работала в доме престарелых, никогда не брезговала самой тяжелой работой, хотела пройти все снизу доверху. Вот поэтому и сейчас для меня командировки в горячие точки – личное дело, дело чести. Никогда не отлыниваю, и семья меня понимает. Да они и сами такие – и муж, и сыновья. Я – волонтер «Врачей без границ», уже с большим стажем, с 1992 года, сейчас участвую в программе борьбы с туберкулезом в тюрьмах, помогала пострадавшим в землетрясении на Алтае…

Анна Г., 54 года

* * *

Может быть, вы меня внутренне осуждаете, после того как узнали, что я пятый раз замужем? Думаете, чего ей неймется? А если вы еще узнаете, что Юра на тридцать лет моложе меня?.. Сразу на память приходит Алла Пугачева, да? Хотите, я вам кое-что про себя расскажу? Про свою жизненную философию. Даже если она вам не понравится. Хочу, чтобы хоть кто-то меня понял. Я вовсе не <…>, не <…>, как некоторые думают. Просто есть такие женщины, которые любят один раз, одного и «верны до гроба», даже если ничего с этим одним не складывается. Они считают, что так правильно, так и должно быть. А есть – такие, как я, которые всю жизнь ищут сильные чувства, живут этим, это – их воздух. Они не могут существовать без влюбленности, без уверенности, что ими восхищаются, готовы ради них на все, будут землю целовать, по которой они идут… Рецепт очередного борща, мечта о посудомоечной машине, помидоры на даче, детские болезни – это не для них. Им нужен весь мир или… снова весь мир.

Начать, наверное, нужно не с мужей, а с моего папы. Я была единственной и поздней дочерью, и папа меня обожал: не было такого поступка, который он не смог бы оправдать и простить, не было такого моего желания, которое он не бросился бы с радостью выполнять. Ну, чтобы вам это было понятно. Однажды мы в Германии были в гостях в очень старом доме, где был чудеснейший и необычный звонок. Он был сделан в виде изящного альпийского замка с движущимися фигурками охотников и их медхен в корсажах и широких юбках, с пивными кружками в руках, и играл какой-то старинный охотничий марш. Я безумно захотела такой же. Надежд, как вы понимаете, не было никаких – антикварная вещь, редкость, единичный экземпляр. Но отцу даже это оказалось по плечу! Он так хотел удовлетворять мои прихоти, что они были для него не моим баловством, а задачами, которые он сам себе ставил. Не поверите, но он достал точно такой же звонок с точно такой же мелодией и поставил его в нашем старом рижском доме. Он до сих пор там. И мне нравилось это отцовское поклонение. А дальше – тоже еще не мужья, а моя первая любовь – мой учитель… нет, не физкультуры, а химии. Он был такой романтичный, такой восторженный, такой готовый служить…

А первый муж был почти на двадцать лет старше меня тогдашней. Он был большой интеллектуал (кстати, преподавал философию в университете), эстет и эпикуреец по натуре. Он меня обожал, баловал, как отец, выполнял все мои скромные и нескромные капризы. Он покорил меня своими изысканными комплиментами, манерами, словами, необыкновенными подарками и, может, неосознанно привил или подкрепил во мне эту философию: любить и быть любимой. Брак наш продлился около десяти лет, за которые у нас сформировался богемно-винтажный образ жизни, но ему, конечно, нужна была женщина постарше, способная оценить «красоту игры», а не избалованная девчонка вроде меня. Но он меня многому научил и показал мне те стороны жизни, о которых я раньше знала не так уж много.

Второй муж был его полной противоположностью – безумства, огонь, страсть, драматические позы, заламывание рук, угрозы самоубийством… В этом было что-то театральное… Мы с ним были как в старом немом кино: роковая женщина-вамп с огромными подведенными черной тушью глазами и драматический герой с револьвером у виска. В общем, два медведя в одной берлоге, жаждущие поклонений и восторгов… Когда исчез порыв, выветрилась страсть, мне снова хотелось покорного слепого обожания, какого-то родства душ.

Но третий муж – самый любопытный экземпляр моей коллекции. Наш брак продержался долго, наверное, потому, что мы редко и недолго бывали вместе. Он много ездил по свету, был очень увлечен своей профессией, работой, друзьями, своими мужскими привычками – яхты, серфинг, «лови волну» и всякое такое… Думаю, что его настойчивое равнодушие я и приняла за обожание, уж очень мне хотелось его покорить, разбить его загадочность. Покорила. И в наши редкие встречи он любил меня исступленно, страстно, почти экзальтированно, и мне это нравилось… – в эти минуты я и чувствовала себя самой собой. Знаете, в таких гостевых браках и в самом деле что-то есть… Рекомендую попробовать. Но такое наваждение не длится вечно, и ему захотелось покоя и постоянства его собственной привычной жизни – без меня. Мы расстались.

Четвертый муж красиво, почти «ностальгично» за мной ухаживал, как мой учитель в школе, и я снова почувствовала себя юной и желанной, испытала свежесть чувств, «нежную страсть», которая, правда, быстро сменилась прозой домашнего уюта, блинами, вечерами перед телевизором, отдыхом на даче и покером с соседями… Такого мне долго не вынести! Так что Юра – это пятая попытка обрести любовь своей мечты! В наших отношениях есть драйв, загадка, такое многообещающее «начало». Это даже интересно, как умеют любить современные молодые…

Марина Б., 55 лет

Уникальные автографемы – это нарратизированные события реальной или внутренней жизни человека, в большей или меньшей степени расходящиеся с привычными (доминирующими) и прецедентными и потому образующие наиболее «сильные» точки текстов о себе, их сложные смысловые центры (например, «ранняя утрата», «духовное откровение», опыт экзистенциального самораскрытия и пр.). На этих событиях сознание сосредоточилось, выделив их из череды других, насытив их дополнительными смыслами и сделав ключевыми эпизодами саморазвития («вот это было главным в моей жизни», «без этого я был бы не я», «если бы не это, я бы никогда не стал таким, как сейчас», «это перевернуло мое восприятие жизни»). Они очерчивают в сознании круг «персонально-значимого» и побуждают к рефлексии и «коллекционированию» крупиц уникального, самобытного опыта, а следовательно, толкают к осмыслению своей жизни как неповторимого самобытного феномена.

Последнее связано как минимум с двумя обстоятельствами. Первое: взрослый человек сталкивается с необходимостью как-то объяснить себе, почему жизнь течет иначе, чем это задано доминирующей логикой и прецедентами, и это активирует его процессы самоистолкования и самопонимания, приводя к смене «горизонта ожиданий». Второе: изменение ожиданий, по словам Г. И. Богина, ведет к появлению новых «схемообразующих нитей», стимулирующих преобразования личности. В качестве иллюстраций приводим несколько фрагментов личных историй с уникальными автографемами.

* * *

На первом курсе я влюбилась. Не по-школьному, а по-настоящему, сейчас бы сказала: истинно по-женски, безоглядно и жертвенно, отчаянно и безнадежно – в мальчика, у которого был врожденный неизлечимый порок сердца. Было понятно, что жизнь его будет коротка и все более трудна и ни о каком «они жили долго и счастливо и умерли в один день» и речи быть не может. Наши родители были абсолютно против того, чтобы я входила в его жизнь, но нас вопреки всякому здравому смыслу притягивало, примагничивало друг к другу. По крайней мере меня. Вопреки всему. А ведь юность жестока, эгоистична, она бежит от всякого горя, болезни и слабости, она хочет «идти по жизни смеясь»… – но… Мы оба все осознавали, может быть, поэтому наши отношения переживались очень ярко, остро, «на грани» и как-то сакрально – как посланное Богом. За что-то хорошее в нашем прошлом? Для чего-то грядущего?

Любовь была взаимной, и даже сегодня, когда у меня за плечами счастливый брак и, в общем, благополучно прожитая жизнь, я уверена, что это и была моя судьба, настолько хорошо мы понимали и чувствовали друг друга, подходили друг другу как половинки одного целого. Лучше этого в моей жизни ничего не было. Сейчас я могу это сказать со всей определенностью. Нам было отпущено два с половиной года, и мы не расставались ни на день, совершенно не уставая друг от друга.

Это время стало моим последующим фундаментом, ресурсом на всю жизнь, оно задало мне образец идеальных отношений – ну если не идеальных, то таких, какие мне и были нужны. Не было бы в моей жизни Леши, она потом не сложилась бы так благополучно и счастливо.

В нем было что-то гармоничное, аристократическое, не суетное, а мудрое, упорядоченное. Наверное, болезнь, приближение смерти делали его таким? Во всем он хотел «дойти до самой сути» и меня довести до нее. Он был на три года старше меня, и у него были уже не по-юношески сформированные интересы, которыми он смог увлечь и меня, – современная история и политика Китая, Средневековье, американский джаз, итальянский реализм в кино, готическая архитектура, Бодлер и Рембо, Сартр и Эко… Я и сейчас все это люблю. И всю жизнь во мне текли подводные течения его интересов – к языкам, к фотографии, к русской философии, к Флоренскому, к театру… Но я даже не об этом хочу рассказать. Понятно, что любить человека, которому недолго осталось, наверное, выпало по жизни не мне одной. И я не об этом.

Я хочу рассказать вам о наших последних днях, которые стали для меня… даже не завещанием, а какой-то прочерченной им для меня траекторией… Не знаю, как это выразить. Он как будто заложил в меня программу жизни. Даже не программу, а какие-то принципы, символы, разметку. Не жизни «за двоих» или «за него», а той самой жизни «для меня», о которой я могла только мечтать. Он предусмотрел ее для меня лучше, чем я бы сделала это сама и даже чем мне было суждено. Вот, именно так. Понимаете? Я была его «номером один», он заботился обо мне и моей жизни с ним или уже без него так, как этого не делали даже родители, хотя мне здесь абсолютно не на что жаловаться.

Он был уже очень слаб, его жизнь врачи поддерживали не знаю какими усилиями, и последнюю неделю мы лежали, обнявшись, на его кровати, и он придумал называть это «нашими шепчущими днями»: медленно, с трудом он шептал мне в ухо, в глаза, в волосы все то, что оставалось еще невысказанным между нами. Я хочу сказать, что ни с кем в жизни я никогда так много и долго не разговаривала. Даже не так. Никто со мной ни до, ни после не разговаривал так, словно разговаривал с моей душой, с чем-то самым глубоким во мне и о чем-то самом важном для меня. Он видел меня насквозь, предчувствовал во мне все то, что я сама еще в себе не угадывала. Что-то феноменальное в моей жизни. Неповторимое и неизбывное. Вот сейчас вам об этом рассказываю и чувствую, как продолжаю любить его, верить, доверять, открываться куда-то внутрь для него, для отголосков его во мне. Наверное, это чудо моей жизни, если чудеса бывают.

И вот в эти «шепчущие дни» он мне, как провидец, рассказывал, какая я есть и буду, какой он меня видит, как, ему кажется, сложится моя жизнь, чего в ней не надо бояться и чего попытаться достичь… Он говорил мне, что надо сделать в жизни обязательно, как сложить себя, свои принципы и свою философию… Я не могу передать словами, что это были за послания, но они легли мне в память, на сердце – как тайная печать. А может, это и вообще были самые главные слова, которые мне надо было услышать в жизни. И прозвучали они рано, когда мне было чуть за двадцать… Он умер, так и не разжав объятий, и я долго лежала рядом, не желая признавать, что его больше нет, что наши «шепчущие дни» превратились в «молчащие». В каком-то смысле он поделился со мной своей жизнью…

Елена С., 55 лет

* * *

В моей семье было четверо детей, я – старшая и единственная девочка. Все братья были намного младше меня. Когда родился последний, Хенрикас, мне уже шел семнадцатый год. Родители часто оставляли меня присматривать за братьями, и всю свою юность я мучилась из-за того, что в то время, когда все мои подружки-ровесницы отправлялись погулять, на танцы или в кино, я могла выбирать лишь между тем, чтобы вовсе никуда не ходить или брать с собой Римантаса, Альгиса или Хенрикаса – и так всю жизнь, по очереди.

Братья были моими вечными спутниками, они всегда ошивались где-то поблизости, что бы я не делала, с кем бы я не была. Конечно, я их любила и привыкла ко всему этому, даже мои друзья и ухажеры принимали тот факт, что я почти никогда не бываю одна, но всему же есть предел, и я страстно мечтала уехать из семьи, освободиться от этих обязанностей, выйти замуж и жить самостоятельной жизнью. И наверное, из-за этого-то однажды и случилось то, что навсегда сломало мне жизнь. После случая, о котором я хочу рассказать, я навсегда осталась одна – сама по себе, как мне тогда и хотелось.

В тот год Хенрикасу исполнилось почти пять лет. Было воскресенье, и мы с моим парнем Яном собрались погулять на взморье. Дело молодое, и наши намерения совершенно не включали в себя Хенрика, за которым мама попросила приглядеть, пока она со старшими съездит в город в универмаг. Кажется, им тогда надо было купить школьную форму к новому учебному году, и с тремя шустрыми мальчишками ей, конечно, было не сладить, хотя Хенрику-то больше хотелось поехать с ними, чем гулять с нами по взморью. Его не взяли, он разобиделся на всех, гулять и вовсе не хотел, но деваться ему было некуда – пришлось пойти с нами.

Стоял август, было тепло, мы были влюблены, и, конечно, нам хотелось где-то уединиться. Мы старались отойти от брата подальше, целовались, стараясь, чтобы он не очень-то видел, что мы делаем. Он медленно, увязая в песке, сердито плелся позади нас, время от времени поднывая, чтобы мы остановились, присели или поиграли с ним… Но ни мне, ни тем более Яну было не до него. И когда мы дошли до «нашего места», я дала брату немного мелочи, чтобы он поднялся наверх и купил себе мороженое в маленьком магазине, дав нам возможность хоть сколько-то времени побыть наедине…

Раньше мне так не приходилось поступать, но тогда я решила, что ничего особенного не произойдет, если он поднимется и спустится к нам назад, дав нам возможность хоть сколько-то побыть вдвоем. Я ему строго-настрого наказала купить мороженое и сразу же вернуться к нам, никуда не сворачивая, и ждать нас в условленном месте. Уже тогда мне почему-то показалось, что Хенрик все понял – ну, что он нам не нужен… и не так уж ему хотелось этого мороженого… Но я была одержима стремлением выпроводить его, и он, грустно покивав мне своей светлой головенкой и зажав мелочь в кулаке, полез наверх… Не успел он скрыться из виду, как мы упали в объятия друг к другу… В тот момент я, видимо, забыла все… даже то, о чем нельзя было забывать ни за что на свете…

Когда мы очнулись, я почти сразу поняла, что прошло намного больше времени, чем мне казалось, и уж тем более, чем нужно, чтобы купить мороженое и вернуться. Но Хенрика в условленном месте не оказалось. Не было его и нигде поблизости. Он в принципе был послушный мальчик, и поначалу я даже не подумала, что с ним могло что-то случиться. Более того, я тогда даже посчитала, что он решил отомстить нам и где-то специально спрятался, чтобы попугать нас. Мы с Яном стали звать его, но безрезультатно. Меня охватила паника, мы стали бегать и искать его, спрашивая редких прохожих, не видели ли они маленького мальчика в коричневой вельветовой курточке…

Никогда не забуду ту смесь отчаяния, ненависти к себе, вины, страха, которую я тогда переживала… Не найдя брата, мы вернулись домой, где я, рыдая, рассказала почти всю правду вернувшемуся с работы отцу… Он сразу потащил меня в милицию, чтобы я рассказала, где именно все произошло… Весь вечер и всю ночь все в округе искали Хенрика на побережье… Это была самая кошмарная ночь в моей жизни, давшая начало череде таких же тяжелых дней и ночей. Хенрика не нашли, и больше никто никогда его не видел – ни живым, ни мертвым. Осталась какая-то незаживающая в нас неопределенность: он погиб? Утонул? Потерялся? Был несчастный случай, последствия которого кто-то скрыл? Сел на автобус и куда-то уехал? Это – незаживающая рана. Мне до сих пор иногда снятся сны, что он где-то остался жив и внезапно появляется уже взрослым…

Маргарита, 58 лет

Наконец, альтернативные автографемы мы понимаем как нарратизированные события, которые вероятностно могли бы произойти в жизни личности, исходя из того, как она мыслит и понимает себя, как она структурировала и созидала свои жизненные сценарии, какие смыслы и ценности она начала реализовывать и т. д. Это могут быть заимствованные и даже фантазийные эпизоды рассказа о себе, усиливающие значимость жизни, создающие в ней важные для личности смыслы и измерения. И это вполне объяснимо: в какие-то моменты события могли бы пойти иначе, и человек в текстах о себе пробует мысленно, в воображении, пройти альтернативные пути, с тем чтобы достичь лучшего понимания свершившегося и того, что может произойти в его жизни, если решиться ее изменить.

Это круг «вероятностно (возможностно) – значимого», составляющий наиболее творческую часть и жизни, и нарратива. В рамках этих повествований, адресованных прежде всего самому себе, человек «оживляет» и усиливает свои «спящие» интенции, прочерчивает гипотетические пути саморазвития, намечает стратегии и выборы новых самореализаций. Таким образом он готовит площадку для своего «нового старта», взяв за основу, что нечто несостоявшееся в его жизни как будто бы состоялось – точка настоящего при этом начинает восприниматься иначе и способна обеспечить и новый «финиш». Такие автонарративные «пробы» адресованы прежде всего себе (в дневниковых записях, в монологах) и лишь изредка – другим, чтобы «проверить» на них, укрепить или отвергнуть кажущуюся возможной и значимой жизненную альтернативу.

Ниже приведены примеры личных историй с альтернативными автографемами.

* * *

Вот вам, может быть, кажется, что я весьма заурядная личность, ничего собой не представляю. Так, стареющий, опустившийся мужичонка, ничего за жизнь не нажил, рядовой товарищ. Ну, сейчас-то оно, может, и так, но ведь не всегда так было. У каждого бывает свой звездный час, да только не каждому потом везет. Вот я вам скажу, что, каким бы я ни был, свою профессию и свою работу я всегда любил, со студенческой скамьи. И у меня был и есть талант. Когда я заканчивал институт, я сделал дипломный проект, в котором было сразу несколько оригинальных архитектурных решений. Моей работой заинтересовались известные фирмы, ее опубликовали в научном журнале, и я, в числе разработчиков, получил за нее государственную премию. Это вам не фунт изюма! Такие корифеи восхищались моим талантом, что мне и присниться не могло! Но у меня украли мои идеи, бесстыдно воспользовались моей молодостью. Но я решил, пусть пользуются, они – бесталанные, а я и сейчас, если соберусь с мыслями, могу такое удумать, до чего никакие американцы не додумаются! Да только не хочу я никому ничего доказывать…

Игорь Б., 57 лет

* * *

Я не очень счастлива в браке. Когда выходила за своего Витю, мне уже 27 лет было, знала, конечно, что он – простой работяга и мне не ровня, знала, что я у него вторая жена, а первый брак не сложился, но мне казалось, лучше него мужа мне не найти – спокойный, ласковый, щедрый, великодушный, понимающий. Тогда мне очень хотелось устроить свою жизнь, завести, как все мои подружки и сестры, семью, ребенка, из нашего городка перебраться в Москву и жить отдельно от родителей, в своей квартире. А со временем рассчитывала уговорить мужа учиться, получить высшее образование, найти работу посолиднее и поденежнее. Но все сложилось иначе.

Года два прошли почти безмятежно, но когда родился сын, мне открылись и другие стороны его характера: за спокойствием его, как оказалось, скрываются равнодушие, лень и бездействие, ласковый он, только если ему что-то надо или если провинился, щедрый – в определенных границах, и даже наоборот – очень расчетливый, особенно если наступить на его желания. Ну, обо все остальном я и вовсе молчу.

Сказка быстро превратилась в будни, и я поняла, что прогадала и с мужем, и с надеждой на счастливую жизнь. Но только не подумайте, что я вышла за него, потому что больше не за кого было. У меня и до мужа были мужчины, которые предлагали замуж идти. В нашем городке за мной ухаживал один блестящий адвокат – умный, солидный, с хорошим заработком, перспективный… Моему и в подметки не годится! Он очень меня любил… думаю, что и сейчас еще не поздно все вернуть. Мы видимся иногда, когда я к родителям приезжаю. При встрече я ему рассказала, что собираюсь развестись с мужем, он мне посочувствовал… и дал несколько дельных советов.

Татьяна Ф., 38 лет

* * *

Моя жизнь сложилась не очень удачно, и чем старше я становлюсь, тем, мне кажется, я лучше осознаю причину. Я в семье – белая ворона, ни на кого не похож в своих устремлениях, способностях, желаниях, иногда даже кажется, что все, чего я достиг, я достиг вопреки, а не благодаря своей семье.

Моя семья – очень простая, и уклад в ней был почти деревенский. Все работали от звонка до звонка на комбинате, в отпуске вкалывали на даче, праздники встречали с водкой, песнями и обязательной мужицкой дракой в конце… Никто никогда не стремился прыгать выше головы, чего-то достигать, чему-то учиться… Все всегда плыли по течению: как деды жили, так и внуки живут… Никто никогда мне напрямую этого не говорил, но я уверен, что я – не сын своим родителям. Конечно, когда мать была жива, я много раз спрашивал ее об этом, и она всегда мне говорила, что я – ее сыночек, только ее и больше ничей. Вы спросите, тогда откуда во мне взялось это убеждение? А вот это и есть моя история.

Наверное, и у вас есть такие случаи, когда вы точно не можете сказать – это с вами реально было или только приснилось, а вы приняли за правду? Вот и я однажды, еще в детстве, пережил нечто подобное. На лето меня отправляли в деревню, к родителям отца – на каникулы, в тепло, к фруктам-помидорам туда стекались дети всей родни, да и все родственники. Места в доме было мало, поэтому детей раскладывали везде, где можно – в сенях, на чердаке, на веранде, даже под марлевым пологом в садовой беседке… В то лето мне было, наверное, лет восемь-девять, и я случайно то ли подслушал обрывки разговора отца с бабушкой, то ли мне приснился этот их разговор… не знаю, но запал он мне в душу и до сих пор выедает меня изнутри, как тайна, которую уже не раскрыть, потому что никого из тех, кто знал бы правду, уже нет в живых… Да и были бы живы, не сказали, молчали бы, как рыба об лед…

В то лето меня вместе с кем-то из двоюродных братьев положили на неудобных козлах в маленьких душных сенях, через стенку от кухни, где разговаривали отец с бабушкой. Я ворочался, никак не мог заснуть и, получается, подслушал их разговор. А разговор шел, как я быстро понял, обо мне: бабушка выговаривала отцу, что я нелюдимый, ни с кем не хочу водиться, что все мне не по нраву, что он, отец, сделал большую ошибку, согласившись, чтобы мать взяла меня в семью (к тому времени у меня уже были младшие сестра и брат).

Разговор был путаный, обрывочный, но из него я смог как-то заключить, что у родителей долго не было детей и, когда родами умерла мамина лучшая подруга, они с отцом усыновили меня. Потрясенный, я прокрутился на своих козлах всю ночь, а утром, сам не свой, стал приставать к отцу с расспросами. Отец, конечно, напрочь отмел все эти сомнения, сказав, что мне просто приснился дурной сон, чем-то отвлек меня от этих мыслей, но я про них не забыл. Наоборот, с этого времени стал как-то отчетливей подмечать свое несходство с родственниками и задумываться, как бы пошла моя жизнь, не попади я к ним, а живя в своей настоящей семье…

Это стало какой-то моей тайной жизнью. И чем старше я становился, тем важнее было для меня подчеркнуть это несходство. Я все делал вопреки: все кончали восьмилетку, я отлично учился все десять лет и, как медалист, поступил в университет, все курили, я не прикасался к табаку, все ходили на танцы, я любил читать и смотреть старое кино, все пели блатные песни под гитару, я полюбил классику…

Стыдно сказать, но я полжизни вел свое тайное расследование и на протяжении многих лет расспрашивал мать и бабушку о ее школьных подругах, пытаясь установить, кто же из них моя «настоящая» мать. Вот так я и выстроил себе «другую» жизнь, на которую равнялся, воображая, какой бы она была, кем бы я мог быть, если бы все было иначе… Не так давно я прочел в какой-то психологической книжке, что такие фантазии часто встречаются у детей, но, поразмыслив, решил, что мой случай все же особый.

Михаил Д., 59 лет

Личностные мифологемы, персональные апокрифы и индивидуальная субкультура взрослого человека

Но на фиксации жизненного и экзистенциального опыта работа сознания по упорядочиванию и интерпретации опыта не заканчивается. Назначение семантических единиц третьего вида – личностных мифологем – закрепление единиц экзистенциального опыта в персональных символических конструкциях, которые полагаются человеком подлинно существующими смысловыми элементами внутренней реальности. Они представляют собой своеобразный, почти закрытый, смысловой ресурс личности, позволяющий сохранять ее самобытность и строить вероятностно-возможностные варианты собственного «Я» и своего жизненного пути.

Введением термина «мифологема» гуманитарные науки обязаны по преимуществу К. Г. Юнгу, К. Кереньи, Дж. Фрезеру и Э. Кассиреру, хотя уже в 1918 г. П. П. Блонский в книге «Философия Плотина», развивая идею о том, что философия рационально перерабатывает мифологию, использовал понятия «мифологема» и «философема» почти в их современном понимании.

К. Леви-Строс в этих же контекстах говорил о мифемах – словах с двойным смыслом, одновременно принадлежащим к двум семиотическим системам (привычно-обыденной и мифологически-имволической). Появление личностных мифологем, апеллирующих к широкому пласту культурных ассоциаций и характеризующих персональную субкультуру человека, является важным элементом самопонимания и самоинтерпретации.

В самом общем смысле мифологема выступает как авторский образ, построенный на системе традиционных культурологических и литературных парадигм, известных человеку (образ красавицы, образ дурака, образ служения, образ дружбы, образ героя и пр.). В индивидуальном сознании такие единицы образуются посредством вторичной интерпретативной работы над автографемами с целью придания сверхзначимости отдельным эпизодам опыта, сделать их «воплощением» не просто некоторых существенных для человека событий, но и всей жизни, всей личности в целом, как писал Р. Барт, «я сам себе символ, сам являюсь происходящей со мной историей».

В мифологеме символически аккумулировано все то, что личность хочет знать и/или сообщать о себе и своей жизни, и в любой момент она способна развернуться в бесконечный ряд идентификаций, самосимволизаций и автонарративов. В консультативной практике мы встречали многообразные метафорические конструкции разной сложности и обобщенности, например: «Я – дитя-радость», «Я – московский простой муравей», «Я – иероглиф», «Я – фарфоровый слоник», «Я – туманность Андромеды», «Я – Бермудский треугольник», «Я – желтый цвет Ван Гога», «Я – колибри», «Я – суповая кастрюля», «Я – точка Омега», «Я – океаническая глубина», «Я – игла времени», «Я – пламенеющая готика», «Я – ходячее несчастье», «Я – экзистенциальный соблазн», «Я – облако, под которым кто-то был счастлив», «Я – ученая крыса», «Я – уходящая натура» и пр.

Наличие персональной субкультуры – части большой культуры, пристрастно отобранной и даже построенной личностью исключительно «под себя» и заметно отличающейся своим содержанием от преобладающего большинства – является важнейшим, если не определяющим, новообразованием взрослости. Она обнаруживает себя в самобытной стилистике личности – формах ее поведения и высказываниях, в манере общаться, в одежде, личных предпочтениях в музыке, книгах и пр.

Отметим, что расширение контекстов использования понятия мифологемы в целом отвечает современной социокультурной ситуации: если XX в. двигался в направлении демифологизации сознания, то сейчас наблюдается активный процесс его ремифологизации. Наличие собственного персонального тезауруса (от греч. θησαυρός – сокровище) как части персональной субкультуры помогает человеку найти в окружающем мире прочные ориентиры для осмысления своих поступков, мотивов, желаний посредством обращения к архаической, но цельной картине мира, когда-то даваемой религией и мифологией. Индивидуальный тезаурус представляет собой своеобразный личностный словарь, совокупность необходимых сведений, понятий и значений, описывающих значимую для данного человека часть реальности и интуитивно определяемую им как «это мое» или «это – не мое».

Мифологемы могут становиться эмоционально-когнитивными центрами личностных апокрифов (от др. – греч. ἀπόκρῠφος – скрытый, сокровенный, тайный) – неких сверхважных для человека историй, воспринимаемых им неразрывно от собственной жизни и личности, как ее идентификационно-сущностные части, воплощающие для него «необходимость себя». Они включаются в повествование при доверительной, важной для человека коммуникации, поскольку составляют центр самовосприятия, своеобразную экзистенциальную «Я-парадигму», внутреннее правило, в соответствии с которым осознается собственное «Я».

Тем не менее эти истории создаются на основе уже существующих и лишь опосредованно принадлежащих опыту рассказчика случаев и происшествий, в которых он усматривает не первоначальный, но иной и – главное – адресованный именно ему смысл. Это могут быть прочитанные, наблюдаемые и т. п. истории, взятые субъектом в качестве персональных прецедентов (от лат. praecedens – предшествующий), поскольку их содержание затрагивает его сущностное содержание – представления о себе, желания, «образы Я», самоидентификации и пр.

Человек и его символы, процессы самометафоризации, создание «самоапокрифов» и «легенд о себе» – очень интересная тема для психологов и терапевтов, но исследованная сравнительно мало. Это объясняется почти полной их недоступностью, потаенностью и сложностью осмысления».

Более подробно о личностных мифологемах рассказывается в главе 9. Ниже мы приводим несколько фрагментов личных историй, частично «расшифровывающих» индивидуальные мифологемные конструкции, полностью отдавая себе отчет в том, что интерпретация индивидуальных символов извне – занятие практически невозможное, и даже при попытках самих клиентов прокомментировать и объяснить психологу суть и содержание личных мифологем, причины и необходимость их отождествления со своими жизнью и личностью часть смыслов, очевидных для автора, безвозвратно утрачивается.

* * *

Я всегда воспринимала свою жизнь как стрелу, как вектор, протянутый в будущее. С детства я люблю смотреть в небо, когда пролетающий высоко-высоко самолет рисует там свой след. Эта тонкая белая линия меня чем-то завораживала, гипнотизировала.

И я всегда думала, что и моя жизнь тоже прямая, как эта стрела. Нет в ней никаких метаний, запутанных клубков, зигзагов. Она вся у меня настолько тщательно продумана, что кажется логичной, запрограммированной. В ней нет никаких уклонений от плана, от замысла. Надо ли этим гордиться, я не знаю, но вот смотрите: я училась в математической спецшколе, закончила ее с золотой медалью. Поступила в университет на мехмат. Потом там же училась в аспирантуре. Пришла работать на кафедру математики в наш педвуз, стала заведующей, возглавила лабораторию матстатистики. Потом стала деканом физико-математического факультета. Стала доктором физматнаук. Ни одного шага в сторону. Кажется, абсолютный профи, чистой пробы.

Но линия состоит из множества точек, и если к ним повнимательнее приглядеться, впечатление незыблемой целостности исчезает, и я – такой же мятущийся и разнообразный человек, как все: уклоняюсь, отступаю, устремляюсь, запутываюсь, интересуюсь всем, чем душа захочет, имею с десяток хобби, люблю хорошую компанию, обожаю варить борщи для мужа и играть на фортепиано вальсы Штрауса, под которые танцуют мои внуки… Вот, согласитесь, что-то в этом есть: вроде бы все цельно, едино, однонаправленно – и в то же время скрыто многообразно… Вот такое у меня единство формы и содержания.

Наталия О., 54 года

* * *

Если символ, то я – Пламенеющая Готика. Вот именно так, в два слова: я – «пламенеющий» и я – «готика». Я всегда ощущаю внутри себя горение, какой-то внутренний пламень: что ни делаю, все вызывает во мне бурю эмоций, прилив сил, всему отдаюсь страстно, не могу ничто воспринимать ровно, рационально и равнодушно.

Если я влюбился – это буря страстей, если пришла в голову идея, я не могу ей не отдаться, посвящая все свое время, если что-то делаю – то буквально горю в этой работе.

Близкие всегда говорят мне, что это очень затратный способ жизни, но у меня не получается иначе. Я так себя ощущаю – во мне бушует огонь, энергия, какая-то яростная жизненная жадность. И мне, как пламени, все по плечу, во мне все сгорает и выходит теплом: пока горю – живу! Люблю чувствовать внутри себя этот подкожный жар. И я даже все время раздуваю, подстегиваю свою жизнь, чтобы все в ней было ярко, светло, прозрачно. И чтобы другие приходили погреться в моем пламени, у моего костра, тоже люблю.

И готика – то же: я как-то в детстве увидел готический собор в Милане, эти несущиеся, возносящиеся вверх тонкие шпили: все выше, все тоньше, все острее, иглами вонзаются в пространство, тянутся из последних сил вверх – растут… Это – точно я.

Виталий Д., 57 лет

Личностная мифологема выбирается, соотносится человеком с самим собой как «знак знаков» и зависит от его знакомства с культурой – мифами, сказками, религиозными текстами, фольклорными источниками, классической литературой и пр.

При объективации личностная мифологема может презентоваться и считываться с помощью разных семиотических кодов (вербальных и невербальных – в форме жеста, графического образа, поведенческого акта, стилевой манеры оформления внешнего облика и пр.). В каком-то смысле она является «арматурой Я», удерживающей, «цементирующей» в себе биографемы и автографемы.

В мифологемах самая значимая информация о жизни личности аккумулируется и возводится в ранг персональных символов. Определенные, особо значимые для человека, мифологемы выполняют роль личностных констант и определяют стратегию самоосмысления и стилистику рассказов о себе.

Глава 6

«Авантюра саморазвития»: лиминальность и ее преодоление

…На нее снова нахлынули привычные вопросы: сколько поступков мы совершаем ради самих себя и сколько – во имя других? Как часто мы плачем не потому, что нам действительно жаль кого-то, а потому, что жалеем самих себя? Почему никто не учит нас принимать смерть, хотя она так же естественна, как и жизнь? Почему мы так цепляемся за жизнь, если она нам не принадлежит? Почему, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и выжимать из нее все до последней капли, мы смотрим на нее как бы со стороны, не участвуя в ней? Чего мы ждем, чтобы начать жить полной жизнью? Почему мы так мало знаем о жизни, что ускользает от нас в ежедневной суете? Если бы, проснувшись утром, мы узнали, что этот день – последний, прожили бы мы его более насыщенно? Почему нам так трудно согласиться с тем, что слова «человек умер» означают в то же время, что этот человек жил? Почему есть люди, которые умирают, не пожив? Почему некоторые люди живут ожиданием смерти?

А. Бесерра. Любовь-нелюбовь

Понятие лиминальности – сравнительно новое для психологии. Им обозначаются «пороговые» жизненные фазы, когда человек осознает собственное, идущее изнутри намерение существенным образом поменять привычное течение жизни. Находясь в одном ряду с кризисами и переходами, лиминальность в отличие от них демонстрирует акт свободного жизнетворчества, «собственного воления» человека в отношении своей жизни, умение пустить ее течение по новому руслу. Такое «хочу и буду» мы вслед за Э. Фроммом относим к «авантюре саморазвития», которую может затеять и реализовать только уже состоявшаяся во многих значимых экзистенциальных аспектах личность.

По сравнению с кризисами лиминальное состояние не является обязательной характеристикой развития и переживается далеко не каждым взрослым человеком, но по своей сути является признаком зрелости и способности к самоорганизации и авторству собственной жизни.

Наш анализ сути и форм переживания лиминальности мы откроем фрагментом диалога с человеком, отрефлексировавшем в себе это состояние.

Рассказ Анны О.

– Я не очень уверена, по адресу я обратилась или нет. Ведь ничего плохого, слава Богу, в моей жизни не случилось и вроде не предвидится, хотя, конечно… все под Богом ходим. Наверное, мне просто надо с кем-то поговорить. Не с подругой или с мамой… а с кем-то, кто, может быть, поймет, что со мной происходит, и сможет объяснить, что делать… Или хотя бы я сама пойму, такое со всеми бывает или это со мной что-то не так… Вот я рекламу вашего центра увидела и подумала… может быть, психолог – это именно то, что мне сейчас и нужно? К психологам ведь разные люди ходят… может быть, и в вашей практике было что-то подобное?..

– Может быть… А о чем именно вы хотели поговорить?

– Да даже не знаю, как сказать… Я и сама себе уже это пыталась объяснить, но как ни начнешь говорить, все какая-то глупость получается… Я пробовала сестре сказать… Она послушала-послушала, да и говорит мне: «Глупости какие-то! Ты просто с жиру бесишься»…

– «Глупости»? «С жиру беситесь»?

– Да, вот именно. Но со стороны, может, так и выглядит, ведь у меня по сравнению со многими все нормально. У меня стабильная, давно налаженная жизнь, хорошая семья, взрослые дети. Были, конечно, и тяжелые времена, но мне всегда удавалось их пережить и снова встать на ноги. Во всяком случае, такого не было…

– «Такого» – это какого?

– Да даже сказать трудно. Я вся сама не своя. То, что раньше казалось правильным, хорошим, нужным, сейчас кажется пустым, ничего не стоящим и ничего не значащим. Все время мечусь, все раздражает, пытаюсь за что-то взяться – себя переделать, мужа, детей, жизнь… И все – не то, не так, не о том! Все время кажется, что чего-то главного не делаю, упускаю. Живу-то как бы я, а жизнь – какая-то больше не моя, понимаете? Радости нет, удовлетворения от того, как живу. Все тяготит, все утратило значение, но внешне-то вроде ничего не изменилось! Как в песенке: «Все тот же двор, все тот же снег, и лишь тебя не хватает чуть-чуть…» А мне – самой себя не хватает. И не чуть-чуть. Понимаю, что я в жизни сделала все то, что хотела, что было нужно. Но хочется чего-то другого. Как между двух стульев сидеть. Годы идут, а я понимаю, что увязла в этом своем благополучии и ничего нужного не происходит! И я – уже не я, вырождаюсь. Значит, нужно что-то менять. Но если все нормально, почему, скажите, почему хочется чего-то еще? Ведь реально все нормально! Можно прекрасным образом и дальше так жить… С виду, наверное, – глупости и есть, только для меня все серьезнее некуда. И с каждым днем все серьезнее, просто с ума схожу от какой-то разрастающейся пустоты внутри…

«Могу тянуть привычную лямку и дальше» и одновременно «не могу». «Мне хотелось бы чего-то другого», но «в этой своей жизни я не нахожу для себя ничего другого». «Движусь по собой же проложенному маршруту» и «отчаянно хочу свернуть в сторону». «Всем, да и мне самой, кажется, что объективно у меня все хорошо, а мне почему-то все равно плохо». «Я сама не своя и никак не обрету себя такую, какой, мне кажется, я должна быть».

Консультанты не так уж редко сталкиваются в практике с похожими жалобами. Казалось бы, от них можно отмахнуться, поскольку непосредственной психологической угрозы благополучию клиента такие переживания вроде бы не несут. Не нарушая естественного хода жизни, такие «микроразрывы» всего лишь лишают человека привычного каждодневного удовольствия от жизни – такой, какая она есть «здесь-и-теперь», радости от всего того, что он любил и ценил раньше, чувства правильности и необходимости всего того, что он делает… Но что же побуждает человека к пересмотру привычного жизненного уклада?

Что такое «лиминальность»?

Такие «точки-микроразрывы» на линии жизни описываются в экзистенциальной психологии понятием лиминальности, лиминальных фаз жизни, лиминальных состояний (от англ. limit – предел, limen – порог).

Они возникают в жизни взрослого человека тогда, когда определенная жизненная задача, поставленная им самому себе (получить образование, поднять на ноги детей, сделать карьеру, построить дом, взойти на Фудзи, выучить китайский и пр.), уже решена и под прожитым фрагментом жизни, связанным с этим достижением, подводится смысловая черта («я сделал это!», «мне удалось!», «я добился!»). Вместе с субъективным осознанием завершенности этапа жизни, в котором свершенное было главным, приходит и понимание необходимости вхождения в другой этап, пока еще до конца не определенный в смысловом плане и часто лишь смутно представляемый («Я сделал это, и… что теперь?», «Мне это удалось, а дальше-то что?», «Я добился, а теперь…?»).

Взрослый человек хорошо понимает, что именно он сам для себя решает, куда и как будет двигаться его жизнь, он сам себе определяет «начала» («смыслопорождение») и «концы» («смыслоуничтожение», отказ от реализации определенных смыслов) стадий этого движения.

Поскольку он сам волен в любой момент жизни направлять развитие в желаемую сторону, строить жизненные проекты, это приводит к тому, что время от времени ему приходится «вбрасывать» себя в ситуацию своеобразного экзистенциального «зазора», самостоятельно осуществленного разрыва между исчерпавшим себя и отвергаемым им «старым» и пока еще неизвестным «новым». Такие моменты индивидуальной жизни лучше всего характеризуют «авантюру саморазвития» (термин Э. Фромма), процессы индивидуального жизнетворчества: человек при этом сам «рулит» жизнью, но вот знает ли он точно, правильно ли он при этом «плывет» и куда «приплывет», – это неоднозначный вопрос, в том числе и для него самого.

Понятие лиминальности лежит в плоскости близких по содержанию понятий «критических ситуаций», «life change events»/«меняющих жизнь событий», «жизненных кризисов», «биографических событий», «невозможных ситуаций», «кризисов становления личности», «кризисов личностной автономии», «терминальных кризисов», «кризисов самореализации», «кризисов жизненных ошибок» и др. Оно соотносится с кризисом мотивационно-целевого («не знаю, для чего жить дальше») или смыслового («не знаю, зачем вообще жить дальше») аспектов индивидуальной жизни, но несводима к ним.

Скорее, такая попытка изменить себя или обновить привычный образ жизни отражает стремление взрослого человека к ассертивности как способности не зависеть от внешних влияний, оценок, самостоятельно регулировать собственное поведение и отвечать за него, и жизнетворчеству. Зрелая, состоявшаяся, адаптированная к социуму личность часто тяготеет к жизненному разнообразию, наилучшим образом отражающему ее внутренние желания, нереализованные ранее способности, стремления делать нечто исключительно ради себя самой, ради познания собственной подлинности, свободы и самобытности.

Здесь многое решает «стремление к смыслу», хотя сама по себе возможность осознания, рефлексии смысла целостной жизни есть некая химера, поскольку как таковой он в полной мере недоступен живущему человеку. Смысл своей или чьей-то чужой жизни может проявиться лишь после смерти, то есть когда жизнь завершена полностью и ничто в ней уже не может быть изменено. Но собственно осознания смысла всей жизни часто и не требуется: взрослый человек нуждается в наделении смыслом каждого текущего момента (особенно чреватого трудностями, страданиями, неблагополучием, поиском ответов на неоднозначные вопросы «Почему это случилось со мной?», «Почему все идет так, а не иначе?»), а не в смысле жизни вообще.

Лиминальные переживания и даны человеку для того, чтобы он мог делить естественную протяженность своей жизни на отдельные эпизоды и наделять их понятными ему смыслами. Поскольку осмыслить можно только то, что уже свершилось и закончилось, для конкретного человека собственная жизнь предстает как комплекс субъективно связанных эпизодов, каждый из которых имеет начало (положение смысла), протяженность (достижение осмысленной как необходимой именно ему цели) и конец (оценивание исполненности смысла).

Историческая справка

Признанный «родоначальник» термина «лиминальность» Арнольд ван Геннеп использовал его для «обозначения обряда, сопровождающего всякую перемену места, состояния, социальной позиции и возраста» (цит. по: Хренов, 2007, с. 81), подчеркивая в ней именно переходность, нахождение между двумя определенными, стабильными состояниями человека. Результатом пребывания в лиминальности и ее последующего преодоления становилось повышение социального статуса посвящаемого, принятие решения о его приобщении к новым знаниям, сферам жизни, социальным ролям, правам и обязанностям.

Одной из особенностей лиминальности является ее временный, преходящий характер. Как и стояние на пороге, метафорически схваченное в ее названии, двусмысленность и неустойчивость обычно не длятся долго: человек либо продвигается вперед, либо возвращается назад. Но, что очень важно, в лиминальности всегда акцентируется необходимость внутреннего усилия, которое должна совершить личность, «здесь-и-теперь» сделав выбор, самостоятельно стимулировав свое движение «вперед» или «назад», чтобы преодолеть свою внутреннюю двойственность.

А. ван Геннеп подчеркивал, что в лиминальные периоды человек специально исключается из прежней привычной определенности и ввергается в состояние неопределенности (пребывает «у порога»), с которой ему придется совладать – либо вернувшись в прежний статус, либо изменившись и заняв новую социальную или психологическую позицию.

Находясь в этом состоянии неопределенности, человек принужден к тому, чтобы искать и моделировать новые цели, новые качества себя и действовать по-другому («жизнь заставляет меняться», «я буду жить теперь по-новому!»). Лиминальная фаза требует от него не просто отказа, но сознательного уклонения от правил и траекторий своей «предшествующей жизни», которые исчерпали свои смыслы. Он как бы «умирает для прошлой жизни» и «возрождается» в новом качестве – чтобы жить по новым ориентирам.

Меняя свою жизнь и личность в лиминальных фазах, человек может совершать несвойственные ему ранее поступки, принимать решения, которых избегал раньше, быть эксцентричным, пребывать в одиночестве и прятаться от действительности в мир иллюзий, фантазий, виртуальности или же принимать на себя какие-то обеты, исполнение которых продемонстрирует прежде всего ему самому наличие/ рождение новых качеств, разворачивание ранее скрытых потенциалов и способностей. Он как бы «отпускает» себя, снимает с себя узду повседневной нормативности (в этом плане хорошей иллюстрацией является книга Дорис Лессинг «Бабушки»).

Такое новое, непривычное, как бы «перевернутое» поведение взрослого человека соотносимо с архетипом трикстера, описанным в школе юнгианского анализа. Образ трикстера (обманщика, ловкача, трюкача, скомороха, шута, намеренно не подчиняющегося общепринятым правилам поведения) – и сам по себе лиминален: он соотносится с игровым, «невсамделишным», непривычным поведением, призванным посмотреть на реакцию других, чтобы затем сделать это поведение более распространенным, общепринятым. Свобода, смелость, безнаказанный авантюризм трикстера, следование за не вполне осознанными желаниями указывают на его связанность с внутренним моделированием и экспериментированием. Как отметил Георгий Гачев, для русского сознания вообще характерно «граничное», лиминальное поведение. Не зря в русской литературе и фольклоре столь часты концепты берега (в смысле отправления героя в странствие), порога (как выхода из дома в путь-дорогу) и кануна (как представления о том, что душа русского вечно находится как бы в ожидании главного события, которое, свершившись, коренным образом изменит жизнь).

Как появляется и проявляется лиминальность?

Лиминальные состояния возникают во взрослой жизни довольно часто.

Чаще всего они появляются по окончании определенного «дела жизни», на которое был потрачен значительный отрезок времени, которое было насыщено эмоциями и смыслами, в которое было вложено много усилий и которое воспринималось как важное для себя. Вот как рассказывают об этом наши собеседники.

* * *

Тогда платного-то обучения не было, да если бы и было – с чего мне было платить-то? Сейчас-то я и вовсе недоучкой осталась бы, наверное. Скиталась по съемным квартирам, пыталась готовиться к поступлению самостоятельно, нанимала репетиторов… И все время приходилось работать – сначала санитаркой, потом сестрой, потом фельдшером на скорой… Ставила уколы, делала массаж, не поверите, но даже подрабатывала в ветеринарной клинике…

Потом поступила на заочное, вроде дело пошло, вышла замуж, родились дочери, не до учебы было, зарабатывали на квартиру. Только дела наладились, тяжело заболела мать, несколько лет ухаживала за ней, не было времени на себя. И смерть ее тяжело переживала, свет померк, ничего не нужно было.

Потом муж ушел к другой, вообще все потеряло смысл, кроме мысли, что девчонок надо на ноги ставить… Сколько себя помню – все время хотела спать, побыть одной, отдохнуть, заняться чем-нибудь веселым и легким, а приходилось работать и корпеть над книгами. Сверстники заканчивали институты, все у них в жизни ладилось, а я все трудилась и трудилась на свой диплом, словно ничего важнее-то и не было. А, может, и вправду не было. Думала, когда получу, праздник будет, счастье до небес. И вот, помню, получила – мечта сбылась. И что? Такая пустота и тишина образовалась, хоть волком вой. Не скажу, что ничего в жизни не изменилось, но… теперь как-то и стремиться не к чему, не знаю, куда руки приложить…

Валентина Б., 45 лет

* * *

Почти два года я на грани депрессии. Порой такое отчаяние охватывает, такое чувство непригодности ни к чему, зряшности моей теперешней жизни… Понимаю, что все не совсем так, но ничего с собой поделать не могу. За что ни возьмусь, все кажется каким-то пустым и незначительным. Вот думаю, к чему оно все? Десять лет жизни жесткой самодисциплины, самоограничений… столько усилий, столько терпения и труда, а я не чувствую себя удовлетворенной от достигнутого. Почему? Может быть, за этой докторской я упустила что-то важное? Куда себя деть, к чему приложить? Ничего не выходит, как будто разом везде выключили свет…

Наталья С., 52 года

Лиминальность переживается при наступлении определенного ожидаемого события, происшествия («сбытие мечт»), когда старая жизнь представляется разрушенной или законченной, а как строить новую, человеку пока трудно представить.

* * *

Знаете, я очень хотела выйти за него замуж. А он – человек не очень решительный, да еще и из тех, кого все всегда устраивает и так. Если хорошо, он от добра добра искать не станет. Вот так и прожили мы с ним почти шесть лет – когда вместе, когда врозь. И я все ждала, что мы поженимся и все станет, как у людей. Но время шло, дочка родилась, а ничего не происходило. Жили, как раньше. Как-то все катилось по инерции. Вы спросите, почему я не настаивала или не ушла? Да не знаю, мне казалось, я его любила, никто другой мне никогда не был нужен. В общем, смирилась с гражданскими отношениями. А тут, не знаю с чего, он вдруг заговорил о том, чтобы оформить отношения. Конечно, я согласилась и даже обрадовалась. Поженились, свадьбу красивую устроили. И, не поверите, на следующий же день я почувствовала, что лучше бы все осталось, как было. И я была бы свободной и сама решала, быть мне с ним или самой по себе. Короче, уйти хочу. Что-то перестало быть для меня важным в наших отношениях. Вроде ничего не изменилось, но я стала какой-то другой.

Ирина Б., 34 года

* * *

Мы с мужем много лет ждали детей. Поженились еще молодыми, в институте. Женились по любви и мечтали, что у нас будет большая семья. И со стороны мужа, и с моей, казалось, никаких препятствий к этому не было: у него двое братьев и сестра, у меня – двое родных старших братьев и двое сводных. Но верите: ни абортов, ни болезней, ни проблем – а детей нет как нет. Чего мы только не испробовали! И вот когда мы уже отчаялись, я забеременела и родился наш Илюша. Мне неловко признаваться, но с этого момента мое отношение к жизни изменилось. Не подумайте, я люблю сына, по-прежнему люблю мужа, я – хорошая, думаю, почти образцовая мать, но… как будто бы что-то сломалось… Вот разве может так быть – все хорошо и в то же время сломалось? А у меня так. Ничего не хочу, ничего мне не надо. Были бы крылья, улетела бы куда-то совсем в другую жизнь.

Вера М., 39 лет

* * *

Мы с мужем несколько лет строили этот наш дом. Нет, мы не без жилья были – у нас довольно большая квартира, но муж так по-особому осмыслял для себя роль «главы семьи», верил в «посади дерево, вырасти сына…». С деревьями и сыновьями у нас все было в порядке, и он очень хотел, чтобы мы жили именно в своем доме, в комфорте и уюте, созданном только для нас. Он сам сделал проект, каждую дощечку и гвоздик знал! Для кого стройка бывает беда, а для нас – в радость. Все свободное время с удовольствием отдавали этому дому. Все там кучковались: и его друзья с женами, и наши сыновья, и его брат двоюродный, и мой отец, и свекор… И после работы устраивали вечерние «философские посиделки»… Хорошо было! Когда строительство завершилось, мы такой праздник устроили. И когда переехали, казалось, что лучше и быть не может, но… все кончилось, и во мне что-то разладилось. Какое-то счастье из души ушло, не знаю, куда себя деть… Не подумайте, что я разлюбила дом, детей или мужа. Нет, для меня по-прежнему нет ничего дороже их, но… какая-то даль, какая-то радость исчезли. Ну, построили, и дальше что? Не новый же дом затевать… Как-то глупо. Но мне так хочется чего-то другого…

Ангелина С., 44 года

Состояние лиминальности может возникать при необходимости сделать важный для дальнейшего течения жизни выбор, насытить смыслом определенный жизненный проект, принять жизненно важное решение. Некоторые из этих выборов переживаются как более «сильные» в плане дальнейшего развертывания жизни, некоторые как более «слабые», но в обоих случаях сама необходимость изменить жизнь ввергает человека в лиминальность.

* * *

Знаете, я столько лет мечтала, что мне подвернется вот именно такой шанс – поехать работать во Флоренцию сразу на три года. Я столько сделала для того, чтобы сама возможность поехать возникла в пространстве и времени, что сейчас сама себя не понимаю! Вот умом все хорошо осознаю – надо соглашаться, надо ехать, это мой шанс, другого такого не будет, и именно за этим моим выбором – перспективы и новые возможности. А знаете, что это значит для дизайнера? Если не воспользоваться сейчас, к чему были все предыдущие усилия, ограничения, унижения, надежды? А в душе уже почти уверена – не поеду, откажусь. Скажете, дура? Добивалась того, чего на самом деле мне не надо? Так вроде надо. Но все не совсем так… Слушаю себя и рвусь на части! По всему выходит, что для меня главное – чтобы это предложение поступило. И все. Чтобы я почувствовала себя востребованной… И я – флорентийская не нужна себе так, как я – московская, со всеми заморочками, безденежьем и «солнцем полной головой».

Ольга В., 41 год

Лиминальность возникает и тогда, когда человек просто признается самому себе в своей несостоятельности, в том, что выбранная им ранее жизненная стратегия была неверной и ему требуется выстроить точно под себя новый «режим жизни».

* * *

Я добивался ее несколько лет, был так сильно влюблен, что, казалось, нет ничего такого, что я бы для нее не сделал. Временами я обнадеживался. Мне казалось, что я могу рассчитывать на взаимность, она становилась нежной и внимательной ко мне, и я остро чувствовал себя причастным к ее жизни, допущенным в нее. Другие женщины меня даже не интересовали, она была для меня единственным светом в окошке. Справедливости ради надо сказать, что она не очень поощряла меня с моей жертвенностью и любовью, но и не отталкивала.

Шло время, и я все думал, что вот-вот, еще немного терпения и усилий, и она будет моей. Но каждый раз что-то происходило, и она снова от меня отдалялась. Я думал, что никогда не смогу освободиться от своей любви к ней, но однажды, я даже запомнил день и час, я внезапно понял, что даже если и добьюсь ее, то вряд ли это сделает меня счастливым. Наверное, в какой-то момент что-то щелкнуло, и стало ясно, что я добиваюсь ее не ради себя самого, а просто потому что привык это делать.

Никогда не думал, что разлюблю ее в один миг после стольких лет страстного обожания и поклонения. И я впервые за много лет почувствовал себя так свободно, так хорошо! И подумал, что я могу составить счастье другого человека, который тоже будет хотеть моего счастья. Понимаете? Я понял, что мне надо делать и куда идти! Такое странное было чувство, одновременно и горькое, и сладкое.

Андрей С., 42 года

* * *

Моя жизнь так сложилась, что сразу после школы я пошел в армию, после армии сразу женился и должен был работать, чтобы содержать семью, тем более что у нас с женой родились дочки-близняшки, семья сразу увеличилась в два раза, да еще мать заболела, не могла работать, и мы перевезли ее к себе. Пахал на автобазе целыми днями, иной раз в две смены, и подменял мужиков, лишь бы лишнюю копейку заработать. Машины перегонял, ремонтировал… в общем, думал, что вот она – моя житуха-то и есть.

Много лет все шло как по-заведенному: работа, деньги, выпивка, телик, спортзал, гараж… И сам не знаю, как и почему, видимо, повзрослел, но стали у меня появляться мысли, что не мое все это, что руки у меня не просто куда надо приделаны, а очень даже хорошо приделаны, и если бы еще образование иметь, то из нашей «грязи» можно и в «князи» подняться. Даже сейчас не скажу, откуда у меня такое представление о себе возникло. И отец и мать у меня – простые. Отец на «железке» работал, потом сцепщиком, а мать в бухгалтерии леспромхоза… Да это даже и не вполне мысли были, скорее, такое недовольство собой, такое подстегивание себя, «проверка на вшивость» – смогу или нет вырваться с нашей рабочей окраины… И до того эти мысли меня «заводили», что я почти тайком от матери и жены поступил в политех на заочное, на автомобильное хозяйство…

И как только начал учиться, сразу понял – мое! Наконец-то попал в точку! На заочке обычно учатся ни шатко, ни валко, а я учился как «подорванный». И во мне все время такая радость бурлила, такое предвкушение чего-то правильного… Ну вот результат вы и видите… Спрашиваете, счастлив ли я? Ну, это будет громко сказано, я вам шаблоном скажу – «я чувствую себя на своем месте», и если это счастье, то – да. Ничего лучше этого мне сейчас и не надо, а там – «как фишка ляжет»…

Анатолий С., 47 лет

Иногда переживания лиминальности возникают фактически на «пустом месте» – при субъективно переживаемом нежелании «жить по-старому» в силу неудовлетворенности текущим жизненным состоянием, в ситуации поиска «жизненной новизны».

* * *

В моей семье все, можно сказать, потомственные строители, даже женщины. Еще с детства помню, когда строили дачу, отцовы братья с семьями приезжали, и все они устраивали соревнование, кто лучше кирпичную кладку сделает. И я тоже был направлен по родительским стопам, закончил строительный. Учился неплохо, учеба легко давалась, хотя особого интереса и какой-то любви к профессии я тогда не приобрел. Но по молодости как-то мало думал об этом, да и не знал, куда меня тянет, чего хочу. А дальше по инерции работал в строительстве, в «лихие девяностые» мы организовали строительный кооператив, потом – свою фирму, строили дачи, коттеджи, пристани, бани…

Дела шли в гору, но я все время чувствовал, что вместе с успехом ко мне приходит какое-то внутреннее разочарование, мне становилось жалко, что жизнь проходит, а я занимаюсь какой-то ерундой. Ну, конечно, не совсем ерундой, но чем-то мне совершенно не нужным. Я не мог понять, откуда это, что это такое со мной, даже к психологу тогда ходил, и она мне объяснила, что это – профессиональное выгорание. Но все равно что-то было не так. Вроде, даже наоборот, во мне какой-то креатив проснулся, мы стали еще более популярными. А во мне одновременно крепло желание все бросить и уехать куда-нибудь подальше от этого всего.

И до того мне было паршиво на душе, что я взял, да и плюнул на текущие заказы и уехал в Голландию. Не знаю даже, почему меня понесло именно туда, в Амстердам, наитие какое-то, Божий промысел, наверное, но там, среди всяких туристских достопримечательностей я попал в музей бриллиантов. Полчаса, проведенные там, перевернули всю мою жизнь – хотите верьте, хотите нет. Я вдруг понял, чем хочу заниматься в жизни и чем – не хочу. Строить – не хочу, не мое, не для меня. Я вернулся домой, стал искать, где учат на ювелира, поступил заочно на физический…

В общем, рассказывать не буду, просто поверьте, я себя не узнавал – я с такой страстью во все это окунулся, что близкие перестали меня узнавать. Семь лет учебы и налаживания бизнеса для меня пролетели одним счастливым мигом. Я ездил на стажировку в Японию, я учился в Германии, я даже немецкий выучил! И сейчас, наконец, я счастлив. И надеюсь стать еще счастливее.

Илья Ф., 46 лет

Очень часто состояние лиминальности сопровождает специфические «экзистенциальные ожидания к жизни», ни одно из которых до текущего момента не оправдывалось.

* * *

Не знаю, как живут другие, а я, как говорится, «живу – надеюсь». Все мне кажется, что вот-вот что-то случится и жизнь повернется ко мне какой-то своей другой стороной. Не обязательно радостной, просто другой. Предназначенной мне и только мне. И я вдруг пойму или почувствую, для чего все это – моя прежняя работа, пережитые обиды, неудачи, предательства, расставания, новые встречи… Как будто все это – предисловие к какой-то более значительной, более интересной жизни. Мне хочется, чтобы в жизни была мне какая-то награда за все то, что пришлось перетерпеть и выплакать…

Дарья Ф., 39 лет

Наконец, переживание лиминальности может быть просто актом своеобразного «экзистенциального любопытства» – интереса к тому, как другие проживают жизнь, и примерки чужих способов жизни на себя.

* * *

Мы с сестрой – близняшки, и мне всегда казалось, что и жизнь у нас будет похожая. Как все близнецы, мы с детства были очень дружны и даже клялись себе, что никогда не расстанемся и замуж выйдем за мальчиков-близнецов, и жить будем в одном доме, только на разных этажах. Ну, знаете, детские такие фантазии…

А все складывалось совершенно иначе. Мы со Светланкой познакомились с близнецами, но ее парень женился на ней, а мой близнец – нет, как-то у нас взаимно все не сложилось. Она с мужем после окончания университета уехала в Австралию, он начал работать в компьютерной фирме вместе с другими русскими, както очень быстро преуспел, они натурализовались, купили дом, родились дети…

Короче, они там осели, а я осталась дома с родителями, закончила педагогический, стала работать в школе с первоклашками. Были у меня мужчины, но как-то все не очень складывалось в серьезные отношения, и я со временем перестала об этом думать. К сестре я ездила в гости, немножко завидовала, конечно, но, в общем, смирилась, что жизнь – не сказка, тем более что объективно и у меня все складывалось неплохо, нельзя сказать, что я была недовольна своей жизнью, но все чего-то ждала-ждала… Чего? Что моя жизнь станет похожа на Светкину.

И вот лет через десять после того, как они уехали, я была у них в гостях и снова встретилась со «своим» близнецом. Нельзя сказать, что я влюбилась, но во мне возникло такое странное чувство… как будто я снова встретилась с судьбой, что все моя прошлая жизнь не двигалась вперед, а стояла на паузе, как запись в диктофоне, а потом пошла снова… Очень хорошо помню, что я вдруг почувствовала, что моя подлинная, настоящая жизнь вот-вот и начнется, только руку протяни… И я протянула… И теперь все так и есть – мы замужем за мальчишками-близнецами, наши дома – напротив друг друга, наши мужья – компьютерщики, и у нас – по трое детей, хотя мои, конечно, младше, но зато есть близняшки!

Ирина Л., 45 лет

«Лиминальность изнутри»: что чувствует «лиминарий»?

Распознать переживание лиминальности можно по целому ряду признаков. В рассказах респондентов ярче всего обращают на себя внимание переживания утраты стабильности, разлада с самим собой, в той или иной степени дифференцированное понимание необходимости «что-то менять», внести новизну в жизнь. Эмоциональный фон этих переживаний может быть как негативным (сопряженным с разочарованием, неудовлетворенностью, фрустрацией экзистенциальных потребностей), так и предстартово-позитивным, обусловленным предвкушением новизны, переживанием «жизни с чистого листа», начала, удовлетворения от собственной решимости («вот решусь – и начну новую жизнь»).

Лиминальность можно соотнести и с ситуацией смыслоутраты, инициирующей новый смысловой поиск. Ее сопровождают:

1) переживание пустоты и бессмысленности жизни, которое постепенно нарастает и охватывает все больше и больше разных жизненных ситуаций;

2) общий негативный или безразличный эмоциональный фон существования;

3) утрата ощущения субъективной значимости собственных намерений, целей и видов деятельности;

4) недостаточная осознанность и четкость представлений о направлениях личностного роста, векторах самоизменения;

5) трудности в переводе намерений в конкретные цели;

6) краткосрочные временные целевые перспективы, не образующие значимых иерархий;

7) сужение диапазона и масштаба жизненных мотивов («жизнь одним днем»), приводящее к фрагментации деятельности и жизни в целом;

8) преобладание потребностной регуляции над ценностной, то есть ориентация только на удовлетворение привычных потребностей и соответствие поведения социальным нормам при игнорировании стремлений к высокому, духовному, романтическому, милосердному, гуманистическому и т. п. (как писал поэт Андрей Вознесенский, «можно бы, да на фига?»);

9) формирование убеждений, отражающих невозможность нахождения или реализации новых смыслов («да кому это нужно?»);

10) отсутствие ценностей, способных пробуждать активность («лично мне ничего не нужно», «я и без этого чувствую себя нормально», «не хочу ничего менять, проживу и так»).

Психологическим механизмом лиминальности является намеренное разотождествление со своими ранее накопленными образами «Я», разрушение старой личностной определенности («окаменелости», как говорили психологи в XIX веке), переставшей работать на развитие человека. И речь идет не только о вольностях поведения, которые вдруг разрешает себе взрослая личность (с головой окунуться в любовь, увлечься несвойственным делом, поменять работу, разорвать длительные тяготящие отношения и т. п.). Лиминальность не столько разрушает устоявшиеся модели и стереотипы поведения (ведь с порога всегда можно шагнуть назад), сколько изменяет сознание человека, формирует его готовность к новизне, к переменам, принятию себя другим.

Говоря строгим психологическим языком, переживая лиминальность, человек стремится перейти от «Я-наличного» к «Я-иному», однако этот переход требует определенного преодоления, изменения себя, приложения внутренних усилий для новых выборов и поступков.

Таким образом, вхождение в лиминальное состояние всегда субъективно мотивировано собственным желанием «перемены участи», собственным «волением» человека начать жить иначе, в том числе и совершением невыигрышного в социальном или финансовом плане выбора, но зато в полном согласии с самим собой (хорошим примером может служить явление дауншифтинга – сознательного схождения по социальной лестнице ради того, чтобы жить простой жизнью, не участвуя в достижении не своих целей – «само-для-себя-бытно»). «Стать самим собой» – желание, которое движет взрослой личностью.

Что приводит к необходимости желать «иного себя» и «иной жизни»?

Мы уже упоминали, что переживание лиминальности не сводится к смыслоутрате или смыслоуничтожению, во многом это попытка личности прорваться в новые пределы собственного понимания и саморазвития, желание преодолеть привычную определенность и монотонность сложившейся жизни, совладать с нарастающей неудовлетворенностью от текущего существования.

По мере взросления и осознания того, что в жизни открывается множество разнообразных перспектив для индивидуального выбора и реализации, человек почти неосознанно начинает стремиться к разнообразию и новизне, желать «себя-иного», «себя-нового». Это и толкает его к своеобразному экзистенциальному экспериментированию («а что будет, если я…», «что получится, если я…»).

Но что может побудить взрослую личность пусть даже временно начать желать «иного себя» (временно, потому что постоянно желать «иного себя» – это все равно что вообще «желать не быть», как верно отмечает М. Н. Эпштейн)? Для этого есть несколько причин.

1. Приходящее во взрослом возрасте осознание «необходимости себя» в этой жизни. Согласимся, что жизнь обычного взрослого человека во многом уже определена в семейном, профессиональном, социальном и иных планах. Его все или почти все в ней устраивает. И тогда зачем ему меняться? За счет чего возможно развитие?

Обсуждая кризис взрослости, мы упоминали, что достижение пика взросления может быть связано с попаданием субъекта в своеобразный экзистенциальный «зазор»: ресурсы первичной социализации в развитии исчерпываются, и личность должна перейти к самостоятельному стимулированию собственной жизни, построению своей самобытности и уникальности. Если в первичной социализации осуществляются многочисленные идентификации с имеющимися в культуре образцами (поведения, ролей, «образов Я» и пр.), то процессы вторичной социализации имеют своей целью индивидуацию, которая предполагает уже не «накопление» частей себя, а «собирание» себя как целого с осознанием необходимости «сделать» себя именно таким, каким хочется.

2. Нарастание духовных, идеальных аспектов в процессе осознания себя. Взрослому человеку свойственно связывать себя и свое существование с чем-то бо́льшим, чем просто события и факты его жизни. Эта тенденция связана с осознанием собственной смертности, краткости своего существования в мире, отчего возникает внутреннее желание объяснить себе и другим, зачем вообще была нужна именно его жизнь, и убедить хотя бы себя, что она прожита не зря.

Осознание неслучайности (но одновременно и необязательности) своего бытия и, следовательно, наличия в жизни определенной миссии приводит к «работам над ошибками» – к появлению стремления изменить то, что еще можно успеть изменить. И, как говорит Н. А. Бердяев, «ощущение необязательности собственного бытия связано с не всегда четко осознаваемым представлением о возможности какого-то “иного” мира, в котором человек мог бы жить “по-другому”, в котором и сам он был кем-то другим» (Бердяев, 1993, с. 11).

3. Образующаяся во взрослом возрасте система экзистенциальных ожиданий (подробнее об этом рассказано в гл. 10). Для взрослого человека характерно переживание «чувства возможного», «чувства “если”» (Эпштейн М. Н., 2001), возникающего в процессе рефлексии, особенно в ситуациях неудовлетворенности своим существованием. Построив свою жизнь, взрослый человек не может не осознавать, что реализованный им вариант – не единственный и жизнь его могла бы быть иной. Задумываясь о вероятностном характере событий и обстоятельств своей жизни, человек всякий раз переживает интуитивное расширение мыслей и чувств, касающихся его самого, его судьбы, его желаний и т. д., и перспективы иной жизни на какое-то время приоткрываются, выступая как «приманки», как стимулы к самоизменению.

4. Поиск и желание утвердиться в собственной аутентичности. Взрослому человеку хочется понять, «куда жить дальше», что есть его «Я», а что им не является и не может являться. Это позволяет не тратить усилий и времени на достижение «не своих» целей и на «воплощение не своих Я».

Можно ли избежать попадания в лиминальность?

Ощущение, что определенные моменты жизни себя исчерпали, объективно, поэтому «точек разрыва» избежать нельзя. Но поскольку лиминальность – это «стояние на пороге», человек всегда волен «шагнуть назад», в ту жизнь, которую он по каким-то причинам временно обесценил. Это делается путем добавления ценности в то, чем он жил и продолжает жить, нахождением в настоящем новых, еще не исчерпанных ресурсов. Запомним, что наступление и протекание лиминальной фазы связаны именно с собственным решением человека «оборвать» старую жизненную устойчивость и определенность во имя личностной новизны, саморазвития. Внешние факторы не являются здесь определяющими, какими бы плохими или хорошими они ни были.

Зрелая личность, деля свою жизнь на смысловые части, сама вводит себя в это состояние ради себя самой, и, следовательно, это акт личностной свободы, самодетерминации, жизнетворчества.

Суть переживания и преодоления лиминальности подобна прустовскому «усилию жить» и состоит в том, что, пережив этот период, человек осознает себя «новым» – заметно изменившимся в нужную ему сторону, переставшим существовать в прежних привычных качествах, причем эти изменения произошли по его собственной воле, по его «хотению». Переживание этой разницы в осознании «себя-наличного» и «себя-иного» может считаться реальным воплощением известной психологической метафоры личностного роста.

Преодоление лиминальности

Преодоление лиминальности требует собственной внутренней активности личности, самоуглубления, соотносимого со своеобразной «духовной пыткой», добровольным испытанием, предпринятым во имя себя, с целью сделать свою жизнь более осмысленной и продуктивной.

Все значимые моменты прошлой жизни (случаи, происшествия, поступки, выборы) помещаются здесь в целостную индивидуально-смысловую перспективу жизни. У человека появляется возможность охватить собственную жизнь мысленным взором для принятия решения – двигаться в сторону самоизменения (к «себе-иному/желаемому») или в сторону сохранения нажитого (к стабилизации «себя-наличного»).

Чтобы этот выбор был сделан, переживание лиминальности стимулирует своеобразное «вбрасывание» в пространство самоосознавания различных идей, конструктов, образцов, интерпретаций, фантазий, мечтаний и устремлений. Все они до момента выбора являются для человека «онтологическими допущениями», то есть возможными перспективами и моделями новой жизни, которые он «примеривает» на себя. Этот процесс называется экзистенциальным моделированием и экспериментированием.

Моделируемые обстоятельства и характеристики обладают для конкретного человека цензом большей или меньшей осуществимости, новизны, желательности (Субботский, 2007), и его внутренняя работа по преодолению лиминальности состоит в том, что он самостоятельно усиливает эти параметры для одних вариантов и ослабляет для других. Это делает определенные варианты будущего саморазвития более привлекательными и помогает выбрать подходящую траекторию жизни.

Огромную роль здесь играют имеющиеся в распоряжении человека социокультурные прецеденты, вытекающие из его опыта, начитанности, образованности, широты социальных контактов, наблюдательности, умения мыслить психологическими категориями и пр. Прецеденты (прочитанные книги, просмотренные фильмы, выслушанные истории жизни других), напоминающие человеку обстоятельства его собственной жизни, выполняют инициализирующую функцию, то есть побуждают к выбору и действию.

В лиминальных фазах подвергается корректировке выстроенный ранее человеком идеальный проект как некое «задание», определенное им самим для себя свободно, добровольно. Обновленный или вообще новый проект становится для него «смысловой доминантой», определяющей значимость всего остального и мотивирующей его последующие выборы и поступки: ему хочется поступать и жить именно так, а не иначе.

В эти периоды человек особенно четко осознает свой собственный потенциал развития. Он делает самостоятельный шаг навстречу неизвестному/новому бытию, обретая опору в самом себе. Как пишет М. М. Бахтин, не само содержание выбора обязывает человека, а его подпись под ним, поставленная добровольно («я так решил», «это – мой выбор»).

В лиминальности можно прорваться в развитии вперед, но можно и укрепиться в определенности осуществляемой жизни. Как говорит С. Мадди, любой выбор есть выбор между двумя альтернативами: либо в пользу будущего – принятие неопределенности, либо в пользу прошлого – вытеснение ее (Мадди, 2005). Выбор будущего чреват столкновением с неизвестным, с риском, с тревогой; выбор прошлого, кажущийся на первый взгляд менее трудным и рискованным, может взрастить в человеке вину за упущенные возможности.

По своему психологическому содержанию лиминальные периоды предполагают известный отказ от уже нажитых «образов Я» и моделирующее, игровое вбрасывание себя в будущее (потенциирование). Это определяет трехчастную структуру переживания и преодоления любого из них.

1. Фаза деконструкции – намеренное разотождествление, иногда и деструкция «Я» с самим собой, с прежней реализованностью, «состоялостью» и определенностью. На этой фазе человек может проявлять повышенное внимание к темам смерти, катастрофизма, эсхатологизма («конца света», загробной жизни, судьбам мира), свободы, он с бо́льшим, чем обычно, любопытством относится к эзотерическому гностицизму, мистике, гаданиям и т. д.

Деконструкция вовсе не означает, что человек полностью отрицает, не приемлет самого себя и отрекается от прожитой жизни, скорее, наоборот, – он в большей степени интегрирует и интерпретирует достигнутое, чтобы избавить себя от того, что уже «изжито», «освоено», становится повторяемым, косным, переживаемым как не приносящее удовлетворения и лишенное смысла. Только на такой основе он может усматривать новые возможные контуры своего «Я», и это, собственно, и является условием вхождения в лиминальный период.

Пройденный отрезок жизни в целом осмысляется как завершившийся, «отдавший» человеку все, что он в нем хотел и смог найти, как исчерпавший на данный момент свой смысловой потенциал. Человек как бы подводит под ним черту на фоне нарастающего убеждения, что сейчас можно и необходимо взять свою жизнь в собственные руки, попытаться управлять ею на следующем отрезке, свободно принимать желаемые решения и воплощать их в жизнь.

Фактически человек добровольно отказывается от некоторых аспектов своей личности (ранее принимаемых образов «Я», целей, того, что он считал ценностью, и т. д.) и отстраивает себя в каком-то смысле заново, воспринимая проекты «строительства себя» как более соответствующие своей аутентичности.

Итогом этой фазы становится переживание подвижной неопределенности, которая легко может вернуть человека на покинутые позиции или же подтолкнуть его к поиску новизны. И поскольку он сам принимает решение, в какой степени ему нужны самоизменения, на каком уровне их необходимо совершить, он либо переходит на фазу реконструкции, либо возвращается к привычным формам существования – до следующего лиминального состояния.

2. Фаза реконструкции состоит в экспериментирующем инвестировании жизненных ресурсов в новое «Я», в обновленную личностную целостность. Она сопровождается наиболее двойственными эмоциями – жаждой новизны, смешанной с желанием сохранить стабильность, одновременным нахождением в зоне начала и зоне смысловой завершенности, страхом утратить достигнутое и опасением упустить нечто важное.

В это время в сознание привносится огромное, даже избыточное количество хорошо известных и полузнакомых значений, символов, концептов, образцов; человек создает себе максимально доступное поле ментального выбора. Именно поэтому он начинает чаще обращаться к книгам (особенно философским, религиозным, эзотерическим или же посвященным саморегуляции и саморазвитию), к чтению и беседам с другими (особенно с представителями старшего поколения), испытывает желание поговорить о себе – с пожилыми родителями, с «умными» знакомыми, наконец, с психологом.

В этой фазе формируется экзистенциальная готовность преодолевать эту самостоятельно созданную неопределенность, что сопровождается состоянием когнитивного и эмоционального напряжения, которое сродни «предстартовым состояниям» или захваченности творческим актом.

Основной процесс здесь – амплификация, то есть насыщение дополнительными личностными смыслами важных для личности самоизменений и жизненных проектов. В процессе переосмысления себя («почему меня не устраивает то, что есть?», «действительно ли мне нужно что-то иное в жизни?», «ради чего я делаю то, что делаю?», «не делаю ли я что-то вопреки самому себе?» и пр.) некоторые варианты будущего начинают казаться привлекательнее других.

Итогом этой фазы становится появление своеобразного «онтологического импульса», который придает желаемому действенный статус («Да будет так!», «Начинаю жить так!», «Выбираю этот путь!», «Вот моя дорога!»). В этом случае некоторые еще не случившиеся, но уже наполненные для человека смыслом и планируемые в жизни события получают дополнительную энергию, чтобы сбыться (акт самодетерминации, «самопрограммирования»).

3. Формирование конкретных контуров своих выборов и действий переводит «лиминария» на третью фазу – фазу конгруэнции. То, что выбрано человеком в качестве «привлекательного будущего», он должен привести в соответствие со своими имеющимися возможностями, поскольку он не может желать вовсе несбыточного.

На этой фазе человек начинает прочерчивать себе путь, по которому «с завтрашнего дня» он начнет двигаться: выстраивается соответствующая его выбору жизненная стратегия, намечаются исполнимые цели, прорабатывается долгосрочный сценарий изменений и т. д. Так человек конкретизирует, размечает и инициирует тот образ себя, который будет пытаться реализовать.

Новый «образ Я» и открытие «новых пространств для жизни»

Новый «образ Я», появляющийся как итог преодоления лиминальности, конечно, не является и не может являться чем-то принципиально иным, необычным для взрослого человека. Обычно он не так уж сильно рассогласовывается с его прошлым опытом и психологическими характеристиками. Поскольку каждый последующий жизненный этап вбирает в себя достижения и возможности предыдущих, речь идет о постоянном приближении человека к желаемому «образу Я» и о нарастании переживания им тождественности собственной жизни своему внутреннему содержанию («Я живу так, как и должен», «В моей жизни нет фальши», «Все в моей жизни отвечает моим желаниям»).

В лиминальные периоды человеку открывается большой простор для принятия решений, касающихся самого себя, и выбора нового модуса жизни. На короткое время ему оказывается доступным широчайшее пространство возможностей, которое тут же «схлопывается», как только выбор сделан. Поэтому жизненный путь всегда есть не только то, что в жизни состоялось, но и то, что в ней было возможно (Эпштейн М. Н., 2001). Из всей совокупности разных возможностей человек может «здесь-и-сейчас» выбрать лишь одну, оставляя иные в качестве потенциально возможных в будущем или же полностью теряя их во времени.

Некоторые из усмотренных в лиминальные периоды шансов не реализуются никогда, но продолжают сохраняться в индивидуальном сознании как значимые для данного человека «спящие» интенции, некоторые в силу того, что они уже неосуществимы, переходят в план «выдуманных жизней», «легенд о себе», внутренних реальностей – своеобразных «игр с самим собой». Таким образом, лиминальные периоды связаны не только со своеобразным потенциированием человека, но и с осознанием им границ, пределов самоосуществимости.

Как помочь человеку, переживающему лиминальность?

Психологическая работа по выявлению симптоматики и эмоциональных характеристик лиминальности состоит в следующем. Если переживание лиминальности сопровождается отрицательными эмоциями (тревожностью, депрессивностью, эмоциональной угнетенностью и т. д.), то задачей консультанта и близких человека становится трансформация их в конструктивное русло: переживание «утраты смыслов» переводится в «подведение позитивной черты», «утрата перспектив» – в «расширение жизненного горизонта» и т. д. Но довольно часто негативные эмоции в лиминальных периодах отсутствуют, есть лишь ощущение неопределенности и разотождествления с собой.

На всех этапах помощи стоит стимулировать прилив энергии, внутреннюю собранность, мобилизованность («Вы сейчас как энергетическое ядро, способное попасть точно в цель, и вы ее уже чувствуете, эту цель»), чтобы респонденты пережили чувство «рывка», «правильное движение вперед». Обязательно надо закрепить переживания радостного возбуждения, предвкушения, интереса, оптимизма, чувства «полноты себя», которые реализуются в новом жизненном выборе.

Поскольку люди часто не чувствуют поддержки и понимания близких в принятии новых моделей жизни, необходимо укреплять связи с родными, семьей, друзьями. А так как намерение измениться обычно сильнее, чем возможные равнодушные или осуждающие реакции окружающих, надо помочь человеку объяснять свои желания и их последствия другим.

Необходимо обсуждать и тот факт, что лиминальный опыт раскрывает человеку новые грани жизни, выводит за границы повседневности и делает его самого более интересным для других. Нужно поддерживать возникающую в это время иллюзию управления собственной жизнью («Ты сможешь!», «У тебя обязательно получится!», «Я верю в твой выбор!») и помогать «взять под контроль» обретенное чувство свободы, правильно распоряжаться ею. Обязательно нужно обсуждать с собеседником новый «образ Я» и новые перспективы, связанные с его реализацией.

Работая с когнитивными аспектами переживания лиминальности (мыслями о совершаемом переходе, обоснованиями и аргументами в пользу совершаемого выбора), надо иметь в виду следующее.

Общие представления о содержании желательного будущего у людей, переживающих лиминальную фазу, обычно не очень конкретные, но в нем всегда обнаруживаются такие экзистенциальные ценности, как свобода, независимость, самостоятельность, совпадение с собственной внутренней сущностью, – исходя из этого, надо помогать человеку переводить намерения в конкретные действия и поступки, выходя за границы абстрактных деклараций.

Для многих людей значимым аспектом является переживание собственной самобытной активности, своей свободы, ощущение того, что ты действуешь по собственному усмотрению, а не просто живешь как получится. Но надо помочь им осознать смыслы и ограничения этих новых ощущений: переживание свободы требует и бо́льшей меры ответственности за свои выборы и поступки, поэтому стоит углубленно обсуждать их желания и намерения в направлении их реалистичности и необходимости.

В лиминальный период человек всегда сфокусирован на собственной личности, поэтому нелишним будет обратить его внимание на те последствия, которые его «новое Я» может иметь для других людей. Стоит говорить о точности осознания всех сторон своей аутентичности, поскольку иногда люди заблуждаются относительно своих возможностей и способностей.

Для тех случаев, когда моделирование себя и новой жизненной стратегии оказывается не вполне осуществимым, стоит обсуждать возможность частичных изменений («не браться за все сразу», «не надо бросаться в “новую жизнь”, как в омут – с головой», «не нужно гнаться за двумя зайцами»). Иногда бывает полезно поразмышлять вместе с человеком, действительно ли ему нужно то, что он собирается изменить, верит ли он в необходимость это делать именно сейчас.

Поскольку лиминальность предполагает известное уклонение от прошлых жизненных стратегий, смыслов и целей, стоит обсудить с собеседником все то конструктивное и позитивное, что в них было и что требует сохранения.

Обсуждая отношение человека к перспективам и возможностям лиминальности, можно исходить из следующего. Лиминальность часто имеет характер своеобразной самопроверки, и это означает, что человека не стоит специально подталкивать к рискованным действиям и демонстрации другим собственного «Я» («Моя жизнь – что хочу, то с ней и делаю», «как решил, так и буду делать, никто мне не указ»). Стоит подчеркивать, что лиминальность есть факт исключительно внутренней жизни, это способ «самопобуждения к самопониманию», и часто ее ценность этим и исчерпывается.

Очень важно, что в лиминальные периоды у большинства людей вспыхивает острый интерес к самим себе, к собственной личности и жизненной истории, который нужно всячески поддержать и по возможности продлить.

Осознание лиминальности часто несет в себе «экзистенциальные соблазны»: в это время в сознание «вбрасывается» такое огромное количество разных образцов, смыслов и иллюзий, что это может затруднять самоидентификацию – человеку начинает казаться, что «здесь-и-теперь» с ним может свершиться некое «чудо перевоплощения» и он по мановению руки станет тем, кем никогда не был, но мечтал. Нужно попытаться соотнести характеристики желаемого будущего с реалиями конкретной жизни человека, поскольку не всегда есть возможность и необходимость поменять их кардинальным образом. Стоит помочь человеку сохранить те смыслы, содержание которых ориентировано на других, не дать им впасть в эгоцентрический волюнтаризм («дайте мне пожить для себя самого», «оставьте меня в покое – дайте пожить своей жизнью»).

Поскольку в лиминальной фазе очень силен аспект внутреннего побуждения к действованию («завтра же и начну», «давно было пора, не буду упускать момент»), стоит обсудить исполнимость намеченных альтернатив и наметить поэтапное движение к его новым целям и «образам Я». Чем конкретнее это будет сделано, тем вероятнее, что человек будет чувствовать удовлетворение от самого процесса самоизменений и избежит лишних разочарований.

Наконец, в отношении проектирования, построения нового «образа Я» и ожидания последствий новых выборов стоит обращать внимание на следующие аспекты.

Люди, переживающие лиминальность, настолько сильно жаждут новизны, что насыщают ее бо́льшей позитивностью, чем это может быть в реальности. При этом они обесценивают то, что у них есть «здесь-исейчас», и они часто не видят и не хотят видеть трудностей на пути самоизменений. Необходимо обсудить с ними и негативные, и неожиданные, и случайные последствия новых выборов. Люди часто начинают полагать, что нечто главное («то, ради чего я и жил», «то, из-за чего надо было все перетерпеть и перенести») у них именно впереди. Но обесценивать прошлый опыт – неверно, и, значит, нужно обсуждать его позитивные моменты, чтобы сохранять стабильность самовосприятия.

Потенциальная множественность перспектив, усматриваемых в лиминальные фазы, часто формирует стремление к расширению пространства своей свободы (границ дозволенного личностью самой себе), риску, авантюре, жертвованию чем-то значимым и ценным во имя чего-то одного (свободы, самореализации и пр.) – это также нужно обговорить в контексте возможности всегда, в любой момент сделать «шаг назад», но уже в новом качестве («иметь запасной аэродром»).

Кроме того, в период лиминальности человек глубоко входит в пространство самопознания и может встретиться в нем с теми «теневыми» своими характеристиками, которые ранее не были заметны, но сейчас могут оказаться сущностным препятствием для самоизменений. И безусловно, главным фактором выхода из лиминальности является готовность человека работать над собой. Наличие у него устойчивых жизненных принципов, интересов, собственной жизненной философии всегда помогает в саморазвитии, и все это тоже должно стать предметом разговоров.

Глава 7

«Формула жизни»: осознание жизненного пути и необходимость самовыговаривания

Вся наша жизнь… – лишь плод нашего воображения. А где же еще то место, где мы способны осознать все, что с нами происходит, и перенести потери? Любое событие – ничто до тех пор, пока чей-то разум не придаст ему смысл.

Р. Хобб. Судьба шута

В одной из работ О. Э. Мандельштама нам встретился термин «семантическая удовлетворенность». Им было обозначено своеобразное личностное переживание, возникающее в «проясняющем акте понимания-исполнения». О. Э. Мандельштам говорил о том, как поэту удается обозначить и вербализовать некие непрерывно скользящие во внутреннем плане сознания текучие переживания, мгновенно вспыхивающие и тут же сменяющиеся новыми осознаниями «себя-в-происходящем». И хотя, конечно, он имел в виду в первую очередь поэтическое творчество, ясно, что такие проясняющие акты принципиально свойственны любому человеку – они являются одним из способов схватывания и фиксации собственной сущности.

Обозначить нечто, дать имя чему-то уникальному, родившемуся глубоко внутри тебя как отклик на совместное бытие тебя и мира – значит дать ему право на жизнь, сделать его достоянием социальных практик, ввести в повседневные дискурсы. Но взаимодействия человека с внешней и внутренней реальностью рождают многочисленные переживания, для которых часто бывает недостаточно усвоенных в социализации обозначений. Особенно это касается экзистенциальных переживаний (взаимности, отчаяния, откровения, смыслоутраты, психологической боли и пр.), устанавливающих для человека субъективную значимость, внутренний статус неких жизненных впечатлений. Кроме того, как писали М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорский, далеко не каждый человек в состоянии схватывать эти текучие «состояния себя», опредмечивать их и выражать словами, то есть относиться к себе герменевтически.

Личностная герменевтика и семиотическая компетентность как характеристики зрелости

Способность к самообозначению и самоинтерпретации – своеобразное свидетельство зрелости личности, ведь, по словам М. М. Бахтина, очень долго все то, что человек может отрефлексировать как переживаемое им самим, находит имя вовне и имеет характер «своего-чужого» – мы как бы «узнаем» из наблюдений за другими, из книг, из рассказов других свои переживания и мысли по поводу реальности, мира людей и даже самого себя. Но чем более объемным и разнообразным становится опыт, чем больше граней обнаруживает взаимодействие человека с разными сферами действительности, чем более развита его рефлексия, тем сильнее осознается собственное своеобразие и вместе с ним – необходимость выражать себя вовне, обозначать для других уникальные феномены своего внутреннего мира.

Способность к личностной герменевтике как возможность улавливать, дифференцировать и обозначать уникальные события и характеристики своего внутреннего опыта, не соскальзывая к привычным шаблонам и клише социализации, образует своеобразную семиотическую компетентность взрослой личности. Чтобы она появилась, для нее должна быть внутренняя необходимость. Что же ее создает?

Консультирующие психологи давно заметили, что люди с бо́льшим трудом говорят о своем внутреннем опыте и переживаниях, чем о своем же собственном поведении или совершенных действиях. И это вполне объяснимо. Для любого человека непрерывность и непосредственно наблюдаемая данность собственного существования очевидны и вроде бы не требуют ни особого подтверждения, ни сколько-нибудь специфического анализа: внутри себя человеку и так про себя все ясно. В этом внутреннем пространстве самосознание соотносится только с самим собой, и для того чтобы убедиться в собственной истинности, ему не требуется никаких других верификаций.

Тем не менее люди постоянно рассказывают друг другу «истории о себе», и автобиографирование является одной из распространенных социальных практик.

Необходимость «самовыговаривания»

Оказывается, в том, чтобы открывать себя для других, есть своеобразная внутренняя потребность, для которой М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорский предложили термин «ментальная необходимость самовыговаривания».

Они говорили о ней как о своеобразном тяготении взрослого человека к тому, чтобы эксплицировать свою личность: чем старше становится человек, тем чаще перед ним встает задача время от времени охватывать внутренним взором собственный жизненный путь, расставлять в нем необходимые смысловые акценты, вписывать его в актуальные социальные, экономические, культурные и иные контексты и планировать достижение желаемых целей в будущем. Словосочетание «история моей жизни» становится актуальным и личностно значимым психологическим конструктом для тысяч взрослых и стареющих людей, вспоминающих «мытарства своей идентичности», обдумывающих собственный жизненный путь и стремящихся рассказать о нем другим.

«Самовыговаривание» выступает как одна из форм «заботы о себе». Стремление интерпретировать самого себя для других помогает верифицировать себя, удостоверять и укоренять свое присутствие в мире с помощью соотнесения своей познанной аутентичности с внешними представлениями, социальными требованиями, социальными канонами, устоявшимися архетипами, принятыми идентификационными образцами и пр.

Ведя внутренний диалог или рассказывая о себе собеседнику, человек осуществляет своеобразную метадеятельность по отношению к собственному сознанию, связанную со смысловой обработкой событий и происшествий индивидуальной жизни. Этот особый режим сознания свою наиболее завершенную форму обнаруживает в конструировании личных историй, автобиографировании. Автобиография, таким образом, есть удовлетворяющая автора текстовая идентификация его жизни, опирающаяся на пристрастное выделение в непрерывном жизненном пути отдельных, субъективно завершенных фрагментов и придание им смысла.

Зачем люди рассказывают истории о себе?

Человеку надо не только выговариваться, но и быть услышанным другими. «Самовыговаривание» выполняет для взрослой личности несколько очень важных функций.

1. Функция потенциирования (от нем. рotenzieren – возводить в степень). Фазы жизни, осмысленные как прожитые продуктивно и результативно, в соответствии с осознаваемыми внутренними потребностями и собственными экзистенциальными проектами, становятся своеобразным ресурсом последующего самоопределения и саморазвития, поскольку содержат в себе свернутые способности, надежды, желания, интенции, уже родившиеся в прошлом опыте, но еще не получившие воплощения. Эта функция облегчает нахождение и актуализацию внутреннего содержания для дальнейшего развития личности: человек растет именно «над собой».

2. Верифицирующая функция (от лат. verus – истинный). Наполнение уже прожитых частей жизни смыслом создает (или не создает, побуждая к дальнейшему активному поиску) у человека субъективное ощущение «верного пути», переживание истинного, точно нащупанного направления саморазвития для данного момента жизни.

Конечно, можно говорить, что субъективные переживания истинности/неистинности, значимости/незначимости и пр. недостоверны, пока не подтвердились на «живьем осуществляемой» (выражение М. К. Мамардашвили) практике. Но для внутреннего мира субъекта это не так – само переживание в нем определенного содержания и является практикой, поэтому порой единичные события, интерпретированные и понятые, создают мощное влияние на самовосприятие и последующее поведение человека.

Стоит добавить, что алгоритмы таких интерпретаций, помогающие человеку выявить эту значимость, требуют от него развитой рефлексии и некоего объема опыта и, конечно, опыта углубленного самосозерцания. Но так или иначе возникающее переживание «правильного пути» для внутреннего мира является абсолютно убедительным, не требующим других проверок и подтверждений. Более того, именно это чувство во многом поддерживает желание жить и интерес человека к самому себе.

3. Функция самоудостоверения. Проделываемая взрослым человеком герменевтическая работа способствует стабилизации выстроенного «образа Я» и принятию себя таким, какой он есть. Поскольку в этой внутренней работе человеку приходится прибегать к социально-оценочным категориям, находящимся вне его и созданным не им, герменевтический процесс обретает форму диалога с самим собой, в котором одна сторона внутреннего Я-диалога занимает личностную позицию («на стороне субъекта»), а другая – социально-перформативную («на стороне общества»).

Внутренняя диалогичность выступает «как своеобразный поток субъективности, направленный на желание стать субъектом» (Палагута, 2009, с. 51) – и не просто каким-нибудь субъектом, субъектом вообще, а субъектом некоей внутренней авторской идеологии, некоего экзистенциального проекта, сконструированного им самим в процессе накопления разнообразного жизненного опыта, в том числе опыта социализации, аккультурации, коммуникации и, что самое главное, семиотизации.

В рамках собственного экзистенциального проекта человек находит самообозначения, чувствует в себе отклик на определенные «имена/обозначения» («самоотсылаемые образы», по М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорскому). Иными словами, человек выстраивает себя как «Я есть это», опознавая себя в «читателях», «профессионалах», «отцах», «умных», «Донах Кихотах», «маминых солнышках», «надеждах отечественной науки», «котиках любимых», «зайках», «пузанчиках» и т. д.

Эти самоназывания вытекают из радикального, присущего человеку как социальному существу желания существовать не просто внутри самого себя, но в социально-коммуникативном поле — для разных других людей. Кстати, в ряде случаев в автобиографиях люди напрямую высказывают самореферентные суждения о себе – «Я думаю, что я…», «Я считаю, что во мне…», «Я знаю, что я…», «Я понимаю, что мне…», «Всегда верил, что…», «Моя жизнь позволяет мне…».

4. Позитивирующая функция. Даже те фрагменты жизни, которые личность оценивает как неблагополучные, недостаточные в плане реализации намеченных жизненных планов, при автобиографировании могут быть подвергнуты вторичной, третичной и т. д. смысловой переработке с тем, чтобы субъект объяснил самому себе, почему они были прожиты им именно так, а не иначе. И тогда даже «не самые лучшие» эпизоды жизни (те, которых человек стеснялся, смыслы которых отрицал или стремился вытеснить) не будут выброшены из автобиографии и отчуждены от личности, а станут почвой для обнаружения и проработки своей нетождественности самому себе, открытию в себе неповторимости, уникальности и одновременно – признанию своего несовершенства, слабости, необходимости изменения себя и т. д. Интерпретация «неожиданных» аспектов собственных выборов, поведения, качеств также является хорошим инструментом для построения и принятия своей персональности (Автоинтерпретация…, 1998; Персональность…, 2007).

5. Эмоционально-идентифицирующая функция. Рассказывание личных историй позволяет личности вновь и вновь переживать и удерживать в памяти именно то, что она отождествляет с самой собой, что она считает собой. Часто это значимое содержание существует не столько на уровне когнитивных или вербальных концептуализаций, сколько на уровне образов и переживаний.

Эмоционально-когнитивные и образно-эмоциональные формулы конкретных жизненных переживаний помогают в каждом акте автобиографирования воскрешать необходимую эмоцию, имея возможность «вызвать ее извне» через сочетание данных элементов, например, с помощью фотографий из личного альбома или вещиц из персонального реликвария, которые аккумулируют и объективируют в себе значимые события вкупе с их переживаниями.

Эти событийно-эмоциональные связки человек стремится закрепить вовне и сохранить в виде «памятных знаков» (символов самого себя), отражающих значимые «застывшие мгновения»: так, клеенчатая бирочка из родильного дома напоминает о рождении ребенка, письма, написанные рукой дорогого человека, воскрешают пережитые мгновения любви, школьная тетрадка – знак памяти о школьных победах, сувенирные безделушки хранят впечатления о путешествиях и т. д. Такие знаки обладают большой эмоциональной силой и ассоциативным потенциалом.

Все эти функции способствуют пониманию себя и собственного жизненного пути.

«Как сердцу высказать себя…»?

Рассказать о себе можно двояко – имея в виду преимущественно жизненный или экзистенциальный опыт.

В первом случае истории придается нарративная (повествовательная) форма, ее содержание ориентировано на комплекс разнообразных жизненных событий, вписано в корпус прецедентных текстов человека, архетипов и концептов современного ему хронотопа.

Во втором случае биографическая история становится своеобразным «Эго-документом» и апеллирует к ментативной форме – к собственным мыслям и переживаниям автора. «Чем выше плотность характеристик конкретности, случайности, “несовпадения с действительностью” (и в этом смысле – событийности, противопоставленной процессуальности) в референтном поле речемыслительного произведения, тем востребованнее нарративная форма, а чем выше плотность характеристик неслучайности, объективности (и в этом смысле – процессуальности) референций, тем более востребована форма ментатива» (Кузнецов, Максимова, 2007, с. 55, 58).

При использовании нарративного способа в повествовании о себе, как правило, актуализируется хроникально-событийная цепочка «Кто (Что)? – Где? – Когда? – Как?..», при ментативном способе субъект более ориентирован на смысловую связку «Что это означает? – Почему это возможно? – Зачем это было нужно? – При каких условиях это происходит? – Чем это подтверждается? – А если бы было иначе, то каким образом?..». Если автобиография строится автором для социальной презентации, она сильнее тяготеет к нарративной форме, «осюжетиванию» и включению прецедентных эпизодов. Если же автобиографический текст выполняет функции экзистенциальной рефлексии и самоинтерпретации, предназначен для «внутреннего пользования», то он в большей степени ментативен.

Составляя и «озвучивая» в определенный момент времени автобиографический текст, человек всякий раз реконструирует реальность собственной жизни на основе того, что он «здесь-и-сейчас» думает о ней, как оценивает свершившееся в ней, что считает главным, как эмоционально переживает включаемые в нее фрагменты, в какой мере принимает во внимание реальные контексты жизненных происшествий и т. д. Как правило, в автобиографировании мы имеем дело не просто с линейной последовательностью жизненных фрагментов, а с комплексом разнообразных повествований о себе, объединенных значимым для человека экзистенциальным концептом (долга, любви, ответственности, вины и т. д.). Во всех рассказанных о себе историях взрослый, хотя и выступает в разных ролях и позициях, демонстрирует внутреннее смысловое единство, верность самому себе, свою неповторимую «самость». В этом смысле любые автобиографические тексты и личные истории всегда Я-центрированы.

Кому и как рассказываются личные истории?

В зависимости от того, кому адресуется повествование (исключительно самому себе или другим), текст биографической истории может строиться по-разному. Личную историю можно рассказать на любом из пяти перечисленных ниже уровней.

1. Уровень личностной подлинности. Самый глубинный и значимый слой повествования о себе соотносим с подлинностью субъекта («мое» в терминах У. Джеймса), которая не всегда облекаема в слова, трудно объективируема и, главное, далеко не всегда может быть понята окружающими.

Осознавать себя подлинным, «своим» – значит переживать себя не просто самобытным, но «само-для себя-бытным». На этом уровне нет и не может быть развернутых «беллетризированных» жизнеописаний, включающих все события «от первого крика до последнего вздоха», поскольку человек оперирует пусть ускользающей от вербализации и объективации, но все же еще непосредственной данностью, фактической достоверностью переживаний. Включенность субъекта в текущий опыт, минимальная дистанцированность от него (в нем все происшествия «живые», как если бы имели место «вот только что») – характерная особенность этого уровня автобиографирования.

Собственно, здесь еще и нет связной истории: минимум интерпретации, метафоризации и символизации. Человек строит не столько «литературный» текст, сколько образно-когнитивный «самодискурс» (от фр. discours – рассуждение, довод) – согласно Эмилю Бенвенисту, речь, погруженная в жизнь, «привязанная» к говорящему, внутренний диалог, который ведется даже не столько о событии как таковом, сколько о «себе-в-событии», и основной фокус осознания на этом уровне сосредоточен на различении «себя» и «не-себя», «своего» и «чужого». Эта рефлексивная работа трудна, а порой и вовсе не осуществима для личности.

Достоверность опыта здесь подтверждается только самим субъектом, без обращения к воспоминаниям и свидетельствам третьих лиц: здесь самосознание свидетельствует само о себе – без посредников и интерпретаторов.

Кроме того, опыт делится на «неприкосновенный» (принадлежащий только субъекту и практически никогда не озвучиваемый для других) и «рабочий» (используемый в качестве материала, из которого могут строиться остальные рассказы о себе). Единственная «аудитория», для которой история возникает, – сам субъект («сам-себе-слушатель»).

На всех последующих уровнях автобиография постепенно будет превращаться в биографию, повествование о себе будет становиться все более внешним по отношению к непосредственному опыту «Я».

На этом уровне фактологический материал для автобиографирования отбирается с точки зрения того, насколько он значим для человека, какое отношение к нему имеет, насколько воплощает в себе его подлинность: «Я – это…», «без этого Я – не Я», «в этом – весь Я…», «не мыслю себя без этого…», «вся моя сущность в этом…» и т. п.

Основная задача биографирования на этом уровне – увидеть, опознать себя через уже свершившиеся индивидуальные случаи и события («вот это очень характерно для меня», «это свойственно моей жизни», «это очень похоже на правду»). Для последующих уровней здесь отстраивается некий алгоритм построения текстов о себе, и самобытное выделяется из общего.

Созданные на этом уровне личные истории также практически не проговариваются для других, используются только для общения с самим собой, хотя не исключено, что в глубоко интимных, экзистенциальных вариантах коммуникации (любовной, религиозной, предсмертной) человек делает попытку открыть душу другому, выговорить себя и свою жизнь для другого.

2. Уровень прецедентов. Чтобы быть понятым другими, человеку приходится прибегать в рассказах о себе к прецедентам – существующим в культуре и знакомым другим сюжетам. Основные процессы, определяющие биографирование на уровне прецедентов, – аналогия, экспектация, ретроспекция, антиципация.

Аналогия, процесс узнавания себя во внешних культурных образах и текстах, чувство внутренней смысловой близости происходящего с чем-то известным и уже пережитым другими, – мощное орудие идентификации, часто куда как более сильное, чем «голос самости»: порой «я чувствовал…» когнитивно приравнивается к «я должен был чувствовать…», и различение «своего» и «своего чужого» совсем исчезает, поскольку прецедент, подкрепленный переживаниями множества других людей, кажется более достоверным и точным, чем свой собственный опыт.

Целью биографирования на этом уровне является упорядочивание и связывание результатов авторефлексии и самоосознавания через их соотнесение с похожими случаями, уже зафиксированными в прошлом как общезначимые и отвечающие на большинство вопросов, задаваемых о себе и смыслах своей жизни. Собственно бытийная автобиография постепенно начинает трансформироваться в событийную, и ее уже можно рассказывать внешнему слушателю и получать обратную связь.

Во многом это достигается ретроспекцией – внутренним обзором основных вех прожитой жизни под тем углом зрения, который определяется сегодняшним состоянием «Я», достижениями, установками и сменившимися ценностями, целями и стратегиями жизни. Также личность нередко прибегает к антиципации, то есть в рефлексии исходит не столько из настоящего момента, сколько из желаемого и кажущимся обязательным для его жизни будущего («все влюбляются, когда-то и меня настигнет любовь», «у всех есть семья, будет и у меня»). В этом случае, предугадывая, предвосхищая, что нечто в жизни обязательно должно произойти, человек просто ждет этого и готов принять за сбывающийся прецедент первое попавшееся похожее на него событие (так часто бывает с любовью, ведь не зря Р. Барт говорил, что люди влюбляются, потому что читали об этом в книгах). Ретроспекция и антиципация немного иначе упорядочивают, переструктурирует прожитые эпизоды жизни, придавая им слегка «пророческий» характер, призванный убедить себя и других в том, что все в жизни происходит не случайно.

Иногда прецеденты кажутся настолько достоверными и точными, что собственное переживание полностью заменяется прецедентным описанием, закрывая его для дальнейшей рефлексии.

Принятый личностью прецедент порождает новый порядок систематизации индивидуального опыта: собственные переживания отступают на второй план, а на первый выходят экзистенциальные ожидания (экспектации), заставляющие субъекта надеяться, что содержание его жизненного опыта будет и дальше соответствовать принятому прецеденту.

Экспектация при сопоставлении с реальными жизненными коллизиями может реализоваться в трех вариантах (Богин, 2001).

1) она оправдывается, и некоторые события, предусмотренные прецедентами, реально происходят в жизни субъекта («должен был когда-то влюбиться и влюбился прямо по-книжному», «должен был отомстить – подвернулся случай, и я отомстил» и т. д.);

2) она не оправдывается («ждал любви – она так и не пришла», «думал, что способности и усердие в работе будут вознаграждены, а жизнь не удалась» и пр.);

3) она оправдывается, но ее результат оказывается неожиданным и вызывает у человека эффект «остранения» (согласно В. Б. Шкловскому, остранение – это своеобразное восприятие хорошо известного человеку предмета, события как неизвестного, словно бы впервые увиденного: «знаю, но не узнаю»), и нарушения экспектаций родственны эффекту фрустрации: «я ждал любви, она пришла, но без взаимности», «нравилась профессия, получил ее, но ничего в ней не смог достичь, потому что к ней не обнаружилось никаких способностей в сравнении с другими» и т. д.

На этом уровне важную роль играет намерение самого человека установить и наладить правдоподобное соответствие между собственной жизнью и рассказом о ней, собранном из прецедентов «большой культуры». Автобиографические тексты, выстроенные на уровне прецедентов, как правило, архетипичны и не вполне оригинальны; они содержат повторяющиеся мифемы/мифологемы и в целом несколько уклоняются от реальных эмоций и когниций человека (навязывают им собственную внутреннюю логику). Автобиографический рассказ теряет персонализированные детали ради отражения в тексте общих значений и по мере удлинения требует все более высокого уровня корректирующей ретроспекции.

Тем не менее прецеденты помогают человеку «перевыражать» (термин Г. И. Богина) свою аутентичность, говорить о ней на уже существующем языке, что позволяет лучше ориентироваться в ней.

3. Уровень метафоризации (символизации). На этом уровне автобиографический текст «отлаживается» с помощью индивидуальных смысловых аттракторов (эпизодов и характеристик, которые нравятся самому субъекту). В этом качестве выступают определенные персонажи, сюжеты, фабулы и даже отдельные их фрагменты и характеристики.

К примеру, это такие «Я-метафоры», как «Робин Гуд», «неприступная крепость», «воплощенные скромность и трудолюбие», «бескорыстный благодетель», «молчаливый герой», «всеобщий помощник», «неудачник», «скромная умница», «последний Дон Кихот», «бабочка, свободно порхающая по жизни», «карающий меч правосудия», «светская львица», «вечный скиталец, бродяга», «Фродо», «стрела, летящая точно в цель» и др. Метафоризированные (символизированные) «Я-образы» вполне нравятся их носителям, культивируются в сознании и поведении и «притягивают» определенные единицы опыта к своему «ядру», формируя круги чтения, интересов, общения и индивидуальный стиль жизни.

Приняв «Я-образы» за основу, человек далее именно под них начинает «выравнивать» и именно с ними согласовывать остальные эпизоды выстраиваемой биографии. Со временем излюбленные сюжеты и идентификационные образцы, сжавшись до метафоры, начинают выполнять в биографировании системообразующую и смыслообразующую функцию. Например, герои греческих мифов, сказочные богатыри, персонажи военных книг, разведчики, космонавты, пограничники, путешественники и первооткрыватели, мореплаватели, пионеры-герои, персонажи гайдаровских книг и пр. сжимаются сознанием до обобщенного концепта, воплощенного в некоем инвариантном внутреннем образе, получающем имя, понятное человеку и воплощающее в себе для него все содержание известных ему прецедентов.

Особенно значимые метафоры онтологизируются в сознании человека, подчиняя себе и биографическое повествование; человек начинает отождествлять себя не столько со своей подлинностью, сколько с принятым на себя социокультурным образом. Здесь человек уже не «перевыражает», а переструктурирует, «пересоздает» (термин Г. И. Богина) свою собственную биографическую реальность с помощью тех метафор и символов, с которыми он себя отождествляет. Таким образом, метафора способна создавать новые смысловые центры в биографическом нарративе, способствуя индивидуальному мифотворчеству и созданию новых метафор.

4. Уровень самолегендирования. Для него характерны попытки авторского сюжетосложения, точнее, «сюжетоналожения» или «сюжетосовмещения» – сплетения значимых для человека аспектов собственной жизни (ожиданий, надежд, стремлений, желаний и пр.) с эпизодами привлекательных прецедентных текстов («все это могло бы быть и так…», «реально это почти так и было…», «это лишь слегка не так…»).

Здесь выстраиваются более или менее стройные версии своих возможных жизней – от квазиреальных, но теоретически возможных, которые могут быть рассказаны собеседнику, до совершенно фантастических, игровых, которые предназначены только для общения с самим собой. Все они отражают нечто существенное в человеческой личности и бытии (жизненные поиски, представления, вера и пр.).

Стоит добавить, что в любом созданном человеком тексте, каким бы далеким от реальной жизни он ни был, всегда остается что-то значимое от сути его жизненных исканий (помысел, мечта, переживание, намерение, самооценка, символ веры и т. д.), которые объясняют и оправдывают (или компенсируют, в случае оценивания его как неудачного) избранный им жизненный путь.

На этом уровне с помощью воображения, памяти, заимствований из чужих рассказов о себе (родителей, родственников, друзей и др.) и повествовательных приемов автобиографии придается завершенная литературная форма. Образно говоря, здесь начинаются нарративные игры с самим собой, поскольку человек обнаруживает, что автобиография – это то, что всегда может быть рассказано по-другому.

«Репертуар возможностей» создания легенд о себе зависит от жизненного опыта, образовательного уровня, возраста, «практических схем мышления» (термин П. Бурдье) и других характеристик рассказчика, и биографии этого уровня могут рассказываться как истории героические, романтические, трикстерские, политизированные, мистические и т. д. Тем не менее каждая версия несет в себе некую значимую для человека идею, определившую его жизненные искания (любви, красоты, блага, веры и др.), его представления о том, что есть жизнь.

Существенным моментом здесь является «чувство возможного», «чувство “если”». Выстраивая квазибиографию, псевдобиографию, человек всякий раз переживает расширение диапазона мыслей и чувств, ощущаемых в момент свершения событий, о которых он рассказывает. Рассказываемая история выполняет функцию зеркала, в котором человек может многократно увидеть себя иным, опознать и осознать свои экзистенциальные проблемы, отыскать возможность их разрешения, раскрыть их когнитивное насыщение в новой – словесной – форме.

Таким образом, выстраивая «легенды о себе», человек выполняет принципиально важную функцию самоосознавания, в котором его «Я» постоянно разотождествляется с самим собой, создавая новые возможности для личностного роста. Выдуманная жизнь становится своеобразным посредником между тем, что человек несет в себе, и тем «проектом себя», который он мог бы осуществить в жизни. «Я могу быть» как «вечная неосуществимость» постоянно сохраняется под оболочкой «Я есть» (М. Н. Эпштейн).

5. Уровень наррации (и презентации себя через повествование). Хотя некоторые аспекты личной истории предназначены только «для внутреннего пользования», биография всегда имеет в виду слушателя – реального или виртуального, внутреннего или внешнего. На этом уровне созданный текст из ментальной формы переходит в языковую и социальную.

Будучи предназначенным именно для рассказывания, текст должен содержать приметы времени и пространства, социального окружения рассказчика, а также приносить ему определенные коммуникативные и личностные дивиденды, транслируя миру желаемый образ себя и своего жизненного пути. Биографический текст этого уровня почти утрачивает «архитектурные излишества» и вместе с ними обаяние самобытности и приобретает характеристики почти универсального беллетристически-социального эпизода, подобного литературным историям. Тем не менее он подчинен избранному субъектом нарративному мотиву («из грязи в князи», «сквозь тернии к звездам», «разбойника с золотым сердцем», Золушки, трикстера и пр.), композиции, микронарративной программе и т. д.

Тексты этого уровня сохраняют ориентацию на выражение состояния индивидуального бытия («я – счастливый человек», «я – нищий», «я – верный друг» и пр.) или действования в бытии («я помогаю другим», «я стою за правду», «я ищу истину» и т. п.). Но кроме того, в собственно повествовательную событийную канву включаются объяснения, комментарии, размышления, интерпретации, метанарративные замечания и пр., имеющие часто социально-оценочную ориентацию. Текст обретает жанр (драма, фарс, трагедия), и для него подбираются подходящие слова и выражения, он получает временну́ю развертку, структуру литературного произведения.

«Формула жизни»: о чем нам говорят личные истории?

Автобиография может быть определена как «текстовая идентификация жизни» (Хеннингсен, 2000), «репрезентация событий жизни» (Анкерсмит, 2009) или, что еще точнее, как «мыслительная жизнь» личности, «мышление в жизни», посредством которого мы «находим свое место в мире и жизни» (Мамардашвили, 2000, с. 29, 37).

Будучи рассказанной не один раз с разными целями, на разных отрезках жизненного пути, с разным уровнем глубины понимания и рефлексии происходящего, автобиография является своеобразным синтезом осознания/означивания человеком смыслов собственной жизни и уникального существования в мире. Можно говорить и о том, что интерпретация и рефлексия собственной жизни позволяют человеку «сотворять» себя вновь и вновь с каждой заново рассказанной историей о себе.

На первый взгляд рассказать о себе и своей жизни не стоит никакого труда. Но начав это делать, любой человек стоит перед выбором, что и как рассказать. А начав рассказывать, вдруг понимает, что говорит вовсе не то, что надо бы или хочется сказать. Рассказанная автобиография поэтому всегда и больше и меньше первоначального замысла. Больше, потому что и сам процесс рассказывания, и логика повествования заставляют автора вспоминать и озвучивать незапланированные ранее эпизоды, придавать им последовательность, связность и форму, особенно если слушатель эмоционально откликается и задает вопросы. Меньше – потому что даже самый долгий рассказ не дает возможности человеку выговориться полностью, скорее, наоборот: даже при переживании некоторого «нарративного опустошения», которое наступает после долгого задушевного разговора, остается чувство, что сказано далеко не все, не то и не так, а может, даже и зря.

Повествуя другим о себе и своей жизни, человек естественным образом прибегает к известным ему нарративным формам и сюжетным схемам, помогающим конструировать текст и представлять собственную жизнь такой, как ему хочется, – как он ее понял и принял. Одновременно автобиографическое повествование является «испытательным полигоном» для моделирования вероятностных жизненных проектов и «возможных миров», в которых человек ищет и утверждает свою целостность, свое «Я».

Созданные личностью автобиографические тексты являются хорошим материалом для понимания ее ментальных конструкций, внутренних противоречий, проблем, идеалов, ценностей. С их помощью можно проникнуть в приватное ментальное пространство человека и понять его «формулу жизни».

Ментальное пространство — это внутренняя «сцена», где человек, по выражению М. К. Мамардашвили, «честно мыслит» (2000, с. 10), ведет глубоко интимную «одинокую беседу с самим собой» (Кон, 1978, с. 167). Приватность является одним из необходимых условий автобиографирования. Она выступает как один из возможных «режимов» рефлексивного функционирования самосознания – «активного самосозерцания».

Приватность дает возможность человеку переживать себя в буквальном смысле «персоной per ce» («для себя») и принимать себя как «себя-другого», как некую противостоящую повседневному «Я» (за) данность, укорененную в самом бытии.

«Своя тема» (или «Я-тема») в принципе есть у каждого взрослого. Как говорил А. Адлер, о чем бы человек ни рассказывал, он так или иначе свидетельствует о себе, о том, что считает главным в своей жизни и личности. Любая личная история строится вокруг центрального мотива, определяющего индивидуальную склонность человека к выбору той или иной судьбы и программировании собственной жизни в соответствии с выбранными прецедентами и основными человеческими экзистенциалами (ответственность, вера, борьба, долг, любовь и др.).

Мы выделили несколько основных экзистенциальных модусов жизни, опираясь на:

1) классификацию сквозных (интертекстуальных) литературных сюжетов Дж. Польти (2010: эл. ресурс), полагая, что цепочки из выделенных им 36 «бродячих» мотивов (спасение, внезапное несчастье, бунт, достижение, фатальная неосторожность, самопожертвование во имя идеала и др.) способны образовать сюжетную канву повествований разных типов, в том числе и автобиографического нарратива;

2) описанные В. Я. Проппом (1998) функции персонажей волшебных сказок: нарушение запрета, обман, недостача, получение волшебного средства, возвращение, преследование и т. д.;

3) анализ повествовательного мотива, представленный в работе И. В. Силантьева, в частности, мотива встречи (2004, с. 140–259). Анализируя все это в контексте конструирования личных историй, мы предположили, что они содержательно соотносятся с потенциальными жизненными стратегиями – модусами жизни и основными человеческими экзистенциалами (Демидов, 1997), предполагая при их реализации определенную линию переживания, рассуждения, действования, планирования.

В качестве основных рабочих модусов анализа автобиографий мы выделили следующие.

Жизнь как процесс постоянных утрат (Я – теряющий). В автобиографических рассказах ему соответствуют основные сюжетные схемы с мотивами: 1) утраты, 2) беды, 3) несчастья, 4) убыли, 5) запрета, ограничения, 6) уничтожения, 7) поражения, 8) проигрыша, 9) лишения, 10) неудачи.

Жизнь как процесс постоянного приобретения (Я – обретающий, получающий). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) находка, 2) овладение, захват, 3) успех, удача, 4) прибыль, 5) обретение, 6) признание, 7) накопление, 8) наличие, 9) учение, развитие, 10) дарение, наследование.

Жизнь как испытание (Я – проходящий испытания). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) инициация, посвящение, 2) бунт, противодействие, 3) борьба, 4) конфликт, спор, 5) соперничество, состязание, 6) ошибка, 7) спасение, 8) защита, 9) преследование, 10) подменность.

Жизнь как геройство (Я – совершающий героические поступки, подвиги во благо других). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) достижение, 2) победа, 3) активность, усилие, 4) деятельность, организация, 5) подвиг, 6) поступок, преодоление, 7) творчество, креативность, 8) дар, 9) благодеяние, 10) созидание.

Жизнь как трикстерство (Я – насмехающийся и противоречащий, живущий вопреки стандарту, норме). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) насмешничество, карнавальность, обсценность, 2) вредительство, 3) подлость, 4) предательство, 5) профанность, 6) несерьезность, 7) демонстративность, эпатаж, 8) неустойчивость, незавершенность, 9) противоречивость, амбивалентность, 10) неверность, самообман.

Жизнь как авантюра, приключение (Я – рискующий и пробующий). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) выбор, 2) риск, 3) игра, 4) случай, 5) авантюрность, 6) попытка, 7) проба, 8) вероятность, азарт, 9) возможность, 10) удача, везение.

Жизнь как долг (Я – обязующийся). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) долг, 2) ответственность, 3) необходимость, 4) обязанность, 5) предназначение, миссия, 6) справедливость, возмездие, 7) правота, 8) упорядоченность, 9) осмысленность, 10) сверхзначимость.

Жизнь как любовь (Я – любящий). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) любовь, 2) близость, 3) дружба, 4) забота, 5) доброта, милосердие, 6) совместность, причастность, 7) единение, 8) единомыслие, 9) коллективность, 10) участность, общность.

Жизнь как странничество (Я – странник, искатель). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) странничество, 2) встреча, 3) духовные искания, 4) уход, 5) отшельничество, 6) одиночество, 7) метания, сомнения, 8) поиски, 9) непостоянство, 10) свобода.

Жизнь как хранение (Я – хранитель). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) хранение, сохранение, 2) сбережение, 3) охрана, 4) ритуальность, 5) традиционность, 6) консерватизм, приверженность чему-либо, 7) памятливость, 8) реликварность, 9) исконность, простота, 10) устойчивость, постоянство, стабильность во времени.

Жизнь как вера (Я – верующий, адепт). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) вера, 2) упование, 3) надежда, 4) связь с высшим началом, просветление, 5) убежденность, 6) истовость, 7) духовное наставничество, 8) проповедование, убеждение, 9) фатализм, 10) духовное освобождение.

Жизнь как жертвенность (Я – приносящий себя в жертву, служащий своим святыням). Сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) жертвенность, виктимность, 2) самоотдача, 3) уступчивость, 4) помощь, 5) поддержка, 6) служение, вклад своей личности в других, 7) зависимость, 8) аскетизм, 9) самопожертвование, 10) бескорыстие.

Наши исследования (Сапогова, 2013, с. 606–615) показали, что в начале взрослости предпочитаемыми жизненными модусами являются «жизнь как трикстерство», «жизнь как авантюра». Несерьезное, поверхностное, порой легкомысленное отношение к собственной жизни может быть, на наш взгляд, связано с распространением у современных молодых людей «синдрома Питера Пэна» и эриксоновской диффузии идентичности, с тяготением к показушным внешнестатусным характеристикам, не подтвержденным реальными достижениями человека («иметь, а не быть», «казаться, а не являться»), к жизни без усилий, без преодоления и глубокого обдумывания последствий совершения определенных жизненных акций.

Некоторый интерес был выражен к модусу «жизнь как испытание» с его внутренними интенциями к бунту, противодействию, конфликту, соперничеству и модусу «жизнь как любовь» (преимущественно в женской части выборки). Это мы склонны объяснять не только характерными для возраста исканиями референтности и интимности, защитой собственной личности, но также и некоторым бытующим в современной студенческой среде страхом перед необходимостью преодолевать возможные жизненные трудности, отгораживанием от них агрессией, защитными механизмами, бегством от жизненных реалий, попытками демонстрации часто реально отсутствующей личностной силы.

Отвергаемыми в группе молодых респондентов оказались модусы «жизнь как жертвенность», «жизнь как геройство», «жизнь как долг», «жизнь как хранение», «жизнь как вера». Это позволило заключить, что, вероятно, молодые респонденты не готовы к подвигам ни во имя чего и не считают необходимым хранить и усваивать опыт своей культуры, общества, группы; они почти не знают традиций и не тяготеют к их сохранению, предпочитают жить свободно, динамично, без обязательств, не оглядываясь на прошлое, жаждая бесконечной новизны и остроты жизненных ощущений.

Молодые участники исследования обнаружили неготовность брать жизнь под контроль, управлять свершающимися в ней событиями, преодолевать собственную инерцию. Большинство из них были склонны «плыть по течению», подчиняясь судьбе.

В этом возрасте прослеживается тяготение к следующим сюжетным схемам: «запреты» (в автобиографиях присутствует сюжет нарушения запретов, преодоления чужих рекомендаций и требований), «накопление» (денег, дипломов, статуса, связей и пр.), «конфликт» (с родительской и прародительской семьей, с ровесниками, с представителями своего и противоположного пола, с детьми, соседями, учителями, наставниками, тренерами, начальством, властями и пр.), «ошибка» (человеку что-то недодали, спутали с другим и наказали, обвинили, отобрали), «преследование» (эта паранойяльная линия встречалась довольно часто в комментариях), «борьба» (как правило, это борьба не «за», а «против» – ограничений, условностей, ханжества), «неверность» (практически каждый пережил ее, хотя отрицает, что был кому-то или чему-то не верен сам), «предательство», «подлость», «риск» (отнесен к положительным категориям), «игра», «случай», «справедливость», «любовь», «одиночество», «свобода», «надежда».

Таким образом, автобиографирование молодых респондентов сфокусировано не на стремлении к личным достижениям, преодолениям, романтическому самоутверждению, не на жажде подвигов и славы, освоении категорий смысла и временных трансспектив, как можно было бы полагать, опираясь на канонические знания возрастной психологии, а на противодействии принятому во взрослой среде экзистенциальному порядку, на конфликте, борьбе, преодолении ограничений своей свободы, ломке запретов, несерьезном, трикстерском отношении к жизни, полагании на случай, везение.

В какой-то мере такая внутренняя семантическая картина напоминает подростковую, что заставляет задуматься о еще большем удлинении современного детства и отмеченном нами ранее «бегстве от взросления».

К концу взрослости картина выглядит совершенно иначе. Участники нашего исследования чаще всего выбирали модусы: «жизнь как геройство», «жизнь как долг», «жизнь как жертвенность» и «жизнь как любовь». Отвергаемыми оказались модусы: «жизнь как трикстерство», «жизнь как хранение». Эти результаты кажутся вполне предсказуемыми для сегодняшнего «поколения отцов». Достаточно жестко ориентированная социализация этого поколения, прямое давление идеологии, отчетливо осознаваемая система ограничений и регламентаций, многочисленные санкции и косвенные запреты, вмененный бытовой аскетизм, установки на личную скромность и воспитание в духе «раньше думай о Родине, а потом о себе» и т. д. сделали восприятие жизни старшим поколением несколько выпрямленным и уплощенным. Восприятие жизни через категории «долг» и «жертва», на наш взгляд, делает жизненный путь эмоционально трудным для личности, лишает ее спонтанности, самости и радости жизни. Она превращается в психически изнурительный процесс, постоянно держащий человека в напряжении и не оставляющий простора для того, чтобы почувствовать себя свободным, расставить ценности и мотивы по собственному желанию и разумению, «отпустить себя», позволить себе быть самим собой, почувствовать свою значимость и пр.

Такая жизнь часто, особенно ближе к пожилому возрасту, требует какого-то утешения, вознаграждения, компенсации, ухода от исповедуемых упорядоченности и самоограничений. Человек с такими модусами постоянно чувствует себя недооцененным, неотблагодаренным и неудовлетворенным жизнью, поэтому для него всегда есть риск ухода в себя, склонности к алкоголизму, мизантропии, депрессии, педантизму. В какой-то мере это объясняет повсеместное соединение модусов «жизнь как жертвенность», «жизнь как долг» с модусом «жизнь как любовь» – вера в любовь, спасающую людей и мир, крепко укоренена в сознании многих взрослых людей.

Безусловно, сказанное вовсе не значит, что вторичная социализация частично не исправила выпрямленности первичной, и на это указывают комментарии к частотному выбору таких сюжетных схем этих и других модусов, как: «признание», «накопление», «развитие», «достижение», «подвиг», «творчество», «созидание», «профанность», «выбор», «случай», «удача», «долг», «ответственность», «справедливость», «любовь», «близость», «дружба», «забота», «коллективность», «духовные искания», «свобода», «исконность», «вера», «надежда», «связь с высшим началом», «самоотдача», «помощь», «бескорыстие». Эти «биографемы» менее эгоцентричны, сильнее ориентированы на межличностные отношения, более гуманистичны и многоплановы. Старшие взрослые по сравнению с молодыми кажутся более стойкими, умеющими «делать добро из зла, потому что больше его не из чего делать», а также способными радоваться простым радостям, находя их повсюду.

Таким образом, выбираемые экзистенциальные модусы в возрастных группах взрослых и молодых людей, отражающиеся в поведении и стратегиях жизни, заметно различаются, что, видимо, может объяснять и часто отмечаемый недостаток взаимопонимания между поколениями.

Также различается и семантическое пространство автобиографирования, что, по-видимому, связано как с возрастными характеристиками и поколенческими (когортными) целями, так и с общей современной сменой жизненных ценностей и смысловых ориентиров. В терапевтическом плане выбор модусов «трикстерство» и «авантюризм» в группе молодых испытуемых, на наш взгляд, должен вызывать определенные опасения как феноменологический признак невзросления, «бегства от взрослости».

Глава 8

«Я – это я»: приватное пространство личных историй

…Если возникнет необходимость, всю жизнь можно уложить в одном-единственном чемодане. Спросите себя, что вам действительно нужно, и ответ удивит вас самих. Вы запросто отбросите неоконченные проекты, неоплаченные счета и ежедневники, чтобы хватило места для фланелевой пижамы, которую вам нравится надевать дождливыми вечерами, камушка в виде сердца, подаренного вашим ребенком, и потрепанной книжонки, которую вы перечитываете в апреле каждого года, потому как влюбились, когда читали ее впервые. Оказывается, важно не то, что вы накопили за долгие годы, а то немногое, что вы можете унести с собой.

Дж. Пиколт. Похищение

Психологическая реальность, очерчиваемая значениями, смыслами, концептами, образами, переживаниями, образует внутреннее, почти потаенное пространство, которое человек привычно соотносит с самим собой. Это – своеобразная «обитель души», его приватное пространство.

Литература дает нам многочисленные примеры попыток лингвистическими и художественными средствами очертить это пространство. Так, известные метафоры «душа не на месте», «выйти из себя», «места себе не находить», «уголок души», «тайники души», «дно души», «глубина души» и др. говорят о том, что людям свойственно переживать свою аутентичность в пределах некоторых сугубо внутренних пространственных и временных характеристик.

Конечно, «место» – понятие не вполне психологическое, хотя исследовать субъективную топику «Я» означает не только попытаться как-то локализовать «Я» во внутреннем пространстве, но и попытаться понять своеобразную «экзистенциальную собственность» человека – все то, что он считает собой, что из «большого» бытия вписалось в опыт его самоопределения, стало своим, оформило границы «Я – не Я» и определило самобытный жизненный путь, персональные ценности, индивидуальную субкультуру человека.

Можно предполагать, что у внутреннего пространства есть субъективно переживаемые пределы, осознание некоей протяженности, направления, уровневости, размерности, степени связанности с реальностью, в нем есть закрытые (потайные, сугубо внутренние) и открытые зоны, в нем происходят собственные события, может быть, в нем есть виртуальные «обитатели», функционируют семантические коды, индивидуально размечающие реальность и т. д. В этом виртуальном пространстве полностью царствует конкретная личность, оформляется и развивается ее самобытность.

Экзистенциальное пространство человека

Под экзистенциальным пространством понимается совокупность насыщенных индивидуальной ценностью семантических зон (понятий, представлений, концептов и связанных с ними переживаний), образованных вокруг сильных, значимых точек индивидуального бытия человека, без которых он не мыслит себя аутентичным.

Взрослые люди хорошо осознают наличие таких заповедных зон, и вот как они говорят об этом.

* * *

Вот мне уже много лет, позади большая жизнь, но когда я задумываюсь о том, что в этой жизни было важного, я могу назвать очень немногое, всего несколько событий. Ну, конечно, тот факт, что я вообще родился на свет.

Старшая сестра, а между нами 16 лет разницы, уже когда мы были взрослыми, как-то рассказала, что мать не хотела меня рожать. Она даже отправилась из деревни в город делать аборт, но отец догнал ее и чуть ли не силой уволок обратно. Так что если бы не это, меня, может, и вовсе не было бы. И эта благодарность лежит глубоко внутри меня, составляет какое-то внутреннее ядро всего, что я делаю в жизни, – я как бы оправдываю факт появления на свет, доказываю свою необходимость.

Потом, конечно, моя учеба в университете в Ленинграде и то, что меня в числе лучших отправили на стажировку во Францию. В те годы, а это конец пятидесятых, это было большой редкостью. Я, как самый младший в семье, и школу окончил с медалью, и учился хорошо, но та поездка окончательно определила судьбу. Я любил и страстно люблю язык, работа с ним делает мою жизнь очень интересной.

Моя работа – тоже предмет моей радости и гордости, я прошел весь университетский путь, как говорится, «от и до» и ни разу не пожалел о своем выборе. Неиссякаемый интерес к профессии свидетельствует, что все в моей жизни свершается правильно.

Еще, конечно, рождение детей, особенно младшей дочери, – любовь к ним, желание заботиться, сделать их счастливыми. Думаю, что никогда я в полной мере так не чувствовал свою необходимость, как тогда, когда они росли, взрослели, учились, – я в них видел продолжение себя, и мне самому хотелось быть лучше, интереснее, сильнее.

Но я даже не об этом хочу сказать: в жизни много чего происходит, но что-то самое главное принадлежит в ней только тебе. Оно замкнуто в тебе, как в капсуле, что-то очень личное, что иногда и нельзя открывать другим.

Николай С., 69 лет

* * *

Знаете, человек ведь не весь на виду. В его жизни, да и в нем самом всегда есть что-то, что он не может, не хочет, да и не должен открывать другим. Это не значит, что он скрытный, интровертированный. Просто внутри него есть особое пространство, где он бывает самим собой – таким, какой есть, без прикрас. И там он может позволить себе быть трусом, слабаком, лентяем… Но даже не это главное – это такой тайник, где лежит «вся правда о нем», которая интересна только ему самому и важна ему. Для меня это – несколько выкидышей и трудные роды сына, унижения, которые я перенесла при поступлении на работу, измены мужа, которые мне стали известны случайно и о которых я никому, даже ему, не могла сказать… Я хочу сказать, ничего постыдного или плохого в этом нет, просто на этом дне души таится все, что было в жизни серьезного, что ломало мою жизнь и меня, но о чем знать должна только я…

Светлана Х., 39 лет

* * *

Когда мне говорят: «Расскажите немного о себе», верите, я впадаю в какой-то ступор. Вот что рассказать? Что из этого буду я? Если просто перечислю, кто я и что я – женщина 54 лет, мать двоих детей, доцент кафедры химии… наверное, это мало что расскажет именно обо мне. В мире полно женщин такого же возраста, как и я, с такой же профессией, мужем, детьми, квартирой… Могу рассказать биографию – где родилась, училась, за кого вышла замуж, какие места работы сменила… И все равно это будет не совсем обо мне. Все же я – это что-то, лежащее в глубине всех этих гражданских состояний и событий. Вот, наверное, если я скажу вам, что пишу стихи – это будет обо мне. Я пишу для себя, редко кому читаю свои поэзы. Не потому, что они – не шедевр, а просто потому, что они скрывают в себе какую-то часть меня. Они способны открыть какую-то мою глубинную сущность. Если я признаюсь, что вышла замуж не по любви, но много лет живу со своим мужем, это тоже будет характеризовать именно меня, какие-то мои моральные принципы. Наверное, у каждого есть такие сверхзначимые мелочи, которые хранятся внутри и никогда не прорываются наружу. Но в этих мелочах – и есть мы, настоящие, о которых знаем только мы.

Наталия К., 54 года

Экзистенциальное пространство сугубо индивидуально – оно центрировано исключительно на конкретном человеке, точнее, на явленности человека самому себе и переживании истинности, подлинности своего «Я».

Структура приватного пространства

С точки зрения структуры в личном пространстве можно выделить определенные, нелинейно организованные информационные «узлы», содержащие сведения, значимые для понимания и описания себя. Уже здесь отчетливо видна пристрастность, поскольку человек не описывает себя в единицах той размерности, которая не имеет для него значения, и, наоборот, строит систему мелких, точных, детализированных единиц для тех сфер, в которых он кажется себе более «реальным» и значимым.

Так, например, он может использовать много концептов для сферы «интеллект» и мало – для сферы «телесность», что, конечно, образует диспропорцию в осознании «Я – телесного» и «Я – когнитивного» и влияет на образ жизни человека, особенно если реальная среда под воздействием идеологии, традиции или других факторов начинает культивировать, предположим, «Я – телесное» и игнорировать необходимость развития «Я – когнитивного».

Эти «узлы» различаются по типу информации (при этом объединяемая в «узел» информация должна обладать внутренним смысловым единством – внутренней связностью) и по вместимости (быть равно хорошо ориентированным во всех областях и аспектах бытия не в состоянии ни один человек).

Первичная база этих информационных единиц создается из собственных ощущений маленького ребенка в его взаимодействии с внешним миром и самим собой и постепенно пополняется сначала значениями, транслируемыми взрослым, затем смыслами, извлеченными из собственного опыта. По мере развития в процессе взаимодействия со взрослым человеком ребенок выделяет себя из среды и начинает «втягивать» (интериоризировать) свою «среду обитания», образуя «картину мира» (мир внутри себя), категоризировать и осмыслять предметы и явления за счет самостоятельно осуществляемой активности, а также выделять в ней зону экзистенциального пространства.

Круг «собственности» ребенка стремительно нарастает, и его внутренняя среда начинает требовать регуляции и упорядочивания, что и приводит к построению «узлов». Внутри каждого «узла» могут строиться диады («Я» + «не Я»), триады («Я» + «не Я» + «не Я в моем Я»), тетрады («Я» + «не Я» + «не Я в Я» + «Я в не Я») и т. д. «Узлы» могут быть метафорически маркированы (у наших респондентов мы встречали «Я»-нарративы, которые были условно обозначены «Китайские палочки», «Бабуля», «Осенний ветер», «Ван Гог», «Это», «Поражение» и т. п.) и совокупно создавать полимодальный «образ Я» как «систему, держащуюся внутренней связанностью» (выражение К. Леви-Стросса).

«Узлы» экзистенциального пространства человека есть результат некоего понятного ему нелинейного упорядочивания опытов о себе. Они тоже могут организовываться уже с детского возраста по типу синкретов и комплексов, обладающих широчайшим потенциалом выхода в другие плоскости выстраиваемой «картины мира».

Ребенок в начальных попытках осознать самого себя и накапливаемого опыта взаимодействия с реальностью пользуется синкретичными конструкциями – нерасчлененными, но вполне устойчивыми, совокупностями различных видов представлений (интеллектуальных, эмоциональных, поведенческих и др.). Синкреты не требуют никакого логического обоснования, они существуют в иной – внелогической – системе мотивации и подчиняются правилам игры и других видов детской деятельности.

Первоначальная слитность образов себя и своего существования, по словам Л. С. Выготского, образуется на основе пространственных и временных встреч отдельных элементов, непосредственного контакта с людьми и объектами, непосредственного восприятия. Таковы, к примеру, конструкции «Я – хороший», «Я – добрый», «Я – смелый», в которых по принципу «кучи» соединены порой противоречивые элементы опыта (мнения родителей, оценки со стороны, собственные поведенческие акты: «Я – хороший, потому что мама так сказала», «Я – хороший, потому что у меня новые ботинки» и пр.).

Поскольку синкреты характерны для детского мышления вплоть до дошкольного возраста, синкретические образы часто содержатся в детских стишках, рассказах, сказках, книжных иллюстрациях, мультфильмах («Пластилиновая ворона» А. Татарского, «Страшилище» И. Березницкаса, «Кот в колпаке» А. Караева, «Молочный Нептун», «Богатырская каша» и др.) – легко воспринимаясь и интериоризируясь, они остаются в психике надолго.

Со временем синкреты сменяются комплексами. По Л. С. Выготскому, их пять (комплекс-ассоциация, комплекс-коллекция, цепной комплекс, диффузный комплекс, наглядное понятие), и в каждом из них принцип кучи заменяется фиксацией случайной, незакономерной связи, в объяснительный потенциал которой ребенок верит: «Я – хороший, потому что хорошо нарисовал уточку», «Я – хороший, потому что угостил бабушку конфетами».

В основе ассоциативного комплекса может лежать сходство, контраст, связь по смежности («Мама – хорошая, и я – хороший»). В комплексах-коллекциях собранные опыты объединены принципом взаимной дополнительности по любому признаку, который ребенок знает («Я – хороший и умный», «Я – хороший, потому что живу в Москве»).

Цепной комплекс соединяет представления о себе и взаимодействиях с реальностью по принципу временно́й смежности («Я – хороший, потому что хорошо гуляю»). В диффузных комплексах признаки сходства скользят и колеблются, изменяясь и незаметно переходя один в другой («Я – хороший, что значит добрый»). Постепенно комплексный образ становится самостоятельным генератором смысла и трансформируется в наглядное понятие (псевдопонятие).

Наглядные понятия реализуют в образах те же обобщения, к которым приходит и понятийное мышление («Я – хороший, потому что я – добрый, смелый, защищаю младших, со всеми делюсь, не ругаюсь. Так ведут себя все хорошие люди»). Их главное отличие от всех других форм комплексного мышления состоит в том, что их значения являются сформированными заранее, их «понятийность» задана изначально, в готовом виде, как некая внешняя по отношению к ним информация.

Жизненный опыт ребенка еще достаточно мал, чтобы возникла необходимость его упорядочивания и/или структурирования и уж тем более повествования о нем. Многое в его жизни совершается под управлением других (родителей, воспитателей, учителей) в процессах первичной социализации. Такая задача встает перед человеком значительно позже, когда ему предстоит принимать решения, ставить цели, планировать дальнейшее течение жизни уже в соответствии с собственными предпочтениями и возможностями.

У взрослого человека с уже полностью сформированным понятийным мышлением в центре информационных «узлов» – значимые события, происшествия, переживания, воспоминания жизни, кодирующие единицы его и только его опыта.

Так, для примера, «узел» «Моя мать» может включать разнопорядковый опыт телесных ощущений, представлений, воспоминаний, «кодировок», эмоций и т. д.: «отзвуки» материнских прикосновений и объятий, ласк, запаха волос или кожи матери, ее ритуальное поведение (поцелуй на ночь, похлопывание по спине, взъерошивание волос), крик из форточки «До-о-мо-ой!», шелест платья и запах духов, книжка, читаемая на ночь, поход к матери на работу, поездка к морю и лежание рядом с матерью на потертом коврике, плеск воды на даче, напоминающий о купании под струей воды из шланга, таблетка от простуды, образ шарфа, который мать вязала перед телевизором, гладиолусы, купленные первого сентября, утреннее запрыгивание в родительскую постель, интонации материнского голоса по телефону, когда она разговаривает с подругой, запах пирога с капустой, чувство защищенности и уюта рядом с матерью, больной зуб, ее стоптанные тапочки «с пушком», сирень под окном, самодельная закладка в книге – синяя, с вставленными красными сердечками, маслята в круглой корзинке, слово «колокольня», Фима Собак, Джеймс Джойс, Кэмбридж, голубая ткань в белый горошек, китайские палочки, яйцо «в мешочек», песочные часы, собственное отражение в зеркале материнского трельяжа, пять часов, ее корзинка с вязаньем и т. д. и т. п. И при этом «узел» «Моя мать» – это часть самого субъекта, его когнитивного и экзистенциального базиса, того, что он актуализирует, сталкиваясь с соответствующими «материнскими» фрагментами реальности.

Все это несомненно имеет сугубо личный характер, поэтому логика образования подобных кластеров доступна только самому человеку.

Внешний наблюдатель или слушатель личных историй другого всегда будет нуждаться в разворачивании и объяснении того, что самому рассказчику предельно ясно, причем всегда с некоторой обязательной, «вмененной» потерей смыслов.

Например, почему в нашем примере «китайские палочки» = «мать»: да потому, например, что отец ребенка, побывав в командировке в Китае, привез для всей семьи китайские палочки с вырезанными на них символами восточного гороскопа; все вместе пытались есть этими палочками макароны, очень смеялись, отец шутил над матерью, учил ее правильно держать палочки, мать смотрела на него счастливыми глазами, ребенок чувствовал какую-то непонятную ему счастливую общность отца и матери и впервые отнесся к матери «как-то иначе, не по-детски», «влюбился в мать», «макароны стали любимым блюдом», стал по-особому, «личностно», относиться к Китаю и пр. – и это был один из самых счастливых дней в воспоминаниях о матери, о счастливом детстве, о детской безмятежности, о родительской любви, научившей его самого любить. Иными словами, так маркировано в сознании субъекта бытие вместе «Я» + «Мать», и это та самая информация («отсутствующая структура», если воспользоваться термином У. Эко), которую имя объекта/ситуации несет означающему и рождает соответствующий комплексный образ, как часть «застывшего в субъекте» фрагмента бытия.

Смысловое движение в этом субъективном семантическом поле доступно только самому человеку. Именно при «означении» человек привносит в «узел» то, что оно будет значить именно для него. Собственно, «узел» и означает не все, что принципиально вообще может обозначать объект или событие, а только то в содержании поименованного (и даже его часть), что будет значимо именно для данного человека в данный момент времени. Но субъективная семиосфера способна «объяснять себя субъекту сама» путем последовательного разворачивания все новых и новых аспектов внутреннего гипертекстового пространства.

Между собой все эти разнообразные элементы опыта соединены «дугами» (связями), образованными, в частности, смежностью информации во времени и пространстве в момент ее восприятия и последующих актуализаций и воспоминаний. «Дуги» обеспечивают «нелинейное ветвление» – сердцевину гипертекстовой функциональности.

Возьмем для примера небольшое воспоминание.

* * *

Был ясный солнечный день, когда солнце вливалось в дом через открытое окно, и легкий ветер шевелил белые тюлевые занавески, и доски крашеного пола в нашей старой квартире на Тигровой были теплыми и сухими, что особенно ощущалось, когда шлепаешь по ним босыми ногами, а по старенькому репродуктору звучала негромкая музыка, кажется, что-то бодренькое из Дунаевского, и пахло нагретым деревом, молодой листвой, свежим огурцом, сдобным тестом с хлебозавода, теплой пылью, в которую так приятно погружать ноги.

Лидия С., 74 года

Здесь легко увидеть потенциальное движение дуг: «солнечный день» равен всем солнечным дням в жизни человека, когда бы то ни было дарившим ему ощущение «сладкого ничегонеделания»; «окно» равно всем открытым летним окнам и связанным с ними ощущениям и переживаниям; «старая квартира» = «лето» = «родители еще живы» = «каникулы» = «детство»; «тюлевые занавески» = «мать» = «бедность» + «самое счастливое в жизни время» и т. д. Именно благодаря движениям по этим дугам в экзистенциальном пространстве человека всегда есть место и время, где родители живы, где ему 12 лет, где можно вести бесконечные диалоги с Конфуцием, участвовать в средневековых сражениях и т. д. Здесь ничему нет предела, все может быть всем и всегда, в этой внутренней реальности все возможно, все осуществимо, все «здесь и теперь» (в том числе и несбыточное и несостоявшееся в жизни субъекта, которое тоже является частью его «Я»).

Все связи могут естественным образом принадлежать системе, поскольку строятся изначально вместе с ней, но могут быть и «спрятанными»: в этом случае человек сам отыскивает, устанавливает и строит их за счет эвристической деятельности (может быть, это всего лишь метки, указывающие, куда вообще можно пытаться двигаться из определенных «узлов»).

Вероятно, нет и не может быть точного и однозначно определенного соотношения между конкретным «узлом» и набором его связей, поэтому-то и нет универсальных средств воздействия на собственное экзистенциальное пространство как на единое целое и нет средств полноценного управления им – достаточно вспомнить то, что происходит в сновидениях, в бреду, под воздействием лекарств и наркотиков и т. д. Хотя можно запомнить свои «альтернативные маршруты» и последние посещенные «узлы», одновременно видеть все сразу в своем внутреннем пространстве невозможно, и человек часто сам не в состоянии понять, какими путями он переместился из одного «узла» в другой, что именно и в какой момент спровоцировало скачок.

Временна́я дистанция, всегда разделяющая непосредственное переживание некоего происшествия и повествование о нем, превращает единицы опыта в смысловые конструкты. Немного перефразируя Х. Уайта, можно сказать, что за счет этой дистанции реальность опыта «скрывается под маской смысла, завершенность и полноту которого мы можем только воображать, но никогда не переживать» (White, 1980, с. 24).

Содержание экзистенциального пространства: события

Чем же наполнено внутреннее пространство? Как показывает анализ личных историй, прежде всего оно наполнено событиями – отрефлексированными, сохраняющимися в памяти и амплифицированными (наделенными субъективным «насыщенным описанием») действиями или случаями, которые совершались, происходили, узнавались или созерцались как происходящие в определенный момент жизни человека, если с ними было связано что-то существенное для него.

По М. Н. Эпштейну (2000), в человеческой жизни встречается три типа событий:

1) поступки – события, которые свершаются с человеком по его собственной воле, в силу тех или иных принятых им решений с учетом имеющихся у него психологических ресурсов (выбор профессии, спутника жизни, места жительства, политической позиции и пр.);

2) случайности – происшествия, в которых могут быть обнаружены закономерности статистического, сверхиндивидуального порядка; для человека они выступают как события, в которых он является не субъектом, но как бы объектом «чуждой воли», жертвой некоего сверхличного стечения обстоятельств (аварии, катастрофы, эпидемии, игровые проигрыши и выигрыши, неожиданные встречи и т. п.);

3) свершения – события как результат определенной закономерности, с какой предшествующие поступки и деяния человека ведут к определенным происшествиям в его жизни; в таких событиях как бы завершается некое действие, начатое человеком по собственной воле, но затем вышедшее из-под его ведома и контроля; здесь человек предстает как объект того воздействия, которое прямо или косвенно вытекает из действий, предпринятых им как субъектом.

На основе работ последних лет (В. П. Зинченко, Б. С. Братусь, Ф. Е. Василюк, В. Н. Панферов и др.) этот перечень можно дополнить также категорией преодоления. Это события индивидуальной жизни как результат смыслового взаимодействия с воображаемым семантическим полем судьбы, в котором человек становится субъектом того действия, которое было начато и случилось с ним поначалу не по собственной воле (например, неожиданные выздоровления от тяжелых болезней, «поступки вопреки», риск и авантюра, «обретения веры», трансцендентальные феномены и пр.).

Одним из критериев отбора событий жизни в нарратив является их кажущаяся уникальность, единичность, отклонение, вариативность по отношению к условной событийной норме. Так, вполне понятно, что такие жизненные случаи, как получение образования, влюбленность, женитьба, рождение детей и пр. с высокой вероятностью входят в сотни и сотни человеческих жизней, они почти предсказуемы и ожидаемы в них, но прерванное по разным обстоятельствам, трудно или долго получаемое образование, неразделенная любовь, неудачный брак, тяжелые роды и т. п., как ни парадоксально, имеют более высокий нарративный потенциал («расцвечивают» и «украшают» автобиографию, декорируя нормативность и становясь более значимыми для человека).

Также понятно, что если чья-то жизнь состоит по преимуществу из достаточно безликих нормативных событий и при рассказывании достойна оставаться лишь хроникой, то при повествовании «для других» в нее специально могут включаться добавочные, выдуманные и, как правило, заимствованные вариативно-ненормативные компоненты – они «оживляют», «одухотворяют» нормативность, делают ее не только персонализированной, но и создают привлекательный прецедент для других.

Конечно, непохожесть на других, осознание собственной единичности и неповторимости очень важны для самопринятия, самоуважения, чувства собственного достоинства, но в этом случае выстраиваемый автобиографический нарратив куда как в большей степени опирается на апокрифы, архетипические сюжеты, литературные фабулы, содержит «ложные воспоминания», фантазии, преувеличения и пр. Их доля в автобиографическом нарративе определяет его трансформацию в «легенду о себе», в повествование о «квазижизни» и становится ресурсом для создания индивидуальной мифологии и даже прямой лжи о себе. Степень отклонения текста автобиографии от биографической хроники отражена в формах построения биографического нарратива: так, в описательной (констатирующей) автобиографии, похожей на хронику, почти не найти «насыщенных описаний» и «распакованных» для других смыслов.

При использовании дидактического способа в автобиографию включаются прецедентные наставительные элементы, усвоенные как нормативные при социализации. Если автобиография сама строится как описание прецедентных случаев (перформативный способ), то амплификация происшествий и уклонения от реальности очевидны и в чем-то даже неизбежны и т. д.

Вторым критерием отбора событий жизни в нарратив можно считать согласованность происшедшего с избранным человеком жизненным проектом: «жизнь пишет себя», и каждое событие нарратива должно подтверждать, представлять ее такой, какой она задумана субъектом, копировать собой ее смыслы. Эта согласованность обусловлена неустранимой внутренней пристрастностью личности, рожденной ее персональной жизненной идеологией, субъективной субкультурой, избранным жизненным сценарием и жизненным мотивом (борьбы, служения, терпения, страдания и т. д.). Согласно избранной идеологии, некоторые события в «запланированной» жизни должны произойти обязательно, они как бы «просятся» в нее, «вытекая» из избранного сюжета, и если не возникают в ней сами по себе как результат ее проживания, то произвольно конструируются, привносятся сознанием, как «обязанные там быть». Если в реальной жизни возможны случайность, непоследовательность, противоречивость, ошибочность, то в нарративе всего этого, как правило, нет и каждый эпизод есть закономерный элемент мыслимой человеком целостности.

Отклонения от «запланированной реальности» рождают переживания отчуждения, дистанцирования от собственной жизни, и автобиографическая наррация за счет совмещения временных и смысловых пластов прошлого и настоящего в какой-то мере позволяет с нею совладать. В этом плане автонаррация может выступать как своеобразный интегральный механизм психологической защиты: при невозможности «подправить хронику» она компенсирует реальность настоящего.

Операции связывания происшествий (знаний о них, зафиксированных в известных субъекту источниках) с субъективной памятью или выражением впечатления о них (отношения, интерпретации, переживания, значения, оценки) – основная движущая сила в создании автобиографического нарратива. Жизнь и мир, как мы говорили выше, предстают в нем как мир и жизнь «моими глазами» – через призму индивидуальных мотивов, желаний, смыслов, целей, способов и возможностей субъекта. Основной способ связывания и осмысления событий в автобиографическом нарративе – «Я-центрический». Ему подчинены и временно́й принцип (хронологическое расположение событий в рассказываемом тексте), и пространственное соположение событий повествования, и их толкование, и «декорирование» (насыщение яркими подробностями, деталями, комментариями), и аргументация и пр. По сути, автобиографический нарратив не «интересуется» ничем, кроме самого субъекта, – ни другими людьми, ни историческими обстоятельствами, ни экономическими условиями (они создают лишь более или менее достоверный фон повествования) и т. д.

Анализ автобиографических текстов позволил выделить ряд фрагментов жизненного пути, чаще других подвергающихся нарратизации и выступающих как характеристики личности, формы ее самообъективации.

1. «Развилки/выборы». Более всего личность объективирует себя в историях о представляющихся неоднозначными событиях жизни. Сделанный личностью «правильный выбор» характеризует не столько ситуацию, сколько самого субъекта. «Развилки» выступают как своеобразный пример «неувядающего прошлого», точнее, «прошлого, не желающего уходить» и продолжающего через многие годы влиять на настоящее человека. Оно становится «застывшей фигурой» сознания, придающей прошлому возможность «обосновывать» (легитимизировать) настоящее или «контрапрезентировать» (отрицать) нынешнее положение человека, его социальный или личностный статус.

Ниже приведены примеры таких «развилочных» повествований.

* * *

У нас большая дружная семья – мои родители, четверо детишек, бабушка, моей мамы мама, еще жива, мы ее давно перевезли к себе. С нами третий год живет мой племянник, он учится в университете, и дочь моей покойной сестры со своей дочуркой. И никогда никаких ссор, обид, разногласий. Всем хватает места и внимания. У нас в роду у всех были большие семьи, почти все жили вместе или по соседству, и нас, родственников, всегда тянет друг к другу, чтобы жить «семейным гнездом». И все женились и выходили замуж по любви. Правда, меня моя любовь не дождалась из армии, вышла за другого, и я женился через несколько лет на своей сослуживице. Мы с ней вместе уже двадцать лет… В любви, как говорится, и в согласии. Я уж теперь и не мыслю своей жизни с кем-то другим.

Но иногда думаю: а как бы сложилась моя жизнь, если бы та, первая, меня дождалась? Я ее ни разу с тех пор не видел, никогда не искал и никого о ней не спрашивал. Но почему-то и не забывал. Она мне до сих пор снится, я часто думаю о ней, о том, как бы мы встретились или что бы было, если бы я сразу стал искать ее, отбил бы у того, другого… хотя и бессмысленно все это. До сих пор по ней обмираю, при каждом воспоминании сердце болью какой-то щемит, тоска накатывает, что не сбылось… Даже жене никогда не рассказывал, хотя, наверное, в первые годы нашей семейной жизни она что-то такое чувствовала… Я, конечно, ее любил, но как ту, первую, конечно, не сравнить… Я такого больше никогда ни с кем не испытывал, она мне была каким-то подарком, жизнь зажгла и… сожгла, «осталось немного пепла и немного дыма» [цитирует И. Бродского], и, как говорится, из того, что было или, правильнее, осталось, я и слепил себе свое новое счастье… или просто благополучие.

Михаил К., 57 лет

* * *

Я всегда добиваюсь своих целей, у меня многое получается, все горит в руках. Я понимаю, что многие завидуют моему таланту и везению, но стараюсь не обращать на завистников внимания, тем более что мне ведь тоже не все дается так просто, «слегонца». Но я и трудности умею преодолевать, встречаю их, как спортсмен финишную ленточку – грудью, никогда нигде не трушу, не отступаю. Или просто принимаю свои неудачи и иду дальше.

Вот когда я заканчивала институт, мне на госэкзамене поставили четверку, хотя я шла на красный диплом. Не потому что я плохо знала билет, а потому что я решила выручить одногруппника, который свой билет – ни в зуб ногой, и пошла отвечать не в свою очередь – не в ту подкомиссию, где были нормальные преподаватели, а в другую, где сидели чужие и нелюбимые. Пропустила его, как оказалось, себе во вред. В ответах была уверена, да еще думала, что они красный диплом не зарубят, а они зарубили, говорили, что я вообще отвечала на тройку, а они даже «смилостивились» надо мной… Хотя какая мне разница была, если это не пятерка? Зачем смилостивились-то?

Вот так я и лишилась красного диплома. Всю жизнь не могу забыть об этом, костром в сердце горит, хотя на дальнейшую мою жизнь и карьеру это никак и не повлияло. Это мне надолго стало жизненным уроком – глупо быть добренькой и благородненькой.

Ирина Б., 54 года

2. «Пик-переживания» (термин А. Маслоу). Рассказы об индивидуальных переживаниях, представляющихся необычными или сверхзначимыми, выступают как самохарактеристики, указывающие на собственную неординарность, самобытность («этот уникальный опыт явлен именно мне, поскольку я этого достоин», «я – в числе избранных»). Этим достигается более высокий уровень самопринятия и поддержания интереса других к своему «Я».

Приведенные ниже примеры указывают на такие же персональные, обычно единичные переживания в жизни людей.

* * *

Когда я была беременна сыном, беременность протекала, в общем, несложно, и я по молодости относилась к ней как-то легкомысленно. Да так легкомысленно, что мне уже рожать пора, а я почему-то вместо того, чтобы в роддом ехать, по телевизору кино досматриваю.

И вот – уже подступает, понимаю, что пора, а дома никого нет, телефона тоже нет, я мечусь, хватаю пальто, платок, выбегаю на улицу и чувствую, что вот-вот рожу, уже по ногам течет, сынок наружу просится… А на улице темно, поздний вечер, на нашей окраине у бараков ни машин, ни людей. Я бегу, как могу, изо всех сил к автобусной остановке, чтобы как-то доехать, а сама думаю, что уж и не добегу, родится мой мальчик прямо на улице… И ведь ни мысли не было, чтобы к соседям обратиться или вызвать скорую из телефона-автомата…

И тут у меня такое ощущение возникло, как будто крылья у меня за спиной выросли, что-то меня подхватило и вынесло прямо к роддому. Ни тогда, ни теперь я не помню, как, на чем я туда добралась, просто загадка какая-то. Обнаружила себя стоящей на ступенях роддома, вошла и почти сразу родила, ни часу не мучилась…

Видно, сама Богородица мне помогла… Я всегда это вспоминаю, когда у сына день рождения, но ему никогда не рассказывала. Из суеверия, может, какого, даже не знаю. Пусть его Богородица и дальше бережет.

Светлана Ч., 51 год

* * *

У меня был тяжелый период в жизни, когда я учился на вечернем и работал, да еще по ночам приходилось подрабатывать. Из-за усталости днем как шальной был, все время спать хотелось. А надо было себя содержать, я ведь из деревни на завод приехал, опоры в городе никакой. Мать всегда хотела, чтоб я в люди выбился, отправила меня в город. Сама она всегда много и тяжело работала, младших поднимала, копейки лишней не было, наоборот, я сам старался понемножку ей деньжат присылать.

И вот как-то перед седьмым ноября получил я сразу и зарплату, и премию. Радовался очень – можно было почти месяц не ходить на погрузку, отоспаться, к матери съездить, младшим подарки купить. И на тебе – вытащили у меня деньги, и остался я ни с чем, мелочи в карманах кот наплакал, даже на курево не хватало. Помню, такое отчаяние меня охватило, и злость, и безнадежность, и жалость к себе… Все праздновать – в общежитие, потом в клуб – на танцы. А я подумал, да и отправился на погрузку на станцию, там в ночную да в праздники, как я знал, всегда почти работа была, рабочих рук не хватало. Иду, кругом темень, настроение хуже некуда, и откуда ни возьмись вдруг появилось чувство, что вот еще несколько шагов – и все будет хорошо, все разрешится, наладится само собой. Не знаю, как его описать – как неслышимый никому, кроме меня, голос с небес: «Все будет хорошо», и я сразу в это уверовал – безусловно и иррационально, безо всяких сомнений. Потом я уже как-то обнадеженно и успокоенно дотащился до станции. И вот там все и случилось! У меня с армии права были, а у тамошнего начальника водителя с острым аппендицитом на скорой увезли – вот ведь не повезло мужику под седьмое ноября. Так и получилось, что повез я начальника к матери в область и обратно за неплохие по тем временам деньги. Начальник был мужик не жадный, заплатил хорошо, и все утраченное мне вернулось, да еще и с прибытком. Ничего подобного больше в моей жизни не случалось, хотя и потом часто бывало трудно, хоть волком вой. Трудно, но никогда не край, как в тот раз, – тогда я воспринимал это так же, как если бы в войну хлебные карточки потерял.

Но тот случай вселил в меня какой-то жизненный оптимизм, веру в свою судьбу, надежду на лучшее, научил меня не унывать даже в самых тяжелых обстоятельствах – где отнимется, там и воздастся, и главное – я это вот ощущение запомнил: как будто с небес меня кто-то пожалел, утешил, и все исправилось, как по мановению чьей-то руки.

Николай К., 60 лет

3. «Персонажи/встречи». Значимые фигуры социального окружения, которые, по мнению рассказчика, повлияли на его характер, судьбу, жизненную стратегию, нынешний образ жизни, основаны на механизме идентификации («Я – такой же, как Он») – семантика «Его» переносится на «Я».

* * *

Я родился в небольшом селе, там даже восьмилетки не было, не говоря уж о каких-то культурных учреждениях. В семье нас было пятеро, я старший, родители много работали, чтобы нас всех поднять, поэтому ко мне никто особенно не приглядывался, не то чтобы еще таланты какие-то высматривать и развивать; родителям помощник нужен был, а не самородок. По дому приходилось помогать, за младшими следить, поросят кормить, на огороде работать. А я, надо сказать, очень любил рисовать. Откуда это во мне – не могу сказать, в родительских семьях таких талантов ни у кого не отмечалось. Ни красок, ни альбомов мне родители особо не покупали, считали это все баловством, детскими игрушками, несерьезным занятием, которым на хлеб не заработаешь, а меня страшно тянуло запечатлевать увиденное – даже на оберточной бумаге рисовал, на газетах, на старых коробках, даже в пыли пробовал прутиком, на мокром песке.

А вот когда уже в школу пошел, в соседний поселок, у нас была старая учительница русского, кстати сказать, немка по национальности, а преподавала русский. Не знаю уж, чем я ей приглянулся, что и как она во мне разглядела, а стала она меня после уроков оставлять, поила чаем и учила рисовать по-настоящему, альбомы с репродукциями показывала, составляла мне композиции, учила рассматривать вещи, на пленэр со мной ходила, рассматривать и наблюдать учила. Про композицию и перспективу, про цвет в картинах, про художников, про жанры живописи… все я впервые от нее услыхал. Как она во мне способности разглядела, не знаю. Стал я писать уже по-другому…

Она мои работы на выставки в район посылала, в областном центре меня в музеи возила, даже в Москву и Ленинград, хотя и далеко, и дорого было – за свои деньги. До сих пор эти поездки и походы по музеям – самые лучшие воспоминания моей жизни. Она же мне и первый мольберт купила, и краски учила смешивать… Она меня потом в город в интернат устроила, там уже я и в художественное училище поступил, а потом – на худграф. В общем, она мне жизнь сделала. А почему, за что? Родители мне столько не дали, сколько она, поначалу совершенно посторонний человек. Наверное, высшие силы ее мне послали. Теперь уж ее нет много лет, а благодарность в моем сердце живет, глаза ее, морщинки добрые перед глазами, песенки немецкие… Памятник на могилу я ей своими руками сделал, хотя и не резчик по камню.

Через нее, как говорится, и жизнь моя состоялась.

Владимир К., 63 года

* * *

Я в детстве очень страдала от того, что бабушка из троих своих внуков меня не любила. Теперь-то я догадываюсь, что это было связано с моей мамой – брак отца с ней в отцовской семье не одобряли, считали ее «из благородных», поскольку сами кичились тем, что были «из простых», но в детстве это меня сильно ранило. Не то чтобы она это как-то демонстративно показывала, но я же видела, что лучшее яблоко она всегда протягивала моей двоюродной сестре от любимого старшего сына-алкоголика; лучшее место у телевизора всегда доставалось двоюродному брату; если все внуки читали стихи, мне она хлопала меньше всех или делала замечания, «срывая выступление»; если все провинились, больше всех доставалось мне… Даже носки она мне вязала не из новой, как им, а из старой, смотанной в клубки, шерсти.

В общем, чтобы заслужить незначительную похвалу, мне по сравнению с двоюродными братом и сестрой приходилось все время прыгать выше головы. Не скажу также, чтобы я сама ее очень любила. Она мне казалась холодной, постной и равнодушной, может, потому, что она была еще и очень набожной – демонстративно набожной, но то, что в ее отношениях к внукам не было равенства, желанной мной справедливости, переживалось остро и осталось в памяти надолго. Наверное, она тоже чувствовала или просто предполагала во мне эту враждебность и отстраненность.

Я теперь понимаю, что и отец мой, ее младший сын, тоже не был любимым ребенком и всегда доказывал ей, что он лучше старшего брата и сестры (которые, кстати, в жизни ничего особого не достигли, все сидели на горбе моего отца, который им до самой смерти помогал во всем, даже в бытовых мелочах), боролся за ее любовь. Вот он самым первым-то и умер.

А потом и я всем им всей своей жизнью доказывала, что они нас не стоят, даже все вместе взятые. Цена им всем – копейка в базарный день. Иногда я думаю, что во мне что-то неудовлетворенное, обиженное, виноватое и грустное от этой нелюбви осталось, ущемленность какая-то. Меня в отцовской семье не любили ни за что, ни при каких условиях, какой бы хорошей я ни была, чего бы ни достигала. И это при том, что любая мелочь, достигнутая двоюродными, превозносилась до небес, как заслуженная трудная победа! Люби она меня, и я, наверное, другая бы была, и жизнь у меня по-другому бы сложилась. Но я не пошла по отцовскому пути, не стала, как отец, покупать эту любовь. Осталась сама собой и сама по себе.

Александра Ш., 49 лет

4. «Нарративные/культурные константы». Субъективно завершенные, эмоционально насыщенные эпизоды, обретшие символическую ценность, соотносят «образ Я» с архетипическими сюжетами, мифологемами, образцами, приобщающими человека к его культуре, и характеризуют его целостный, интегральный способ жизни («Я – как культурные герои», «Я – как сын своего народа»).

Ниже – примеры таких нарративных эпизодов, которые автор неоднократно в разных ситуациях слышал от своих респондентов.

* * *

Вот я вам сейчас одну штуковинку покажу и расскажу связанную с ней историю, тогда вы сами многое поймете. У меня с детства был талант к музыке – я всегда хорошо пел, ритм чувствовал, голосистый был, да и заводной; гармошку, балалайку, гитару сам освоил и хорошо умел играть по слуху. Но родители не считали музыку серьезным занятием. Я из поволжских немцев, семьи которых дорогой товарищ Сталин отправил из Саратова сами знаете куда. Родители, сколько я помню, всегда много работали: мать в леспромхозе, отец – рядом в охотохозяйстве. Мать тяжело переживала «великое переселение народов», очень хотела дать нам с братом хорошее образование, чтобы работа была чистая, в тепле, да и отец всегда ратовал за такую профессию, чтобы давала надежный кусок хлеба. А я мечтал о музыкальном училище.

Отправили они меня в райцентр в интернат. Город небольшой, для подростков развлечений немного, и мы с компанией сверстников часто ходили на железнодорожную станцию – смотрели на составы, иногда даже чуток приработать удавалось, и как-то родилась у меня мысль залезть тайком в какой-нибудь вагон и умотать в Москву, в Гнесинское училище. И однажды, никому ничего не сказав, я так и сделал. В Москву, конечно, не добрался, но прибыл в N и прямо с вокзала начал спрашивать, где музыкальное училище. Пешком до него дошел и, должно быть, являл собой малопривлекательное зрелище. Дело было вечером, на мой стук дверь открыла сторожиха и, наверное, пожалев меня, грязного, голодного, взъерошенного, впустила, напоила чаем, порасспросила… Да дело не в этом.

Она оставила меня ночевать прямо в училище, в маленьком зальчике рядом со своей комнатушкой – там стояло несколько старинных роялей, видимо, их ремонтировали или реставрировали, под один из них она мне матрас положила, подушку, пальтецо какое-то укрыться, и я улегся. Но от возбуждения, видно, сразу заснуть не мог, стал рассматривать зальчик, портреты композиторов на стенах, рояли, касался клавиш, воображая, как сам буду играть. И у одной клавиши прямо под моей рукой отслоилась маленькая пластинка из слоновой кости. И, стыдно сказать, я ее взял и положил в карман, решил, что это мне, как талисман, на будущее. Украл, конечно, если уж напрямую говорить. Немного угрызался, но все равно спрятал в карман. Но она, эта пластиночка, и по сей день со мной, никогда с ней не расстаюсь, чуть что – нащупываю ее и пальцами глажу.

В училище меня приняли, учился я запоем, хотя жить приходилось почти в нищете (хотя в те годы это иначе воспринималось!), и не раз еще я ночевал в этом зальчике под роялем, потому что общежитие было почти за городом, а денег добраться туда у меня часто не было. Иногда удавалось подработать в ресторане или «обслужить» свадьбу, но денег всю студенческую юность катастрофически не хватало, даже ноты порой переписывал, а не покупал, не на что было. Окончил училище с отличием, но профессией моей музыка так и не стала, и сейчас пою и играю только в семейном кругу или для близких друзей. Как-то так получилось, что меня, несмотря на происхождение, стали продвигать по комсомольской линии, после училища поступил на исторический, потом в партию вступил, политикой начал заниматься… В общем, ухватился я за другое, да и судьба сама в другую сторону повела, и все в конечном счете вышло, как матери с отцом хотелось. Я сейчас часто думаю о том, могла бы моя судьба сложиться иначе… Или не могла? Я не жалею ни о чем. А пластиночка эта все равно мне дорога – она мне напоминает, каким я был когда-то, и, верите, не дает сфальшивить в жизни, взять неверную ноту…

Александр М., 57 лет

5. «Оправдания». Эпизоды, иллюстрирующие столкновение с жизненными обстоятельствами, отрицаемыми личностью и потребовавшими от нее активных действий («поступания», как говорит М. М. Бахтин), призваны не только оттенить «яйность», самобытность и внутренние принципы человека, но в ряде случаев выполнить и функцию оправдания – объяснить, почему что-то в жизни не сбылось, не состоялось, хотя предпосылки к тому были («не сломался», «не прогнулся», «не подчинился», «не согласился быть “как все”»).

* * *

Одно время, в 80-х, был я дальнобойщиком. Если хоть немного представляете, работа тяжелая, напряженная, часто опасная, неделями дома не бываешь, фактически живешь на трассе, да и дома как не родной, – от рейса до рейса, ничего особенно не успеваешь, только отоспаться, отмыться и отъесться. До этого я механиком на автобазе работал. Хотя зарплаты у нас, в общем, были неплохие, денег все равно было впритык, как ни крутись. У меня к тому времени семья была большая – двое своих детей, третий «на подходе», да племянников двое от сестры покойной, мать жены с нами жила, сильно болела, инвалидность у нее к тому времени много лет была, и еще брат мой младший в техникуме учился, тоже с нами жил, я матери перед смертью обещал его на ноги поставить. Жена в детском саду работала, потом, как теща к нам переехала, ушла с работы, теще уход постоянный был нужен, да и по хозяйству надо было управляться, дети-то еще маленькие тогда были. Жена, конечно, меня не пилила, как иногда бывает, но по всему было ясно, что надо зарабатывать больше. Вот друзья и помогли сменить работу.

Поначалу-то ничего казалось, рейсы давали выгодные, даже в Европу гоняли с напарником, в Финляндию, в Польшу, кое-что возили туда-сюда на продажу, фарцевали с ним помалу. В общем, жизнь налаживалась, хотя жили мы, конечно, по своим законам. Потом пришли другие времена, сменилось начальство, и «отстегивать» пришлось побольше, потом еще побольше, еще и еще… Другие терпели это вымогательство, прогибались, ввязывались во всякий криминал, чтобы с рейсов навар побольше был, а мне все это поперек души стало, воротило от этого беспредела. В общем, не стерпел я, пошел, как говорится, поперек понятиям и тут же перестал быть «своим». Никто из друзей меня не поддержал, хотя все понимали, что надо бороться сообща, а один в поле не воин. И результат, в общем, ясный – сначала временно перевели на местные рейсы с другим напарником, а потом и вовсе подвели под увольнение, чуть за решетку не угодил, еще и остался должен большие деньги бывшим дружбанам. В общем, вернулся домой с чистой совестью, но с пустым карманом, и на работу, где хоть что-то заработать можно было, меня долго никуда не брали, мол, репутация у меня скандальная… Жена, конечно, меня ни в чем не винила, но планы наши семейные рухнули. Было тяжело, а стало еще хуже. Пришлось переезжать с насиженного места, жизнь с нуля начинать.

Андрей Г., 64 года

* * *

Я поступил учиться в наш педагогический институт на филологический после армии в 1970 году – поступил не столько потому, что мечтал стать учителем, сколько потому, что в городе нашем было всего-то три вуза и особенного выбора для гуманитария не было.

И вот поехал я на практику в область, в отдаленное село. Днем еще я был как-то занят в школе, там всего-то десятка два-три ребятишек и было, а по вечерам и вовсе делать нечего, сельская библиотека маленькая, все книжки в ней уже читанные-перечитанные, в клубе танцы чуть ли не под гармошку и старое кино по выходным. От нечего делать стал я ходить по избам, записывать от бабушек-старушек фольклорные песни, обряды, былички для будущего диплома, очень меня это увлекло, и так я познакомился с местным священником, отцом Игнатием, он тогда уже очень старенький был. Я-то ведь был обычным парнем, воспитывался в атеистической рабочей семье, никаких религиозных книг сызмальства в руках не держал, Библию никогда не то что не читал, а и не видел, а тут вдруг такие разговоры у нас с ним складывались – о вере и безверии, о человеке, о смысле его жизни, о грехе, о промысле Божием, о смерти. Он мне и книги дал читать совершенно другие, о которых я раньше не знал и которые читал, не отрываясь. И это не только святые книги были, а еще и выписки из работ русских философов – Булгакова, Франка, Ильина, Федорова, Бердяева, Флоренского. Для меня все это было внове и так захватывающе интересно. И так близко моей душе. Я был потрясен, что есть такие книги, такие мысли! И что-то внутри меня всколыхнулось, как распахнулось в душе… Я словно проснулся. Или даже заново родился. Наверное, тогда я и стал на путь Божий, еще сам того не понимая.

После практики я несколько раз к нему приезжал, а все остальное время мы с ним в такой интенсивной духовной переписке состояли, в которой я ни раньше, ни позже ни с кем не был, по 20 страниц ему писал за ночь. Вскорости я крестился. И так меня мое новое состояние души потрясало, что по неведению, по тогдашней своей наивности стал такие же разговоры с однокурсниками и друзьями заводить и, уж не знаю как, об этом проведали в деканате. Из института меня с позором отчислили – знаете, наверное, как это раньше было: комсомольское собрание (я ведь, как все тогда, комсомольцем-добровольцем был), всеобщее осуждение и «исключение из рядов», обвинения в религиозной пропаганде, в том, что не понимаю линии партии и комсомола, не благодарен за то, что Родина мне дала, что я морально неустойчив, идеологически неподкован… О моем «случае» и обо мне как «жертве» религиозной пропаганды писали в местных газетах. История получила общественный резонанс, в институте меня подвергли чуть ли не остракизму – еще бы, такой позор для этого консервативного и идеологически надежного вуза!

Родители были в шоке, они даже были согласны переехать, чтобы вся эта история забылась и я смог бы восстановиться и закончить институт, стать как все. Мать ходила к ректору и в партком института – просила меня простить и наставить на путь истинный. Все это было мне противно до глубины души – и осуждение бывших знакомых, и то, что родители оказались не на моей стороне, и вся эта идеологическая грязь, которая полилась на мою голову. Я остался крепок в своей вере и ничего не стал предпринимать, чтобы остаться в институте, хотя учиться уже недолго оставалось, диплом был не за горами. Сразу же поехал к отцу Игнатию, помогал ему в церкви, с его помощью через несколько лет поступил в семинарию, и, кстати, уже будучи взрослым, завершил и свое филологическое образование. А дальше судьба сложилась именно так, как и должна была сложиться изначально.

Сергей С., 61 год

6. «Жизненные уроки». Личные открытия, прозрения, в том числе и духовного характера, позволяют личности соотносить себя и свою жизнь с чем-то высшим и большим, чем она сама.

* * *

На первом курсе университета я познакомилась с Сашей Б. Он тоже был на первом курсе, но постарше меня и большинства моих однокурсников – он поступил после армии и нескольких лет работы на заводе. Он мне казался тогда очень взрослым и даже каким-то зрелым по сравнению со мной, приехавшей из маленького провинциального N-ска и не имевшей никакого – ни жизненного, ни особого культурного, как я теперь понимаю, – опыта, поступившей в университет сразу после школы. И его ухаживания были совершенно не похожи на ухаживания наших школьных мальчишек. Он просто взял меня в свою жизнь. Я до сих пор не могу забыть, какие экскурсии по старой Москве он мне устраивал. Это с ним мы объехали все подмосковные старые усадьбы, ездили на выходные в Ленинград, в Псков, в Ярославль, в Суздаль, во Владимир. Это он всегда все знал о выставках, фестивалях, концертах. С ним я впервые услышала Малера, Шенберга, Стравинского, он мне открыл музыку Средневековья и эпохи Возрождения. С ним я в «Иллюзионе» все фильмы Феллини пересмотрела. Это благодаря ему я стала ходить по вечерам на спецкурсы на другие факультеты, где читали лучшие университетские профессора. Именно от него я впервые узнала про Бахтина, Лотмана и Проппа, Бродского и Рильке, с ним я обрела иное прочтение Достоевского, он мне притащил распечатки романа «Мастер и Маргарита», о котором мы ожесточенно спорили потом несколько дней, Солженицына, практически недоступного по тем временам, Ремарка, мои первые детективы на английском. С ним, обмирая от страха, я впервые переступила порог церкви и послушала службу. И это он мне принес первые в моей жизни серьезные книги – не школьную классику, не первоисточники, какие мы должны были читать, готовясь к семинарам, а Шопенгауэра, Бергсона, Сартра, Швейцера, Леви-Стросса, Фрезера, Бодрийяра.

Это была для меня совершенно незнакомая реальность! До сих пор моя жизнь была простенькой и незатейливой, в ней все было ясно и незамысловато устроено. А тут какая-то иная вселенная распахнулась для меня, как будто я на каком-то необыкновенном лифте взмыла в иные высоты и увидела этот мир впервые. Я даже не могу описать это ощущение: пространства жизни стало во много раз больше, я вписалась в какие-то другие масштабы, как будто у меня появилось иное, стереоскопическое зрение, в мире все стало выглядеть иначе…

У меня началась совершенно другая жизнь. Что-то мощно переворачивалось во мне, как земля под плугом, и этого мне было много и одновременно мало, – мне страстно хотелось жить, чтобы все это, вновь обретенное, стало моим, мной… Но я даже не о Саше хотела рассказать, а о том, что с ним, сравнивая свою жизнь «до» и «после» него, я поняла сейчас, наверное, уже очевидную вещь – самодельность жизни, ее подвластность тому, что и как ты с ней делаешь, на что тратишь. Может, я тогда обрела идею свободы духа? Каждый человек рвет твою жизнь напополам – до него и после него. С того момента я поняла ценность свободы, осознала себя как личность, обрела ощущение вечной необходимости саморазвития, самодвижения, преодоления своей ограниченности, лени и инерции. Я осознала, что жизнь есть дар, благо, которое должно быть ею, этой жизнью, оправдано. И хорошо, что мне это открылось рано, в юношестве, а ведь многим и в старости это не удается осознать.

Екатерина О., 51 год

* * *

Жизнь мне свои уроки преподала, им я и внуков сейчас учу. Приехала я в Москву девчонкой, но в институт сразу не поступила. Переживала, не знала, что делать – неужели возвращаться домой? – и подружки, не поступившие в тот год, как и я, присоветовали идти на завод, чтобы потом по льготам поступать. Я и пошла. Жила в общежитии, семеро в одной комнате. Заводские-то были постарше, никакие институты им уж не нужны, они все больше по танцам, все разговоры о тряпках да мужиках, вечеринки бесконечные…

Попала и я в этот лихой круговорот, мне тогда казалось, вот она – самостоятельная жизнь: смену отработала и делай что хочешь! Планов было громадье – и на курсах учиться, и в театры да музеи ходить! А вышло все иначе. В работе дни понеслись, месяцы, вот уж и второй год пошел, а я все на заводе, про институт и не вспоминала – не до того было, и вот сама не заметила, как оказалась беременной да брошенной. Вот тут-то взрослая самостоятельная жизнь у меня и началась. К родителям не покажешься, милый мой быстро испарился, а мне пришлось соображать, как дальше жить и что делать. Это только в кино матерям-одиночкам помощь, а в жизни все проще и гаже. Как-то сразу стало ясно, что никому до меня с моими заботами дела нет, рассчитывать не на кого. В общем, осталась я и без жилья, и без работы. Озлобилась тогда на весь свет, хотя кого винить-то, у кого искать справедливости? Вот и первый мой урок – ни у кого ничего не проси, рассчитывай только на себя.

В Москве мне нигде на работу устроиться не удавалось, беременность была все сильнее заметна. Поехала за город, после долгих скитаний и мытарств устроилась на автобазу уборщицей и сняла комнатушку у одной старушки за городом – часть ей деньгами платила, а за остальную – по дому и на огороде помогала, считай, символически. Таисия Тимофеевна эта хоть и строгая была, но справедливая, а главное – жалостливая. Пожалела она меня, деньги брала символические, да и те потом, к слову сказать, мне же и отдала, а перед родами прописала у себя. Я и не знала даже, что она это сделала, а она меня и не спрашивала ни о чем, – сделала и сделала. Но когда я узнала про это, так плакала, так плакала – от благодарности, от слабости, от нежности, от благоговения какого-то, как никогда не плакала ни по ком и ни по чему! Из той моей жизни я хорошо поняла, что все хорошее на жалости да любви держится. И для этого никакой религии не надо, просто вот столкнуться в жизни с таким. Вот он и второй мой урок – жалей да помоги, если можешь, просто так, ни за что, бескорыстно.

Я и сейчас иногда думаю – а что ей до меня было, нужны ей, что ли, были эти хлопоты со мной? Вот вы думаете, видно, что нужны были, а я и не понимала тогда, что одинокая она, всех в войну потеряла, мы ей с детьми вместо родной семьи стали. Но поначалу-то скорее всего просто пожалела. Такая уж натура у нее правильная была, человеческая. Сейчас эта человечность-то утратилась, ушла, испарилась, люди все выгоду друг в друге ищут. А какая ей с меня выгода-то тогда была? Одни заботы да хлопоты. Скопленные мои небольшие капиталы начали таять, на зарплату уборщицы больно не разгуляешься. Хорошо, что график был удобный – работала в ночь, когда никого не было, вот беременность-то никто и не видел, да и ходила я кулем, в ста одежках, никто не заглядывался. Фактически до самых родов я там и проработала, хотя, считай, в последние три месяца не я, а Таисия Тимофеевна там за меня горбатилась и подружка ее, такая же старая и одинокая, как она, Ада Андреевна, Адочка. Ну, когда рожать время пришло – уж ничего не скроешь, но руководство, не без посредства Таисии Тимофеевны, я думаю, ко мне тоже нормально отнеслось. Родила я двойню, и спокойная жизнь у нас кончилась! И тут я поняла еще кое-что: раз надо – терпи да делай.

А через год, хоть жили мы по-прежнему трудно, она меня стала подталкивать на вечернее поступать. Это при двух-то мелких! Привела мне соседского Игорька-студентика, который помог мне подготовиться, а сама следила, чтобы я не отлынивала. Да я уж тогда и сама в ум вошла, не отлынивала, понимала, что должна сама карабкаться наверх, не век же в уборщицах быть. Поступила я на технологический, училась и работала, вернулась на завод, скоро мастером стала. Таисия мне с детьми помогала, как бабушка родная им была. Уже на выпускном курсе я и Петю своего встретила. А с Петей к нам с детьми и Таисией настоящее счастье пришло. Не знаю, кто сказал, но урок опять же мой – «к умеющему ждать все приходит вовремя».

Тамара С., 62 года

7. «Испытания». Эпизоды, связанные для личности со сломом, сбоем разделяемых ею культурных кодов, вынудившие ее резко и коренным образом сменить привычные модели поведения, фактически стать другой, косвенно указывают на ее идеалы, образцы, внутренние интенции.

Сбои привычного мировосприятия и образа жизни являются «горячими точками» автобиографирования, о чем свидетельствует следующий пример.

* * *

Я росла в строгой, глубоко правильной семье. Отец был главврачом в военном госпитале, мать не работала (у нас была домработница Татуся) и все силы отдавала моему воспитанию. Я была единственным и поздним ребенком, и родители стремились дать мне все, чтобы я выросла «достойным членом общества», и, конечно же, оградить меня от пагубных влияний улицы. Они контролировали в моей жизни все – начиная с того, что я ела или надевала, кончая тем, что я читаю и с кем дружу. Отец учил меня со всеми держать рот на замке, чувства в узде, мысли – при себе. Я довольно рано провела границу между «такими, как мы», то есть правильными, достойными, уважаемыми людьми, и неразличимыми в своей массе «простыми» – необразованными, ведущими веселый, коммунальный, открытый и свободный образ жизни, потакающими своим страстям и желаниям. До сих пор в моей памяти стоят картинки, как я, чистенькая, ухоженная девочка с шелковыми бантами в аккуратно заплетенных косах чинно и надменно проходила с нотной папкой или кожаным портфельчиком мимо дворовых ребят, играющих «в пристеночек», их матерей, развешивающих не очень хорошо отстиранное белье прямо на веревках во дворе, мимо их отцов с их жаркими спорами о футболе, кепками, запахом пота и табака… Мы сторонились всех, отгораживали свой маленький и, как оказалось, очень хрупкий, незащищенный, на первый взгляд благополучный мир.

А потом в один день все внезапно и страшно изменилось – отца в конце 1938 года забрали, мать не вынесла горя и непривычных для нее тягот и умерла через год – от воспаления легких. Всеми правдами и неправдами Татуся не дала забрать меня в детдом, а потом как-то смогла увезти к себе в деревню под Рязань и удочерила. Подробностей этого я никогда не знала. Я была спасена от детского дома, но оказалась в совершенно иной для меня среде, к жизни в которой была совершенно не готова. Все для меня было здесь непривычным и страшным – общая баня, холодный туалет во дворе, необходимость спать в одной постели с двумя девочками примерно моего возраста, возня взрослых, ночующих в той же комнате, общая миска с супом за обедом, отсутствие книг, личных вещей… Но еще хуже были возложенные на меня домашние работы – меня учили, как мыть посуду в большой лохани, как полоскать белье со сходней прямо в проточной воде, как сажать картошку, растапливать печь, рубить головы курам на грязно-буром чурбаке…

А еще – совершенно непривычные мне крестьянские нравы: подъем ни свет ни заря, крикливые семейные ссоры, сопровождающиеся матом, пьяные праздники, неизменно заканчивающиеся дракой «стенка на стенку», танцы под визгливую гармошку, непонятные шуточки и смешки… Не скажу, чтобы меня нарочно обижали или насмехались надо мной, скорее, наоборот, жалели, пытались утешить, что-то за меня сделать, но вся эта жизнь была для меня просто невыносимым кошмаром. Я считала, что я в аду. Мне хотелось умереть.

Когда через пару лет Татуся вышла замуж и уехала с мужем из деревни, она забрала меня с собой. Но, конечно, прежняя моя жизнь никогда уже не вернулась. Муж ее был намного старше, любил ее и, наверное, поэтому согласился, чтобы я жила с ними. Он всегда был ко мне добр, заботился, как о родной. Конечно, соглашаясь взять меня в семью, он и думать не думал, как все сложится. А сложилось все хуже некуда: Татуся умерла родами, и остались мы с ним вдвоем. Он больше никогда не женился, воспитывал меня и помогал мне до самой смерти, как мог.

Валентина Б., 79 лет

8. «Стилизации». Индивидуальные идентификационно-символические прецеденты, в качестве которых могут выступать произведшие неизгладимое впечатление сюжеты книг и фильмов, чья-то захватывающая жизненная история и пр. указывают на рефлексию «чужого в себе».

* * *

После окончания медучилища меня направили на работу в деревню, в отдаленный N-ский район. На последнем курсе я пережила разрыв с человеком, о котором думала, что он меня любит. Наши отношения длились несколько лет, я уже ждала счастливого завершения, но тут он неожиданно меня бросил. Я очень переживала, стыдилась, что я при всех своих достоинствах и принципах брошена, хотела от всего убежать, и этот N-ский район я восприняла и как наказание себе, что поверила в любовь, в романтические бредни, и как испытание – вроде «я тебе покажу, кого ты потерял», и как спасение – здесь-то уж точно никто не увидит и не поймет моих слез, работа поможет забыться.

Медпункт был крошечный, медработников в округе больше не было, поэтому работы всегда хватало – каждый день с утра прием, а после обеда еще нужно было обходить лежачих больных в соседних деревнях. Медикаментов был тоже минимальный набор, и время от времени надо было выезжать в райцентр, чтобы пополнять их запасы. Поездки эти были трудными – сначала затемно пешком до автобуса по сельской грязи, потом автобусом-«коробочкой» до станции почти по бездорожью, потом пересадка… И назад так же, только с большой сумкой с медикаментами. Да и посещение больных в отдаленных деревнях было просто жизненным подвигом. Все проклянешь, пока доберешься, особенно зимой!

И перед глазами у меня тогда все время стояла героиня пьесы Арбузова «Таня», сходство с которой я почему-то смутно ощущала. Сейчас-то эту пьесу почти забыли, наверное, а я вот ее до сих пор помню, и все мне кажется, что моя тогдашняя жизнь – это почти та же история. Если знаете, там героиня из избалованной романтической дурочки, не сумевшей сберечь своего сына, превращается в серьезного врача, работающего на таежном прииске, спасающего жизнь ребенку своего бывшего мужа. Вроде и не совсем так все в моей жизни складывалось, избалованной я никогда не была, но вот это главное – появление зрелости, самостоятельности и ответственности – как-то роднило меня с ней.

Татьяна Т., 68 лет

* * *

Я хотела поступать в «плешку», но срезалась на вступительных в первый, потом во второй раз. Пришлось оставить попытки, потому что сидеть на родительской шее было стыдно, надо было искать работу. Из нашей Валентиновки до Москвы не так уж далеко, и меня взяли на работу в фирму «Заря». Не скажу, что работа мне нравилась – мыть окна, приносить старушкам кефиры-батоны-лекарства, платить за квартиру, делать уборку, носить вещи в химчистку, иногда даже, как сейчас говорят, бэби-ситтером подработать по просьбе клиентов, собачку выгулять или к ветеринару сходить, – но работа как работа, не хуже и не лучше многих. Вспоминая себя в те дни, я вижу простенько одетую угрюмую толстую девушку с рыжими непослушными волосами, с веснушками, сутулящуюся, стесняющуюся своей полноты, одинокую и страдающую от своей невезучести и застенчивости.

Думаю, так бы и просидела я тихоней и скромницей в этой своей «Заре» полжизни, если бы не посмотрела фильм «Мэри Поппинс, до свиданья» с Натальей Андрейченко. Кино тогда было более значимым источником информации, чем сегодня, а я еще и любила в те годы, как всякая провинциальная девушка, про артистов читать, так вот и вычитала в каком-то журнале, что Андрейченко до этого фильма была такая же полная, как я, но так хотела сниматься, что похудела. На кого другого это, может, не произвело бы впечатления, а для меня это был эффект разорвавшейся бомбы – это же обо мне и для меня! Я буду такая же Мэри Поппинс! Тогда никаких фитнесов-шейпингов и в помине не было, я купила себе маленькие гантельки, обруч, скакалку, эспандер, в читальном зале выписала какие-то физкультурные комплексы, из какого-то журнала – диету и, поскольку подруг и особых занятий у меня по жизни не было, взялась за себя.

Никакой системы у меня, конечно, не было, но вот ощущение, что я медленно, но верно, взращиваю в себе Мэри Поппинс, – было! Оно и сейчас меня не оставляет: внутри себя я – стройная упертая маленькая английская леди. Первый шаг был выполнен примерно за полтора года, я стала тонкой, стройной и на удивление изящной. Я всматривалась в свое лицо в зеркале и чувствовала, не поверите… – породу! Второй свой – судьбоносный – шаг я сделала всего за полгода: поступила на курсы кройки и шитья и неожиданно для себя открыла в себе дизайнерский талант. Конечно, он стимулировался рижскими и польскими модными журналами, затасканными каталогами, которые мы с девчонками рассматривали, но главным стимулом было платье Мэри – с белым воротником! Я и раньше была рукодельная, такая «штопай-подшивай», но здесь стала понимать, что значит шить со вкусом и профессионально. Сначала шила себе и маме, подружкам мамы (она учитель), родительницам учеников, потом потихоньку стала шить на заказ, со временем у меня появился свой круг заказчиц, не бог весть что, конечно, но работа стала приносить деньги и – главное – радость. Как-то кто-то из заказчиц забыл у меня первый том книги Элизабет Гейдж «Ящик Пандоры», одна из героинь которой, Лаура Блэйк, стала модельером. Как же она мне нравилась, как ее непохожая на мою жизнь была все-таки моей! Я прочла первый том залпом и выпросила, вымолила у клиентки второй. Помню, что владелице книги не очень хотелось с ней расставаться, но я ей сделала такую скидку за эту книжку, что она не устояла, отдала! И эта Лаура тоже была я. Вот, собственно, так я и «дошла» до теперешней своей жизни: стала конструировать свои модели, предлагать их клиентам, шила, покупала хорошие ткани и гарнитуру впрок, даже оплату иной раз брала тканью, кожей, мехом, кружевами, пайетками, особенно если клиентки ездили за границу и могли привезти оттуда мне что-то изысканное, а уже в «лихие девяностые» у меня появилось свое ателье и вот теперь – магазин.

Марина С., 50 лет

9. Почти риторические «судьбоносные вопросы», поставленные самим человеком, касающиеся собственной личности, целей своего существования, жизненного предназначения и пр., которые он считает главными в жизни, указывают на интегральное отношение человека к человеческому бытию как таковому. Ставя их, он исходит из того, что хотя жизнь и многопланова, в ней есть самый главный, определяющий экзистенциальный вопрос, который должен быть решен именно им и совершенно определенным образом. В этой точке соприкасаются жизненный опыт, вера в судьбу, вопросы неизбежности и неисправимости личных выборов, отношение к случайностям, проблема «не алиби в бытии» и т. д. и строятся процессы самопрограммирования и самодетерминации. Познакомимся с примерами из личных историй.

* * *

Не могу назвать себя счастливым человеком. Как раз наоборот, я – несчастливый талисман для всех, кто оказывается со мной рядом. Все в жизни свершалось так, что из-за меня близкие всегда оказывалась в проигрыше. Вот смотрите…

Мать рассказывала, что они с отцом познакомились и поженились, когда оба работали на Севере. Когда решили завести ребенка, мать очень хотела рожать летом, но получилось так, что я родилась в самую что ни на есть зиму – 23 января. Родители рассчитывали, что помогать им в первые полгода приедет моя бабушка, но внезапно заболел и умер дед, и мать сама поехала со мной к себе на родину в Краснодарский край. Пока мать нянчилась со мной и выхаживала бабушку, отца пригрела под крылом другая женщина, эта связь оказалась неожиданно крепкой, длилась несколько лет, у отца там родилось двое мальчиков-близнецов, что в конечном итоге привело родителей к разводу. Мать, конечно, никогда этого не говорила, но мы с бабушкой всегда чувствовали себя виноватыми в родительском разводе, потому что отца она любила и больше замуж не вышла, хотя мужчины на нее заглядывались. Я росла болезненным ребенком, которого буквально преследовали разные хвори и травмы, – откроют форточку, я простужусь, выйду на улицу – поскользнусь и что-нибудь вывихну или сломаю, в саду всех детей угостят пирожками – «Маруся отравилась»…

Детство мне вспоминается как бесконечный постельный режим, а не как игры, прогулки, детские праздники… Из-за моих проблем мать все время сидела на бюллетенях и не смогла сделать никакой карьеры, хотя, как я теперь понимаю, была неплохим специалистом. Когда пришло время идти в школу, выяснилось, что никаких особых способностей к учебе у меня нет. Училась я средне, но и это «средне» давалось большим напряжением не столько даже моих, сколько материнских усилий. Школьные годы для меня – это тягостное до зевоты сидение с матерью по вечерам и заучивание «материала». Матери удалось даже записать меня в музыкальную школу, но через два года ввиду глубокой бесталанности пришлось меня оттуда забрать. Никакие школьные предметы не давались мне легко, хотя я старалась – не хотелось расстраивать мать. В старших классах она нанимала мне репетиторов по физике и математике, по химии, по английскому, а для этого ей приходилось подрабатывать – она хорошо вязала, брала заказы, подрядилась мыть наш подъезд, получая за это, как сейчас помню, с каждой квартиры в месяц по 20 копеек. Выучила она вязать и меня, и мне это даже нравилось. Наша бордер-колли Лолита до старости была источником собачьей шерсти, из которой мы вязали на продажу пояса «от ревматизма».

В институт я, естественно, несмотря на материнские усилия, не поступила, пошла работать. И тут меня настигла большая любовь, не принесшая мне ничего, кроме сына Юры. Бабушка наша к тому времени умерла, и мы остались с мамой вдвоем воспитывать Юру, потому что ни о каких алиментах или женитьбе и речь даже не шла, хотя мать ходила в ту семью, уговаривала моего парня и его родителей жениться. Через несколько лет, когда Юрочка уже был в подготовительной группе, я встретила Андрея и, хотя мать была против (он был дважды разведен), мы расписались. До сих пор чувствую свою вину перед матерью – она уговаривала меня не приводить его в дом, не прописывать, но мне так хотелось простого женского счастья, нормальной жизни… Она, как всегда, оказалась права, его через несколько лет посадили, и у нас описали практически все имущество. Дом забрали по суду, и фактически мы втроем оказались бы на улице, если бы от деда у матери не оставалась двухкомнатная квартира в Краснодаре, в которой уже давно жила ее троюродная сестра с семьей. Пришлось нам перебираться туда, рассорившись с родственниками. А тут еще выяснилось, что я снова беременна. Младшему сыну Игорю поставили тяжелый диагноз – синдром Дауна, и я повесила матери на шею еще и инвалида. Мать ни в чем меня не упрекала, наоборот, жалела, ровно относилась к обоим внукам, помогала чем могла, но я и сама чувствовала, что такая жизнь ей в тягость, она много болела, с трудом тянула весь воз, поскольку мне надо было работать.

А мне казалось в те годы, что все беды обрушились на мою несчастную голову, я всех винила в своих несчастьях, в том числе и мать. Стыдно вспомнить, чего я только ей не говорила, как не обижала. Несмотря на то что с Андреем я развелась, когда его посадили, после заключения он все равно стал к нам наведываться под предлогом «сына, свою кровиночку, повидать», хотя помогать мне с Игорем и не собирался, нигде не работал, наоборот, понемножку тянул из меня деньги, да и подворовывать не гнушался. Мать его старалась не пускать, так он, пьяный, скандалил, соседи стали на нас жаловаться, приезжала милиция. Мать все это очень тяжело переживала, стеснялась, что все это происходит, что все это видят и осуждают нас и в глаза и за глаза. Только через пару лет я узнала, что в тюрьме мой бывший пристрастился к наркотикам, и, что самое ужасное, он и Юру стал к ним приваживать. А у подростков все это быстро происходит… Очень быстро муж снова сел, а мы бросились лечить Юру, пока дело не зашло совсем уж далеко. Лечили его в известной наркологической клинике, она из нас и высосала последние деньги – дедову квартиру разменяли, однокомнатную продали, сами остались в комнате с подселением, а все деньги ушли на лечение. Игоря пришлось отдать на попечение государства, мы его навещали раз в месяц. Мать, сломавшись под гнетом всех невзгод, умерла. Без нее мне стало еще трудней. Но потом Юра закончил училище, пошел работать на железную дорогу, потом и меня взяли туда проводницей.

И только жизнь вошла в какую-то ровную колею, как внезапно объявился мой отец – законченный алкоголик с кучей болезней. Выяснилось, что со своей второй семьей он уже давно не живет, выгнали они его, как стал попивать и его уволили с работы. Фактически он стал бомжем, и уж не знаю, каким ветром, но почему-то его к нам занесло. Делать было нечего, мы с Юрой его приютили – в память о матери. Я думаю, она его до конца жизни любила, хотя гордая была, даже алиментов не принимала. Так вот и стали жить втроем в нашей комнатке с подселением – Юра, я и дед. Сначала было очень тяжело привыкать друг к другу, но с годами дед оправился, работает сторожем в гаражном кооперативе, понемножку слесарит, помогает соседям – руки у него золотые, спрос на его работу есть всегда. В последние годы он почти не пьет. А Юрочка уже взрослый, женат, и мы по уговору с ним никогда не вспоминаем и никому не рассказываем про те годы. Тем более что он с того случая ни капли алкоголя, не то что наркотики, в рот не берет, не курит даже – и деду не дает. И Света, жена его, ничего про нашу тогдашнюю горемычную жизнь не знает. Когда умерла соседка, мы выкупили ее комнаты, слава Богу, родственники ее оказались жалостливыми и порядочными, мы им долго деньги отдавали, но они нас не гнобили – цену не завышали, прямо сейчас денег не требовали, процентов не ставили. Мир не без добрых людей, это я поняла. Так у нас снова появилась своя квартира. Потом внуки родились…

И вот уже, считай, жизнь прожита, а что я в той жизни видела? И мать свою и жизнь ее тяжелую я забыть не могу. Камень у меня на сердце, что жизнь ей я своими дурацкими поступками загубила. Я часто думаю вот о чем: Господь ведь предназначал ей совсем другую жизнь, она умная была, талантливая, работящая, совестливая, с принципами. И именно из-за меня все у нее ломалось – только она наладит, залатает нашу жизнь, я ей новый сюрприз преподнесу! Ничего-то она из-за меня хорошего в жизни не знала. Такой грех на мне, и как замолить его – не знаю. Потому, наверное, деда-то я тогда и приютила, в память о ней – она-то его любила и тоже, наверное, не бросила бы в беде… Как и меня…

Мария Ф., 51 год

* * *

Я считаю, что я ничем не хуже многих, даже лучше, но почему-то у других все легко получается, а у меня жизнь складывается через пень-колоду, если вообще можно говорить, что она складывается.

Началось все с того, что школу я закончила с пятерочным аттестатом, но в университет на юридический не поступила. Меня срезали на истории, а в апелляции отказали, хотя я уверена, что причина – вовсе не в моих экзаменационных результатах, я же видела и до сих пор помню, как спрашивали одних и как допрашивали и «валили» на экзамене других, в том числе и меня. Тогда процветал блат при поступлении, а у моих родителей никаких связей не было, как, впрочем, и денег. Я пробовала искать справедливость, но ни к чему это не привело. В общем, поступила я только с третьего раза, а пока работала секретарем в нашем суде, набралась всякого опыта, повзрослела. Поэтому, наверное, и училась потом хорошо, очень дорожила тем, что поступила, да и учиться нравилось.

Где-то на третьем курсе осознала важность красного диплома и стала специально на него «работать», но на государственном экзамене я не получила ожидаемой пятерки и, хотя дипломную работу защитила на «отлично», красного диплома не получила. И вместо того чтобы быть оставленной в аспирантуре, как планировалось, я поехала на малую родину по распределению, в то время как в аспирантуре остались те, кто, как мне казалось, ничего особенного собой не представлял в научном плане. Помню, что было мне тогда до слез обидно. Было чувство, что меня вытесняют с арены, на которую лезут все, кому не лень, – мне даже не давали шанса бороться за свое существование, меня просто смывали…

Отработала я в том же суде по распределению три года, вышла замуж за своего коллегу, родила сына. А потом появилась возможность, и я смогла перейти на работу в наш вуз, там как раз открыли специальность. Еще через два года с огромным трудом выходила себе место в аспирантуре, тогда это было очень трудно, но мое место в самый последний момент было отдано дочери заведующего кафедрой, только-только закончившей вуз. Я была просто в отчаянии – мое место, в добывание которого я вложила столько сил, так легко было отдано другому! И никто и не подумал меня защитить, помочь мне, все вели себя словно так и надо!

Я не знала, что мне делать, – со мной в который раз обошлись несправедливо, а защиты искать было не у кого. И от отчаяния я решила со своей практически готовой диссертацией поехать на кафедру, где должна была учиться в аспирантуре. Там меня взяли на год соискателем, чтобы я защитилась. Как далась мне защита, каким путем я этого добилась и чего мне это стоило, я рассказывать не стану. Скажу только, что от всей этой грязи мне всегда хотелось хорошенько отмыться, что я и делала в самом буквальном смысле слова. Это позволяло мне не удивляться, в «какие люди в Голливуде» выбились те, кто учился на моем курсе еле-еле на тройки, заваливал все сессии… А сейчас именно они решали мою судьбу, да что там мою… Вот ведь ирония судьбы! И последние станут первыми! Неужели в мире вовсе нет справедливости? И каждому воздается не по делам его? Видимо, в моем мире ее нет.

Вот тогда я, пожалуй, впервые всерьез задумалась, что в жизни куда как эффективнее какие-то непрямые пути. Не думайте, что я такая уж наивная была. Просто до какого-то времени мне казалось, что есть – кривые пути, но можно и прямыми достигать необходимых целей. Хоть и с трудом, но у меня это получалось, но сейчас по всему выходило, что прямыми путями ходить как-то глупо: если все делаешь правильно, по совести, ты – на обочине жизни, а если нарушаешь все, что можно, ловчишь, выгадываешь, подличаешь, то ты – на коне! Претило мне все это, если честно сказать. Защитив диссертацию, я нашла себе место в Москве, куда меня бы охотно взяли, поскольку у меня уже был хороший юридический опыт, и моя диссертация имела резонанс. Казалось бы, наконец-то мне повезло! И тут человек, с которым, как я считала, я по жизни уже рассчиталась, перекрыл мне кислород, дал мне плохую рекомендацию. Я не понимала почему. А потом выяснилось, что на это место – вот уж поистине я снова встала на те же грабли – он порекомендовал свою новую протеже. И я снова оказалась у разбитого корыта. Вот и скажите – почему, за что?

Я снова вернулась в свой город, в тот же вуз. Стала писать докторскую, набрала хороший материал, но тут мужу подвернулась возможность занять хорошую должность, но для этого желательно было иметь ученую степень. Надо было все сделать быстро, и я, верная жена, отдала ему все свои материалы и помогла написать диссертацию. Он очень быстро защитился, получил свой пост, и… мы расстались. Я снова почувствовала, что в очередной раз оказалась средством для того, чтобы люди достигали своих целей и выбрасывали меня, как использованный носовой платок. Я думала, это меня окончательно сломает, мне надоело в очередной раз быть обманутой, я ненавидела предавшего меня неблагодарного мужа, я ненавидела себя за то, что в очередной раз поступила, как правильная дура. Получается, что все играют по одним правилам, а ты – по другим, и твои правильность, верность, порядочность, благородство – только препятствие в этой жизни. Но я-то другой уже не могу стать!

В общем, в очередной раз собрала себя в кучку и два года назад защитила докторскую. И что? Тут же на кафедре начались интриги, конфликты, перешептывания… даже вспоминать не хочется! Заведующий решил, что я его подсиживаю, видимо, по себе мерил, и начал на меня тихие гонения. В общем, плюнула я на всю эту местечковую грязь и уехала на другой конец страны… В который раз начинаю жизнь с чистого листа.

Наталья Т., 49 лет

Содержание экзистенциального пространства: вещи и люди

Помимо событий, наиболее смыслоемкими единицами индивидуальной автобиографии являются предметы и персонажи, возведенные человеком на уровень «символов Я» и символов событий жизни. Развертываясь в ментальной и повествовательной деятельности субъекта и «распаковывая» свое психологическое содержание, они в любой момент способны наглядно, почти чувственно предоставлять созерцанию фрагменты запечатленной жизни, раскрывать содержание многообразных субъективных миров человека.

В этом плане вещи и персонажи автобиографических пространств обладают своеобразными психологическими измерениями: мемориальным, экзистенциальным, лирическим, эстетическим, эмоциональным и т. д. Все они способны реконструировать для человека и событие, и ситуацию, и обстоятельства, и его отношение к ним в конкретный момент жизни, но главное – его устойчивые, почти вневременные, интегральные переживания по поводу произошедшего.

Автобиографический текст всегда открывает возможность проникнуть в «психологический реликварий» личности, в ее индивидуальный symbolarium (термин П. А. Флоренского), поскольку за вещью, «втянувшей» в себя фрагменты жизни человека, всегда стоит конкретная ценность, смысл, переживание, фактически его «жизненный мир».

Сказанное вовсе не означает, что человек специально создает особый класс «объективаторов»-«материализаторов»-«символизаторов» своей жизни с целью долговременной фиксации собственных умонастроений, жизненных ориентаций и пр. Как раз наоборот – некоторые вещи как бы «запоминают себя сами», впитывая признаки значимых, достопамятных происшествий и состояний и превращаясь в знаки – «знаки беды», «знаки счастья», «знаки победы», «знаки удачи» и т. д. со всей совокупностью понятных данному конкретному человеку совокупностью значений, в том числе и привнесенных ею самой.

Становясь знаком, такая вещь адресует личность к определенному фрагменту жизни, который представляет собой нечто важное и достойное сохранения. При любом упоминании они «вбрасывают» человека в иные пространства-времена-смыслы-настроения, создающие «вневременное настоящее» личности и являющиеся своеобразными центрами автобиографических повествований. Вещи из этих историй в свое время изменили ситуацию, не меняясь сами, но и не сохраняя своего предыдущего смыслового содержания. Они приняли на себя несвойственное им значение, чтобы из вещного мира перейти во внутреннее психологическое пространство субъекта.

Вещи автобиографий в каком-то смысле лиминальны, они находятся как бы на границе между объективным и субъективным пространствами, выполняя посредническую функцию между прошлыми фрагментами опыта и значимыми переживаниями, идеями, ценностями субъекта. Если воспользоваться метафорой Ж. Делеза, все они расположены в «складке» – своеобразном провале между вещным, материальным миром и психологическим пространством субъекта: вещь переходит туда, меняя свое значение для субъекта, но может и вернуться в объектный мир, утратив «навязанные» им смыслы, перестав быть для человека «собеседником».

«Вселенная вещей» у каждого своя, но, как показывает наш анализ биографических историй, довольно часто в ней есть своеобразная иерархия: для кого-то максимально притягательными смыслами обладают зеркала, для кого-то – часы, ключи, очки, шахматы, книги, игрушки, фотографии и т. д. – такие предметы, как правило, «скитаются» из рассказа в рассказ. На высших ступенях этой иерархии помещаются предметы-носители символических для личности, «больших» смыслов. Через эти предметы можно выйти на обобщенное, интегральное понимание человеком самого себя, на его жизненный модус, стратегию, экзистенциальный проект. Кроме того, такие вещи воспринимаются как имеющие свой особый «внутренний мир», «душу», хотя и противопоставленные обладателю, но все же связанные с ним. Наконец, вещь наделяется особой духовной энергией, аккумулирующей в себе опыт личности. Через символизацию вещи человек приобщается к чему-то большему или по крайней мере иному, чем он сам, подчиняет себя не только собственному внутреннему порядку, но и каким-то вне его находящимся законам.

Получив от человека «квант смысла», вещь маркирует происшествие, впечатление, образ в субъективной системе координат, где игрушечный мишка с оторванным ухом сто́ит неизмеримо больше, чем, к примеру, крупная земельная собственность. Но совершается эта маркировка при ретроспективной установке сознания: между человеком и вещью образуется смысловая дистанция, в пределах которой вещь уже не столько «бытийствует», сколько «символизирует» происшедшее с человеком на определенном отрезке жизни, – это знак места, момента, обстоятельств, переживаний. В этой субъективной системе координат осуществляется понятная субъекту «смена ситуативных контекстов» (или, в терминах И. Гофмана, «переключение фреймов»), благодаря которой драка в рассказах становится боем, предательство – самозащитой, проявление слабости и конформизма – покладистостью и уступчивостью и т. д.

Окончательное и полное описание словарей персональных символов невозможно как в силу субъективности выбора вещи в качестве носителя фрагментов опыта, так и в силу временно́й изменчивости внутреннего семантического пространства, из-за которого однажды выбранная рассказчиком вещь впитывает новые значения. Тем не менее приведем наиболее значимые вещные единицы, часто фигурирующие в автобиографических рассказах (их иллюстрируют и некоторые тексты о событиях жизни, приведенные выше).

1. Дом, отчий дом, родной дом, родовое поместье, семейная усадьба, дом детства, первый собственный дом, дом дедушки и бабушки (дом предков) – пространство, отождествляемое с местом принятия, комфорта, защищенности, пространство «со-в-местности», семейственности, родственности; отдельные части жилого пространства – чердаки, подвалы, мансарды, коридоры, ниши, каморки, антресоли и т. д. также маркируют в биографии что-то значимое для памяти человека.

2. Предметы жилого интерьера и обжитого пространства – мебель (круглый стол, кресло-качалка, кровать «с шишечками», венские стулья, ломберный столик, комод, трельяж, сундук и пр.), предметы интерьера – чаще всего лампы (с абажуром), печи («домашний очаг», камин), окна, дворы – они отождествляют временну́ю связь родственных поколений.

3. Предметы быта – посуда (самовары, чайные и столовые сервизы, отдельные чашки, ступки, столовые приборы), вышитые салфетки, полотенца и занавески, декоративные предметы (слоники, статуэтки, подсвечники, тарелочки, зеркала, шкатулки) – они символизируют присутствие близких людей в микропространстве человека, как бы «укореняя» в жизни и продолжая, продлевая их присутствие.

4. Культурные артефакты – иконы, книги (библиотеки), инструменты, украшения (крестики, кольца), картины, фотографии, семейные альбомы, рисунки, предметы, сделанные своими руками (резные доски, полочки, табуретки и пр.), домашние коллекции, семейные игры (домино, лото, маджонг, «монополия», нарды и даже передаваемые из поколения в поколение игрушки – куклы, медвежата) и предметы для хобби – они символически увязывают прошлое с современностью, поддерживая в человеке чувство фамилистичности.

5. «Локусы» и «топосы» – дороги, берега, мосты, деревья, скамейки в парке, городские достопримечательности и пр., указывающие на место чего-то «первого», «последнего», «постоянного» или «главного» (место первого поцелуя; скамейка свиданий в парке; место встреч под часами; дорога, по которой кто-то ушел навсегда, и т. п.).

6. Еда (пироги, мороженое, рыба, яблоки и т. д.), особенно любимая или «знаковая», связанная с праздниками, днями рождениями, приездами родственников (шоколад, плюшки, хворост, печенье, мандарины, «петушки на палочках» и т. д.).

7. Предметы с запахами и звуками – материнские духи, запах хлеба, патефон, примус, скрип двери или половицы, стрекотание проектора – и связанные с ними предания/воспоминания.

8. Предметы детства – игрушки, детские «коллекции», первые школьные тетради, первые книжки, первый велосипед и т. п.

9. Реликвии – вещи, олицетворяющие для человека его род, семью, дух дома и пр., а также фотоальбомы, киноархивы, записи, домовые книги, домашние стенгазеты, сборники памятных семейных историй, альбомы (в том числе дембельские, девичьи, школьные, свадебные, детские) и «песенники», домашние собрания анекдотов, стихов, афоризмов, праздничных сценариев, домашние стенгазеты и т. д.

10. Символы, фиксирующие «самость» рассказчика, – зарубки о росте на дверном косяке, постоянные «свои» места и стулья за столом, переходящие от старших к младшим предметы; украшения, антиквариат; любимые книги; предметы хобби и увлечений.

11. Одежда – первая, единственная, доставшаяся от кого-то, на которую долго копились деньги, и т. д.

12. Собственность – все то, что человек считает принадлежащим именно ему (купленные на «свои деньги» посуда, лампы, кресла, машины, дома; «наши» места на берегу речки; «наша» скамейка в парке, «наши» места в театре; посаженные человеком или его близкими деревья и пр.).

Приведем примеры присутствия вещей в экзистенциальном пространстве взрослых людей из нашего консультационного архива.

* * *

Мой отец умер больше двадцати лет назад, но день его смерти я очень хорошо помню. Это было солнечное сентябрьское воскресенье, один из тех прекрасных дней бабьего лета, когда на душе царит тихая радость, успокоение, когда “душа смягчается”, радуясь последнему теплу, свету, голубизне неба, дуновению ветра. Мы собирали на даче сливу, работали дружно, споро, с удовольствием, много смеялись, рассказывали друг другу всякие истории, пели песни под радио, строили планы на вечер… Вечером этого дня его не стало. Вся собранная слива осталась на даче в ведерках, корзинках, мисках и, когда я вернулась через несколько недель на дачу одна, вид этой сливы вызвал во мне необыкновенные по силе трагические переживания. Я несколько часов неостановимо прорыдала, сидя на полу посреди этих корзинок и мисок, из каждой сливы ко мне возвращался тот сентябрьский день, на меня смотрели, жалили меня, упрекали меня горестные воспоминания. Раньше я очень любила сливу, но после смерти отца долгое время не могла не только есть ее, даже на сливовые деревья смотреть не могла, не приближалась к ним. И сейчас цветущая слива для меня – “эмблема печали”, расставания, слез, душевной боли. Конечно, я, как все, ем сливу, но с особым чувством – как погребальную еду, как наказание, как напоминание… Слива ввергает меня в печаль, в ощущение глубокой трагичности жизни.

Елена С., 54 года

* * *

…Вот, кстати, тогда у меня и появилось это кольцо. О, это отдельная история! Я очень люблю ее рассказывать. В конце 60-х, мне уже тогда к пятидесяти было, я поехала в командировку. Дело было поздней осенью, в дождь, поезд был ночной, ехать долго, и мы разговорились с пожилой, лет на двадцать старше меня, попутчицей-армянкой. Было видно, что она не очень здорова, утомлена дорогой, но весь ее облик хранил в себе следы былой красоты, свидетельствовал о гордости, независимости, глубоком внутреннем достоинстве. Она и в старости была красавица необыкновенная: большие темные глаза, одухотворенное лицо, серебристые пряди в густых волосах, пышная прическа короной вокруг головы, гордая осанка, благородный профиль, необыкновенные кольца на длинных аристократических пальцах и тонкие серебряные браслеты на запястьях.

Сначала она не очень охотно откликалась на мои попытки завязать разговор, делая длинные интеллигентные паузы, в надежде, что общение не продолжится, но потом слово за слово – и мы все-таки разговорились. Знаете, как в поездах бывает – сама обстановка располагает к откровенности. И вот так удивительно совпало, что наши с ней истории жизни оказались похожи как две капли воды. Ее детство прошло в маленьком городке у моря, и мое там же; она была «из дворян», и мои предки – из польской шляхты; она рано потеряла родителей и воспитывалась бабушкой, и я тоже; она рано, почти сразу после школы, вышла замуж за человека на четверть века старше ее, и я; у нее было двое сыновей, с которыми никогда не ладились отношения, и у меня – то же самое, наших детей даже звали одинаково (вот и не верь в совпадения!); она перенесла тяжелую операцию по женской части, и я; она недавно схоронила младшего внука, и я; она искала счастья в профессии, в работе, уделяя семье намного меньше внимания, чем требовалось, и я; она по большой любви ушла от мужа, бросив и сыновей, и обеспеченный быт, презрев социальное осуждение ради любимого человека, и я переживала как раз тогда такую же любовную историю.

Мы проговорили весь вечер и всю ночь, поражаясь странным, почти дословным совпадениям двух наших жизней, и на прощание она сняла с пальца и протянула мне это старинное серебряное кольцо – на память о ней и о том, что мне еще только предстоит пережить и узнать, а она уже пережила и знает, а потому хочет защитить меня от возможных несчастий. Не знаю, что вызвало этот порыв, я, конечно, не хотела брать такую необычную и красивую старинную вещь, но она буквально надела мне его на палец и сошла с поезда, не доезжая до конечной станции. С тех пор кольцо у меня, я ношу его, не снимая, и никогда с ним не расстаюсь, оно, наверное, уже почти вросло в палец. Мне кажется, оно – заговоренное и уже больше тридцати лет хранит меня от чего-то ужасного, что могло бы произойти со мной.

Галина М., 81 год

Помимо событий и вещей, можно говорить о «персонажности» автобиографического текста, которую чаще всего составляют:

1) родственники (родители, прародители, «большая семья»), предки – они отождествляются с группой лиц-«защитников»;

2) учителя, наставники, просветители, тренеры, гуру;

3) близкие и любимые люди – супруги, друзья, лица, к которым испытываются позитивные чувства, в том числе чувство благодарности;

4) дарители, помощники, пособники, сотрудники, единомышленники, посредники, соучастники, сделавшие, по мнению рассказчика, его именно таким, каким его знают сегодня;

5) соперники, враги, недоброжелатели, обманщики, предатели, вредители, завистники, противники, преследователи, антагонисты, наказывающие рассказчика;

6) «незабываемые» – те, к кому рассказчик испытывает сильные чувства, несмотря на то что они ушли, бросили, покинули, не испытывали взаимных чувств и даже отвергли рассказчика;

7) «образцы/модели» – реальные или виртуальные и выдуманные персонажи, служащие образцами для идентификации или являющиеся носителями проекционных «образов Я», желаемых качеств личности, желаемой судьбы;

8) «провокаторы» – лица, подтолкнувшие рассказчика в ситуации выбора к сложному и нежеланному жизненному пути, который «оказался судьбой», стал успешным; лица, которые «подзуживают» к совершению действий и поступков, лежащих как бы вне логики привычного поведения;

9) символические фигуры – случайные, как правило, незнакомые, лица, ситуативно, единожды давшие верный совет, выручившие в нужный момент, сказавшие заветное слово, подвернувшиеся в трудный момент и пр.;

10) исповедники, доверители, наперсники, хранители конфиденциальной информации;

11) спасители, освободители, «берегини», «ангелы-хранители»;

12) прототипы, прецедентные фигуры – как правило, книжные или кинематографические персонажи, чье поведение и выборы служат некоей виртуальной моделью для рассказчика в ситуациях выбора, неопределенности, риска и пр. (моральные образцы, культурные герои, символы свободы, символы красоты и т. д.);

13) «потусторонние фигуры» – Бог, оккультные персонажи, умершие родственники, «духи», волшебники;

14) лиминальные персонажи, стоящие на границе реального и нереального, иррационального, – предсказатели, цыганки, гадатели, ворожеи, шаманы, знахари и т. д.;

15) статусные фигуры – начальники, старейшины, патриархи, лидеры и пр.;

16) последователи, ученики, соратники, подчиненные;

17) домашние животные и другие живые существа.

В качестве примера приведем один из рассказов из нашего архива автобиографических историй.

* * *

Это было в семидесятых годах, когда мне было лет десять – двенадцать. Папа повез меня в Москву, в кукольный театр Образцова. Это само по себе было событием для моей детской жизни – электричка, метро, московские улицы, театр, куклы, – но рассказать я хочу о другом.

Мы сели в метро, и напротив меня с краю сидела молодая женщина, как я теперь думаю, лет тридцати. Я нашла ее настолько красивой, что не могла просто глаз отвести. Понимала, что нехорошо глазеть, но женщина меня не замечала.

У нее была пышная прическа из вьющихся каштановых волос, сколотая шпильками в пучок. Завитки спадали по обеим сторонам лица и слегка развевались от сквозняка. У нее было милое грустное лицо, нежный розовый рот, большие глаза, опушенные ресницами, минимум косметики. Она сидела, засунув руки в карманы бежевого короткого пальтеца и скрестив стройные ноги в потертых сапожках. Через локоть свешивалась маленькая сумочка, тоже не новая, но какая-то очень миленькая.

Вот не знаю, поверите ли вы, но во мне, девчонке, вдруг возникло странное чувство, что это я – только лет через двадцать. Так странно было думать об этом – встретить свою взрослую ипостась. Я помню это чувство и сейчас очень хорошо. Та женщина в метро отчетливо возникает перед глазами всегда, когда я думаю об этом. И я почему-то тогда подумала, что у нее что-то случилось, может быть, она рассталась с любимым человеком или у нее кто-то умер. Такая светлая печаль, равнодушное безразличие к тому, какое впечатление она производит на окружающих, были в ее облике. Мыслями она мне казалась где-то очень далеко, и эта ее собственная милота ею самой вовсе не осознается, настолько она «съедена» печалью. Еще я тогда подумала, что она лимитчица, не знаю, почему. Столько лет прошло, а я это отчетливо помню.

Может быть потом я неосознанно всегда подгоняла себя под это свое воспоминание. Та женщина воплотила в себе какой-то мой внутренний образец женственности, я чувствовала внутреннее сходство с ней – не внешнее, а глубинное, сходство судеб, если хотите. И главное, – она была как природа: такая естественная, несделанная красота была во всем ее облике. Наверное, это был какой-то стиль, образец женщин семидесятых, но он мне подошел, я его «узнала» для себя, и он стал и моим… если вы понимаете…

Елена С., 54 года

Разумеется, «вселенная вещей» и «обитаемое пространство» у каждого свои. Анализ историй наших клиентов показывает, что, во-первых, довольно часто в них есть своеобразная иерархия: для кого-то максимально притягательными смыслами обладают зеркала, для кого-то – часы, ключи, очки, шахматы, книги, игрушки, фотографии и т. д. – такие предметы, как правило, «скитаются» из рассказа в рассказ. Фигуры учителей, наставников, «ангелов-хранителей» постоянно маячат в сознании и определяют пути саморазвития для человека.

На высших ступенях иерархий помещаются предметы и люди – носители символических для личности смыслов (призвания, служения, верности, уюта, любви и т. д.). Через их анализ можно выйти на обобщенное, интегральное понимание человеком самого себя, на его жизненный модус, стратегию, экзистенциальный проект.

Во-вторых, важные вещи из жизненного пространства воспринимаются как имеющие свой особый «внутренний мир», «душу», хотя и противопоставленные обладателю, но все же связанные с ним, а люди – как имеющие непосредственное влияние на личность и также по-особому связанные с ее жизнью.

В-третьих, такие вещи и люди наделяется особой духовной энергией, аккумулирующей в себе опыт личности. Через символизацию вещей человек приобщается к чему-то большему или, по крайней мере, иному, чем он сам, подчиняет себя не только собственному внутреннему порядку, но и каким-то вне его находящимся законам. То же относится и к значимым людям – благодаря им человек строит собственные проекции и идентифицирует себя с теми, кем ему хочется быть.

Глава 9

«Над вымыслом слезами обольюсь…»: легенды о себе

О, этот книжный червь в башке!

Я – волк степной, я – Гантенбайн,

Улисс и новый Финиган

Иль неудачник Мартин Иден,

Кухуллин, мстящий за обиды:

Где барышня? Где хулиган?

Я – только я! Ни оболгать

Литературный балаган,

Ни объяснить меня до точки

Не сможет: я – первоисточник

И свой последний результат.

Где синие очки и бант?!

Как маски мертво прирастают:

Сначала ты никто – потом

Вдруг стало собственным лицом,

Что было пустотелой тарой…

А. Шишкин. Одиссей и Навзикая

Каждый взрослый, накапливая опыт, строит концепцию самого себя, в которой фиксируется множество представлений о себе, сменяющих друг друга или накладывающихся друг на друга. «Я-концепция» во взрослости содержит не только то, что человек знает о себе и своей жизни, но и то, что он о себе думает и, что еще более важно, что он хочет думать о себе и своем существовании.

Семь в одном: разные «Я» и их функции

Разнообразие и модальность «образов Я» характеризует самобытный внутренний мир человека; они многочисленными нитями связаны с сущностными особенностями его личности, жизненным и экзистенциальным опытом, реальным взаимодействием с другими людьми. Все они существуют обычно в индивидуальном самосознании человека как его собственные ипостаси и потенции и редко объективируются в силу того, что принадлежат к экзистенциальному уровню человеческого бытия, который практически никогда не может быть полностью отчужден и представлен как объект рассмотрения и анализа.

Наиболее известна схема М. Розенберга, предложившего выделять:

1) «настоящее Я» (каким человек видит себя в действительности в данный момент, «здесь-и-сейчас»: «Я – бодрствующий», «Я – здоровый/больной», «Я – сытый/голодный», «Я – думающий», «Я – бегущий», «Я – пишущий» и пр.);

2) «реальное Я» (как совокупность осознаваемых развивающихся представлений о себе: «Я – мужчина/женщина», «Я – взрослый/ребенок», «Я – мать», «Я – жена», «Я – профессионал», «Я – честный», «Я – умный», «Я – счастливый» и т. п.);

3) «динамическое Я» (каким человек поставил себе целью стать и, как ему кажется, становится: например, «Я – старшеклассник → Я – сдающий ЕГЭ → Я – абитуриент → Я – первокурсник → Я – студент»);

4) «будущее (возможное) Я» (каким, как кажется человеку, он может стать, исходя из усвоенных шаблонов поведения и принятого стиля жизни, – и это не обязательно положительный образ: например, выпускник вуза представляет себя «крутым профи», «человеком, добившимся успеха в жизни», «богатым», «женатым», «умным», «совершившим подвиг», но также и «авторитетом», «статусным меном» и пр.);

5) «идеализированное Я» (каким, как кажется человеку, принято видеть себя с позиций абстрактно-позитивных социально-культурных идеалов – этот «образ Я» может включать в себя компоненты и «настоящего», и «идеального», и «будущего Я», несущих на себе печать социальной оценки, социального эталона: «Я – образованный», «Я – общительный», «Я – порядочный» и т. д.);

6) целый ряд «изображаемых Я» (образов и масок, которые человек выставляет напоказ, чтобы скрыть за ними какие-то отрицательные или болезненные черты, слабости своего «реального Я», или использует в поисках собственной аутентичности) – в известном смысле это уровень игр с самим собой и с окружающими (сегодня я – «женщина-вамп», завтра – «тургеневская девушка», послезавтра – «бизнес-леди» и т. д.); так человек более отчетливо распознает свою аутентичность;

7) «фантастическое Я», «Я-метафора» (чем и кем человек мог бы стать, но никогда не станет в реальности).

Выдуманные «Я» и «легенды о себе»

В этом перечне особенный интерес представляют «фантастические», «выдуманные Я», черты которых обнаруживаются в квазибиографических историях. В них «образ Я» предстает таким, каким никогда не может быть в реальности. Вероятно, поэтому «Я-фантастические» предназначены в основном для «внутреннего пользования» и обладают свернутыми, понятными лишь самому субъекту признаками, смыслами и символикой. Их содержание при необходимости может быть выявлено только проективно или в практике психологического консультирования, когда человек сам рассказывает об этом.

Выдуманные «Я» присутствуют во внутреннем плане сознания не изолированно, а в некотором контексте, который мы назвали «легендами (сказками, мифами, историями) о себе» – элементами индивидуальной мифологии человека.

«Легенды о себе» мы неоднократно отмечали у вполне здоровых, профессионально реализованных взрослых людей, у которых, однако, имелись глубоко скрытые личностные проблемы, концентрируемые вокруг частичного непринятия собственного «Я» или некоторых эпизодов собственной жизни. С помощью «легенд о себе» личность как бы добавляла себе значимости или необходимых смыслов в тех сферах жизнедеятельности, которые по той или иной причине считала важными, выдвигала версию самооправдания для тех жизненных эпизодов, которых стыдилась или считала недостаточно весомыми, вносила необходимую эмоциональность в собственный монотонный обиход и т. д. Кроме того, придуманные жизни становились эмоциональной основой своеобразной самотерапии, интуитивно используемой взрослыми людьми.

Приведем несколько примеров «легенд о себе».

* * *

Вы знаете, ну мне так легче, что ли… Я всегда много читала, поэтому мне очень легко представлять себя на месте героев. Я даже когда просто читаю, как будто бы кино смотрю… Так все… оживает, двигается, само живет во мне, и даже потом, когда книга кончается, я легко могу продолжать смотреть свое кино. И почему-то некоторые книги запали в душу. Я даже и объяснить не могу, почему именно эти, а не другие… Может быть, они вообще не шедевры, я имею в виду, не лучшие книги из всего, что я читала. Вы удивитесь, но некоторые из них про Сибирь, про коллективизацию, про купеческий или мещанский быт, про революцию, знаете, что-то типа Горького, Шолохова или Иванова… Какие-нибудь «Дело Артамоновых», «Тихий Дон» или там «Тени исчезают в полдень»…

И вот когда я не могу уснуть или просто в дороге, в поезде, я просто включаю свое кино. И я даже знаю, на каком месте я-таки засну. Вот я много лет «ставлю» сама себе фильм – некоторые сцены «снимаю» по сто раз, детали добавляю, сюжет переписываю, как душа захочет, – за много лет поизменяла много! И это все про то, например, как я в наймичках у богатого купца, где-то то ли в Сибири, то ли на Кубани… Ну вот, даже не могу точно объяснить… Вижу господскую усадьбу, строения, дерево, под которым беседка. Понимаете, это даже и не важно… Важна атмосфера, какие-то детали быта, дух времени… Знаете, если верно, что люди живут несколькими жизнями, то я, наверное, предыдущую жизнь прожила там, в конце XIX века. И вот я из бедной семьи, не красавица, не Настасья Филипповна какая-нибудь, а вот такая, как я сейчас… И вот отец отдал в услужение. Хозяин – купец, не злой, вдовый, много работает, богатый, но не жадный, широкой души, со своеобразным благородством, подвижник, за Отечество радетель. Такой типичный купеческий персонаж – с бородой, в картузе, в жилетке… У него взрослый сын. И вот сын-то, Федор, за мной ухаживает, причем серьезно, и любит страстно. А я будто бы люблю другого, бедняка…

Ну вот, пытаюсь вам рассказать, и как-то все глупо получается, именно что на плохую книгу похожее, а у меня все интересно, романтично выходит… И вот там у меня все намешано – и сельские посиделки, и танцы, ну вот знаете, как мужики раньше плясали, страстно, по-дикому, и в церкви молебен, и белье я полощу с мостков, и на ярмарке на карусели катаюсь, и хлеб пеку в русской печи. И вот еще хозяин коней разводит и продает на племя. Ну, собственно, сама все режиссирую, как будто эпопею пишу, могу вам рассказать отдельные «главы» или «эпизоды», но когда рассказываешь, так связно не выходит… И самое главное в этом – атмосфера… воссоздать дух другой…

Марина В., 29 лет

* * *

Я редко чувствую себя одинокой или обделенной в жизни, потому что в своих фантазиях могу представлять себе любую жизнь, как бы примерять ее на себя. Сколько себя помню, я всегда себя кем-то воображала, и у меня в голове много всяких придуманных историй, в основном по книгам и фильмам, но и самостоятельно придуманных тоже много. Самое частое, что я себе представляю, – это такая смесь из «Парижских тайн», «Манон Леско», «Трех мушкетеров», «Анжелики». Да мне это и проще всего представлять, я с детства увлекалась историей, особенно медиевистикой.

И вот я представляю себе, как я живу в большой семье в старинном замке, как занимаюсь сельским трудом, лью свечи, развлекаюсь соколиной охотой, тку и вышиваю, устраиваю бал, а еще аптекарское и парикмахерское дело осваиваю, да еще всякие куртуазные штучки… Знаете, я, конечно, потом, после книг уже, взрослой, во Франции и в Германии была в этих старинных замках, поэтому представляю себе и интерьеры, и утварь, и одежду того времени, например, знаю, как одежду кроили и шили, знаю, по каким рецептам готовили, как музыку играли, в какие карточные игры резались, как ставили представления в домашних театрах, как ригодон танцевали… И сцены получаются очень жизненные, как внутренний театр, – я просто живу в этот момент в том времени…

Светлана С., 36 лет

* * *

Я не смогу это толком объяснить… Это как будто входишь внутрь картины или внутрь текста книги, и там все сразу оживает, как будто тебя и ждет, – дождь идет, половицы скрипят, я физически ощущаю хруст ломаемого багета, запах кофе, слышу шум экипажей за окном, вижу решетки французских балкончиков, пыльные портьеры в моей мансарде… У всей этой жизни запах нездешний, но мне он почему-то очень родной, как будто бы я оттуда, из того времени и места… И я там свой, как будто это мне родное.

Не помню, когда все это в первый раз началось, то есть когда эти картинки во мне оживать стали, но со временем мне это стало нравиться, у меня их стало много. Знаете, как будто мне дали только набор иллюстраций к большому роману, а роман я должен писать сам. Я этот роман как бы из себя создаю – не сочиняю, а вот именно так, как будто бы он во мне уже есть, а я его только пересказываю, как вспомню. Причем весь я его не знаю, он все время рассказывается немного по-другому. Дело не в том, чтобы я что-то специально придумывал, – сценки как будто сами внутри меня стали разворачиваться, как будто они всегда там были. Я так отчетливо все понимаю и чувствую, а ведь всего этого никогда не видел.

Вот во мне целый роман, совсем другая жизнь, где я живу в богемном Париже, в мансарде, общаюсь с Писарро, Моне, Дега, хотя сам я плохой художник, а в жизни вообще кисти в руках не держал. Совершенно отчетливо чувствую запах краски, движение кисти по холсту… Я всегда могу себя этим занять, когда надо отвлечься.

Вячеслав Р., 42 года

* * *

Только не подумайте, что я какой-нибудь несостоявшийся писатель-плагиатор или самодеятельный артист без сцены. Мне зрители-то вообще не нужны, это для себя, личное. Когда дела замучили, устал или дорога дальняя, а не спится (я вообще в поездах плохо сплю, а езжу много), я как бы вижу сны наяву. Я не сплю, потому что все время ощущаю себя кем-то, смотрящим кино по своему вкусу и переделывающим его всякий раз, как сюжет зайдет не туда. Я постоянно развиваю сюжет, придумываю… За много лет он у меня и развился, и сменился сто раз. Вот сейчас я, как Миклухо-Маклай, миссию на острове строю, а до этого я плыл по Амазонке, а раньше золото конкистадоров искал, был рыцарем Круглого стола, Мерлина видел… Думаете – старый дурак от безделья мается, в детстве не наигрался? Может, и так, только мне нравится так играть – знаете, сколько жизней я прожил так? Я и на компьютере играю, но компьютер – это не то, это чужие фантазии. А эти – мои. И главное – все это мне родное, как будто в памяти хранится, а я просто вспоминаю и знаю, что оно имеет отношение ко мне, что все эти люди – мои вторые Я, Я из другой жизни, хотя ни во что такое я не верю. Я сам иногда думаю: почему мне это кажется близким, а не какой-нибудь колхоз или война? Но про свое я вижу все детали, кожей ощущаю атмосферу, как будто я там нахожусь. Вот могу вам так это рассказать, что вы поймете – я как будто из того времени и места. Может, в меня когда-то залетела чужая душа… А где же тогда моя?

Сергей О., 51 год

* * *

Наверное, это смешно, но я иногда думаю, что в идее других жизней что-то есть. Мне иногда снится или мерещится, или, может, вспоминается что-то, что явно было не со мной и в то же время со мной, потому что я переживаю это как-то очень ярко, явственно, красочно. Какие-то части меня оживают и сами себя выговаривают, создают целые истории. Вы не поверите, но они даже языком говорят таким, каким я сама не говорю, – иногда простонародно, иногда диалектально, иногда выспренне и зажато… Я могла бы так говорить, если бы играла в самодеятельности или имела театральное образование.

Мне иногда кажется, что я из другого времени, что-то вроде Джейн Эйр. И мне привычны и длинные юбки, и капоры, и вязаные шали, и вышиванье, и свечки, мне в них чудится что-то глубоко родное. Вы скажете, я романов Джейн Остин или сестер Бронте начиталась, ну, может, и так, но все же это где-то глубже сидит. Я в музеях узнаю «свою» мебель, «свою» одежду, «свои» книги, «свои» бытовые мелочи – посуду, перья, скатерти… Меня к таким вещам просто притягивает, они мне родные. И я могу закрыть глаза, и во мне начинает читаться книжка с картинками или фильм прокручиваться. И знаете, он мне никогда не надоедает, все эти истории меня захватывают, конечно, не больше, чем моя собственная жизнь, но они мне даны… в утешенье.

Евгения С., 41 год

* * *

Я обожаю модерн, эту эпоху, это искусство, и люблю погружаться в мысли о том, как бы в «не этой жизни» я жила в период между двумя войнами. Вижу себя в фисташковом платье с заниженной талией, с длинной ниткой жемчуга на шее, с сигареткой в длинном мундштуке и в туфельках с каблуком «козьей ножкой». И стрижка, как в песенке Вертинского – «целую затылочек твой стриженый…».

И каждый такой образ у меня – повод для сочинения истории. Меня никогда не тянуло писать книги, все это истории для себя самой, я их сочиняю, когда не спится, когда на сердце неспокойно, в полудреме на пляже. И вот я придумываю события, свидетелем которых я могла бы стать, придумываю людей, с которыми могла бы общаться и которые жили в то время и были бы мне интересны.

Я сама хозяйка этим фантазиям, поэтому любую историю могу пересказать пятьдесят раз по-разному, но все это будет обо мне, я – всегда в главной роли! Мне достаточно посмотреть на что-то из тех времен или просто напоминающее их, стилизованное, и во мне начинают шевелиться целые пласты этих историй… Мне это так нравится, но вот рассказать про это я вряд ли кому смогу. Подумают, что я немного не того… а я, если честно, считаю это большим счастьем, что у меня есть такой тайный дар, волшебный талант – сочинять про себя и для себя разные истории, я каждый раз что-то открываю в себе, когда придумываю их…

Ирина М., 39 лет

* * *

Когда-то давно я у Набокова прочитал рассказ, названия которого уже не помню, да и точно пересказать, наверное, тоже не смогу. Рассказ был написан от имени мальчика, в спальне которого висела картина, изображавшая детей, играющих в мяч. Каждый вечер, засыпая, он смотрел на эту картину и думал, как было бы здорово оказаться внутри этой картины вместе с этими детьми. И однажды это произошло, он попал внутрь этой картины и пережил ситуацию нахождения там – в том времени, среди тех людей, с их взаимоотношениями. Кажется, потом у него возникли проблемы с тем, чтобы вернуться… Я не помню, да и не это важно. Сейчас я понимаю, что на такое ребенка, наверное, может толкнуть одиночество или психическая болезнь, или, может, чрезмерно развитое воображение. Но я-то был взрослым уже, и тогда, помню, на меня это произвело сильнейшее впечатление, я прямо околдован был открывшейся возможностью проникать внутрь живописных сюжетов. Я удивлялся, как все просто и почему я не додумался до этого раньше.

И сам стал пробовать помещать себя в те времена, события, ситуации, которые видел на репродукциях в художественных альбомах, а потом и в книжках – там это еще проще. Если хотите, это занятие превратилось в хобби. Но для меня это больше, чем хобби, – это отдых, самолечение, даже иногда самовоспитание. Я легко научился встраиваться в те картины, которые мне нравятся, и я там живу, чувствую себя совершенно своим, придумываю, что и как я делаю, с кем разговариваю.

Такие своеобразные путешествия во времени – киносценарии для себя и под себя. И мне в некоторых картинах так хорошо, знакомо, комфортно, по-родному, как будто я там и должен жить, там находиться. Наверное, это звучит глупо, по-детски, но я придумываю себе в этих путешествиях все, что захочу, – я и историк, я и путешественник, и археолог, и купец, и шаман. Про шамана мне моя история особенно нравится, я уже в ней столько всякого понасочинял – загрызал грыжу младенцу, вызывал дождь, ходил к мертвым, мастерил бубен… Два года назад был на Алтае в командировке, там даже купил себе комуз, пробовал играть. Сам-то ведь я для других остаюсь все тем же, но во мне открывается что-то новое… Не знаю, как это выразить, но я становлюсь богаче как человек, понимаю, куда мне надо расти.

Когда я сочиняю про себя, мне становится видно, что чего-то в жизни не хватает, есть пробелы в образовании, и я стараюсь, как ни смешно покажется, их наверстать. Пусть это кому-то покажется дилетантством и графоманством, а мне нравится быть наедине с самим собой и погружаться в свои вымыслы. Семье я об этом не рассказываю; скажут, папка совсем свихнулся, но вот такая тайна у меня есть.

Андрей А., 36 лет

Но зачем взрослому человеку что-то сочинять о себе? Оказывается, создание «легенд о себе» несет широкий спектр функций, исходя из которых мы предлагаем рассматривать общую структуру «Я-фантастического».

Первая функция – социальное легендирование и самопрограммирование – состоит в том, что человек домысливает свое «Я» до того образца, который, как он считает, ожидается собеседником или группой при его самопрезентации. Он руководствуется, как правило, актуальным социальным образцом и его составляющими в той мере, в какой понимает его и считает воплотимым, и соответственно «подгоняет» под них свое «Я». Это касается профессиональной и личностной компетентности, способностей, коммуникабельности, жизненного опыта (особенно в части ненормативных событий).

При легендированной самопрезентации человек пользуется набором собственных жизненных историй, имеющих некую реальную основу (или даже не имеющих таковой), но домысленных в юмористическом, драматическом, философском, экзистенциальном и т. п. контексте. Эти тексты рассказываются каждому новому человеку (обычно одними и теми же словами, со «слушательскими паузами» и иными параи экстралингвистическими включениями), являются элементом задушевных «бесед за жизнь», застольных или хронотопических историй и т. д. Они являются контекстом для создания такого аспекта «Я-фантастического», как «Я-социальная легенда», и именно в аспекте социального легендирования индивидуальное «Я-фантастическое» прорывается за пределы «внутреннего пользования».

Вторая функция – психоэмоциональная компенсация. «Легенды о себе» сродни мечтам, «сновидениям наяву», несущим терапевтическую функцию, создающим защитные системы псевдоблизости, псевдореализации, псевдозащищенности, псевдоопоры и т. д., фактически «псевдожизни». Рождающиеся образы и дискурсы переносят человека в любую точку пространства/времени, способны снимать актуальное напряжение, разряжать негативные эмоции, выполнять когнитивные функции и т. д. Реализация их создает в «Я-фантастическом» аспект «Я-эмоциональная компенсация».

Третья функция, рождающая собственно «Я-фантазм», остающийся в пределах самой личности, состоит в том, что в индивидуальных дискурсах строится и изменяется то, что никогда построить или изменить человек не может: нельзя родиться в XV веке, нельзя оживить умерших близких, нельзя снова стать маленьким, нельзя стать учеником Леонардо да Винчи, рыцарем или купцом и т. д. (иногда даже нельзя признаться в том, что этого хочется).

«Я-фантазмы» строят вторую, «параллельную жизнь» («квазижизнь-для-себя»), квазионтологию, если в реальной у человека есть недостаточно актуализированные интенции и неудовлетворенные потребности – в достижении, в аффилиации, в автономии, в повиновении, в самооправдании, в доминировании, в опеке, в порядке, в игре, в чувственности, в сексе, в понимании и т. д. К. Г. Юнг считал, что взрослый человек постепенно высвобождается из плена собственного «Я» и начинает ориентироваться на решение духовных задач, достижение внутреннего чувства общности с другими людьми, миром, космосом. Создание такой «квазижизни», «судьбы, переживаемой изнутри», также один из способов высвободить свои нереализованные потенции, свою продуктивность из плена «доставшихся», синхронизированных с его жизнью историко-социальных реалий, чем и пользуются люди с универсальными духовными запросами.

Четвертая функция «легенд о себе» – это построение индивидуальной истории, в которой некоторые фрагменты реальной биографии личности символизируются и сакрализуются для того, чтобы стать впоследствии прецедентным текстом, вписаться в контекст семьи, рода и т. д. и субъективно связать субъекта с чем-то значимым и лежащим вне его жизни.

Так, в «легендах о себе» часто присутствуют сюжеты традиционной культуры – сюжет необычного знакомства, женитьбы против родительской воли или на «пленных турчанках», сюжет «чудесного спасения» (из плена, на войне, из безвыходной ситуации и пр.), идея «пророческого предсказания» или «заветного слова» (гадания), мотивы «дарения», встреч/расставаний в «сакральных локативах» (на пороге, на мосту, за околицей, на берегу и пр.) и т. д. В известном смысле такая «Я-история», являясь сколом с большой культуры, выполняет функцию поиска человеком самого себя, самоидентификации и закрепления себя в мире.

Наконец, пятая функция – собственно игровая, отвечающая внутреннему стремлению практически каждого человека хотя бы на время побыть Другим, Не-собой, выйти за пределы собственной единичной жизни и устоявшейся сущности. Этому в истории служат маскарады, карнавальность, субкультуры, трикстерское поведение. В оппозиции «Я – не Я», которую создают «легенды о себе», содержатся проблемы, связанные с нахождением себя в мире, определением своего предназначения, обнаружением неявных, но необходимых смыслов существования. Эту функцию мы соотносим также с жизнетворчеством субъекта.

«Легенды о себе» в социокультурном контексте

Тексты-«легенды», рассказываемые о себе другим или воспроизводимые в автокоммуникации, часто восходят к ключевым культурным мифологемам (от др. – греч. mythos – повествование, предание и logos — слово, мысль, знание), содержание которых «пропущено» через опыт человека. Тем самым «легенда о себе» соединяет «единичное» (личностное, концептуальное) и «общее» (социально и культурно обусловленное, контекстуальное) представление человека о себе и своей жизни – сознание всегда существует во взаимодействии с реальностью, с другими людьми.

Истории, рассказываемые о себе, ориентированы на основные мифологемы, присутствующие в культуре, к которой принадлежит человек (культурный герой, трикстер, мудрец и др. архетипы; сакральные локативы – мост, порог, печь, дорога, дом; культурный реликварий – кольцо, ключ, платок, книга, письмо, дерево и т. д.), а их сюжетные построения часто воспроизводят классические конструкции мифов и сказок (сюжет о спасении, сюжет о счастливой находке, сюжет об испытании и пр.).

Назначение таких личностных мифологем – закрепление единиц экзистенциального опыта в значимых только для самой личности и понятных только ей символах. Это – почти закрытые для других обобщенные смысловые элементы внутренней реальности, семантический ресурс, насыщенный глубоко личностными значениями. Он позволяет человеку сохранять свою самобытность и строить вероятностно-возможностные варианты собственного «Я» и своего жизненного пути.

В самом общем смысле мифологема выступает как многозначный авторский образно-когнитивный символ, построенный на системе традиционных культурологических и литературных образов и архаическом мифологическом фундаменте. В индивидуальном сознании такие единицы используются для придания сверхзначимости отдельным жизненным эпизодам, чтобы сделать их «воплощением» не просто некоторых существенных для человека событий, но и всей жизни, всей личности в целом. Как писал Р. Барт, человек – сам себе символ, сам является происходящей с ним историей.

В мифологемах символически аккумулировано все то, что личность хочет знать и/или сообщать о себе и своей жизни, и в любой момент она способна развернуться в бесконечный ряд идентификаций, самосимволизаций и автонарративов. Ниже мы приводим несколько фрагментов личных историй, частично «расшифровывающих» индивидуальные мифологемные конструкции.

* * *

Я – человек второго раза. В моей жизни ничего не происходит сразу так, как надо, всегда только со второй попытки.

Судите сами: я родилась от второй материнской беременности, первая закончилась выкидышем. Больше у матери детей не было, но она всегда считала меня своим вторым ребенком.

В школу меня приняли со второго раза, потому что до школьного возраста мне не хватало нескольких месяцев: поэтому все пошли в школу с семи, а я – с восьми лет. Сначала меня отдали в одну школу, а потом ее частично разгрузили, и меня перевели в другую, которую я и закончила. В музыкальной школе у меня было два преподавателя, первый не понравился моим родителям, а со вторым мы до сих пор дружим домами. Со школьных лет у меня есть подруга, с которой мы познакомились и подружились дважды – оказалось, что наши родители служили в одном гарнизоне, и мы были знакомы еще детьми, но обе совершенно не помнили этого, а потом узнали, оказавшись в новой школе.

В университет я поступила со второго раза – в первый раз недобрала один балл до проходного. Первый мой брак был неудачным, мы с мужем разошлись, но вот со вторым мужем живем почти четверть века душа в душу. Защиту кандидатской я пережила дважды – в тот день, когда она была назначена, я родила, кстати, второго, сына. Квартира, в которой мы живем, – наша вторая квартира, первую отдали сестре мужа.

За всю жизнь я сменила две работы – первая оказалась для меня очень несчастливой, пришлось ее оставить, но вот вторая – любимая. Машина у меня тоже вторая, первая досталась от отца в качестве «подопытного экземпляра», но проездила я на ней почти восемь лет.

У нас в семье живет вторая собака, всеобщая любимица, первую пришлось усыпить, у нее оказалось неизлечимое наследственное заболевание. И так во всем, что ни назови, так что я – Мадам Второй Раз.

Илона С., 59 лет

* * *

Символ самой себя и своей жизни? Ну, наверное, много их, таких символов. Но, думаю, прежде всего я – пещера: темная, закрытая, потаенная, многоуровневая, в которой скрываются всякие тайные ходы, подводные озера, галереи, лабиринты, сталактиты-сталагмиты, неожиданные залы, в которых спрятаны древние сокровища, где на стенах архаические люди нарисовали себя, своих богов и животных, а в середине – костры и кости мамонта…

Я сама себе очень интересна, часто задаюсь вопросами – а что там у меня внутри, кто я и откуда, для чего предназначена, зачем живу, почему делаю то, что делаю?.. Психологи любят копаться не только в клиентских душах, но и в своих собственных, и я – не исключение, для меня это тоже увлекательное занятие, в котором я нахожу смысл и которому посвятила жизнь. Собственно, вся жизнь – это поиск пути к себе самому, к пониманию того, из чего ты состоишь, почему ты именно такой, а не другой, и не можешь стать совсем другим, чего и почему ты хочешь и добиваешься, почему не делаешь то, что должен, почему не хватает способностей на желаемое, почему отличаешься от других… Так что я – пещера, пространство, наполненное тайнами, загадками и вопросами.

Светлана Ш., 38 лет

Личностная мифологема выступает как образно-понятийное образование сознания, соединяющее в себе смыслы целого ряда личностно значимых эпизодов, слившихся для субъекта в «символ Я» (например: «я – настоящий друг», «дружба – то, ради чего стоит жить», «друга я никогда не забуду и не брошу в беде»). Он предельно абстрактно и обобщенно отражает преломленное через культурные образы, знаки и символы содержание себя и своей жизни, воплощая ее в форме самостоятельно построенного интегрального образа. Это чрезвычайно плотная, сжатая форма фиксации опыта, которая может быть в любой момент развернута субъектом (и только им самим) на любую семантическую длину вплоть до единичного фрагмента его картины мира или частного эпизода ментальности.

Совокупно личностные мифологемы выстраивают в индивидуальном сознании образно-когнитивную матрицу смысложизненного пространства, в границы которой «укладывается» вся его жизнь и личность («кто я, какой, ради чего и как живу»).

Психологически личностная мифологема обнаруживает себя как символический фрактал, легко распадающийся на множество самоподобных синтагм «Я-жизнь» (кстати, литература дает этому хорошие иллюстрации: достаточно вспомнить, к примеру, «В кругу развалин» Х. Л. Борхеса, «Желтый цветок» Х. Кортасара, «Кунсткамеру» Ж. Перека).

Мифологема в отличие от универсальных архетипов этнокультурно и, главное, индивидуально специфична, имеет самостоятельный смысл, психологически конкретна, хотя их общая совокупность может создавать единую тему – архетипическую доминанту – и разворачиваться для сознания субъекта как на уровне мифологического имени («Я – Одиссей», «Я – Сизиф» и т. д.), так и на уровне цитаты («Одиссей возвратился, пространством и временем полный…», «Любовью оскорбить нельзя, кто б ни был тот, кто грезит счастьем…», «Акела промахнулся…», «Командовать парадом буду я…») или сюжета («Отплытие», «Странствие», «Возвращение», «Поиски»).

Мифологемы обычно проникают в сознание и бессознательное личности довольно рано через первичную социализацию, воспринимаются напрямую, без особого обдумывания, оценки и критики, поскольку литература (особенно детская), фольклор, театр, кино в своих сюжетах всегда транслируют именно универсальные образы Мирового Древа, Потопа, Смерти, Судьбы и т. д. Любая мифологема, будучи развернутой в последовательности конкретных персонажей, предметов, действий и сцен, предлагает слушателю/зрителю определенную идею, инвариантный вывод, касающийся целостного человеческого бытия или его «горячих» точек (любовь, предательство, долг, честь, борьба, смерть, добро, зло и пр.), и в конечном счете – некий жизненный «урок».

Это знание для социализации человека имеет практический характер, поскольку «размечает» реальность по общим и понятным шкалам бинарных оппозиций («жизнь – смерть», «добро – зло», «мужское – женское», «свет – тьма», «истина – ложь» и т. п.) и тем самым помогает построить индивидуальную модель мира и себя в этом мире. Сюжеты могут меняться, но принятая мифологема останется в сознании константной, если она сущностно отнесена к собственной личности, была связана с ее представлениями о том, что есть жизнь, что и почему в ней происходит и как к этому надо относиться.

Мифологизация своего существования, известная многим психологам, – «одна из собственно человеческих компетенций, связанная со способностью и потребностью человека переживать, наделять смыслами события, ситуации, явления; это объективный факт субъективной реальности» (Мигуренко, 2011, с. 58). Как указывает Р. Барт, «все, что человек наделяет личностным смыслом, становится мифом» (Барт, 1996, с. 269).

Испытывая на себе давление времени, человек с возрастом осознает невоплотимость многих желаний в реальности, и погружение в выдуманный мир становится для него своеобразной отдушиной, самотерапией, компенсацией отсутствующих в себе свойств и достижений. Более того, индивидуальный миф часто вообще становится «символической формой субъективного сознательного опыта» (Мигуренко, 2011, с. 57).

Создание «легенд о себе» есть также необходимый человеку способ самообъективации содержания сознания. Через выдуманную историю человеку становятся более понятными его собственные свойства и мотивы – они как бы противопоставлены ему и становятся объектом для анализа. «Легендирование» выступает своеобразным механизмом самоистолкования, особенно если человек задается вопросами: почему я думаю о себе именно так? Почему мне нравится быть не самим собой, а таким, как герои моих историй? Чего не хватает мне в реальной жизни, если меня тянет придумать себе другую жизнь? Что означает для меня мое тяготение именно к таким образам и сюжетам? Насколько разнятся или совпадают с моими характеристики героев, с которыми я себя отождествляю?

Именно поэтому склонность взрослого человека создавать фантазии о себе должна восприниматься не как признак инвалидизации или патологизации сознания, а как средство самопознания. Фантазии трудно, да часто и не нужно разрушать извне, важнее попытаться их понять и интерпретировать, признав как факты реальности самосознания другого человека.

«Легенда о себе» выступает как своеобразная форма диалога с самим собой, сфокусированная по большей части на том сбое личностного развития или самопринятия, который человек интуитивно обнаружил сам и с которым попытался совладать. Он строит воображаемые «тексты себя» как авторски осмысленные семантико-символические системы, способные хранить и передавать субъективную информацию. В них он вкладывает свои переживания, ценности, цели, идеалы и пр.

Более того, в «легенде о себе» человек часто непроизвольно, бессознательно заявляет себе или другим нечто сущностное и значимое, что иным способом он выразить не может либо что осталось невоплощенным или не до конца воплощенным в его реальном существовании. Поэтому в анализе любой выдуманной жизни, рассказываемой человеком, надо исходить из того, что такие тексты (особенно повторяющиеся или постоянно достраивающиеся) по определению не случайны – в их основе лежат актуальные переживания по поводу своей жизни и личности.

Содержание выдуманных историй детерминировано личным опытом, знакомством с семиотическим базисом культуры, уровнем рефлексии субъекта и пр. Внешнему наблюдателю чужие истории могут и вовсе казаться бессодержательными, поскольку смысл их раскрывается только в интерпретации, которая возможна лишь с собственных субъективных позиций: то, что важно в рассказанном тексте одному человеку, совершенно не очевидно и кажется ненужным другому. Но автору «легенды о себе» в принципе никому ничего и не надо объяснять, обосновывать и растолковывать: в пределах выдуманной им истории для него все очевидно, и внутренняя цель достигнута – он переживает свои миниинсайты и микрокатарсисы, самовыражась в этих текстах.

Само психологическое содержание «легенд о себе» как текстов, «нагруженных собственными пристрастиями» человека (Мигуренко, 2011, с. 61), можно считать синтетическим, поскольку в них присутствуют и «тайные» знания, и «ритуальные послания», и семейные истории, и заветные слова, и наставительные повествования, и прямые указания на должное и осуждаемое в поведении, а также традиционное, годами отбираемое содержание большой нарративной культуры (сказки, былички, верования и т. д.). В «легендах о себе» найдутся отголоски прочитанных книг, просмотренных фильмов и спектаклей, семейных преданий, рассказанных еще в детстве сказок, снов, детских игр, телесных контактов, культурных традиций и т. д., и в каждом таком тексте слышится «инстинкт культуры» (Я. Э. Голосовкер) конкретного субъекта.

Глава 10

«Жизнь продолжается»: экзистенциальные ожидания во взрослости

…Иногда это происходит случайно. После долгих лет ожидания правильного порядка планет, судьбоносной встречи, внезапного порыва вдохновения – нужные обстоятельства возникают сами собой, украдкой, без фанфар и предупреждения. Джей полагает это судьбой. Джо называл это волшебством. Но иногда это лишь томление, нечто в воздухе, одно движение – и то, что годами лежало мертвым грузом, меняется внезапно и необратимо.

Дж. Харрис. Ежевичное вино

Отличительной чертой «состоявшейся» взрослой личности, наполненной «опытом самой себя», является появление экзистенциального отношения к собственной жизни — не столько даже к своему «Я», сколько к широким контекстам осуществления жизни, возможности влиять на мир, изменять его, вписывая себя в многомерный социокультурный опыт, историю, универсум, космос, Иное, Ничто и т. д. Многие взрослые начинают страшиться возможного срыва в неаутентичное существование (как они говорят – в «животную жизнь», в «пустое сытое благополучие», в «пену дней», в «будничность»), опасаются «обничтоживания» своей жизни («боюсь стать никчемным», «не хочу быть невостребованным») и отрицают симулирование подлинной активной жизни (бессмысленная болтовня, пустое времяпрепровождение, формальные акты коммуникации, иллюзии близости, профанация общности и участности и пр.).

И это понятно – такие риски «истончают» содержание жизни, выхолащивают ее значимость как блага, дарованного человеку свыше. Не случайно такой неаутентичный способ жизни М. Хайдеггер описывал как «падение Dasein» – утрату подлинности и индивидуальности: человек перестает быть самим собой, подвластен любому влиянию извне, перестает ощущать свою уникальность и самобытность, переживая себя винтиком, которым командует кто-то извне. Кстати, может быть, поэтому в рефлексию зрелого человека прочно входят сложные этические переживания в отношении привычно проживаемой жизни – угрызения совести, раскаяние, стыд за нечто сделанное или не сделанное, сожаление об упущенных возможностях, горечь от уже неисправимых ошибок, удовлетворение от сознания выполненного долга, тоска по несбыточному, ностальгия по прошлому и т. д.

В этом контексте мы рассмотрим еще один самобытный феномен взрослости – экзистенциальные ожидания.

Пространства для жизни и пределы самоосуществимости

Для начала вспомним, что индивидуальная жизнь человека есть не только совокупность совершающегося и свершившегося в ней, но одновременно и возможностный процесс (Эпштейн М. Н., 2001) – совокупность несвершенного, но возможного, мыслимого как реализуемое, достижимое, а главное – необходимое конкретной личности.

Сталкиваясь с необходимостью выбора, человек из всего континуума возможностей, предоставляемых жизнью, в конкретный момент использует лишь одну, оставляя иные в качестве потенциально возможных для себя в будущем векторов развития или полностью теряя их во времени. Некоторые из шансов не реализуются никогда, но продолжают сохраняться в индивидуальном сознании как важные «спящие» возможности, влияющие на представления о себе, жизненные планы, самооценку и систему дальнейших выборов. Некоторые в силу того, что уже не смогут осуществиться, переходят в план «выдуманных жизней» или «легенд о себе».

Разнообразные происшествия жизни (встречи с людьми, прочитанные книги, переживание определенных обстоятельств, межличностные коллизии и пр.) открывают в каждом человеке те жизненные перспективы и смысловые пространства, о которых он мог и не подозревать до столкновения с ними, «при этом возможность предстает не просто как еще нереализованный потенциал, а скорее как невозможность полной реализации, как путь» (Тульчинский, 2001, с. 15).

Смыслы, цели, проекты в этих совместных с другими событиях раскрываются, идентифицируются, опознаются, являются, содержат в себе то человеческое «Я», которого еще нет, но которое «уже возможно» при взаимодействии с ними. В подобных ситуациях человек, пережив «экзистенциальный инсайт» от персонально значимого события («прочитал Шопенгауэра», «побывал на Соловках», «выиграл в лотерею», «начал рисовать», «подобрал на улице щенка», «увидел на выставке картины Магритта», «познакомился с…» и т. д.), выполняет принципиально важную внутреннюю работу: его «Я» в такие мгновения разотождествляется с самим собой, помещается в принципиально иные контексты, создавая новые персональные смыслы и открывая новые перспективы для развития.

С каждой такой микросамореализацией субъективно переживается нарастание, расширение потенциальных возможностей, и на какое-то время у человека появляется избыток «пространства для жизни», в котором есть возможность разных выборов. Осуществленный выбор становится смысловой доминантой субъекта, на некоторое время определяя значимость других происшествий, смыслов и отношений. Когда субъект делает конкретный выбор в этом поле разотождествленности с самим собой, пространство схлопывается до следующего значимого события, и развитие на какое-то время снова приобретает определенность, «зов и горизонт» (Эпштейн, 2001). Внутри этой определенности ставятся и достигаются личные цели, рождаются и означиваются персональные смыслы, разрабатываются идеальные личностные проекты и жизненные стратегии, формируются новые самоидентификации и т. д.

Казалось бы, процесс жизненного, социокультурного по природе «потенциирования» бесконечен, вариативен, непредсказуем. Но взрослый человек не может не осознавать пределы своей осуществимости, связанные с биологическим старением, болезнями, необходимостью жизненных вкладов в других людей (детей, близких, учеников, друзей) и т. д.

В этом смысле индивидуальная жизнь не принадлежит полностью лишь самому человеку, она «делится» в межличностном пространстве на «свою» и «свою-другую», на «жизнь-для-себя» и «жизнь-для-других». Их синтез делает возможным становление самобытности человека, его индивидуального бытия в определенных социокультурных хронотопах, его подлинности, аутентичности.

Переживая как «кризисы возможностей», так и «кризисы осуществимостей», взрослый человек не может оторваться от реальности, в которой его жизнь конечна, укоренена во времени и обстоятельствах и, следовательно, подлежит разделению с другими, упорядочиванию, многократным переосмыслениям и т. д. Любой из нас когда-то сталкивается с переживанием чувства «сделанности жизни» и пониманием того, что некоторые события в ней попросту никогда не состоятся. Тем не менее развитие не прекращается, и возникает вопрос, нет ли во внутреннем мире человека скрытых потенций, поддерживающих как экзистенциальное «мужество быть», так и каждодневное «усилие жить», сохраняющих субъективную энтропию даже тогда, когда «пространства для жизни» остается совсем мало.

Мы предположили, что самопостроение, самоосуществимость, саморазотождествление в условиях осознания конечности жизни невозможны без внутренней опоры на экзистенциальные (бытийные) ожидания.

Что такое «экзистенциальные ожидания»?

Экзистенциальные ожидания – это конкретизирующиеся в процессе жизни формы идеального проектирования возможного для данного человека типа желаемого события, ожидания именно его в контексте уже свершившихся жизненных происшествий. Обобщенные до своих пределов («жду от жизни новизны», «хочу, чтобы происходило что-то другое, отличное от того, что есть сейчас»), они способствуют позитивному развитию в условиях, когда взрослый или начинающий стареть человек переживает чувство «сделанности» жизни, вынужден осуществлять «последний отсчет», осмысляет проблемы кризиса среднего возраста, ощущает признаки собственного старения, нехватки сил и времени для реализации принципиально новых замыслов, для совершения «усилия жить здесь-и-теперь» (нет жизненного драйва, ощущения полноты жизни, ее подвластности субъекту, стремления преодолевать, «прогибать» жизнь под себя и пр.).

На уровне индивидуального переживания экзистенциальные ожидания выступают как «чувство возможного», «чувство “если”» (М. Н. Эпштейн) и даже как «чувство “вдруг”». Рефлексируя события и обстоятельства жизни, находясь в «сильных» точках персонального бытия (утраты близких, болезни, переезда, развода, потери работы и пр.), человек всякий раз переживает интуитивное расширение тех мыслей и чувств, которые сопровождали происшедшее (своего рода модальное волнение), и это расширение становится основой нового «усилия жить», формирует зону экзистенциальной готовности субъекта к наступлению определенных событий, тем самым индивидуально размечая реальность будущего и снижая «тревожность бытия».

Экзистенциальная готовность есть своеобразное состояние когнитивного и эмоционального напряжения в отношении ситуаций, которые будто бы «должны свершиться» или по крайней мере могут свершиться в жизни. Так, социализированный субъект «знает», что в пространстве жизненной реальности его «должны ожидать» влюбленность, создание семьи, утрата родителей и т. п., поэтому он заранее формирует отношение к этим будущим происшествиям как к событиям и избыточно внимателен к тем условиям повседневности, в которых вероятно появление этих происшествий. Из-за этих ожиданий, не всегда оправдывающихся, вероятно, возможно нарративное искажение собственного опыта и создание «легенд о себе».

Признаки подобных событий человек отбирает из прецедентных текстов, освоенных в социализации и предлагающих некие образцовые варианты жизненных стратегий, варианты поведения и переживания определенных обстоятельств, а затем символизирует, превращая в своеобразные знаки для самого себя. Так, некоторые знакомые по книгам и рассказам других или уже пережитые события становятся своеобразной меткой, нарративным мотивом прожитой единичной жизни («жизнь с…», «работа в…» и т. п.). Рефлексируя собственную жизнь, взрослый человек всякий раз производит смысл, принуждает смысл существовать через него. Выдуманное наряду со свершенным вполне может наделяться онтологическим (или по крайней мере нарративным) статусом.

Экзистенциальные ожидания и экзистенциальная готовность связаны с появлением «онтологического импульса» (М. Н. Эпштейн, Г. Л. Тульчинский), при котором человек сам придает жизненный статус желаемому, должному и даже потенциально возможному и насыщает дополнительной энергией, чтобы оно сбылось, – и это не просто онтологические допущения или предположения, а почти целевые конструкции сознания, способные конструировать для него реальность будущих происшествий. Об этом хорошо говорит герой романа Х. Мураками «Хроники заводной птицы»: «Ты больше не ребенок и имеешь право жить, как тебе хочется. Хочешь завести кошку – выбери жизнь, где у тебя будет кошка. Это проще простого. Ты имеешь на это право. Так ведь?» (Мураками, 2006, с. 145).

В этом смысле растущий объем несвершившихся в жизни субъекта фактов устанавливает для него смысл и ценность тех, что свершились.

Виды экзистенциальных ожиданий

Взрослый человек часто испытывает субъективное ощущение, что «есть что-то еще» (надбытие, надсобытийность) – нечто, что с ним может случиться и оказать на него иное влияние, чем то, с которым он уже сталкивался на жизненном пути. Этому способствует накопленный опыт наблюдения за тем, как сложилась жизнь других людей, в том числе сверстников, опыт чтения и участия человека в разнообразных социальных практиках. Это заставляет взрослую личность чаще размышлять о диалектике судьбы и случая (Сапогова, 2013), о вариативности самого жизненного пути, о возможности управлять собственными выборами и т. д.

Как мы уже упоминали, взрослого человека начинает интересовать жизнь сама по себе, без острой центрированности на самом себе в аспекте делания. Метафорически выражаясь, позиция «Я-сквозь-жизнь», свойственная предшествующим возрастам, сменяется на более философскую «Жизнь-через-меня». Более того, человеку свойственно пытаться прорваться в возможное (и даже невозможное) для себя бытие через такие экзистенциальные феномены, как познание, игра, любовь, страх, творчество, вера, сомнение, отчаяние, надежда, фантазия.

Мы выделили некоторые экзистенциальные ожидания взрослых в виде универсальных форм, которые могут наполняться «самостным» содержанием в зависимости от особенностей конкретного жизненного пути. Материалы, на которые мы опираемся, получены в консультативной практике от взрослых людей, в жизни которых большинство «нормативных» событий (рождение детей, утрата близких, профессиональное становление и т. п.) уже произошло.

В разное время они обращались к нам с запросами экзистенциального характера. Каждый из них в той или иной мере переживал чувство «сделанности жизни», ее завершенности в «обязательных» модусах, каждый предпринимал внутренние усилия для расширения собственного «пространства для жизни», искал стимулы для продолжения активной жизни в кризисных ситуациях. Большинство были достаточно ассертивны, что способствовало переживанию счастья и общей удовлетворенности жизнью. Практически у всех в опыте были «пик-переживания», в том числе связанные с самоактуализацией, творчеством, приобщением к духовным ценностям. У всех наблюдалось выраженное стремление к сохранению своей индивидуальной неповторимости – многие вели дневники, имели личные и семейные архивы. Некоторые даже имели трансцендентный опыт «переступания за сущее», «выдернутости из бытия», пережив аварии, хирургические операции, жизненные коллизии, утрату близких, депрессии, личные кризисы и т. п.

Беседы с ними позволили описать психологическое содержание ряда экзистенциальных ожиданий.

«Ожидание Иного». Это наиболее универсальная форма экзистенциальных ожиданий, по отношению к которой все остальные начинают «светиться отраженным светом» и могут считаться его вариантами. Большинство респондентов, вне зависимости от удовлетворенности проживаемой жизнью и статусом, сообщили, что будущее связано для них с какими-то принципиально иными событиями, чем те, которые уже произошли с ними, с другими людьми в их окружении или с людьми, о которых они читали в книгах.

В этом смысле известное утверждение, что если бы можно было прожить жизнь дважды, то некто прожил бы ее точно так же, не находит своего подтверждения – практически все ждут событий, не похожих на уже пережитые, «инакости», «другости», причем эта тяга тем отчетливее, чем выше событийная наполненность («плотность жизни») конкретного человека. Рефлексируя свой жизненный путь, он полагает, что ему уже столь многое открылось благодаря его собственным «усилиям жить» (работе, общению с другими, познавательной активности, творчеству, вере, саморазвитию, самопреодолению и т. д.), что когда-то жизнь откроет ему нечто принципиально Иное.

«Ожидание Иного» обнаруживает себя в переживаниях, что свершившимся полнота и богатство жизни человеком далеко не исчерпаны и продолжающаяся жизнь является предпосылкой к новым способам взаимодействия с реальностью.

Рождающаяся в этих ожиданиях установка, что текущая жизнь есть лишь предисловие, предпосылка, некое условие попадания в какие-то иные миры и пространства, часто становится стимулом к тому, что взрослый человек начинает интересоваться философией, религией, эзотерическими практиками, старинными верованиями, как бы «расчищая» себе предполагаемую дорогу в Иное, готовясь к ней. Иное здесь часто понимается как «запретное», «ненормативное», «ранее отвергаемое», поэтому люди с жаром бросаются в новые любовные приключения, в творчество, в странствия, в значимые для себя «битвы» и «борения». Кроме того, это меняет собственное отношение к себе в процессе взросления и старения, примиряя человека с конечностью этой жизни – «ожидание Иного» опирается на осознание ее достигнутой полноты.

Стоит упомянуть еще такой требующий осмысления феномен внутренней жизни взрослых, как «благодарная жизнь»: переживание того, что в благодарность за что-то уже сделанное человеком (обычно это поступки, совершенные во имя других людей, общества и т. д.) ему одному приоткроется дверь в Иное и его там ждет нечто вроде «воздаяния».

Другие выделенные экзистенциальные ожидания в известном смысле являются конкретизацией, формами воплощения этого «ожидания Иного» («надежды на Иное»).

«Ожидание Необычного» связано с иррациональной надеждой выйти за границы привычного повседневного опыта, сценариев и сюжетов, знакомых до мелочей, и приобщиться к чему-то необычному, уникальному, редкому. Несмотря на то что возможность приобрести такой волшебный, чудесный опыт представляется почти невероятной, некоторые люди предпринимают определенные действия, чтобы «приманить» его. Они медитируют, гадают, ездят в «аномальные зоны», ввязываются в рискованные авантюры, тяготеют к разным формам экстрима, занимаются спиритизмом или теософией, интересуются экстрасенсорным опытом, читают литературу о необычных происшествиях с людьми, готовы экспериментировать с собственной психикой и т. п.

Тем самым они как бы усиливают вероятность наступления этого слабо опредмеченного необычного, провоцируя его, подставляя себя в качестве объекта для актуализации возможных необычных явлений, пытаясь «прорваться» к страшному и необычному опыту. В их рассказах часто присутствует упоминание и обсуждение необычных явлений, «быличек», «необыкновенных случаев». Они часто бывают демонстративно несуеверны, не верят предчувствиям, не осторожничают в неопределенных ситуациях и т. п. Им часто кажется, что где-то в противовес их обыденной жизни течет жизнь иная – наполненная необыкновенными вещами, событиями и переживаниями.

«Ожидание Настоящего (Подлинного)» характеризует специфическое переживание некоторых взрослых людей, полагающих, что волей обстоятельств они живут «не совсем своей», не предназначенной им и даже в каком-то смысле вынужденной жизнью. Именно поэтому они считают, что не получают от нее подлинного удовлетворения и не стремятся сделать ее более насыщенной, разнообразной, интересной. Они не хотят вкладывать в эту жизнь себя; они не «живут», но «претерпевают», «превозмогают», «влачат существование», «живут вполсилы, вполнакала». Всегда мечтая о другом, они не бывают в полной мере счастливы теми достижениями и свершениями, шансами и возможностями, которые им открываются.

Но как часто считают эти взрослые, надо эту часть жизни «перетерпеть» («прожить достойно», «быть смиренным», «нести свой крест», «делать что до́лжно») и в награду может наступить момент, когда жизнь внезапно встанет на другие, более аутентичные рельсы («наступит мой день», «пробьет и мой час», «будет и на нашей улице праздник»). Удивительно, но предполагается, что этот сдвиг произойдет как бы вне их личной активности, вне смысловых вкладов в то, что происходит с ними сейчас.

По их мнению, они «созданы для другого», им «предначертана иная судьба», и свое «подлинное» такие люди часто пытаются угадать, прозреть, предчувствовать, ощутить с помощью интуиции. Они чувствительны к необычным моментам жизни, к символам, к совпадениям, склонны придавать им желанный смысл. В каком-то смысле это идеалисты, выдумавшие себе другую жизнь, поверившие в свою мечту и начавшие ждать некоей «настоящей жизни», не прилагая при этом никаких усилий для того, чтобы она выстроилась.

С «ожиданием Подлинного» граничит «ожидание Завтра»: его мы связываем с переживанием текущего жизненного момента как «стартового», предварительного, подготовительного к чему-то, что наступит не в реальном сегодня, но в потенциальном завтра («это будет завтра», «завтра начнется настоящая жизнь»). Сегодняшняя жизнь воспринимается как не вполне значимая, как черновик или как аванс перед чем-то бо́льшим, как «жизнь впрок», «жизнь взаймы» и т. п. «Ожидание Завтра» можно соотнести с феноменом (неврозом) отложенной жизни (Серкин, 2006) и феноменом прокрастинации: «Когда ты выполняешь работу, которая тебе не в радость, которая не приносит тебе самозабвения, когда ты отрабатываешь повинность во имя внешнего, пусть даже и религиозного или нравственного, долга, то ты только и ждешь, когда же вся эта каторга закончится и ты снова начнешь жить» (Салин, 2011: эл. ресурс, курсив наш. – Е. С.).

Чтобы трудности и лишения, неудачи и просчеты были переносимы, текущая жизнь мыслится как подготовительный этап к чему-то более значимому и интересному, что наступит не в реальном сегодня, но в потенциальном завтра: жизнь как бы «стоит на паузе», дожидаясь, когда «начнется» это завтра.

Опасность здесь состоит в том, что отложенная жизнь может стать всей жизнью сначала взрослеющего, а потом стареющего субъекта – его время проходит, а у него остается ощущение, что он так и не начал жить, во всяком случае, не жил «по-настоящему». В этом случае у жизни как бы отнимается, вычитается время, человек живет чем-то вроде «трудодней» и «нормочасов» (Ячин, 1998), и конечно, в такой жизни нет ни вдохновения, ни самозабвения. Эмоциональный фон такого «вечного теперь» (термин Д. Судзуки) часто описывается как «изматывающий», «изнурительный», «на пределе терпения», «жертвенный».

«Ожиданием Завтра» могут жить трудоголики, не позволяющие себе ни отдыха, ни личной жизни, ни друзей во имя достижения неких определенных ими самим себе высоких целей, которые на поверку часто оказываются «зияющими высотами». Их ряды пополняют также те, кто живет не своими целями, а присоединяется к целям других людей – любимых детей, «талантливых» или «творческих» супругов; это также «боевые подруги» военнослужащих, родственники людей, уехавших на заработки в отдаленные регионы, одинокие люди, присоединяющиеся к семье своих родственников и участвующие в их заботах.

«Ожидание Знака» («Мне голос был…») – переживание потенциальной возможности получить как бы из ниоткуда некие ответы на сущностные и важные вопросы, которые человек не всегда в состоянии отчетливо сформулировать: это вопросы, задаваемые в лиминальных ситуациях, в обстоятельствах необходимости делать равно неудачный выбор и т. п.

Удивительно, но некоторые люди на полном серьезе отмечают, что такие ответы откуда-то все же поступают, во всяком случае, воспринимаются как пришедшие «не из их размышлений», а как бы «подслушанные»: это может быть реплика случайного собеседника, строка книги, бросившаяся в глаза, какой-то символ, считанный без специальной цели, и пр. – все они внезапно «разворачивают» человека к иному видению своей жизни и распахивают новые горизонты.

Некоторые высказывания дают основания для выделения «ожидания Направления» — переживания метафизической надежды, что кто-то из недоступной субъекту реальности знает «истину о нем» и способен, без активных действий самого человека, вести его по «верному пути» или исправить неверно выбранное жизненное направление – побудить сменить профессию, помочь сорваться с «насиженного места» и куда-то уехать, чтобы «начать все сначала», поступить несвойственным образом, измениться внешне и пр.

Обретение нового направления описывается как инсайт, как внезапное усмотрение новых возможностей в имеющихся жизненных обстоятельствах и часто именуется «подсказками Господа», «рукой судьбы» (которая спасает, просветляет, отводит, упреждает и т. д.). Это направляющее слежение, незримое сопровождение жизни взрослые люди, особенно религиозно или мистически настроенные, часто связывают с наличием у них «ангела-хранителя».

Дополнительно к «ожиданию Направления» можно выделить и «ожидание Подтверждения собственной достоверности», которое переживается как чувство причастности к чему-то большему, как доказательство необходимости и целесообразности его появления, существования в мире, как подтверждение уникальной, пусть и не явленной ему самому, особой миссии в бытии («живу/страдаю/преодолеваю… не напрасно», «все не зря», «все зачтется», «все пишется на скрижалях Бытия», «все работает на общее дело», «жизнь покажет…» и пр.).

Отдельную область образуют слабо объективированные «ожидания Встречи» – с кем-то или чем-то (от человека до Абсолюта), с такими обстоятельствами, которые окажутся в состоянии изменить привычный мир, «встряхнуть» его, открыть ему его собственные потенции в новом ракурсе, будто это что-то или кто-то знает и понимает человека лучше, чем он сам себя, и может показать ему жизнь с совершенно непривычной стороны. Такой человек становится очень восприимчив к влиянию других людей.

Еще более конкретно это формулируется в «ожидании Перехода», опирающегося на осознание конечности жизни и страх смерти – многие из наших собеседников хотели бы, чтобы в неких мирах и пространствах их существование продолжилось бы в какой бы то ни было форме и их личные семиотические ресурсы были доступны восприятию и осознанию. В известном плане они объясняют этим риск, вступление в авантюрные мероприятия, персональные провокации («дразнить судьбу», «играть с огнем», «ходить по краю») и прочие «нелогичные» поступки. Такие идеи – часто из области экзистенциальных фикций, которые неисполнимы и несбыточны, но они бывают необходимы человеку, чтобы преодолевать страх перед жизнью и чтобы чувствовать себя «своим» в бытии.

Как показали результаты нашего исследования экзистенциальных ожиданий, особенно четко взрослые люди осознают «ожидание Иного», «ожидание Необычного», «ожидание Перехода» и «ожидание Подтверждения собственной достоверности». Интересно, что это осознание почти не связано с личностными характеристиками, что позволяет говорить об экзистенциальных ожиданиях как универсальном феномене. Но хотя сам факт переживания «ожидания чего-то Иного» в его разных вариантах хорошо осознается взрослыми людьми, его психологическое содержание является достаточно сложным для рефлексии. Понятно, что без обращения к собственному внутреннему миру, без интереса к анализу собственных ощущений и переживаний оценка собственной жизни, ее осмысление, поиск и планирование «лучшей доли» становятся затруднительными, не говоря уже о том, что без внутреннего диалога с самим собой практически нет и самой возможности задать вопросы о собственном бытии. Об этом же говорит и установленная нами связь осмысления жизненного опыта и экзистенциальных ожиданий. Множество отрефлексированных событий прожитого жизненного пути составляют необходимый ресурс, на основе которого можно задумываться о настоящем и будущем. Выстраивая полный и разносторонний образ своей прожитой и текущей жизни, давая ей оценку, человек лучше понимает, что он может ожидать от будущего.

Заключение

Кризисы, шансы, горизонты взрослости

Рано или поздно нам следует выбрать себе имя и написать рассказик, отдельный от этого навязанного нам повествования, которое остается при нас только до тех пор, пока мы не обретем свои мысли и свой язык. Это мы и называем нашей жизнью.

П. Киньяр. Тайная жизнь

Я ведь говорю не о самих вещах, сэр. Я говорю об их значении. Вот я сижу здесь и знаю – я живу.

Р. Брэдбери. 451° по Фаренгейту

Довольно сложно пытаться написать нечто новое о том, что всем, казалось бы, очень хорошо знакомо. Пребывая во взрослости значительный отрезок своей жизни, многие люди полагают, что взрослость дает им имманентную уверенность в том, что они хорошо знают: а) себя, б) других, в) жизнь. Тем не менее взрослость – жизненный этап не менее, а может быть, и более экзистенциально напряженный, сложный, противоречивый и творческий, чем, к примеру, признанные таковыми периоды отрочества или юности. Он, может быть, даже сильнее, чем другие периоды жизни, требует концентрации на себе, интереса к своей собственной личности, внимательного отношения к происходящим внутренним изменениям и принятия осознанных решений, касающихся именно и только самого человека.

Бытие взрослым, если относиться к нему серьезно и вдумчиво, способно открыть каждому человеку уникальные глубины самопознания, дать возможность неожиданных, но очень значимых Я-переживаний, выстроить собственную концепцию жизни и осмыслить свое место в ней. Мы убеждены, что именно взрослость лучше других периодов жизненного пути открывает человеку самого себя, хотя многие аспекты самопонимания, как показывает наш профессиональный опыт, трудноуловимы в рефлексиях и еще сложнее объективируемы в вербальных категориях повседневного мышления. Поэтому, как кажется, для многих людей, пересекших границу взросления, становятся важными темы, рассмотренные в этой книге, – возможность и ответственность, забота и надежда, жизнь и смерть, судьба и случай, преодоление и смирение.

Мы задумывали ее главы не столько как систематизацию научных данных и изложение результатов авторских исследований в области экзистенциальной психологии взрослости, сколько как издание, способное выполнить функцию внутреннего собеседника для взрослеющих и взрослых читателей. Не секрет, что некоторые темы, смутно волнующие человека, он не всегда может обсудить с близкими и знакомыми. Это связано как с трудностями объективации ряда переживаний и невозможностью точно сформулировать предмет своих рефлексий, так и с известной потаенностью возникающих мыслей и переживаний, смутной неуверенностью в них, боязнью «потерять лицо».

Мы стремились к тому, чтобы для такого «ищущего» сознания проблемы, затронутые в книге, стали поводом для размышлений, своеобразной навигацией в поиске возможных ответов на те вопросы, которые пытается сформулировать личность, сталкивающаяся с необходимостью обдумывать дальнейшую жизнь и принимать в ней персонально значимые решения. Именно поэтому нам хотелось сделать текст «открытым» не только для профессиональных психологов, но и для любого заинтересованного читателя.

Свою основную задачу мы видели в том, чтобы очертить в книге те бытийно значимые зоны, вокруг которых у взрослого человека сосредоточено наибольшее количество переживаний. Безусловно, проблем, волнующих взрослых, намного больше – это и проблемы профессиональных и межличностных отношений, и вопросы здоровья, эмоционального благополучия и удовлетворенности жизнью, вопросы гендера, мировоззренческие проблемы и др.

Не претендуя на построение обобщенной экзистенциальной концепции взрослости, мы выделили проблемные сферы, сосредоточенные преимущественно на самой личности взрослого человека, на его внутреннем мире и самовосприятии. Поэтому все тексты построены как рефлексивно-аналитический взгляд на взрослость изнутри, глазами не только профессионального психолога, но и просто взрослого человека, пытающегося объективировать и выговорить накопленный жизненный опыт. Мы стремились к тому, чтобы все главы, составившие книгу, стали основанием для самостоятельной амплификации изложенных данных, рождали своеобразную смысловую волну, трансформирующую и углубляющую самовосприятие. В этом плане одна из внутренних целей работы – сделать ее своеобразным семантическим ресурсом, способствующим самопониманию взрослого человека и в каком-то плане – его самотерапии и саморазвитию.

Разумеется, каждый из этой книги возьмет что-то свое, предназначенное ему и только ему, адресованное опыту конкретной личности, проживающей и переживающей собственную уникальную жизнь. Нам это казалось очень важным, поскольку долгие годы изучая человека, рассказывая о нем, психологи имели в виду некоего обобщенного социального субъекта, наделенного системой разнообразных функций, признаков, свойств и т. д. В анализе и описании специфически человеческого в человеке было не так уж и важно, является ли он неопытным или умудренным, социально успешным или неуспешным, рефлексивным или импульсивным, довольным или недовольным жизнью и собой и т. д., – важна была его социальная типичность, обобщенные возрастно-половые и др. характеристики.

Но в последние десятилетия наметился отчетливый поворот к анализу уникального жизненного опыта, субъективно найденных способов проживания жизни отдельным человеком, их осмысления и упорядочивания. Психологам снова становится интересен не обобщенный, а конкретный отдельный субъект с его уникальной автобиографией, найденными способами самоосознания, обретенными смыслами существования. Наша книга иллюстрирует нарастающий интерес к индивидуальным описаниям жизненного пути. Но одновременно это вызывает к жизни новый для психологии терминологический аппарат, вводимый и используемый в ней.

«Информационные поводы» книги, может быть, подвигнут кого-то к ведению дневниковых записей или чтению мемуарной литературы. Кто-то задумается об имеющихся итогах своей жизни и жизни своих родителей и поможет «разобраться в смысле жизни» более молодым людям. Кто-то, вероятно, пересмотрит свое отношение к себе и к времени своей жизни. А кто-то просто соберется к психологу, чтобы поговорить «о времени, о жизни, о себе»…

Литература

Анкерсмит Ф. Р. История и тропология: Взлет и падение метафоры. – М.: Канон+, 2009.

Ассаджиоли Р. Постижение Высшего Я и психологические расстройства // Психосинтез и другие интегративные техники психотерапии / Под ред. А. А. Бадхена, В. Е. Кагана. – М.: Смысл, 1997. С. 40–69.

Баканова А. А. Личностный кризис // Кораблина Е. П., Акиндинова И. А., Баканова А. А., Родина А. М. Искусство исцеления души: Этюды о психологической помощи: Пособие для практических психологов. – СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2001. – С. 167–181.

Баранский С. Поколение ЯЯЯ: как нам с ними жить и работать // Электронный ресурс: http://lifehacker.ru/2013/07/04/mememe/2013

Барт Р. Мифологии. – М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996.

Батай Ж. Внутренний опыт. – СПб.: Axioma; Мифрил, 1997.

Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности. Проблема отношения автора к герою // Собр. соч.: В 7 т. Т. 1. Философская эстетика 1920-х годов. – М.: Русские словари; Языки славянской культуры, 2003. С. 69–264.

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979.

Бачманова В. В. Актуализация витагенного опыта будущих учителей как средство развития интереса к изучению научно-педагогических понятий: Дис… канд. пед. наук: 13.00.01. – Екатеринбург: УГПУ, 2002.

Бергсон А. Творческая эволюция. – М.: Канон-Пресс; Кучково поле, 1998.

Бердяев Н. А. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. – М.: Республика, 1993.

Богин Г. И. Обретение способности понимания: Введение в герменевтику. – М.: Психология и Бизнес ОнЛайн, 2001.

Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. – М.: Культурная революция; Республика, 2006.

Брэдбери Р. 451° по Фаренгейту // О скитаниях вечных и о Земле. – М.: Правда, 1987.

Брюдаль Л. Ф. Психические кризисы в новой перспективе. – СПб.: Европейский дом, 1998.

Бубер М. Я и Ты. – М.: Высшая школа, 1993.

Булгаков С. Н. Свет невечерний: Созерцания и умозрения. – М.: Республика, 1994.

Василенко В. Е., Манукян В. Р. Возрастные кризисы жизненного цикла. – СПб.: СПбГУ, 2006.

Воробьева Л. И., Снегирева Т. В. Психологический опыт личности: к обоснованию подхода // Вопр. психол. 1990. № 2. С. 5–13.

Гачев Г. Национальные образы мира. Космо-Психо-Логос. – М.: Прогресс, 1995.

Гостев А. А. Дорога из Зазеркалья: психология развития образной сферы человека. – М.: Институт психологии РАН, 1998.

Демидов А. Б. Феномены человеческого бытия. – Минск: Белорусский фонд Сороса «Амрита – Маркетинг, Менеджмент», 1997.

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. – М.: Азбука-Классика, 2012.

Иванченко Г. В. Понятие метапатологии у А. Маслоу: контексты и перспективы // Психология. Журнал Высшей школы экономики. – 2008. Т. 5. № 3. С. 105–122.

Йоманс Э. Самопомощь в мрачные периоды // Психосинтез и другие интегративные техники психотерапии / Под ред. А. А. Бадхена, В. Е. Кагана. – М.: Смысл, 1997. – С. 108–136.

Козлов В. В. Работа с кризисной личностью. – М.: Изд-во Института Психотерапии, 2003.

Кон И. С. Открытие «Я». – М.: Политиздат, 1978.

Кохут Х. Анализ самости. Систематический подход к лечению нарциссических нарушений личности. – М.: Когито-Центр, 2003.

Крайг Г. Психология развития. – СПб.: Питер, 2000.

Кубрякова Е. С. О тексте и критериях его определения // Текст. Структура и семантика: в 2 т. Т. 1. – М.: Либроком, 2001. С. 72–81.

Кузнецов И. В., Максимова Н. В. Текст в становлении: оппозиция «нарратив – ментатив» // Критика и семиотика. 2007. Вып. 11. С. 54–67.

Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. – М.: Политиздат, 1975.

Леонтьев Д. А. Новые ориентиры понимания личности в психологии: от необходимого к возможному // Личностный потенциал: структура и диагностика / Под ред. Д. А. Леонтьева. – М.: Смысл, 2011. С. 12–41.

Леонтьев Д. А., Осин Е. Н. Смыслоутрата и отчуждение // Культурно-историческая психология. 2007. № 4. C. 68–77.

Лейнер Х. Кататимное переживание образов. – М.: Эйдос, 1996.

Липавский Л. С. Разговоры // Исследование ужаса. – М.: Ad Marginem, 2005. С. 307–424.

Личностный потенциал: структура и диагностика / Под ред. Д. А. Леонтьева. – М.: Смысл, 2011.

Лотман Ю. М. Смерть как проблема сюжета // Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. – М.: Гнозис, 1994. С. 417–430.

Мадди С. Смыслообразование в процессах принятия решения // Психол. журн. 2005. Т. 26. № 6. С. 87–101.

Малкина-Пых И. Г. Возрастные кризисы: Справочник практического психолога. – М.: Эксмо, 2005.

Мамардашвили М. К. Лекции о Прусте (Психологическая топология пути). – М.: Ad Marginem, 1995.

Мамардашвили М. К. Необходимость себя. Введение в философию. Доклады, статьи, философские заметки. – М.: Лабиринт, 1996. Мамардашвили М. К. Эстетика мышления. – М.: Моск. школа полит. исслед., 2000.

Манукян В. Р. Субъективная картина жизненного пути и кризисы взрослого периода: Дис… канд. психол. наук: 19.00.13. – СПб.: СПбГУ, 2003.

Маслоу А. Новые рубежи человеческой природы. – М.: Смысл, 1999.

Мерсиянова А. П. Основные признаки экзистенциального выбора // Вестник ТГУ. Педагогика и психология. 2010. № 335 (июнь). С. 153–156.

Мигуренко Р. А. Проблема мифотворчества в горизонте индивидуального сознания // Вестник Томского государственного университета. 2010. №. 339. С. 57–61.

Мунье Э. Манифест персонализма. – М.: Республика, 1999.

Мураками Х. Хроники заводной птицы. – М.: Эксмо, 2006.

Низовских Н. А. Человек как автор самого себя. Психосемантическое исследование жизненных принципов в структуре саморазвивающейся личности. – М.: Смысл, 2007.

Оллпорт Г. Личность в психологии. – М.; СПб.: КСП+; Ювента, 1998.

Олпорт Г. Становление личности: избранные труды. – М.: Смысл, 2002.

Палагута В. И. Проблема самоудостоверения субъекта в дискурсе // Грани. 2009. № 5 (67). С. 50–55.

Пергаменщик Л. А. Кризисная психология. – Минск: Вышэйшая школа, 2004.

Персональность. Язык философии в русско-немецком диалоге / Под ред. Н. С. Плотникова, А. Хаардта, В. И. Молчанова. – М.: Модест Колеров, 2007.

Поливанова К. Н. Психология возрастных кризисов. – М.: ИЦ «Академия», 2000. – 184 с.

Польти Ж. 36 драматических ситуаций. Наиболее известная система построения сюжетов // Электронный ресурс: dolgoryk.at.ua/publ/teatralnoe_obuchenie/drammaturgija_scenarij_dlja_kinofilma/36_ dramaticheskikh_situacij_naibolee_izvestnaja_sistema_ postroenija_ sjuzhetov/19-

Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. – М.: Лабиринт, 1998.

Рикер П. Память, история, забвение. – М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004.

Салин Ю. С. Категория времени: Конструктивизм в науке и отложенной жизни // Электронный ресурс: http://salin.al.ru/nauka/tupik04.htm

Сапогова Е. Е. Личностная герменевтика и смысловые тезаурусы автобиографирования // Актуальные проблемы психологии личности. Сб. научных статей: в 2-х ч. Ч. 2. – Гродно: ГрГУ, 2012а. С. 148–173.

Сапогова Е. Е. Тайнопись автобиографии: автографемы и смысловой тезаурус личности // Современная реальность и жизненный путь человека: Психологические аспекты. Материалы Международной научно-практической конференции (Тула, 19–20 апреля 2012 г.). – Тула: Изд-во ТулГУ, 2012б. – С. 77–83.

Сапогова Е. Е. Экзистенциальная психология взрослости. – М.: Смысл, 2013.

Серкин В. П. Семантическое описание «северного невроза» // Психология субъективной семантики в фундаментальных и прикладных исследованиях. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2006. С. 131–134.

Силантьев И. В. Поэтика мотива. – М.: Языки славянской культуры, 2004.

Солдатова Е. Л. Нормативные кризисы развития личности взрослого человека: автореф… д-ра психол. наук: 19.00.01. – Екатеринбург: УрГУ им. А. М. Горького, 2007.

Степанов С. С. Мифы и тупики поп-психологии. – Дубна: Феникс+, 2006.

Субботский Е. В. Строящееся сознание. – М.: Смысл, 2007.

Сухобская Г. С. Понятие «зрелость социально-психологического развития человека» в контексте андрагогики // Новые знания. 2002. № 4. С. 17–20.

Тиллих П. Мужество быть // Избранное. Теология культуры. – М.: Юристъ, 1995. С. 7–131.

Третьяков В. Т. Как стать знаменитым журналистом: курс лекций по теории и практике современной русской журналистики. – М.: Ладомир, 2004.

Тульчинский Г. Л. Возможное как сущее // Эпштейн М. Н. Философия возможного. – СПб.: Алетейя, 2001. С. 7–21.

Тульчинский Г. Л. Постчеловеческая персонология. Новые перспективы свободы и рациональности. – СПб.: Алетейя, 2002.

Фромм Э. Бегство от свободы. – М.: Прогресс, 1990а.

Фромм Э. Искусство любви. – Минск: Университетское, 1990б.

Фромм Э. Человек для себя. – Минск: Коллегиум, 1992.

Хайдеггер М. Бытие и время. – М.: Ад Маргинем, 1997.

Харониан Ф. Подавление Высшего // Психосинтез и другие интегративные техники психотерапии / Под ред. А. А. Бадхена, В. Е. Кагана. – М.: Смысл, 1997. С. 92–107.

Хеннингсен Ю. Автобиография и педагогика. – М.: Изд-во УРАО,

2000.

Хренов Н. А. Русский Протей. – СПб.: Алетейя, 2007.

Худоян С. С. Проблема возрастных кризисов развития личности. Автореф… дис. к. психол. н.: 19.00.01 – «Теория и история психологии». – Ереван: Армянский государственный педагогический университет им. Х. Абовяна, 2010.

Шерозия А. Е. Психика, сознание, бессознательное: к общей теории психологии. – Тбилиси: Мецниереба, 1979.

Шпарага О. Феноменология опыта: опыт как «почва и горизонт» познания // Логос. 2001. № 2. С. 103–122.

Элиас Н. О процессе цивилизации: социогенетические и психогенетические исследования: Т. 1. – М.; СПб: Академия исследований культуры, 2001.

Эльконин Б. Д. Введение в психологию развития. – М.: Тривола, 1994.

Эльконин Д. Б. Психология игры. – М.: Владос, 1999.

Эпштейн М. Н. Философия возможного. – СПб.: Алетейя, 2001.

Эриксон Э. Детство и общество. – СПб.: Ленато; АСТ; Университетская книга, 1996а.

Эриксон Э. Идентичность: Юность и кризис. – М.: Прогресс, 1996б.

Юрьева Л. Н. Кризисные состояния. – Днепропетровск: Арт-пресс, 1998.

Ячин С. Е. Человек в последовательности событий жертвы, дара и обмена. – Владивосток: ДВГТУ, 1998.

Content

Елена Сапогова
Территория взрослости
Горизонты саморазвития во взрослом возрасте

Введение Лабиринты взрослости

Глава 1 «Территория взрослости»: Что значит быть взрослым?

Когда люди становятся взрослыми?

Взрослость или зрелость? Как правильно?

Взгляд извне: что значит быть взрослым?

Взгляд изнутри: что значит чувствовать себя взрослым?

Путь к себе – взрослому: осознание смысла и ценности саморазвития

Экзистенциальные аспекты взросления

Усиление интереса к жизни как таковой

«Я для самого себя»

Пределы взросления

Метапатологии взрослости: можно ли их избежать?

Глава 2 Кризис взрослости: утраты и обретения середины жизни

«Земную жизнь пройдя до половины, я заблудился…»: когда может наступить кризис среднего возраста?

Причины кризиса середины жизни

Экзистенциальные аспекты кризиса середины жизни

Преодоление кризиса середины жизни

Глава 3 «Синдром невзросления»: «быть» или «не быть» взрослым?

«Синдром Питера Пэна»

Необязательность взросления

«Ну вот и стал я ужасно взрослым…»: путаница возрастных границ и ее последствия

«Жизнь без усилия жить»

В никуда из ниоткуда: феномен «квазижизни»

Диффузия идентичности и ее последствия

«Коллективный субъект» против «лохов»

«Я буду счастлив! Я буду молод! Я буду дерзок! Я так хочу!»: психология нарциссизма

«Поколение ЯЯЯ»

Кто виноват и что делать?

Глава 4 «Забота о себе»: взрослый человек для самого себя

Что значит «заботиться о себе»?

История «заботы о себе»

«Я» взрослого человека как смысловая система

Факторы, меняющие самовосприятие

Экзистенциальные логики жизни

Глава 5 «И только жизнь одна…»: жизненный и экзистенциальный опыт личности

«И опыт, сын ошибок трудных…»: жизненно-смысловая реальность личности

Жизненный и экзистенциальный опыт

Характеристики экзистенциального опыта

Биографемы и автографемы

Виды автографем

Личностные мифологемы, персональные апокрифы и индивидуальная субкультура взрослого человека

Глава 6 «Авантюра саморазвития»: лиминальность и ее преодоление

Что такое «лиминальность»?

Историческая справка

Как появляется и проявляется лиминальность?

«Лиминальность изнутри»: что чувствует «лиминарий»?

Что приводит к необходимости желать «иного себя» и «иной жизни»?

Можно ли избежать попадания в лиминальность?

Преодоление лиминальности

Новый «образ Я» и открытие «новых пространств для жизни»

Как помочь человеку, переживающему лиминальность?

Глава 7 «Формула жизни»: осознание жизненного пути и необходимость самовыговаривания

Личностная герменевтика и семиотическая компетентность как характеристики зрелости

Необходимость «самовыговаривания»

Зачем люди рассказывают истории о себе?

«Как сердцу высказать себя…»?

Кому и как рассказываются личные истории?

«Формула жизни»: о чем нам говорят личные истории?

Глава 8 «Я – это я»: приватное пространство личных историй

Экзистенциальное пространство человека

Структура приватного пространства

Содержание экзистенциального пространства: события

Содержание экзистенциального пространства: вещи и люди

Глава 9 «Над вымыслом слезами обольюсь…»: легенды о себе

Семь в одном: разные «Я» и их функции

Выдуманные «Я» и «легенды о себе»

«Легенды о себе» в социокультурном контексте

Глава 10 «Жизнь продолжается»: экзистенциальные ожидания во взрослости

Пространства для жизни и пределы самоосуществимости

Что такое «экзистенциальные ожидания»?

Виды экзистенциальных ожиданий

Заключение Кризисы, шансы, горизонты взрослости

Литература