Рисс Олег Вадимович

Семь раз проверь... Опыт путеводителя по опечаткам и ошибкам в тексте

От автора

Первую ошибку допустит тот читатель-оптимист, который преждевременно обрадуется, что наконец-то в его руки попала книга, предлагающая средства верные и решительные, чтобы покончить с надоедливыми опечатками и ошибками в многочисленных изданиях. Углубившись в чтение, он поймет, что автор, при всей своей профессиональной нетерпимости ко всяческим «сорнякам» на книжных и газетных страницах, отнюдь не собирается разделаться с ними при помощи «силовых» и «волевых» приемов, отдавая себе полный отчет, что это практически невозможно. Минимальная польза, которую может принести наша книга, — это предостеречь от небрежности в работе.

Знаменитый физик Нильс Бор, касаясь ошибочной работы своего коллеги, заметил, что этот ученый все же считается одним из лучших знатоков в данной области. «Ибо знатоком является тот, — пояснил Нильс Бор, — кто на собственном опыте познал, какие горькие и глубокие ошибки можно совершить в самой узкой, избранной им области исследований».

Эта превосходная мысль настолько универсальна, что мы вправе отнести ее к любому виду человеческой деятельности. Знатоки могут ошибаться в своем деле, как все прочие люди, но каждая осознанная и прочувствованная ошибка прибавляет им знания и мудрости. Естественно, что в ряде наук (прежде всего в медицине и математике) возникает стремление опереться на опыт знающих людей, чтобы предостеречь их собратьев по профессии от повторения горьких и обидных промахов.

Существует необъятная область человеческой деятельности, в которой сходятся, как в фокусе, интересы буквально всех наук, искусств и литературы. Это — книгопечатание.

В производстве печатного слова совершается качественный скачок от рукописи — творения и достояния автора (одного или «со товарищи»), к книге — коллективному достоянию масс, воздействующему на их мысли и чувства. Пушкин точно сказал: «Действие человека мгновенно и одно; действие книги множественно и повсеместно».

Однако, чтобы «шлак мысли, кипящий в чернильнице писателя», и другие чужеродные примеси не выплескивались на печатные страницы, мощные потоки информации необходимо пропускать через надежные фильтры.

Опечатки и ошибки никогда не способствовали украшению книги. Еще на заре книгопечатания базельский типограф-гуманист Фробен рассудительно говорил, что покупатель книги, полной опечаток, приобретает не книгу, а кучу неприятностей.

Всякие издержки по части аккуратности и точности издания нынче принято списывать на бурные темпы эпохи и лавинообразный рост информации. С такими доводами совесть не всегда позволяет согласиться. Следует честно признать, что немалая доля опечаток и ошибок в тексте порождается просто верхоглядством, небрежностью, неорганизованностью в работе, то есть субъективными причинами, которые нередко оборачиваются трудно поправимым идеологическим и материальным ущербом.

Старинная поговорка утверждает, что точность — вежливость королей. Не сказать ли решительнее: точность — это обязательная черта каждого культурного человека!

Точность в книге — высокая нравственная обязанность по отношению к читателю.

Благородное идейное назначение и боевые традиции советской печати не позволяют мириться с искажениями и порчей печатного слова, затемнением и извращением его смысла — теми уродливыми недостатками, которые строго осуждал В.И. Ленин, требовавший бороться против них всеми доступными средствами и способами. Заботясь об идейной чистоте и правдивости печатного слова, Ленин считал точность и аккуратность важнейшими элементами редакционно-издательской культуры.

Пятивековой опыт книгопечатания, обогащенный прозрениями современной науки вплоть до инженерной психологии и кибернетики, дает нам испытанные средства, чтобы успешнее выпалывать «сорняки» на ниве печатного слова. Знать эти средства и умело ими владеть необходимо для того, чтобы изо дня в день повышать качество наших изданий. Призванная в известной мере этому способствовать данная книга — не путеводитель обычного типа, знакомящий со всякими интересными достопримечательностями. Главным образом она предупреждает об «опасных перекрестках», на которых чаще всего происходят производственные «аварии» и «травмы». Чтобы избежать их повторения, полезно заранее знать, что, где и почему может случиться.

Приведенные в некоторую систему, эти сведения помогут правильнее ориентироваться и непосредственным участникам создания книги (имеются в виду авторы, редакторы, корректоры, литературоведы-текстологи и т.д.), и в какой-то степени широким кругам читателей. Если и не всех удовлетворят ответы на поставленные вопросы, то во всяком случае последующие страницы дадут достаточно пищи для размышлений. Будучи ознакомленными с различными осложнениями на пути книги, ее многочисленные друзья и любители чтения по достоинству оценят незаметный труд тех, кто пестует, лелеет и оберегает ломкие печатные строчки, начиная с момента их рождения из расплавленного металла наборной машины.

Автор будет искренне рад, если его книга прибавит хотя бы немного зоркости и требовательности профессионалам и непрофессионалам. Точность драгоценна в каждом деле. Как говорится, от нее все качества! А точность печатного слова, несомненно, заслуживает того, чтобы ее больше ценили, о ней больше заботились и те, кто делает книги, и те, кто их читает.

Муки точности

Поиски точной меры и формы для закрепления своих мыслей на бумаге издавна составляли предмет неустанной заботы большинства авторов. Муки слова, которым посвящены сотни писательских признаний, это ведь, в сущности, не что иное, как муки точности. Претерпевает их каждый, кто стремится к идеалу, указанному более тысячи лет назад арабским философом, историком и путешественником Абу-ль-Хасаном Али ибн-Хусейном Масуди:

«Нужно писать так, чтобы не только было понятно, но чтобы при всем желании нельзя было истолковать написанное по-другому»».

Значение точности в процессе письменной передачи мысли получило признание задолго до того, как возникло само определение «точные науки». На эту сторону литературного процесса обращали внимание многие из выдающихся писателей и ученых.

Так, Лабрюйер утверждал, что «весь талант сочинителя состоит в умении живописать и находить (для этого) точные слова».

Математик Пуанкаре усматривал в точности слова неограниченную возможность сбережения умственных сил. «Трудно поверить, — писал он, — какую огромную экономию мысли... может осуществить одно хорошо подобранное слово». Не кажется слишком категоричным и утверждение нашего современника академика Л.В. Щербы, что писать кое-как — «значит посягать на время людей, к которым мы адресуемся, а потому совершенно недопустимо в правильно организованном обществе» [134, с. 57][1]).

Любопытно, что предпринимались даже попытки связать точность слова с... экономикой. Не лишено резона шутливое замечание Жюля Ренара: «Точное слово! Точное слово! Сколько можно было бы сберечь бумаги, если бы закон обязывал писателей пользоваться только точными выражениями!»

Приведенные высказывания свидетельствуют, что у Прекрасной Дамы — Точности не было и нет недостатка в поклонниках. Они по-разному восхваляли ее достоинства, но, пожалуй, никто не сказал так весомо, просто и убедительно, как гениальный автор «Фауста»: «Невероятно, насколько необходимо быть ясным и точным перед читателем!» Гёте выдвинул своего рода тезис об ответственности пишущего перед теми, кому он предназначает свой труд. Вряд ли случайно пришла эта мысль великому олимпийцу.

Гёте , о котором русский поэт Баратынский прекрасно сказал, что «на все отозвался он сердцем своим», не мог не замечать гигантских успехов книгопечатания. На протяжении XVIII века, то есть как раз в эпоху, когда он жил и творил, появилось более полутора миллионов книжных изданий — каждое тиражом от двух до трех тысяч экземпляров. Это означало колоссальный скачок в области умственного общения. Слово писателя как бы приобрело быстролетные крылья. «Чтобы обойти Европу, — пишет Р. Эскарпи, — „Божественной комедии" понадобилось более четырех столетий, „Дон-Кихоту“ оказалось достаточно двадцати лет, а „Вертеру“ — пяти лет» [137, с. 25].

Пока книга оставалась рукописной, крайне узкой была ее социальная база. Правда, и печатная книга не сразу стала достоянием широких масс, которым ее стоимость была явно не по карману. Да и какая ничтожная часть населения любой из стран Европы умела тогда читать!

И тем не менее в самую пору заговорил Гёте об ответственности автора перед читателями. Изобретение книгопечатания имело не только материальные, но несомненно и моральные последствия. Быстрый рост тиражей и ускорение производства книги сопровождались повышением авторитета, достоинства печатного слова. Книга, как отмечают ее историки, высоко вознесла авторитет и честь своего творца — автора, что было попросту невозможно в ранее существовавших условиях.

В эпоху рукописной книги автор не являлся уж столь заметной фигурой. Подчас он отодвигался в тень и даже вытеснялся фигурами блестящих иллюминаторов и искусных каллиграфов. Расписные заглавные буквы, изящные заставки и художественные миниатюры скорее доходили до глаза и сознания читателя (не был ли он в первую очередь зрителем?), чем длинный и не всегда ясный текст. В. С. Люблинский указывал, что в «допечатный период» книга не имела даже привычного теперь титульного листа с обозначением имени ее автора. Из-за этого происходили частые недоразумения, когда сочинение одного автора приписывалось другому или одно и то же произведение упоминалось в каталогах под разными и притом несхожими названиями. Заглавие и само имя автора прочно прикрепились к книге лишь после того, как она сделалась, что называется, полиграфической продукцией [70, с. 97].

Далее, как известно, до наступления Нового времени ни один самый просвещенный автор не мог уберечься от произвола переписчиков. Историки отмечают, что писцы каролингского Возрождения VIII–X веков и собственно Возрождения, начиная с XV века, были озабочены тем, чтобы делать тексты понятными. Поэтому и исправляли по своему разумению все то, что им казалось неясным. Несовершенство тогдашнего способа превращения рукописи в книгу связывало уста и руки писателя, не давало ему возможности отстаивать свой родной текст с непреклонностью Мартина Лютера: «Здесь я стою! И не могу говорить иначе!»

Так, греческий историк Диодор Сицилийский, написавший во времена Юлия Цезаря и Августа краткий очерк всемирной истории, заявлял в конце последней, сороковой книги, что несколько частей его труда были выкрадены у него и пущены в обращение в неверных списках, за которые он слагает с себя (!) личную ответственность [135, с. 95] .

Печатный станок разрешил затянувшийся конфликт между совестью автора и бессовестностью его самочинных интерпретаторов. Гуманнейшая техника книгопечатания позволила писателю освободиться от фатальной заданности ошибки со стороны переписчика. Неизвестные прежде технические средства воспроизведения рукописи для издания, ясность и однозначность типографского шрифта, многотиражность книги избавили автора от принудительного «соавторства» переписчиков и «кондотьеров пера», Повысив гарантию, что его взгляды, стиль, формулировки, Манера письма шире и точнее «дойдут до света». В итоге, как с долей иронии писал В. С. Люблинский, «бурно разгорелись и задымили факелы авторских самолюбий» и скромный грамотей-клирик сменился «по-настоящему гордым творцом» [70, с. 138].

Отныне автор мог проследить путь каждого начертанного им слова до той минуты, когда оно явится на белый свет в листах с печатной машины. Благодаря тому, что пишущий получил возможность самолично проверять текст размножаемого или ранее размноженного произведения, повысилась достоверность информации, а следовательно, возросли ценность содержания книги и авторитет издания.

Этот весьма существенный момент в эволюции книги повлиял, так сказать, на позицию авторов. С развитием книгопечатания им приходилось быть более осмотрительными.

В истории книги зафиксированы случаи, когда некоторые авторы, боясь в «самой малости» обмануть доверие читателей, задерживали печатание своих трудов и в последний момент вносили необходимые поправки. Так, немецкий ученый XVI века Геснер, прозванный «отцом библиографии», при печатании его объемистого труда «Всеобщая библиотека» ухитрился в конце книги вставить уведомление для читателей о том, что один из упомянутых в своде авторов ошибочно назван умершим. Точность и учтивость Геснера в отношении читателей выражались также в том, что он помещал в книге специальные указания, помогавшие быстрее находить нужные сведения, не перелистывая подолгу сотни страниц.

Сложившиеся в период изобретения книгопечатания экономические, исторические и социальные условия создали благоприятную почву для упрочения новых этических взглядов на такой известный предмет, как книга, рукопись, продукт литературного труда. Эстетическое восприятие книги как произведения печатного искусства должно было закономерно дополниться этикой печатного слова, выразившей ряд обязанностей тех, кто участвует в создании такой несравненной духовной ценности, и прежде всего — обязанностей перед читателем. Вот почему и требования максимальной точности печатного текста (в смысле его соответствия как авторской рукописи и корректуре, так и вообще истинным фактам) вошли в свод либо закрепленных письменно, либо принятых по традиции правил и условий, составляющих основу этики печатного слова.

По мере успехов книгопечатания «набирает силу» критика текстов, ставшая новой отраслью гуманитарных наук, целиком построенной на принципах точности (или акрибии, как значится в научной терминологии). И вот что представляется неопровержимым: для большинства умудренных опытом авторов точность слов, формулировок, доказательств, выводов и т. д. — вовсе не мелкая пунктуальность, не литературное крохоборчество, не докучливый формализм (увы, и поныне встречаются подобные взгляды!), а твердое нравственное обязательство перед читателем и долг перед самим собой.

Не всякий читатель заметит, что автор где-то «обремизился», но тот, кто выступает в печати, не может себе позволить нарушать точность.

Поразительно четко это выразил Герцен: «Мне никто не запрещал говорить, что 2*2 = 5, но я против себя не могу этого сказать» [31, с. 379]. Поступаться доказанной истиной — значит, по Герцену, идти «против себя». Здесь и спорить нечего, что точность тем самым возводится в ранг этической нормы, иначе говоря — опять же по Герцену — воспринимается как «осознанный долг» или «естественный образ действия». Такую нравственную установку разделяли многие литераторы и ученые, жившие в одно время с Герценом и позднее.

Не тревога ли охватывала Пушкина, когда он размышлял: «...самое неосновательное суждение получает вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы все думаем: как может это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано!» [91, с. 200].

Выделенная курсивом цитата из сатиры И.И. Дмитриева «Чужой толк» приведена Пушкиным как раз в том месте статьи «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений», где он говорит о совести. Вряд ли кто усомнится, что печатный лист не просто «казался», а для Пушкина был подлинно «святым» в том смысле, что слово, обращенное к читателям, к народу, недопустимо осквернять ложью или глупостью, несправедливостью или небрежностью.

Для Пушкина было «ясно, как простая гамма», что точность слова писателя неотделима от той точности, с которой оно передается на печатном листе. Поэта огорчало, когда он сталкивался с самовольством или неаккуратностью издателя и типографии. 12 января 1824 года он писал А.А. Бестужеву: «Я давно уже не сержусь за опечатки» [92, с. 78], но в том же письме упрекал его за грубые искажения в тексте стихов «Нереида» и «Простишь ли мне ревнивые мечты», напечатанных в бестужевском альманахе «Полярная звезда». Что и говорить, «как ясной влагою полубогиня грудь...» (правильно: «над ясной влагою») и «с болезнью и мольбой твои глаза» (правильно: «с боязнью и мольбой») затемняли смысл, разрушали поэтический образ и, естественно, вызывали недоумение у читателей альманаха.

Чем, как не заботой о восстановлении своей, затронутой в данном случае, литературной чести, руководствовался Пушкин, когда обращался к будущему недругу Ф. В. Булганину с просьбой перепечатать оба стихотворения в «Литературных листках». Поэт открыто мотивировал эту просьбу: «Они были с ошибками напечатаны в „Полярной звезде“, отчего в них и нет никакого смысла. Это в людях беда не большая, но стихи не люди».

При подготовке первого собрания своих стихотворений (1826) Пушкин давал широкие полномочия «брату Льву и брату Плетневу»: «Ошибки правописания, знаки препинания, описки, бессмыслицы прошу самим исправить — у меня на то глаз недостанет» [92, с. 129]. Поэт не всегда имел возможность лично наблюдать за исправным печатанием своих произведений. К тому же опечатки в книгах той эпохи вообще были настолько распространенным явлением, что на все действительно недоставало глаз.

Но, как подтверждается письмом к Е.М. Хитрово в сентябре 1831 года, Пушкин довольно щепетильно относился к порче словесной ткани своих стихов.

Незадолго до упомянутого письма вышла брошюра «На взятие Варшавы», в которой были напечатаны «Старая песня на новый лад» В.А. Жуковского и два стихотворения Пушкина: «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». В письме к дочери великого полководца М. И. Кутузова поэт счел необходимым указать на ошибку в последнем стихотворении: «Вы, полагаю, читали стихи Жуковского и мои: ради бога, исправьте стих

Святыню всех твоих градов.

Поставьте: (гробов). Речь идет о могилах Ярослава и печерских угодников; это поучительно и имеет какой-то смысл, (градов) ничего не означает» [92, с. 844–845].

У В.Е. Якушкина имелись должные основания утверждать, что «когда обстоятельства позволяли, Пушкин с полным вниманием следил за своими изданиями» [140, с. 104]. Так, в конце книги «Повести покойного Ивана Петровича Белкина», отпечатанной в сентябре 1831 года типографией Плюшара, под рубрикой «Погрешности» дано исправление опечаток. Например, на с. 68 в повести «Метель» оказались лишними кавычки, разрывающие непрерывную речь Бурмина и искажающие смысл целого высказывания. Слова «Молчите, ради бога, молчите» — произносит не Марья Гавриловна, как напечатано в книге, а Бурмин, умоляющий не возражать ему. На с. 109 станционный смотритель назван «Симеон Вырин», а в «погрешностях» указано, что следует читать «Самсон», и т.д.

В.И. Чернышев был убежден, что такие поправки не мог сделать никто иной, кроме самого Пушкина [122, с. 22].

Чуткий ко всему, что касалось правильности и точности слов, В. И. Чернышев не случайно одно из своих исследований посвятил «поправкам к Пушкину». Он красноречиво показал, что для великого поэта не существовало «мелочей» в том, что могло поколебать достоинство его творений.

Рассказывая о последнем прижизненном издании «Евгения Онегина», Н.П. Смирнов-Сокольский сослался на свидетельство современника: «Оно исполнено было так тщательно, как не издавались ни прежде, ни после того сочинения Пушкина. Корректурных ошибок не осталось ни одной; последнюю корректуру самым тщательным образом просматривал сам Пушкин» [105, с. 390].

Благодаря тому, что многие произведения Пушкина пе-репечатывались еще при его жизни, он имел возможность вносить поправки в позднейшие издания. В «Опровержении на критики» поэт признал, что проглядел опечатку в короткой латинской фразе, когда шестая глава «Евгения Онегина» выходила отдельным изданием («Seel altri tempo-вместо «Sed alia tempora» — «Но времена иные»). Опечатка была исправлена в первом же издании всего романа целиком. В той же статье Пушкин упоминал, что за шестнадцать лет его литературного труда критики указали всего на пять грамматических ошибок в его стихах. «Я всегда был им искренно благодарен и всегда поправлял замеченное место» [91, с. 174].

Не менее задевала Пушкина неряшливость в печатном слове, когда он замечал ее в произведениях других писателей. Не совсем понятно, почему его осведомленный биограф П. В. Анненков написал, что «близкое знакомство не мешало Пушкину замечать погрешности приятелей, но он не всегда их высказывал начисто» [3, с. 91]. А как же факты, свидетельствующие, что поэт неоднократно и притом без стеснения изобличал промахи и упущения друзей-стихотворцев?! Так, он дважды писал К.Ф.Рылееву об его ошибках.

В думе «Богдан Хмельницкий» неправильно было употреблено слово «денница» (утренняя заря), что вызвало колкое замечание Пушкина в письме брату: «Милый мой, у вас пишут, что луч денницы проникал в полдень в темницу Хмельницкого. Это не Хвостов написал — вот что меня огорчило — что делает Дельвиг! чего он смотрит!» [92, с. 44].

В последующих изданиях думы «Богдан Хмельницкий» вместо «Куда лишь в полдень проникал, скользя по сводам, луч денницы» печаталось «Куда украдкой проникал...»

Не укрылась от Пушкина и беспечность Рылеева в обращении с историческими реалиями. Критически разбирая «думы», Пушкин сожалел, что в одной из них, «Олеге Вещем», поэт не поправил «герба России», ибо «древний герб, святой Георгий, не мог находиться на щите язычника Олега; новейший, двуглавый орел есть герб византийский и принят у нас во время Иоанна III, не прежде. Летописец просто говорит: Таже повеси щит свой на вратех на показание победы» [92, с. 144].

«Доставалось» от Пушкина и другому его близкому другу — П. А. Вяземскому. Подвергнув тонкому анализу стихотворение «Нарвский водопад», Пушкин метко обличает неточности, случайность того или иного слова. Неудачно поставленное слово тотчас рождает у зрелого критика не столько протест, сколько желание подыскать ему подходящую замену. Так, о строке «Но ты питомец тайной бури» он замечает: «Не питомец, скорее родитель — и то не хорошо — не соперник ли?» [92, с. 171]. Недовольный рассмотренной строкой, Пушкин мысленно перебирает слова, чтобы найти то единственное, которое наиболее точно впишется в строку Вяземского.

В одном из писем к Вяземскому Пушкин по-приятельски потешался над его оплошностью: в предисловии к сочинениям Озерова (1817) Вяземский неправильно истолковал французское слово «relief», означающее «остатки, кусочки». Поэтому вместо «остатки пиров Гомера», как значилось в подлиннике, получилось «барельефы пиров Гомера», что насмешило Пушкина и дало ему повод заметить: «Ты сделал остроумную ошибку» [92, с. 661] .

Всего касается строгий ревнитель точности — и неудачных словесных оборотов, и не продуманной до конца поэтической строки, и малейших расхождений с грамматикой. Его так раздражают вымученные, высокопарные словеса, что и к любезному ему Вяземскому он обращается с известным полуупреком-полукомплиментом: «Да говори просто — ты довольно умен для этого» [91, с. 541].

Пушкин не проходит мимо синтаксической небрежности и на полях статьи Вяземского делает поправку: «пожалованных в греческие герои» (вместо «пожалованных в греческих героев»). Против одного понравившегося ему места он приписал «Хорошо, смело», но тут же высказал предположение о нечаянной оговорке: не хотел ли автор сказать «в ледяном сосуде» вместо «льдистом»? [91, с. 545, 552].

Подобных замечаний и уточнений в переписке Пушкина, в его статьях и других письменных источниках рассыпано так много, что нельзя считать их случайными и бессистемными. Наоборот, они настойчиво говорят о нетерпимости поэта к «приблизительной», неточной работе пера, чреватой грубыми домыслами и нелепостями. Пушкин высоко ценил Байрона, но и его подверг нелицеприятной критике в заметках 1827 года:

«Байрон говорил, что никогда не возьмется описывать страну, которой не видал бы собственными глазами. Однако ж в „Дон-Жуане“ описывает он Россию, зато приметны некоторые погрешности противу местности. Например, он говорит о грязи улиц Измаила; Дон-Жуан отправляется в Петербург в кибитке, беспокойной повозке без рессор, по дурной каменистой дороге. Измаил взят был зимою, в жестокий мороз. На улицах неприятельские трупы прикрыты были снегом, и победитель ехал по ним, удивляясь опрятности города: Помилуй бог, как чисто!.. Зимняя кибитка не беспокойна, а зимняя дорога не камениста. Есть и другие ошибки, более важные...»

«Байрон много читал и расспрашивал о России, — продолжает Пушкин. — Он, кажется, любил ее и хорошо знал ее новейшую историю» [91, с. 59]. Таким образом, критик проявляет строгую объективность, но отнюдь не склонен извинять «погрешности» Байрона. Его резюме сводится, примерно, к следующему: вот видите, перед нами великий поэт, к тому же знающий и любящий Россию, но он пошел «противу себя», отступил от своего же правила и потому допустил непростительные ошибки. В небольшой заметке о Байроне Пушкин как бы предупреждал дальновидно против пресловутой «развесистой клюквы», без которой не могли обойтись (да, по правде сказать, и до сих пор не обходятся!) кое-какие авторы, писавшие о нашей стране.

Да, можно с уверенностью сказать, что Пушкин не давал в обиду историю Родины. Возражая на один из клеветнических наветов со стороны Булгарина, он не преминул поправить историка Голикова, назвавшего Абрама Ганнибала камердинером государя. Пушкин возразил, что у Петра Первого были не камердинеры, а денщики. Возможно, что поэта покоробил какой-то лакейский «оттенок» в слове «камердинер», унижавший его прадеда. Явно с целью поднять значение слова «денщик» он нашел нужным прибавить, что среди денщиков великого преобразователя России были Орлов и Румянцев — родоначальники исторических фамилий [91, с. 182].

В примечании к статье М. Погодина «Прогулка но Москве», предназначенной для журнала «Современник», но не пропущенной цензурой, Пушкин опровергал домыслы некоего историка, который огульно зачислил Кузьму Минина в бояре и утверждал, что спесивые вельможи не допустили его в думу. Издатель «Современника» уточнил: «Минин никогда не бывал боярином; он в думе заседал как думный дворянин; в 1616 их было всего два: он и Гаврило Пушкин» [91, с. 432-433].

Конечно, обостренная чуткость Пушкина к упомянутым неточностям может объясняться и тем, что его больно язвила всякая неправда, задевавшая его предков. Но, с другой стороны, если в приведенных замечаниях и есть личный элемент, нельзя не признать, что личность Пушкина как литератора, журналиста, издателя проявлялась именно в нетерпимом отношении ко всему тому, что пачкало «святой печатный лист» и что он предлагал «мучить казнию стыда». (Характерно, что в четвертом томе «Словаря языка Пушкина» слово «точность» и производные от него зарегистрированы шестьдесят восемь раз — это одно из любимых слов великого поэта и мыслителя.)

Не следует думать, что Пушкин реагировал только на слишком уж грубые передержки, инсинуации и жестокое попрание истины, как, например, в писаниях Булгарина и ему подобных. Его порой раздражало, а порой смешило вообще обилие разных нелепостей в тогдашней прессе. Он и хорошее средство для борьбы с этакой напастью предлагал — силу общественного мнения. Такое предложение было сделано в письме к брату Льву, отправленном из Кишинева в первых числах января 1823 года: «Душа моя, как перевести по-русски bévues? — должно бы издавать у нас журнал Revue des Bévues. Мы поместили бы там выписки из критик Воейкова, полудневную денницу Рылеева, его же герб российский на вратах византийских (во время Олега герба русского не было, а двуглавый орел есть герб византийский и значит разделение Империи на Западную и Восточную — у нас же он ничего не значит). Поверишь ли, мой милый, что нельзя прочесть ни одной статьи ваших журналов, чтоб не найти с десяток этих bevues, поговори °б этом с нашими да похлопочи о книгах» [92, с. 52].

Слово «bevue» переводится как «промах», «ошибка». Из контекста письма можно заключить, что предложение издавать журнал «Обозрение промахов», скорее всего, было шуточным (под конец жизни Пушкин высказывался более сурово: «Нелепость, как и глупость, подлежит осмеянию общества и не вызывает на себя действия закона» [91, с. 409]. Но и в мимолетной шутке гения подчас заложена плодотворная идея. Во всяком случае предложение выносить на всеобщее обозрение и бичевать разные «bevues» и «шалости пера» нашло деятельную поддержку и осуществилось в позднейшей отечественной журналистике. Забегая несколько вперед, напомним, что редакция периодического издания «Красоты штиля», выпускавшегося «Службой оздоровления языка» при Московском кабинете печати в 1929–1930 годы, не скрывала, что инициатива этого издания восходит к Пушкину.

Пушкин не создал развернутую апологию точности, но своими размышлениями и замечаниями наметил чертеж, по которому продолжали строить другие. Как раз в статье о сочинениях Пушкина, опубликованной в «Современнике» за 1855 год, Н.Г.Чернышевский напомнил «простое правило всякой человеческой деятельности, а не одного только эстетического мира» — «обдумывай, обдумывай и обдумывай, потом ничего не будет стоить написать; а написанное необдуманно само ничего не стоит; или, попросту выражаясь, пять раз примерь (так у Чернышевского. — О. Р.), раз отрежь...» [124, с. 456]. В его теоретических высказываниях и журнальной практике этические взгляды Пушкина на «печатный лист» получили достойное развитие. Более того, Чернышевский отчетливо показал, что точность является важнейшим элементом стиля писателя.

Для Чернышевского с его возвышенным, рыцарственным отношением к печатному слову делом авторской чести была нерушимость того, что создано долгим и упорным литературным трудом. Как же он стоек и непреклонен в категорическом требовании к издателю: «Прошу Вас передать от меня лицу, читающему (или лицам, читающим) редакциную корректуру перевода Вебера, мое приказание помнить, что такой писатель, как я, не нуждается в чужих исправлениях того, что он пишет» [125, с. 773].

Пусть не покажется кому-либо, что в приведенной цитате говорит ущемленная авторская гордость. Из следующего письма совершенно очевидно, что Чернышевский решительно отстаивал свой текст от неумелых, доморощенных поправок: «Они действительно нелепы и навлекают справедливые насмешки на мой перевод Вебера; благодаря этим поправкам перевод представляется работой человека безграмотного, не знающего истории и слишком плохо знающего немецкий язык» [125, с.818].

Подумаем вместе: разве это не достойная уважения позиция литератора, видящего свой долг не только в том, чтобы написать и сдать в печать высококачественное произведение, но и в том, чтобы проследить, в каком виде написанное им дойдет до читателя?

Подлинный подвижник литературного труда, Чернышевский неотступно следовал раз и навсегда установленным принципам. Ряд его писем показывает, какие «муки точности» испытывал Николай Гаврилович, когда в последние месяцы жизни доводил до печати «Материалы для биографии Н.А. Добролюбова».

Больной, измученный полицейскими гонениями, на пределе жизненных сил, он не в состоянии обходиться без молодых, расторопных помощников, но одно лишь никому не может доверить — право на точность. Чернышевский добивается, чтобы ему на Волгу присылали корректуры «Материалов», которые набираются и печатаются в Москве. Своему доверенному лицу И.И. Барышеву он пишет: «Читать корректуры мне самому — дело необходимое, потому Что при множестве переделок текста неизбежно остаются недосмотры, заметить и поправить которые могу только я». Чтобы понять, какую непомерную ношу он взваливал на себя, достаточно вчитаться в постскриптум цитируемого письма: «Корректуры, сколько бы ни было прислано за один раз, хоть бы пять печатных листов, буду возвращать с первой отходящей почтой, то есть утром после дня получения» [125, с. 886].

16 июля 1889 года Чернышевский запрашивает у А. Н. Пыпина подлинники писем Добролюбова, причем подробно мотивирует свою просьбу: «Сличение набора с подлинниками безусловно необходимо. И понятно, что оно требует предварительного изучения биографических мелочей, без знания которых невозможно правильно прочесть очень многие места рукописей торопливого почерка; не говорю уж о знании самого почерка, получающемся только через продолжительное изучение его. Эти условия возможности правильного чтения делают необходимым, чтобы сличение набора с подлинником было производимо собственно мною, моими глазами» [125, с.889].

Дней для завершения труда у него совсем немного, но ни о чем великий труженик так не заботится, как о том, чтобы правда о Добролюбове дошла до народа в неискаженном виде. Символично, что с корректурой Чернышевский не расставался до самого конца жизни — 15 октября 1889 года, за два дня до кончины, он правил типографские оттиски первого тома нового издания «Всеобщей истории» Вебера.

Ни по духу, ни по творческому методу не сходен с Чернышевским такой писатель, как Ф.М. Достоевский. Известно, сколько неувязок, описок, недосмотров находят исследователи в его рукописях и прижизненных изданиях произведений. Вот некоторые из них (примеры Б.В. Томашевского). В «Униженных и оскорбленных» печаталось «вы толкуете по идеалу», тогда как следовало «тоскуете».

В «Преступлении и наказании» — «Нет, ничего не знаю, как бы с удивлением спросил Свидригайлов», между тем это не вопрос, а ответ. В «Маленьком герое» говорится о найденном пакете: «со всех сторон белая бумага, никакой подписи». Текстологи догадались, что это довольно типичная типографская опечатка, тем более что через страницу о том же пакете сказано: «он без надписи».

У Достоевского систематически встречаются ошибки в именах действующих лиц. В рассказе «Слабое сердце» фигурируют всего двое: Вася и Аркаша. Но в одном случае Вася, обращаясь к Аркаше, называет его... Вася. Во второй части «Подростка» мать Оли именуется Дарья Онисимов-на, а в третьей — Настасья Егоровна и т.д.

Складывается впечатление, что мятущийся, вечно озабоченный, издерганный Достоевский не слишком-то стеснялся предстать перед читателями с «черными оспинами» опечаток и искажений. Дело обстояло как раз наоборот, что документально подтверждается целой серией его собственноручных записок метранпажу М. А. Александрову, работавшему в типографиях Траншеля и Оболенского, где набирались и печатались многие шедевры писателя.

«Отдержите корректуру тщательнее». «NB (самое главное). Ради бога, дайте прокорректировать латинский текст кому-нибудь знающему латинский язык». «Ради бога, наблюдите, чтобы не было, по крайней мере, позорных опечаток». «Ради бога, позаботьтесь о корректуре! Не погубите!»

Эти короткие обращения буквально вопиют о точности. Старый наборщик был безусловно прав, когда в своих воспоминаниях подчеркивал «заботливую бережность», которую проявлял Достоевский в отношении своих рукописей, готовившихся к печати. Литература для Достоевского - самоотверженное служение обществу. Он предан ей до последней запятой, которую иной раз рьяно отстаивает в разговоре с метранпажем: «Вы имейте в виду, что у меня ни одной лишней запятой нет, все необходимые только; прошу не прибавлять и не убавлять их у меня» [1, с. 178].

Но, увы, великому писателю не хватало выдержки, усидчивости, аккуратности, методичности, что называется, «прикованного внимания», чтобы избежать преследовавших его недосмотров. Чуть перефразировав известный афоризм Стендаля, согласимся, что корректура не создает гениев, но какой урон несет литература, когда гений терпит поражение в «битве корректур»! Тем тяжелее, вероятно, были муки точности, которые терзали Достоевского всю жизнь, не давали забыть о пропущенных ошибках.

Точность — это нерушимое нравственное обязательство перед читателем. Едва выбившийся из нищеты юный Диккенс отлично понимал, что вся его будущность, репутация и карьера журналиста пойдут насмарку, если он в репортерских отчетах погрешит против точности. Будучи уже знаменитым писателем, Диккенс вспоминал, ценой каких нечеловеческих усилий она ему давалась: «Мне часто приходилось переписывать для типографии, по своим стенографическим записям, важные речи государственных деятелей, — а это требовало строжайшей точности, одна-единственная ошибка могла серьезно скомпрометировать столь юного репортера, — держа бумагу на ладони, при свете тусклого фонаря, в почтовой карете четверкой, которая неслась по диким, пустынным местам с поразительной по тому времени скоростью — пятнадцать миль в час» [43, с. 525]. Добытая таким адским напряжением сил точность становилась второй натурой писателя, входила в его плоть и кровь.

«Решающим в писательской работе является все-таки не материал, не техника, а культура собственной личности писателя», — проницательно заметил А. С. Макаренко. Несомненно, что точность как непременный компонент ходит в общую сумму качеств, составляющих культуру писателя (а вернее — всех, кто подходит к литературному трупу как ответственному, благородному делу). В частности, личность несравненного мастера слова Н.С. Лескова целиком раскрывается в его этических воззрениях на основные обязанности литератора: «Добросовестность должна быть во всем, и прежде всего в писании. Терпеть не могу небрежности. Готов на стену лезть, видя ее в других... Что может быть хуже „кое-какошников“ в литературе?»

« — Помилуйте, — говорил Лесков литератору и библиографу П. В. Быкову, — напишут совсем прекрасную вещь — и вдруг сморозят в ней что-нибудь такое дикое, от чего она вдруг потеряет всю прелесть... И это не от невежества или безграмотности, а от небрежности, неряшливости, от поспешности и нежелания лишний раз подумать о написанном, перечитать его... В одном рассказе недавно попались мне такие строки: „Подплывали сумерки... На их фоне молочный цвет вишен спорил с белизною бесчисленных кистей акации...“ А ведь вишни-то никогда не цветут одновременно с белой акацией. Из лености автор не хотел подумать об этой несуразности. И вышло красивое поэтическое вранье». Старый писатель законно упрекал нерадивого собрата: «Это неприличие, неуважение к печатному слову! Вот что значит писать спустя рукава, в дезабилье» [19, с. 159].

Культура собственной, по выражению Макаренко, личности писателя особенно ярко проявлялась в творчестве В.Я. Брюсова. Пораженный его скрупулезной добросовестностью, Андрей Белый даже сокрушался: «Чрезмерная точность его удручала; казалось, что аппаратом и мысль зарезал он в себе» [9, с. 163].

Едва ли не самым утонченным писателем начала XX столетия признан Марсель Пруст. О нем недостаточно сказать, что муки слова были для него равнозначны мукам точности. Жажда предельного совершенства печатного текста выливалась у него чуть ли не в болезненную манию. Современный исследователь болгарский академик М. Арнаудов сообщает: «Марсель Пруст не желает сдавать в типографию текст, „написанный кое-как“, и не связывается договорными сроками с издателем, будучи вечно неуверенным, что его рукопись будет полностью удовлетворительной. И во время самого набора он исправляет то частично, то основательно, так что его издатель восклицал: „Но это же совсем новая книга!“ В своей ревностности Пруст не щадит даже свое расшатанное здоровье, только бы избежать некоторых языковых или фактических ошибок. Его не пугает хождение в типографию для правки корректуры» [4, с. 546].

Красноречивый эпизод приводит Ян Парандовский со слов Рамона Фернандеса.

В годы Первой мировой войны, как-то раз среди ночи во время налета германской авиации на Париж, в комнату Фернандеса вбежал Марсель Пруст и спросил, как правильно произносятся по-итальянски слова «senra rigore» (без строгости). Он не был уверен, гармонируют ли итальянские слова с ритмом всей фразы. Ради двух слов он не только прервал работу, но, хрупкий и слабый, прошел половину Парижа, не думая об опасности [84, с. 109] .

В определенный момент борьба за точность печатного слова действительно требует немалого личного мужества. Оно, в частности, заключается и в том, чтобы из ложной амбиции не настаивать на допущенной ошибке, а согласиться с представленными доводами и честно ее исправить.

Многократно описывалось, какой трудный характер у академика И.П. Павлова. Тем неожиданнее (хотя вполне в духе натуры великого физиолога) то, что рассказывает один из его учеников, впоследствии тоже академик, Е.М. Крепс.

В конце двадцатых годов редакция журнала «Природа» попросила И.П. Павлова предоставить для опубликования его доклад на очередном международном конгрессе физиологов. Ученый согласился. Когда же в редакции стали подготовлять рукопись к печати, то заметили в тексте ряд неточностей. После некоторых колебаний, посоветовавшись с Е.М. Крепсом, секретарь редакции набрался смелости и отправился к знаменитому ученому.

Павлов принял посетителя с явной неохотой, так как разговор отвлекал его от важной работы.

— Так в чем дело? — не слишком любезно спросил он.

Секретарь редакции осторожно заметил, что в статье есть одна фраза, не очень точно выражающая мысль автора.

— Покажите, — сухо сказал ученый. — Ну и что, все ясно.

— Не совсем, — возразил журналист. — Вы, очевидно, хотели сказать вот так? — Павлов подтвердил. — А фразу можно истолковать иначе, вот этак, а это уже будет неправильно.

Павлов немного подумал и вдруг хлопнул себя по лбу.

— Действительно, ведь верно. Как же быть?

Он внимательно выслушал предложенный вариант исправления и согласился сделать правку не только в Указанном месте, но и в другом, третьем. . . Провожая секретаря редакции, он совсем иным тоном, чем в начале свидания, говорил:

— Как я рад, я вам бесконечно благодарен за эту науку. Ведь я много пишу, читаю лекции студентам и, оказывается, допускаю ошибки. Я-то, коренной русак, всю жизнь был убежден, что правильно по-русски пишу, а вот вы, читая незнакомый вам текст, сразу заметили неточности!  [59, с. 41-42].

В этом эпизоде выразилась вся личность Павлова, постоянно учившего своих сотрудников, что не надо бояться ошибок. Тот же принцип ученый считал обязательным и для самого себя. Авторитет авторитетом, но истина и точность превыше всего!

Бывают книги такого редкого обаяния, что самый неискушенный читатель находит в них штрихи и оттенки, позволяющие заочно создать портрет автора и проникнуться к нему симпатией. Когда вы читаете книгу Г.Г. Нейгауза «Об искусстве фортепианной игры», то с первых страниц можете составить верное представление о том, кто ее написал, пусть даже вам неизвестно, что это выдающийся пианист, замечательный педагог, большой общественный деятель.

И не каждый сразу поверит своим глазам, когда в предисловии ко второму и третьему изданиям книги прочтет ошарашивающее признание: «На стр. 143-144 у меня определенно неверное высказывание (начиная со слов: „Еще два слова об октавах...“). Я тут — да простится мне — попросту наврал, в чем и признаюсь откровенно. Наврал я в том смысле, в каком один поэт толкует это слово: врать значит, скорее, нести лишнее, чем лгать, говорить неправду» [80, с. 9].

Следует пояснить, что речь идет об одной из деталей фортепианной техники — положении рук пианиста на клавишах.  «Прошу читать эту страницу с должной поправкой»,  — предупреждает в предисловии Г.Г. Нейгауз, останаливаясь на некоторых обстоятельствах, помешавших целиком отдаться работе над книгой: «Писал я свою книжку очень понемногу, между делом (а делом была педагогика и концертная деятельность)... Я писал ее приблизительно... три недели в год!» Вероятно, из-за недостатка времени автор и не решился трогать основной текст, а на с. 144 ограничился отсылкой к предисловию, в котором раскрыл суть и происхождение ошибки.

Я заканчиваю настоящую главу в тот период, когда вопросы точности начинают все больше волновать не одних только ученых (ведь точность — это «хлеб науки», без нее не проживешь!), но и литераторов, журналистов, работников полиграфии, да, пожалуй, всех, кто любит книгу и ей доверяет, а таких в нашей стране и во всем мире — сотни миллионов. Точность допустимо рассматривать с разных точек зрения и в различных аспектах — материальном и моральном, экономическом и техническом, практическом и философском. Польза точности признается в литературе (см., например, статью Я.А. Гордина «О пользе точности» [37]), а участившиеся ошибки в печатных трудах по литературоведению рассматриваются как абсолютно нетерпимое явление (см. статью И.Г. Ямпольского «Сигнал неблагополучия» [141]).

К сожалению, за немногими исключениями, дело ограничивается простой регистрацией фактов, без того чтобы, так сказать, протянуть руку помощи утопающему в море информации и провести его через опасные рифы ошибок, Это тоже своего рода долг перед печатным словом. Не все здесь широко и капитально исследовано, но кто-то же должен начать!

От Пирогова до кибернетики

Пословица уверяет, что человек, ошибаясь, постепенно становится умнее. Поскольку в этой книге нас интересуют исключительно профессиональные ошибки, нет надобности вдаваться в широкие обобщения, большинство которых сводится к крылатому афоризму из «Фауста»: «Кто ищет истины — не чужд и заблужденья».

Выдающийся физиолог академик А. А. Ухтомский писал, что «наша организация принципиально рассчитана на постоянное движение, на динамику, на постоянные пробы и построение проектов, а также на постоянную проверку, разочарование и ошибки. И с этой точки зрения можно сказать, что ошибка составляет нормальное место именно в высшей нервной деятельности» [112, с.313].

Выходит, что психофизиология не порицает и не оправдывает наши ошибки, а просто признает их нормальным явлением в умственной деятельности. Из этого следует вывод, что нужно постоянно считаться с возможностью ошибок и прилагать немалые усилия, чтобы своевременно их выявить и обезвредить. Как ни парадоксально, но некоторые ошибки могут быть даже полезными — разумеется, для того, кто способен извлекать из них уроки.

Редкое совпадение: почти в одно время с Пушкиным, который в статье 1836 года «Песнь о полку Игореве» написал: «…Ошибки и открытия предшественников открывают очищают дорогу последователям» [91, с. 500], двадцатишестилетний врач из Дерпта, человек обостренной совести и правдивой души, Н.И. Пирогов размышлял о том, как превратить ошибки предшественников в школу практического обучения.

Вот какие замечательные слова предпосланы первому выпуску «Анналов хирургической клиники университета в Дерпте»: «Если здравый смысл нас учит „избегать ошибок“, если упрямый опыт, напротив, подтверждает, что „ошибки неизбежны“, то бесхитростный, беспристрастный пересказ фактов из уст человека, только впервые вступившего на необъятное поле врачебной практики, — причем он сам раскрывает механизм возникновения своих ошибок, — может и будет нам прямо показывать, каким образом можно избежать ошибок и где ошибки неизбежны» [86, с. 14].

Достаточно заменить здесь одно слово — «врачебной», чтобы идея Пирогова могла беспрепятственно перейти в любую другую область высшей нервной деятельности — научную и инженерную, литературную и театральную и т.д.

В дальнейшем Пирогов укрепился во мнении, что изучение узкопрофессиональных ошибок врачей может привести к открытию каких-то общих закономерностей. В предисловии ко второму выпуску тех же «Анналов», выражая желание «расширить для наших сотоварищей узкую тропу, ведущую к истине», он писал: «Этого можно достигнуть, По моему убеждению, только в том случае, если тщательно изучить ошибки, допущенные нами при занятии практикой медициной, — более того, возвести их познавание особый раздел науки! Исходя из основанного на изучении духа нашего искусства убеждения в том, что „мы должны ошибаться“, практические ошибки, в том числе и грубейшие, надо рассматривать не как нечто постыдное и наказуемое, а как нечто неизбежное. Надо поспешить признать свои ошибки перед сотоварищами и прежде всего постичь механизм ошибок» [86, с. 286].

Слова великого гуманиста послужили драгоценным заветом для отечественной медицины. В заглавиях каких других книг, как не медицинских, чаще всего мы читаем слово «ошибка» (например, «Ошибки клинической диагностики», «Источники ошибок при морфологических исследованиях» и т.д.). А в общесоюзном журнале «Вестник хирургии имени И.И. Грекова» из номера в номер ведется специальный раздел «Ошибки и опасности в хирургии».

Правда, изучение «механизма ошибок» пока что не выделено в особый раздел науки, как предлагал Пирогов, но данные для этого накапливаются во многих областях конкретной деятельности. Подвергаются пристальному анализу ошибки в математике и физике, зодчестве и шахматах (характерно, что еще в 1928 году советский шахматный мастер, журналист и партийный работник А.Ф. Ильин-Женевский написал статью «Психология шахматной ошибки»).

Книга немецкого математика Вальтера Литцмана озаглавлена, что называется, прямо в лоб — «Где ошибка?». Автор убежден, что теория и практика изучения ошибок заслуживают основательного исследования. В качестве серьезного вклада в это дело он называет вышедшую в Брюсселе в 1935 году книгу Лека «Ошибки математиков от древности до наших дней», в которой проанализировано около пятисот ошибок трехсот тридцати прославленных ученых [66, с. 37].

Недавно в Принстонском университете (США) начато издание журнала под экстравагантным названием «Приключения в экспериментальной физике». Журнал печатает статьи и заметки, в которых освещаются ошибки, неудачи и трудности в работе физиков с целью уберечь коллег повторения ошибок в аналогичных ситуациях.

Все больше интереса к изучению «механизма ошибок» проявляют филологи. Французский лингвист Ш. Балли считает неправильности в языке благодарным материалом для экспериментальных исследований, поскольку на фоне «помех» и ошибок отчетливее выделяются закономерности «нормальной» речи.

К углубленному изучению ошибок призывает лидер советской психолингвистики А.А. Леонтьев. Он пишет: «В отношении ошибок имеется масса предрассудков. Многие методисты, да и психологи вообще отрицают необходимость их анализа и изучения. Конечно, для чисто практических целей важнее делать все, чтобы ошибок не было, чем изучать допущенные ошибки. Однако, на наш взгляд, во-первых, нельзя добиться существенного улучшения существующей методики, не зная ее „слабых мест“, как раз и проявляющихся в ошибках. Во-вторых, ошибка является одним из важнейших орудий исследования нормального, правильного функционирования речевого механизма» [65, с. 78].

А.А. Леонтьев видит в речевой ошибке своего рода сигнал «шва» в речевом механизме, «разошедшегося» под влиянием тех или иных обстоятельств, и сожалеет, что работы по исследованию механизма ошибок у нас единичны [64, с. 101]. Как отмечает ученый, они касаются лишь произвольных ошибок в устной речи, психологических особенностей смешения и замены звуков. Но раз дело начато, мы вправе надеяться, что отсюда недалеко и до ошибок в интересующем нас печатном слове!

Следует по справедливости признать, что изучение профессиональных ошибок нигде не развернулось так широко и не продвинулось так далеко вперед, как в инженерной (или технической) психологии. Ошибки человека, имеющего дело с машинами и сложным оборудованием (оператора), всегда беспокоили ученых и инженеров. Чем сложнее становились технические системы, тем более точных действий они требовали от обслуживающего персонала, тем губительнее могла быть единичная случайная ошибка.

Повысить надежность действий человека как раз помогает инженерная психология, уже решившая ряд проблем, значение которых не ограничивается местным применением. Так, установлено, что представляют собой случайные и постоянные ошибки, исследованы характерные типы ошибок, отдельно изучались ошибки памяти, внимания, узнавания, понимания и оперирования.

Нет никакой натяжки в том, чтобы результаты изучения ошибок на одном объекте переносить на другие. Тем более что такой авторитет, как Норберт Винер, подтверждает, что «анализ одного процесса может привести к выводам, имеющим значение для исследования другого процесса» [23, с. 41].

Неожиданно на каком-то мысленном перекрестке сомкнулись интересы технической психологии и тех, кто озабочен повышением точности печатного слова. В частности, выяснилось, что выводы ученых, связанные с обслуживанием сложных агрегатов, имеют прямое отношение к работе ручных и машинных наборщиков. Исследования последнего времени показали, что работники ряда производств допускают больше ошибок обычно в конце рабочего дня.

Для полиграфического производства — это не новость. Этим вопросом занимался итальянский профессор Пьероччини еще в 1906 году. Он изучал, как изменяется производительность труда наборщиков типографии Николаи во Флоренции и сколько ошибок в наборе они делают в начале, середине и конце рабочего дня. Построенный им график наглядно показывает, что число ошибок увеличивалось перед обеденным перерывом, резко падало после небольшого отдыха и достигало максимума в последний час работы [71, с. 63].

В производстве печатного слова (мы предлагаем такое определение, как более широкое, чем просто — полиграфическое производство) не так-то легко отличить, что относится целиком к технике (перепечатка на машинке, набор рукописи/оригинала, изготовление клише, печатание), а что — к творческому труду (созданная автором рукопись, рисунки художника). Технические элементы все время вторгаются в творческий труд (например, правка корректуры автором), а без подлинно творческого решения подчас невозможно высококачественное полиграфическое исполнение (например, при репродуцировании картин великих художников).

Не справившись с потоком нахлынувших мыслей, теряется и делает ошибки автор. Но и техника, без содействия которой его творение не увидит света, иногда выходит из подчинения оператору и тем самым наносит ущерб выполнению авторского замысла.

Следовательно, законы инженерной психологии обязательны не только для оборудованной по последнему слову техники типографии, но в известной мере и для издательства (оно также все больше насыщается техникой) и, как ни удивительно, для ряда этапов литературного труда!

Наступление на ошибки в печатном слове ведется, так сказать, с фронта и тыла. С фронтальной стороны его ведут все лица, которые соучаствуют с автором в подготовке его произведения к изданию. На первых порах это его помощники и консультанты, которые знакомятся с его трудом, вносят свои замечания и поправки, перепечатывают написанное, считывают после перепечатки и т.д. Позднее — это рецензенты, редактор издательства, корректоры. Если издается литературный памятник, документальный материал или классическое произведение литературы, то места в первом ряду занимают научные редакторы, ученые-текстологи, заботливо снимающие ложные наслоения с подлинного текста, устраняющие ошибки первоначального прочтения и опечатки, закрепившиеся в предыдущих изданиях.

Наступление на «злые недуги» печатного текста ведется, как уже говорилось, и с другой, менее заметной стороны. Здесь силы развертываются не прежде, чем отпечатанные на бумаге машинисткой невесомые строчки превратятся в тяжелый металлический набор. Тогда в атаку на ошибки, пока они еще не стали опечатками (дальше будет показано, что это не совсем одно и то же), переходят типографские корректоры, наборщики-правщики, затем корректоры издательства и редакторы, наконец, опять же сам автор, если он читает корректуру так же строго и ответственно, как Чернышевский.

Равные ли силы участвуют в борьбе за точность с обеих сторон? Конечно, нет. Одни выступают во всеоружии знаний, научного авторитета, испытанной методики. Другие связаны рамками ведомственных инструкций и табелем нехитрых служебных обязанностей. Первые несут всю полноту ответственности за произведение, принятое от автора и сданное в печать. Вторым и горя мало, если что не так написано и отредактировано, лишь бы отпечатанное типографией строка в строку и буква в букву сошлось с тем, что в качестве «эталона» (подписной корректуры) утвердило к печати издательство.

По нашему убеждению, основанному на большом производственном опыте, на стыке этих «двух позиций» чаще всего и образуются зазоры, в которые проникают ошибки и опечатки. Не сегодня возникло беспокойство о том, чтобы внутренняя «разноголосица» не отражалась в худшую сторону на результатах совместного труда.

Ведущая роль в борьбе за точность, естественно, принадлежит тем, кто владеет научным знанием. Исследователи и публикаторы текстов первыми попытались разобраться в хаосе искажений, описок, опечаток и прочих «errata», подрывающих доверие к книге и затрудняющих работу с ней. И тогда удалось сделать капитальное открытие — тексты искажаются согласно некоторым определенным законам.

Для подтверждения этой, теперь общепризнанной формулы французские исследователи Ш. Ланглуа и Ш. Сеньобос собрали и представили веские доказательства. На большом материале они проанализировали причины и условия, ведущие к ошибкам и опечаткам, попробовали их классифицировать и «логически обосновали теорию рациональных приемов, обеспечивающих точность воспроизведения текстов в печати».

«В большинстве общедоступных исторических работ, — писали исследователи, — неизбежны всевозможного рода недостатки, всегда с удовольствием подмечаемые образованными людьми со специальной подготовкой, но с удовольствием, смешанным отчасти с горечью, потому что недостатки эти часто видят только они одни. К таким недостаткам принадлежат: заимствования без указания источников, неточные ссылки, искаженные имена и тексты, цитаты из вторых рук, не имеющие никакого значения гипотезы, поверхностные сопоставления, неблагоразумные утверждения, ребяческие обобщения и самые ложные и спорные мнения, высказываемые спокойно, авторитетным тоном» [63, с. 248].

Хотя прошло более трех четвертей века, это утверждение выглядит вполне современным. Правда, Ланглуа и Сеньобос не считали указанные недостатки извечными, они только предупреждали, что от них трудно избавиться.

«Все делают ошибки (по легкомыслию, недосмотру и т.д.). Ненормальность заключается, собственно, в том, что эти ошибки допускаются постоянно, в большом количестве, вопреки самому настойчивому старанию быть точным. Это явление связано, по всей вероятности, с ослаблением внимания и чрезмерной деятельностью непроизвольного (или бессознательного) воображения... Непроизвольное воображение, примешиваясь к умственным процессам, извращает их, заполняет догадками пробелы памяти, преувеличивает или умаляет значение реальных фактов, смешивает их с чистейшим вымыслом и т.д.» [63, с. 100]. Авторы добавляют, что источником бесконечных ошибок в литературных произведениях является также поспешность.

Бесспорно, что Ланглуа и Сеньобос одними из первых указали на большое значение личных ошибок, то есть таких ошибок, которые зависят от психофизиологических особенностей, навыков, приемов работы данного лица и носят, к сожалению, довольно устойчивый характер.

Вопрос о личных (иначе говоря, индивидуальных) ошибках важен для всех видов практической деятельности от астрономии до литературы. Нигде влияние этих ошибок не появляется так резко, как в точных науках. Метролог Н.И. Тюрин приводит поучительный рассказ об опыте, проведенном французским ученым Николо для проверки ошибок наблюдателей.

Трем работникам различной квалификации предложили с помощью штангенциркуля определить заданное значение. Чтобы выявить устойчивые результаты, опыт с каждым из них проводился по сто раз. В конце концов оказалось, что у молодого инженера среднее значение ближе к действительному, чем у механика с большим практическим стажем, но у последнего результаты измерений более устойчивы, чем у высококвалифицированного инженера. Если молодой специалист не имел навыка наблюдений, что снижало их точность, то у опытного механика, наоборот, закрепился вредный индивидуальный навык, влекущий за собой систематические погрешности.

«Опыт Николо показывает, — пишет Н.И. Тюрин, — что нельзя забывать о возможностях личных погрешностей даже у самых опытных работников и что эти погрешности могут носить устойчивый характер» [111, с. 224] .

Ланглуа и Сеньобос, разумеется, не ставили задачей написать практическое руководство для своих коллег и тем более — справочник по ошибкам и опечаткам. Но мы должны быть благодарны им за то, что они дали своего рода рабочий инструмент, при помощи которого легче определять подлинность фактов, отсекать неточности и ложные утверждения. Затронули они также и вопрос об ошибках переписчиков и типографских опечатках, причем подчеркнули, что далеко не все из них просто смешны или лишены значения, а наоборот, иногда очень коварны и способны ввести в заблуждение читателя. И сегодня для нас актуально их замечание: «Нередко случается, что типографы заставляют нас говорить совсем не то, что мы хотим, и это бывает замечено очень поздно» [63, с. 55].

В конце XIX века, когда еще мало применяли теорию вероятностей и не родилась кибернетика, могло показаться настоящим откровением то, что писали Ланглуа и Сеньобос о возможности... предсказания ошибок:

«Большинство случайных ошибок возможно угадать, если знать их обычные формы: нелепость смысла букв и слов, смешение слов, слогов и букв, диттографию (бесполезное повторение букв или слогов), аплографию (когда буквы и слоги, которые должны повторяться, написаны по одному разу), плохое разделение слов, неверную расстановку знаков препинания и т.д.» [63, с.60].

Не кажется ли вам, что отсюда рукой подать до путеводителя?

Ученые-текстологи преимущественно сосредоточивались на анализе последовательных фаз работы писателей над рукописями, начиная с набросков плана и черновых вариантов будущего произведения. Тем не менее они не могли игнорировать и последующий, «типографский» путь книги, который выглядел вовсе не укатанным и беспрепятственным. Производственные условия не всегда отвечали желанию донести до читателей выверенный на сто процентов, авторитетно установленный текст классиков или добротно отпечатать произведение современного автора.

Вопрос встал ребром, когда после Октября 1917 года широко развернулось в нашей стране переиздание русских классиков. Тут-то и посыпались, как сор из дырявого мешка, невероятные нелепости, искажения, опечатки, пропуски, путаница, которыми были подпорчены бессмертные творения Гоголя, Лермонтова, Тургенева, Льва Толстого то ли по «милости» царской цензуры, то ли из-за неряшливости и безответственности дореволюционных издателей, но чаще всего по вине малоквалифицированных наборщиков и слабого контроля за их «самодеятельным творчеством». Прежние издания заслуживали настолько мало доверия, что «могучей кучке» редакторов-текстологов пришлось по авторским подлинникам чуть ли не заново восстанавливать текст и готовить к печати «Героя нашего времени» или «Преступление и наказание».

Дела шли бы успешнее, если бы типографии не продолжали иной раз «подставлять ножку» издателям. В частности, почти катастрофа постигла шеститомное собрание сочинений Пушкина, над подготовкой которого трудилась на рубеже двадцатых-тридцатых годов коллегия известных пушкинистов. Как с горечью констатировали сами редакторы, это издание, являвшееся приложением к массовому литературно-художественному журналу «Красная нива», оказалось из ряда вон выходящим по количеству и нелепости опечаток. Редакторам не осталось другого средства для реабилитации своей работы, как рассылать в редакции газет извинительные письма с резкими упреками по адресу типографии.

Зато лишний раз подтвердилась пословица, что нет худа без добра. Сложные пертурбации, успехи и просчеты первых советских изданий классиков заставили начисто отмести поверхностные взгляды, будто воспроизведение рукописи в печати — не более чем заурядная техническая операция. Интересы дела настоятельно потребовали, чтобы методологические достижения в борьбе за точность текстов использовались на всех ступенях, по которым рукопись поднимается к своему коронному завершению — книге.

Среди многосторонних заслуг Б.В. Томашевского, снискавших ему славу выдающегося литературоведа, пушкиниста, мастера текстологии, нельзя не отметить, что именно он поднял этот не «магистральный вопрос» на принципиальную высоту и со свойственной ему обстоятельностью доказал, что в научно-творческой работе редакторов-текстологов невозможно пренебрегать такой «малостью», как типографские опечатки.

В очерк текстологии, опубликованный в 1928 году под названием «Писатель и книга» (переиздание 1959 года тоже стало библиографической редкостью), Томашевский не случайно включил большой, насыщенный примерами раздел о причинах ошибок в наборе и их продолжительном влиянии на судьбу произведения. Оперируя наиболее близкими ему фактами из опыта первых советских изданий русских классиков, автор последовательно проводил мысль, что тексты искажаются согласно определенным законам. Но какие же это законы? Советский ученый не остановился на общих формулировках, а детально, так сказать, «с привязкой к местности», показал: вот здесь, в этом месте надо опасаться ошибки!

Впервые с четких научных позиций был рассмотрен процесс набора («психология набора», по выражению ученого), проанализированы наиболее типичные ошибки наборщиков, предпринята попытка классифицировать опечатки. «Это — первая цепь искажений, которым произведение подвергается в печати, — указывал Томашевский. — Это — своего рода подводные камни, которые полезно знать и предусмотреть» [109, с. 52].

Наблюдения и выводы Б.В. Томашевского существенно помогли раскрытию «механизма ошибок» в печатном слове. Можно даже сказать, что он интуитивно нащупал тот путь исследования, который в современной научной литературе получил название вероятностного прогноза в речевой деятельности, обеспечивающего «преднастройку организма к действию» [116, с. 3]. Ученый справедливо писал, что совершенные ошибки не могут быть только предметом бесстрастного наблюдения, но должны послужить основанием некоторому опыту, прокладывающему путь к тому, чтобы они не повторялись. За этим утверждением, однако, следует важная оговорка: «Понятно, никакой текстолог не может надеяться создать такие условия, при которых книги будут печататься безошибочно, но всякий изучавший вопросы редакционного дела с точки зрения гарантий точности воспроизведения издаваемого может указать на причины появления ошибок и тем отчасти парализовать разрушающее культуру слова влияние факторов искажения» [109, с.30–31].

Идеи Томашевского, высоко оцененные его собратьями-филологами и послужившие плодотворным стимулом для развития науки о критике текстов, к сожалению, почти не отразились в текущей полиграфической практике. Возможно, помешало этому то обстоятельство, что работники двух указанных областей находились как бы на противоположных полюсах, несмотря на усилия академика Ф.Ф. Фортунатова еще в 1904 году привлечь «типографский люд» к решению одной из насущных филологических проблем — реформе русской орфографии. Буквально по пальцам можно пересчитать публикации, в которых хотя бы в частностях намечалось сближение между запросами науки и производства печатного слова. В числе их статьи Г. О. Винокура «Язык типографии» (1924) и А.А. Реформатского «Лингвистика и полиграфия» (1933).

Профессор А. А. Реформатский писал: «Вопрос о специфике письменной речи в ее полиграфической форме является одним из основных слагаемых качества наших изданий» [96, с. 58]. А типографии, как ни в чем не бывало, продолжали искажать оригинал. Более того, если бы ученые лингвисты ознакомились с некоторыми статистическими данными, они бы с удивлением убедились, что ошибки наборщиков имеют постоянный, устойчивый характер.

На протяжении трех десятилетий, как в дореволюционный период, так и в советское время, регулярно проводились конкурсы наборщиков. Результаты их безусловно заслуживают внимания и наводят на полезные размышления.

1896 и 1925 годы — разница колоссальная! Страна за этот отрезок времени прошла великий исторический путь, шагнула от вековой отсталости к могучему социальному прогрессу. Большие перемены произошли и в типографском труде. Улучшились производственные условия, повысился образовательный уровень наборщиков. Стали ли они производительнее работать? Бесспорно. И все же победитель конкурса ручных наборщиков в 1925 году делал в среднем 6,9 ошибки на тысячу букв, даже чуть больше, чем наборщик, завоевавший первую премию в 1896 году. На ленинградском конкурсе 1928 года, в котором участвовали наборщики пяти крупнейших типографий города, среднее число ошибок составляло от 7 ,5 до 14 на тысячу букв.

Но, может быть, в машинном наборе (а он сейчас преобладает в большинстве типографий) картина более радужная? Как бы не так! «Постоянная величина» ошибок определилась и в работе на клавиатуре (с учетом, конечно, индивидуальных способностей наборщика). На конкурсе московских линотипистов в 1927 году среднее число строк, набранных с ошибками, равнялось 4%. В 1964 году на 1-й Ленинградской конференции по инженерной психологии стоял и доклад о психологии ошибок линотиписта и мерах борьбы с ними. И вот к какому выводу пришел исследователь: «Нормой считается 5 % ошибочных строк от общего количества набранных, но в практике ошибочных строк бывает 10-15% и более» [115, с. 27].

Пусть эти данные и не всеобъемлющи (и вдобавок нуждаются в проверке), но нельзя отрицать, что от качества набора существенно зависит качество отпечатанного текста (оставим пока в стороне другие, внетипографские факторы искажения). Однако не будем торопиться с выводом, что дело нисколько не подвигается вперед. Ряд принципиальных положений, выдвинутых в процессе исследования «механизма ошибок» в зрительном труде (здесь немалую роль сыграли разносторонние работы психологов, о которых мы скажем в следующей главе), убеждает, что «парализовать разрушающее культуру слова влияние факторов искажения» мы можем лишь одним способом — усилением контроля за всеми трансформациями печатного текста.

Вот почему «Семь раз проверь» — это ведущее правило на всех этапах пути от рукописи к книге. Рискуя вызвать «огонь на себя», должен заметить, что если бы это правило твердо и неуклонно проводилось в жизнь, незачем было бы писать книгу под таким названием.

Отступление от указанного правила никогда не доводит до добра. За примером недалеко ходить. Несколько лет назад в большую содержательную книгу советского историка «вкралась опечатка» такого рода, что ее нельзя назвать иначе, как, по Достоевскому — «позорной». Когда стали расследовать причины ее появления, то оказалось, что ровно шесть пар глаз смотрели не туда, куда нужно, шесть раз были нарушены требования действующих технологических инструкций по наборным процессам. И только седьмая пара глаз заметила ошибку. Но, увы, поздно! Это был один из читателей, который по выходе книги в свет позвонил в издательство и пожаловался на опечатку.

В интересной статье «Магическое число семь плюс или минус два» американский психолог Дж. Миллер на большом экспериментальном материале показал ограниченность оперативной памяти человека, могущей оперировать не более чем семью символами или объектами одновременно [73, с. 213]. К числу заинтриговавших Миллера семеричных сочетаний, известных в природе, быту, мифологии и т.д. (семь дней недели, семь основных цветов, семь тонов музыкальной шкалы, семь чудес света, семь дочерей Атланта и пр.), почему бы не добавить перл народной мудрости — основательный совет семь раз отмерять или проверять перед тем, как хочешь сделать что-то важное?

Проблемы точности печатных текстов в эпоху научно-технической революции выходят за рамки ведомственных взаимоотношений и привлекают к себе внимание большого круга лиц, представляющих интересы как «производителей», так и «потребителей», то есть тех, кто пишет, редактирует, рецензирует книги, с одной стороны, и читательской аудитории — с другой. Этому способствует ряд объективных условий. Во-первых, стремительно растет поток изданий. Так, на состоявшемся в 1968 году в Москве международном симпозиуме по планированию и организации научно-технических исследований указывалось, что ежегодно в мире печатается 250 тысяч книг и 4 миллиона статей по различным проблемам науки и техники [25, с. 37]. Во-вторых, быстрыми темпами, особенно в Советском Союзе, растут и тиражи. Сочинения Пушкина, Гоголя, Горького теперь не диво найти в каждой семье. В-третьих, в согласии со сказанным выше, неизмеримо увеличивается число глаз, следящих за каждой печатной строкой. Иностранцы называют СССР самой читающей страной, но едва ли отдают себе отчет, какой у нас вырос особенный читатель — вдумчивый, проницательный и отзывчивый. Читатель, высоко ценящий достоинство книги и сам заслуживающий всемерного уважения!

Да, рост числа изданий и тиражей, многомиллионные обороты книготоргов, заполненные до отказа читальные залы библиотек — все это бесспорно замечательно, но должно сопровождаться пропорционально растущей ответственностью за добротность, точность печатного слова. Какими непоправимыми издержками сопровождается малейшее упущение в этом предмете, тревожно заметил писатель Л. Пантелеев: «Мы хорошо знаем, какой могучей и доброй силой является печатное слово. Но мы забываем, в какое зло может превратиться современный печатный станок, если он начнет размножать миллионными тиражами даже самую маленькую лжинку». Сделанное пятнадцать лет назад, это предупреждение не потеряло своего значения. Повседневно слышатся взволнованные голоса, заявляющие о раздражающих «лжинках», способных запутать неосведомленного читателя.

Литературовед С.М. Брейтбург поднял вопрос о недопустимости фактических ошибок в художественной литературе. Ученый отстаивал принципиальное положение, что в беллетристике точность фактического материала так же обязательна, как и во всех остальных видах и жанрах литературы. «Устранение фактических ошибок здесь должно быть признано столь же принципиально важным в художественно-литературном отношении, сколь и практически необходимым для редакционно-издательского процесса» [17, с. 27]. Безвременная кончина помешала московскому литературоведу развить высказанные в статье соображения.

Как жаль, что о неточности, небрежности и недобросовестности некоторых публикаций редко когда говорится в таком непримиримо-осуждающем тоне, с высокой гражданской ответственностью, как в статье академика Д.С. Лихачева «К вопросу о подделках литературных памятников и исторических источников» и еще ряде его выступлений. Уличенных в фальсификации исторических источников Д.С. Лихачев предлагал привлекать к суду общественности как дезорганизаторов производства [67, с. 150].

Соответствует общему «духу времени» и постановка вопроса об использовании точных методов и критериев в литературной науке. Член-корреспондент Академии наук СССР А.С. Бушмин констатирует, что идея применения их в науке о литературе приобрела большую актуальность. Справедливы его слова о том, что «проблема точности науки распространяет свои права и на литературоведение. Каждая наука должна быть точной, но в своем роде... Точность мышления и точность выражения мысли, точность доказательств и точность выводов — все это необходимые условия успеха в любой области научной деятельности. Никакая специфика предмета не освобождает исследователя от соблюдения этих условий. Принцип точности — принцип науки вообще» [18, с. 85]. Однако то, что ясно и бесспорно в теоретическом плане, не всегда удовлетворительно реализуется на практике.

В статье профессора И.Г. Ямпольского «Сигнал неблагополучия» приведено более восьмидесяти примеров искажений и домыслов в литературоведческих исследованиях и учебниках из «круга чтения последнего времени». Автор этого печального обзора имел все основания заявить: «Пренебрежение к точности представляет собою абсолютно ненормальное явление, с которым следует бороться. Думаю, что оно стало чересчур распространенным, чтобы не обращать на него внимания» [141, с. 185].

Сказано сильно и убедительно! Вот только, простите, не в первый раз. Кто не знает, что ведь и обращали внимание, и боролись, и повышали чувство ответственности! «А возу все нет ходу...»

Мы не видим в этом ни роковой предопределенности, ни, тем более, какого-то попустительства. Все инстанции согласны, что в работе с печатным словом нужен глаз да глаз, но подчас, наведя порядок в одном месте, бессильны употребить меры, чтобы то же самое не повторилось в другом. При желании можно подобрать сотни опечаток-близнецов, кочующих ежемесячно из книги в книгу, и ошибки, в которых узнаешь старых знакомых.

Почему же приложенные усилия не дают оптимального результата? На наш взгляд, главным образом потому, что не проведена четкая пограничная линия между ответственностью и возможностями. Доходит до того, что нередко на газетных страницах какого-нибудь автора упрекают за ошибки, допущенные... явно по вине типографии, или патетически восклицают: «Куда смотрел корректор?», тогда как опытный глаз сразу разберется, что в тексте такая чепуха, которую не мог бы пропустить ни один мало-мальски смыслящий корректор — значит, виноват кто-то другой!

Ответственность должна непременно исходить из предоставленных возможностей, а возможности — подниматься до ответственности. Там, где возможности ущемлены или недостаточно используются, по сути дела, не с кого и спрашивать. Об ответственности говорят и пишут вдоволь, а вот о возможностях у многих представление смутное и неопределенное. Вернемся к той же статье «Сигнал неблагополучия». В ней все ошибки зачислены гуртом по одному ведомству. Названы фамилии авторов книг и статей, в которых что-то неблагополучно. Но, позвольте, давно миновали времена, когда автор лично вручал типографщику свой манускрипт, был и редактором, и корректором, и выпускающим, а иногда, как Эразм Роттердамский, и наборщиком своей книги. Сейчас, и помимо автора, есть с кого спросить, если в книге проскочили неприятные ляпсусы. В частности, среди ошибок, преданных И.Г. Ямпольским общественному порицанию, встречались и такие, которые под силу было обнаружить не только специалисту-редактору, но и квалифицированному корректору, изучавшему литературу в школе-десятилетке.

Значит, основная причина того, что досадный «мусор» не удалось своевременно вымести с печатных страниц, заключается как раз в не полностью использованных возможностях. Ошибка, где бы она ни произошла, — это всегда следствие упущенных возможностей в нужный момент ее исправить!

Во многих странах мира известна эмблема чехословацких заводов «Шкода» в Пльзене — крут, в который вписана стрела с крыльями и глазом. Это символическое изображение, где круг означает всестороннее развитие, стрела — стремление к цели, крылья — технический прогресс. А глаз — это символ точности. В книге, ставящей целью способствовать повышению точности текстов, необходимо сказать, какими возможностями он обладает.

Добрый проводник

Директор Пробирной палатки и поэт Козьма Прутков едва ли был первым, кто заронил недоверие к человеческому глазу, изрекши: «Если на клетке слона прочтешь надпись „буйвол“, не верь глазам своим». Как известно, вышеупомянутый «сановник в области мысли», по свидетельству его остроумных биографов, высказывался так самодовольно, смело и настойчиво, что заставлял уверовать в свою мудрость.

Но то, что было позволительно Козьме Пруткову, странно слышать из уст ученого. Между тем один знаменитый физик XIX века (приводя данный пример, западногерманский профессор К. Штейнбух деликатно не называет фамилию физика) будто бы сказал, что если бы его оптик сделал ему столь несовершенный прибор, как человеческий глаз, он прогнал бы такого оптика как ни на что не способного [131, с.126].

Поскольку есть и другие авторитетные указания на несовершенство нашего зрительного аппарата, всего удобнее этим и объяснять бесконечные недосмотры в печати. В самом деле, если на орган зрения нельзя в каждом отдельном случае положиться, то не с кого и спрашивать за зрительную ошибку — опечатку. Досадно, но факт, что шутливый совет «не верить глазам своим» сплошь да рядом понимают в буквальном смысле.

В интересной, сейчас необоснованно забытой книжке Г. Смиса «Те, кто делают газету» (на выход ее в русском переводе «Правда» откликнулась сочувственной рецензией в номере от 18 сентября 1925 года) наше внимание привлекла небольшая главка под названием «Торжествующая ищейка запятых». В ней рассказывается о чрезвычайном происшествии в редакции большой нью-йоркской газеты. Все, от главного редактора до машинистки, потрясены тем, что на первой странице очередного номера крупным шрифтом отпечатано:

Бледжет — вор!

Известный банкир избран

президентом торговой палаты

Перепуганный сотрудник, готовивший заметку к набору, клянется и божится, что в заголовке оригинала было «Бледжет — шеф» (по-английски — «chief»). Чья-то зловредная рука заменила одну букву и получилось «thief» (то есть «вор»). Скандал усугубляется тем обстоятельством, что достопочтенный мистер Бледжет — близкий друг владельца газеты.

Тотчас находят виновного в оскорбительной выходке. Им оказывается старый, опустившийся Джон Донахью, в прошлом — опытный журналист, а теперь затурканный типографский корректор, обязанный просматривать свежие оттиски с печатной машины и в последний момент вылавливать ошибки наборщиков. Он и не пробует отрицать, что видел злополучный заголовок: «Что и говорить! Конечно, я видел эту букву „t“ , не стану же я утверждать, что я ее не видел... Ведь я не слепой».

Психологически верно описано в книжке американского автора, что маленький пришибленный человек... не посмел поверить своим глазам. «Я и подумал, — объясняет Донахью, — что в редакции так именно и хотели написать... Должно быть, этот Бледжет и взаправду вор». Старый корректор добавляет в свое оправдание, что раньше он пытался что-то выяснять, приходил в редакцию, спрашивал, зачем это да зачем то, но так как от него недовольно отмахивались — не приставай, мол, лучше тебя знают! — то и он в конце концов махнул на все рукой.

Не стоило бы возвращаться к этому трагикомическому эпизоду, если бы изложенная ситуация не была бы, к сожалению, довольно типичной. Известны многие случаи такого же странного разлада между восприятием и мышлением. Самый «классический» из них — горькая для авторского самолюбия Достоевского ошибка в «Дневнике писателя», когда вместо «Что делать?» было напечатано «Кто виноват?»... Чернышевского! Читавшая корректуру молодая девушка В. Тимофеева (Починковская) позднее призналась писателю, что заметила его описку, но не посмела сама ее исправить в типографии: «Вы столько раз говорили мне, что все должно оставаться так, как стоит у вас в корректуре... и я подумала, что вы могли и умышленно сделать эту описку».

К числу неожиданных «выходок» нашего глаза относится явление, которое американские исследователи (например, Г. Кросленд) назвали «корректорскими иллюзиями», а известный популяризатор научных знаний в СССР Я. И. Перельман — «иллюзиями типографскими».

Ни то, ни другое определение нельзя считать достаточным, поскольку подобные иллюзии возникают не только у корректоров в стенах типографии, но часто — в обыденной жизни.

Известный психолог У. Джемс рассказывал: «Я помню, как однажды вечером в Бостоне, поджидая омнибус с надписью „Mount Auburn“, который мог бы доставить меня в Кембридж, я прочитал на дощечке приехавшего омнибуса именно эти два слова, между тем как на ней (как я узнал впоследствии) было написано „North Avenue“. Иллюзия эта была чрезвычайно жива: я едва поверил, что глаза мои обманули меня. Аналогичную роль иллюзии играют и вообще при чтении» [41, с. 259].

Кто бы мог подумать, что точности работы зрительного анализатора мешает и такое непроизвольное движение глаз, как мигание!

Выдающийся исследователь зрительной системы Р. Грегори предупреждает: «В моменты мигания мы слепы, хотя и не замечаем этого» [38, с. 54].

Ученые, исследовавшие природу и роль миганий, выяснили, что последние происходят не только при раздражении роговой оболочки глаза или внезапном изменении силы освещения. Часто для мигания даже не требуется внешнего стимула. Экспериментальным путем получены данные, что частота миганий возрастает при напряженной работе мысли, например, когда человек задумывается над решением трудной задачи. И наоборот, когда мы увлечены своим занятием и дело у нас, что называется, идет, как по маслу, частота миганий резко сокращается. Предложено даже использовать частоту миганий как показатель уровня внимания или сосредоточенности на выполнении какой-либо сложной операции.

Что же получается? Стоит нам при чтении убористого шрифта лишний раз моргнуть глазом, как в этот самый крошечный момент и проскочит какая-нибудь опечатка. Выходит, что банальное выражение «проморгать ошибку» не так уж далеко от научно доказанного факта!

Никто не отрицает, что глаз — великий труженик. Посредством зрения человек получает до 90 % информации из внешнего мира. Знаете ли вы, какая нагрузка падает на зрительную систему лишь в процессе чтения?

«Представим себе рукопись, заключающую в себе 25 авторских листов, то есть содержание книги обычного, среднего размера, — писал знаток книжного дела М.И. Щелкунов. — Считая в листе по 40000 знаков, мы имеем миллион печатных знаков. Для того чтобы прочесть книгу, которая будет отпечатана по этой рукописи... читатель должен будет пройти глазами очень длинный путь (при корпусе — более двух километров) , и на этом пути глаз должен проделать работу по передаче нашему сознанию одного миллиона значков разного рода. ..»[133, с.433].

Кем-то произведен другой любопытный подсчет: если человек целиком посвятит свою жизнь чтению и будет читать по двенадцать часов в сутки, то за пятьдесят лет он успеет прочесть 24 тысячи книг объемом примерно 300 страниц каждая (или 18 тысяч книг — по Щелкунову). Сопоставим те и другие выкладки и мысленно вытянем в одну непрерывную линию все множество строк, по которым за эти годы пробегут глаза чтеца. Общий путь зрения составит 36000 километров — девять десятых земного экватора. Попробуйте-ка обежать почти всю Землю по окружности и ни разу не споткнуться!

Р. Грегори пишет, что было бы упрощением представлять себе зрение прежде всего как работу глаза и забывать о мозге (именно этим, кстати говоря, грешили в былое время многие руководства по корректуре и пособия по методике чтения).

Восприятие и мышление не обособлены одно от другого. Процессы зрительного восприятия, протекающие в глазу, — неотъемлемая функция деятельности мозга. Поэтому в физиологии органов чувств и принято рассматривать сетчатку глаза как часть мозга, вынесенную на периферию.

Несмотря на всю очевидность явления, не всеми, к сожалению, усвоено, что если по зрительным каналам поступает противоречивая информация, то «верховным судьей» должен быть мозг. В казусах с американской газетой и «Дневником писателя» потому и были допущены ошибки, что это непреложное правило оказалось нарушенным.

«Наш мозг значительно превосходит возможности наших сенсорных аппаратов, — указывает Р. Грегори. — Так, исходя из весьма скудных сенсорных данных, мы многое узнали о звездах и их строении, пользуясь методом дедукции и строя предположения и гипотезы на основании незначительного числа фактов» [38, с. 243]. На способность мозга оперировать с нечетко очерченными понятиями указывал «отец кибернетики» Норберт Винер [23, с. 82].

Но звезды — они далеко, а... опечатки близко. Помогают ли абстрактные теоретические рассуждения и лабораторные опыты навести порядок в суматошной обители печатных знаков? Безусловно! Надо только постоянно считаться с особенностями зрительного восприятия, обнаруженными исследователями, но недостаточно известными большинству тех, для кого чтение — их «хлеб насущный». Эти ныне «рассекреченные» явления не только удовлетворительно объясняют причины различных «отказов» в работе глаза, но и учат, как плодотворнее использовать поистине великое благо зрения. Трудно не согласиться с Г. Гельмгольцем: для того чтобы правильно видеть вещи, необходимо учиться.

«Глаза человека, — читаем мы в книге советского ученого А.Л. Ярбуса, — произвольно и непроизвольно фиксируют те элементы объекта, которые несут или могут нести нужные и полезные сведения. Чем больше нужных сведений содержится в элементе, тем дольше на нем останавливаются глаза... Последовательность и продолжительность фиксаций элементов объекта определяются процессом мышления, которым сопровождается усвоение получаемых сведений. При этом люди, по-разному мыслящие, в какой-то мере по-разному и смотрят» [142, с. 159].

С тех пор как французский окулист Е. Жаваль (1878), наблюдая за глазами читающего текст, заметил, что они двигаются вдоль строчек не плавным, равномерным движением, а серией «скачков», разделенных так называемыми паузами фиксации — остановками, накоплен огромный опытный материал, наиболее полный обзор которого желающие могут найти в фундаментальном труде Р. Вудвортса «Экспериментальная психология» [26, с. 585-616]. Советский психолог Р.М. Фрумкина свидетельствует, что результаты этих работ до сих пор не устарели [116, с. 84].

Позднейшими исследованиями было выяснено, что движения глаз не поставляют информацию о свойствах зрительного изображения, а лишь создают лучшие условия для ее восприятия. Как отмечает А. Л. Ярбус, основное назначение скачков — менять точки фиксации, направляя наиболее совершенную область сетчатки глаза (так называемую центральную ямку, или fovea) на тот или иной элемент объекта восприятия. Исследователи указывают, что необходимая для восприятия продолжительность фиксаций при чтении лежит в пределах 0,2-0,4 секунды. Эти доли секунды совпадают со временем хранения изображения (буквы или группы букв) в краткосрочной памяти, которое удалось определить экспериментальным путем [33, с. 115].

Не следует думать, что исследования психологов носят отвлеченный характер и не могут практически помочь решению волнующих нас вопросов точности печатного слова. Как раз наоборот! Достаточно напомнить, что, например, Г. Кросленд (1924) экспериментировал с текстом, изобиловавшим типографскими опечатками. Ученый доказал, что корректорское (проверочное) чтение по необходимости должно быть более медленным, чем обычное (досадно, что аналогичные исследования с таким благодарным материалом, как корректура, насколько известно, не проводились у нас в стране).

Большое значение для нашей работы с печатным словом имеют и выводы психологов о «качестве» чтения. У неопытного чтеца глаза, что называется, разбегаются по строчкам. Вудвортс отмечает, что плохой чтец скорее беспомощно блуждает вдоль слов, тогда как хороший (в нашем представлении — корректор или редактор) более методически прочитывает слова, с добавочными фиксациями на трудных местах [26, с. 605]. Тому же исследователю принадлежит ряд практически интересных наблюдений над опечатками в книгах и ошибками при чтении. В частности, он подметил, что опечатки легче всего обнаруживаются в начале слова, потому что, как он полагает, глаза, или, по крайней мере, внимание, предпочитают левую половину экспозиционного поля [26, с. 611].

Рекомендации психологов помогают повысить продуктивность чтения. Они используются, в частности, в работе редакторов-текстологов. Так, профессор С.А. Рейсер в учебнике текстологии указывает, что при чтении прозы на строку приходится в среднем семь фиксаций взгляда и еще полторы — на обратное движение, чтобы осмыслить прочитанное. При чтении же стихов обе эти средние цифры почти удваиваются [95, с. 42].

В работе видного психолога Дж. Басуэлла «Как читают взрослые» [6] остроумно показано, какими замечательными свойствами обладает «частица мозга, вынесенная на периферию». Каждый читатель может сам проделать предложенный им простой опыт.

Выберите тут же на странице любую строку и прикройте линейкой или бумажной полоской ее верхнюю часть. Попробовав читать и понимать смысл слов по оставшейся в зоне видимости нижней части строки, вы, конечно, заметите, что это не совсем легко и не все напечатанное можно разобрать. Затем прикройте нижнюю половину строки и читайте по верхней части. Это значительно легче, вы, вероятно, поймете все, что напечатано. Опыт Басуэлла доказывает, что глаз не одинаково, не в равной мере четко воспринимает верхние и нижние половины строк. Мы не обидим нашего преданного друга, если скажем, что он привык при чтении скользить «по верхушкам».

Подтвержденная таким образом способность мозга оперировать с нечетко выраженными понятиями постоянно используется в технике литературной работы, начиная с перепечатки рукописи на пишущей машинке, когда машинистке часто приходится «разгадывать» неразборчивый почерк, и кончая чтением корректуры плохого набора с большим числом пропущенных и перепутанных букв.

По мнению Р. Грегори, зрительные отделы мозга имеют свою собственную логику, свои предпочтения. Естественно предположить, что эта логика и эти предпочтения закрепились в зрительной системе под влиянием опознавательных, то есть графических признаков букв. Если можно так выразиться, верхняя часть буквы (особенно это заметно в прописных, служащих, по А. А. Реформатскому, «опорной вехой в процессе чтения») более содержательна, чем нижняя часть, иными словами — несет больше необходимой для глаза информации.

Вот почему давно ставившийся и не получивший еще окончательного решения вопрос о степени различимости отдельных букв и знаков вызывает отнюдь не академический интерес. Какую реальную пользу мы можем извлечь из обсуждения этого, казалось бы, сугубо специального вопроса, показал еще В. Г. Белинский. В статье «Упрощение русской грамматики. Сочинение К. М. Кодинского», опубликованной в «Отечественных записках» в 1845 году, он предложил «серьезно поговорить о существующем теперь русском алфавите, его некрасивости и производимой им путанице в русской орфографии».

Белинский горячо поддержал автора сочинения в его претензиях: «Он утверждает, что книга, напечатанная таким шрифтом, не может быть красива и изящна, — мало того, не может не быть безобразною в типографическом отношении. Во всем этом мы совершенно, буквально согласны с г. Кодинским; его мнение — наше мнение, хотя он и высказал его первым, независимо от нас» [8, с. 328].

Далее в статье говорится: «Г-н Кодинский находит наши буквы очень неудобными как для красивого и четкого письма, так и для красивой и четкой печати. Он говорит, что в письме и печати беспрерывно смешиваются буквы и, н, п, вместо ю ставят го, вместо г — ч, вместо ш, щ — си, сц, вместо ы — ъс, вместо ми — мс и т.д... Трудно (говорит он) найти книгу или издание, в котором бы не было опечаток. О мелком шрифте и говорить нечего. В иностранной же книжке, французской или английской, как бы толста она ни была, трудно найти одну опечатку — я разумею литерные опечатки, где бы одна буква стояла вместо другой. Отчего же это? Оттого, что латинские буквы четки, круглы, выпуклы и ни одна буква не может смешаться с другой» [8, с. 329].

Присоединяясь к мнению автора «Упрощения русской грамматики» о том, что «обвострение» букв в русском алфавите «ужасно безобразит русскую азбуку и много способствует опечаткам», Белинский нападал на «такое чудище безобразия», каким была пресловутая буква «ять», и предлагал совершенно исключить из русского алфавита ряд букв, включая «фиту» и «ижицу». С присущим ему наступательным пылом он ратовал за повышение удобочитаемости шрифта (как сказали бы мы теперь), вкладывая в свое требование безусловно гражданственную тенденцию — сделать книгу более доступной народу.

Из предложенной Кириллом Кадинским (так правильнее писать его фамилию) реформы ничего, конечно, не вышло, а сама его книга навлекла гонения со стороны царских властей. На основании «высочайшего повеления» от 7 апреля 1853 года о том, что «не должно быть дозволяемо печатание русских статей латино-польскими буквами», его труд, вновь вышедший в 1857 году под названием «Преобразование и упрощение русского правописания», был запрещен министром народного просвещения [46, с. 49] .

Тем не менее интересных наблюдений и своеобразных «технико-психологических открытий», содержавшихся в книге Кадинского и статье Белинского, с лихвой хватило бы на сто лет вперед всем, кого привлекает графический образ русского слова. И действительно, позднее развернулся целый ряд научных исследований и экспериментов, которые дали неоценимый материал для практики печатного слова.

В первую очередь следует упомянуть работы немецкого ученого профессора И. Каттеля (1885), которые видный представитель современной грузинской школы психологов Г. Н. Кечхуашвили называет классическими [55, с. 3]. Каттелю удалось измерить время, необходимое для различения отдельных букв латинского алфавита. Он показал заметную разницу в долях секунды, которые затрачивает глаз, чтобы рассмотреть «броские» и «неброские» буквы.

Тех, кто привык «общаться» с печатным словом, не удивит, что труднее всего поддается различению буква «е».

Но задумываемся ли мы об этом при чтении? Даже большинство, так сказать, профессиональных читателей (редакторы, корректоры, литературные правщики и т.д.) «проглатывают» все буквы с одинаковой быстротой. Фактически это означает, что часть букв при чтении они не успевают разглядеть (почему, например, в печати часто и смешиваются буквы «е» и «о»). Но то, что благополучно сходит с рук при обычном чтении, неизбежно выливается в ошибку, недосмотр, служебные неприятности во всех случаях, когда чтение — это наша непосредственная работа.

Продолженные другими учеными опыты на приметность текста, диктовавшиеся, правда, потребностями не столько полиграфии, сколько рекламы, позволили определить, какие буквы глаз лучше различает в сплошном тексте. Разумеется, в первую очередь доходят до глаза прописные буквы. Из строчных букв глаз скорее всего замечает те, графические элементы которых поднимаются выше строки (в латинском шрифте, например, буквы k, l, t), затем буквы, чьи элементы опускаются за нижнюю линию (буквы р, q, g). На последнем месте с точки зрения удобства различения оказались буквы, в очертании которых нет выделяющихся верхних или нижних штрихов (латинские m, n, o, r и др.).

Данные по этому предмету, опубликованные полвека назад доктором философии Вюрцбургского университета Теодором Кёнигом [53, с. 70], перекликаются с современными воззрениями советских специалистов. Так, известный художник-график Н. В. Кузьмин решительно выступает против графического «обеднения» печатной строки. Он вновь и вновь напоминает, что графический образ слова не безразличен для правильного чтения. «Слово, содержащее в себе выступающие над и под строкою буквы, — заметнее, имеет больше отличительных признаков, чем слово без буквенных выступов» [61, с. 45].

Немецкий ученый П. Киршман попробовал даже выстроить все буквы в ряд по уровню легкости их усвоения [53, с. 77]. Но шеренгу букв он построил лишь для латинского алфавита и методика его, надо думать, порядочно устарела. Тем больше заслуживают внимания работы в этом направлении, развернувшиеся в шестидесятые-семидесятые годы в нашей стране.

На основе экспериментов с предъявлением испытуемым ряда букв Е. Н. Муравьева построила таблицу наподобие предложенной Киршманом. Самые «высокие» места в смысле разборчивости заняли буквы С, Р, А, И, О, а самые «низкие» — Н, У, Л, Е [78, с. 107–116]. Это исследование восполняет существенный пробел в теории русской графики, но ценность его снижается тем, что опыты на предъявление букв проводились только с прописными и притом одного определенного начертания (рубленой гарнитуры). Группа молодых исследователей собрала важные как для теории, так и для практики данные о субъективном сходстве букв русского алфавита, поскольку весьма обычная ошибка восприятия заключается в том, что одну букву принимают за другую. Оказалось, что буквы смешиваются при чтении не только вследствие их графического сходства, но и на основе сходства изображаемых ими звуков.

При зрительном восприятии буквенных рядов в первую очередь смешиваются буквы сходного графического очертания, составляющие по определенным признакам какую-нибудь группу: например, округлые (О, С, Э), с острым углом (А, Л, X), с прямым углом (П, Ш, Д) и т.д.

Ученые делают вывод, что полученные ими группировки букв по выделенным признакам представляют несомненный интерес для прикладных целей [2, с. 181].

Тем не менее авторитетные голоса утверждают, что в рассматриваемой области, которая, по нашему мнению, достойна именоваться «прикладным буквоведением», мы все еще как бы бродим в тумане. «Буквы и числа на этой странице совершенно неодинаковы, — пишет американский психолог А. Чапанис. — Они разные по высоте, ширине и толщине контура... Насколько хороши наши знания о детальных характеристиках печатных символов? К сожалению, можно лишь ответить, что в течение десяти лет исследований выяснено далеко не все» [120, с. 46].

Похожей точки зрения придерживаются и советские исследователи: «Хотя известно, что фактор графики играет существенную роль при зрительном распознавании, очень мало исследован вопрос о том, какие именно графические особенности букв затрудняют или, наоборот, облегчают распознавание» [117, с. 80]. Этот негативный взгляд представляется нам недостаточно обоснованным. В довоенные годы советские ученые немало потрудились, чтобы выявить и описать факторы, стимулирующие работу зрительного анализатора при чтении.

Так, В. А. Артемов произвел «технографический», как тогда говорили, анализ букв нового (послереволюционного) русского алфавита, чтобы узнать, какими условиями определяется качество их восприятия. Он выяснил, что имеют значение и предметность — место, занимаемое буквой в пространстве, и контурность — степень выделения данной буквы на фоне бумаги и рядом с другими буквами, и отличимость по рисунку, в соотношении с соседними буквами справа и слева и т.д. [5, с.61].

Наибольшую ценность имеют исследования, представляющие своего рода сплав научных разработок и производственного опыта. Первая по времени в этом ряду — работа видного специалиста по методике чтения Л. М. Шварца «Психология и оформление книги», опубликованная в 1932 году. Достоинство ее, по нашему мнению, заключается в том, что процесс чтения, исследованием которого занимались и раньше, здесь рассмотрен в конкретном «техническом» обрамлении. И до того времени знали, что процесс чтения у одного лица чрезвычайно меняется в зависимости от содержания текста, тематики, характера изложения и тому подобных «внутренних» элементов. Однако мало внимания уделялось элементам внешнего оформления печатного слова, которые могут то стимулировать, то, наоборот, затруднять работу зрительного аппарата. Это длина строки, пробелы между строками, размер и очертания шрифта, цвет и нюансировка бумаги и пр. [127, с. 149]. Такие микроэлементы текста, как бы мал ни был удельный вес каждого в отдельности, влияют на движение глаз по печатным строчкам, либо помогая, либо мешая восприятию текста. Собранные учеными данные не оставляли сомнений, что необходимо принимать определенные меры предосторожности, чтобы избегать «опасных поворотов». Важные практические указания содержатся в исследованиях удобочитаемости шрифта, проводившихся физиологами, психологами и полиграфистами. А. А. Реформатский (1933) ознакомил работников типографий и издательств с некоторыми результатами совместной работы научно-исследовательского института ОГИЗа и Института психологии. Например, ставился вопрос: безразличен ли для зрения размер строки? Нет, ответили исследователи, совсем не безразличен.

Чересчур короткая строка заставляет глаз все время фиксировать начало новой строки, что утомляет зрение ничуть не меньше, чем передвижение глаз по горизонтали. Но и слишком длинная строка обременительна для зрительного аппарата, так как понижает устойчивость ясного видения, то есть способность глаза отчетливо видеть мелкие объекты (буквы) в течение небольшого промежутка времени [21, с. 70]. Понятно, что на таких «перепадах» мы и пропускаем ошибки в наборе.

На основе экспериментальной проверки был предложен оптимальный размер строки, дающий возможность при чтении охватить ее взглядом почти всю целиком, что экономит время, внимание, нервную энергию и облегчает понимание текста [97, с.21].

Полезен в практическом отношении и вывод о том, в какой мере отражается на чтении различие в гарнитурах (рисунках) шрифта. Влияние этого фактора тем сильнее, чем менее опытен читающий. В.А. Головин (1939) конкретно показал, какие именно шрифты и по каким причинам затрудняют чтение. Например, и резкий контраст между штрихами (в елизаветинской гарнитуре), и монотонность штрихов (в рубленой) отрицательно действуют на зрение и повышают утомляемость глаза. Наиболее удобочитаемым шрифтом с умеренно контрастным штрихом оказалась литературная гарнитура, получившая широкое распространение [35, с. 27].

К слову сказать, вопрос об удобочитаемости шрифтов тоже не лишен этического оттенка. По замечанию одного теоретика, «красивый и легко читаемый шрифт есть известного рода вежливость в отношении читающего» [88, с. 106].

Вместе с тем ученые настойчиво убеждают беречь нашего доброго проводника. Он поразительно чуток к переменам не только на печатной странице, но и в окружающей обстановке. Например, к снижению уровня освещенности или к усилению шума. Читающие при свете обычных ламп накаливания, предупреждают физиологи, быстрее утомляются и пропускают больше ошибок, нежели те, кто пользуется люминесцентными лампами. Люминесцентное освещение ослабляет зрительное напряжение, повышает работоспособность глаза. Правда, и здесь надо знать меру, так как «излишек» света может повредить делу.

Выяснено также, что на остроту зрения воздействуют и побочные раздражения нервной системы. Шум — опасный враг каждого читающего и пишущего.

Резкий непрерывный шум — не удивляйтесь! — буквально... слепит глаза. Во Всесоюзном научно-исследовательском институте охраны труда ВЦСПС в Ленинграде изучали действие слуховых помех на ряд трудовых операций, требующих внимания и сосредоточенности. Среди них были и несложные письменные работы. После того как снижался до минимума уровень шума, число ошибок в указанных работах уменьшалось в среднем на 29 %. Тишина — поистине богатый резерв для расширения возможностей нашего зрения!

Немалое значение имеют длительность и ритмичность работы зрительной системы. Не будем пересказывать сведения, изложенные в фундаментальном произведении С. В. Кравкова «Глаз и его работа» [57], в книгах его учеников и последователей, а отошлем интересующихся непосредственно к первоисточникам (без ознакомления с великолепной книгой С. В. Кравкова вряд ли можно надеяться стать хорошим корректором, внимательным педагогом, даже просто квалифицированным читателем). Но заметим, что от ученых исходит настойчивый сигнал: не загоняйте свои глаза до изнеможения, давайте им время от времени краткую передышку!

В Научно-исследовательском институте гигиены  труда и промышленной санитарии больше года проводились опыты с людьми, занятыми тонкой зрительной работой — граверами, часовщиками, корректорами. Чем долее не отрывали они взгляд от объектов своих операций, тем больше падала устойчивость ясного видения, тем хуже выполнял глаз свои функции. Но поразительное явление! Достаточно было кратковременного отдыха (в пределах десяти минут) , чтобы полностью восстанавливались и устойчивость ясного видения, и острота зрения (способность различать мелкие детали предметов) , и быстрота различения [132, с.571].

Выводы гигиенистов несомненно пригодятся и некоторым кругам читателей.

Успехи физиологических наук и психологии позволяют надеяться, что постепенно будут выявлены и другие активные факторы, помогающие шире раскрыть «окно души». На заседаниях XVIII Международного психологического конгресса (Москва, 1966) заслушивался ряд докладов, посвященных обнаруживанию и опознаванию сигналов. Эксперименты, о которых шла речь, проводились с буквами и цифрами. Ученые стремились выяснить, от чего зависят разные уровни ответа человека на предъявляемые ему сигналы. Процент правильных ответов оказался ниже всего для самых простых и самых сложных по начертанию знаков. Наиболее точно наблюдатели распознавали знаки средней сложности.

Выводы уважаемых экспериментаторов в основном совпадают с данными, накопленными в результате не только давних исследований, но и обычной корректорской практики. Так, в эксперименте с опознанием 32 букв русского алфавита ученые установили, что каждая из них смешивается не более чем с 5-9 буквами, сходными в каких-либо деталях по начертанию. Мы знаем, какие это буквы — о них писал Белинский и часто упоминается в учебниках корректуры: «о» и «е», «т» и «г», «п» и «н», «н» и «и», «ш» и «щ», «ц» и «п» и т.д.

Таким образом, как пишет профессор Б. Ф. Ломов, можно предполагать, что в каждой системе «эталонов» (алфавитов) существуют элементы, обладающие некоторым оптимальным числом опознавательных признаков [68, с. 139]. Отсюда ясно, насколько облегчается зрительная работа с текстом, если мы постоянно помним, что такую-то букву труднее заметить, чем ее соседку по строке. Правда, многое здесь подсказывается повседневной практикой профессионального чтения, но теория, как известно, освещает практике путь.

На том же конгрессе психологов получила удовлетворительное толкование непревзойденная способность зрительной системы восстанавливать недостающие в цепи звенья, то есть как бы угадывать в процессе чтения пропуски букв и опечатки. Профессор Г. Н. Кечхуашвили доложил об эксперименте, заключавшемся в чтении шестибуквен-ных слов, написанных с умышленным пропуском двух букв.

Точность и скорость чтения слов с пробелами зависят от объективной величины информации, которая содержится в оставшихся буквах.

Переведя это положение на язык типографии, мы убедимся, что не все буквы одинаково «говорят» нашим глазам: одни рапортуют о себе громко и звонко, другие — глуше и невнятнее, а третьи — еле лепечут. Тбилисский ученый предположил, что буквы любого печатного языка, которые встречаются чаще (или, как написано в докладе, «имеют высокие статистические коэффициенты частоты»), обладают меньшей долей информации, а потому и меньше «сообщают» взрослому опытному читателю, чем буквы, встречающиеся редко (имеющие малые статистические коэффициенты частоты) [54, с. 87-88].

Не знаю, знаком ли докладчик с любопытным рассказом Эдгара По «Как была набрана одна газетная заметка», но «полиграфическая шутка» знаменитого писателя блестяще подтверждает его гипотезу, а вместе с тем в живой остроумной форме показывает, как широки возможности зрительного восприятия. Поэтому мы позволим себе задержаться на этом не столь уж популярном произведении.

Редактор Смит, чтобы нагадить своему конкуренту, редактору газеты «Чайник», подослал в его типографию мальчишку с поручением выкрасть из наборной кассы все литеры «о», которыми неумеренно пользовался этот журналист. «Замена букв — отнюдь не редкий случай в типографиях, — пишет Эдгар По, — и почти всегда при этом, не знаю уж почему, недостающую букву заменяют буквой „х“. Наборщик Боб, оставшись без буквы „о“, заменял ее решительно и твердо, и с этими заменами заметка вышла в свет. Наутро население города Онополиса было ошеломлено удивительной передовой „Чайника“:

„Вхт, Джхн, дх чегх дхшел! Гхвхрили хслу — пхлучишь пх ххлке. Не схвался бы в вхду, не спрхсив брхду. Ухх-ди скхрей вхсвхяси пхдхбру-пхздхрхву! Каждхму в Хн-хпхлисе хмерзелх твхе рылх. . . "» и т. д. [89 , с. 679] .

Пусть Эдгар По и уверяет, что даже городской математик не в силах был разобраться во всей этой абракадабре, для привычного глаза здесь нет ничего непонятного именно благодаря тому, что оставшиеся на своих местах буквы дают вполне достаточную информацию. Отсутствие менее распространенной буквы (а буква «о» по встречаемости в частотном словаре русского языка занимает первое место) поставило бы нас в более затруднительное положение, особенно если бы ее недоставало в каком-нибудь редком, малознакомом термине, названии или фамилии.

Бывалый глаз приучен и не к таким ловушкам. На помощь ему, — как доказала наука, в необходимых случаях приходит память. «Многое из того, что, как нам кажется, мы слышим или видим, — указывал У.Джемс, — в действительности дается нам памятью. Мы не замечаем опечаток и представляем себе нужные буквы, хотя видим другие» [42, с. 96].

Память — это второе зрение, что остроумно показал английский психолог Дж. М. Стрэттон, несколько дней носивший специальные линзы, дававшие... перевернутое изображение. Ученый с удивлением констатировал, что продолжал действовать, как всегда, хотя его зрительные восприятия были совершенно необычными. Это значит, что человек не реагирует непосредственно на стимулирующие предметы, а подправляет их прошлым опытом.

Как ни эфемерно многое из того, с чем приходится иметь дело глазу, в большинстве случаев он отлично справляется со своими обязанностями. Ученые прямо-таки дивятся эффективности его работы.

Природа мудро позаботилась о том, чтобы не давать глазу лениться. Экспериментальным путем получены доказательства, что если в течение длительных промежутков времени отсутствуют внешние раздражители, приносящие информацию, функциональный уровень человека снижается [110, с. 15].

Мы уже знаем, что во время чтения глаза движутся неравномерно, как бы рыскают по печатной строке. Необходимо что-то «экстраординарное», чтобы приковать внимание к данному месту. Если бы мы не задерживали в нужных местах своевольное скольжение глаза по тексту, то никогда не могли бы замечать опечатки.

Но таково уж противоречивое свойство зрительных отделов мозга, что как раз опечатка нередко становится барьером, заставляющим глаз останавливаться... и соображать. Ряд психологов считает, что мыслительная деятельность только тогда и начинается, когда возникает какая-нибудь задержка. Когда действие протекает беспрепятственно, у человека нет оснований задумываться.

Это же чудесно, что работоспособность нашего зрительного аппарата повышается, что называется, его сопротивлением окружающей среде. Восприятие складывается, таким образом, не только из положительно действующих, но и отрицательных моментов, которые «режут глаз» так же, как диссонанс в музыке «режет слух».

На одной из улиц небольшого европейского города висел щит с отчетливой надписью крупными буквами «Водитель, стоп!» Это шаблонное предупреждение настолько примелькалось, что многие водители автомашин просто не обращали на него внимания и на полной скорости мчались дальше. Тогда психологи предложили сделать в надписи нарочитую ошибку: «водитель, спот!» И будто бы после этого все без исключения машины стали останавливаться.

Оставляя это курьезное сообщение на совести редакции газеты, перепечатавшей его из иностранной прессы, следует признать, что здесь хорошо схвачена важная психологическая особенность, которая систематически проявляется в процессе чтения. Мы, вероятно, так же без остановки мчались бы взглядом по наезженной дороге печатного текста, если бы не наталкивались на что-то необычное — перевернутую или не туда поставленную букву, нелепицу в словах, вообще какой-то непорядок в изложении или что-то противоречащее тому, к чему мы привыкли.

После всего сказанного, после того как мы на ряде фактов удостоверились в чудесных свойствах нашего доброго проводника по печатным строчкам, не умолчав и о его, осторожно заметим, «недоработках», — нетрудно прийти к несколько парадоксальному выводу, что положительный результат в зрительной работе зависит не столько от возможностей глаза, сколько... от нас самих! Посмейте-ка пристыдить его за пропущенную ошибку (а ведь в десятках книг походя ссылаются на несовершенство зрительного аппарата человека), и вы можете услышать в ответ мораль из басни Крылова: «Нет, стыдно-то не мне, а стыдно лишь тому, кто не умел понять, к чему я годен!»

Знаменитый девиз И. П. Павлова «Наблюдательность и наблюдательность» реже всего приходит на ум во время чтения. Читать и наблюдать, казалось бы, разные вещи. Психологи изучают различные типы чтения, но говорят либо об обычном, беглом чтении, без углубления в содержание, либо о серьезном чтении, ставящем целью изучение вопроса, о котором трактует статья или книга. Эмоциональный тип чтения, рассчитанный на художественное восприятие текста, кажется несовместимым со строго аналитическим (корректорским) чтением, имеющим целью проверку правильности текста с формальной, прежде всего орфографической стороны [128, с. 88].

Одним словом, каждый читает по-своему в зависимости от того, что намерен получить от книги и дать ей сам. Изрядную группу читателей составляют те, кому по роду их деятельности положено находить в тексте и устранять допущенные ранее ошибки. Не думайте, что это сравнительно узкий круг редакторов-текстологов и корректоров. Нет, в числе их и учителя, проверяющие тетрадки учеников, и сверщики телеграмм перед вручением их адресатам, и художники-плакатисты, и представители ряда других профессий. Все они образуют особый тип читателей, который мы, соединяя понятия «читать» и «наблюдать», назвали бы читателем-наблюдателем.

Читатель-наблюдатель — это, возможно, высший тип читателя, наиболее рационально использующий ресурсы своего зрительного аппарата, включая зрительную память. Это читатель, который в наибольшей степени развил в себе способность к «визуальному мышлению» (по термину итальянского художника Эудженио Карми, работающего над этой проблемой) [121, с. 27]). Яркий, поистине уникальный образец такого читателя-наблюдателя представил профессор А. Р. Лурия в завоевавшей широкую популярность «Маленькой книжке о большой памяти».

Ученый имел возможность долгие годы наблюдать человека с выдающейся памятью. По меткому выражению автора, ум этого человека работал с помощью зрения (у рядовых людей, наоборот, зрение работает с помощью ума). В нем не надо было развивать наблюдательность — она составляла неотъемлемое прирожденное свойство его ума [69, с . 54] .

При чтении у мнемониста Ш. возникали настолько яркие и прочные зрительные образы, что он не пропускал ни одной детали в описаниях и часто подмечал противоречия и ошибки, которые ускользали от внимания самих авторов. Так, читая «Хамелеон» Чехова, Ш. мигом запомнил, что полицейский надзиратель Очумелов идет через базарную площадь в новой шинели. Поэтому его сразу поразило несоответствие на следующей странице, когда Очумелов говорит городовому: «Сними-ка, Елдырин, с меня пальто». В начале рассказа «Толстый и тонкий» написано: «Нафанаил немного подумал и снял шапку», а кончается рассказ словами: «Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трое были приятно ошеломлены».

Подготовленный читатель-наблюдатель, имеющий солидное образование и профессиональные навыки, вероятно, в некоторых отношениях даже превзойдет выдающегося мнемониста, который больше действовал «по наитию», чем посредством определенного метода. Несомненным читателем-наблюдателем был профессор С. А. Венгеров, разглядевший, что в пушкинской рукописи следовало читать «село Горюхино» вместо «Горохино», как печаталось в ряде изданий. Читателем-наблюдателем был академик О.Ю. Шмидт, как бы мимоходом замечавший ошибки в книгах, которые он читал. («Я невольно остаюсь редактором», — говорил Отто Юльевич, тем самым подчеркивая одну из сторон редакторского труда.) Таким же читателем-наблюдателем был крепко запомнившийся Паустовскому корректор одесской газеты «Моряк», бывший редактор сытинской газеты «Русское слово» Ф.И. Благов, который правильно расставил знаки препинания в рассказе Андрея Соболя и превратил раздерганный, спутанный текст в прозрачную, литую прозу.

Решающую роль, как мы видим, играет перемена установки. Французский ученый А. Моль убедительно показал, как видится страница печатного текста «человеку-приемнику» в зависимости от того, кем тот является: художником-графиком, наборщиком-строчником, верстальщиком, корректором или читателем в собственном смысле. Подобное переключение внимания тонко описал в своих «Психологических монографиях» незабываемый К.Д. Ушинский: «Глядя на страницу печатной книги, мы сначала видим только полосатую поверхность, потом строки, потом уже слова и буквы; но обратите ваше внимание на одну черточку какой-нибудь буквы, и вы увидите в ней множество особенностей, которых сначала и не подозревали... Чем более ограничивается поле деятельности внимания, тем ощущение становится яснее; так, чтобы рассмотреть внимательнее очень маленький предмет, например, одну букву, мы закрываем соседние буквы однообразными и одноцветными предметами...» [114, с. 390, 393].

Читатель-наблюдатель неизменно следует принципу читать активно, стараясь представить себе ход мысли автора произведения, обращая свой взгляд на такие детали и частности, которые читатели других типов обычно не считают достойными внимания. Этот принцип, который в советской текстологии принято именовать «методом сопереживания», у читателя-наблюдателя, по нашему убеждению, гармонично сочетается с развитой способностью различать смысловые оттенки печатного текста — процессом, который советский психолог Л. П. Доблаев удачно назвал «микроанализом текста» [44, с. 33].

Микроанализ, охватывающий смысловые различия не только целых фраз, но и отдельных слов, очень помогает вскрывать и «формальные неточности текста», включая несовпадение набора с оригиналом. Простейший пример из корректорской практики: в цитате из басни Крылова «Пожар и Алмаз» — «Как ты со всей своей игроЮ, — сказал Огонь, — ничтожен предо мной!» — на ошибку указывает расхождение в рифме.

Качества, которыми обладает читатель-наблюдатель, используются, конечно, главным образом по профессиональной линии. Но они могут пригодиться и читателю в собственном смысле. «Отнюдь не исключено, что корректор в типографии способен вдумчиво читать исправляемый текст, — пишет А. Моль, — с другой стороны, ничто не запрещает читателю обращать внимание на буквы, например, на правописание слов, на шрифт, которым они набраны, а также на более или менее „эстетическое“ расположение статей и заголовков в газетной полосе. Повседневный опыт убеждает нас в том, что как раз последний случай соответствует действительности» [77, с. 201].

Авторам и редакторам только бы ликовать и радоваться, что у нас бурно растет число читателей-наблюдателей, способных указать на допущенный недосмотр, торопящихся устранить какую-либо неясность или дополнить напечатанное своими сообщениями. Два глаза хорошо, а сто лучше!

Таким образом, как заверяют психологи, «зрительная работоспособность индивида зависит от уровня активности всего комплекса (выделено мной. — О. Р.) параметров зрения, а также от ряда психологических факторов, обеспечивающих способность человека к сосредоточению внимания на зрительной задаче» [56, с. 91].

Итак, на шутливый вопрос «Верить или не верить своим глазам?» не может быть однозначного ответа. Но теперь мы, по крайней мере, знаем, когда можно с уверенностью положиться на нашего друга — зоркое око, а когда он может «подвести». Все это безусловно имеет значение для тех, кто не просто читает книгу, журнал, газету, но изо дня в день напряженно работает в интересах читателя, оберегая точность и нерушимость издания.

...Не вырубишь топором

Различию между устной и письменной речью посвящено немало работ, начиная с известной книги И. А. Бодуэна де Куртенэ «Об отношении русского письма к русскому языку». В современной литературе речь устная и речь письменная взаимно противопоставляются по способам осуществления и восприятия. «Для того чтобы сделать устное сообщение, — писал один из крупнейших советских лингвистов С. И. Бернштейн, — не требуется ни работы пальцев, таких неуклюжих и медлительных в сравнении с языком и губами, ни продолжительного труда наборщиков, ни типографских машин». До поры до времени остается в силе и то положение, что устная речь производится движениями органов речи без помощи внешних орудий и воспринимается слухом, тогда как письменная речь производится движениями пальцев при помощи орудий письма и воспринимается зрением [11, с. 108, 118].

У того и другого способов передачи мысли есть свои преимущества и свои «узкие места». Например, в устной речи больше повторений (избыточности), чем в письменной, а письменная речь более «сглаженная», отличается большей смысловой насыщенностью.

Чтобы резче оттенить основное различие между двумя видами речи, Бодуэн де Куртенэ в серьезном научном труде не пренебрег ссылкой на народную мудрость: «Написанное и вообще графически изображенное остается; говоримое мгновенно проходит, исчезает. Относительная прочность письма выражена в поговорках: в латинской: „Verba volant, scripta manent“ („Слова улетают, написанное остается“) и в русской: „Что написано пером, того не вырубишь топором"» [13, с.33].

Сказанное здесь насчет письма полностью подходит и для печатного слова. Но не привелось читать работ, в которых коренные особенности печатного текста рассматривались бы с той же обстоятельностью, как это сделано в отношении устной и письменной речи. Молчаливо подразумевается, что качества, присущие письменному тексту, относятся и к печатному. Между тем одного этого умозаключения недостаточно.

Бодуэн де Куртенэ в названном труде коснулся и печати (правда, не углубляясь в рассмотрение данного вопроса): «Только оптические проявления языкового общения могут повторяться любое количество раз путем мультипликации, могут мультиплицироваться. Сюда относится списывание написанного, печать и т.д.» [13, с. 34]. Проводя грань между беспрерывностью «языка произносительно-слухового» и прерывностью «языка писано-зрительного», ученый выделил также одно из свойств печатного слова: «Мышление рядом графем с пробелами сказывается теперь особенно в печати, где каждая буква стоит отдельно, не соединяясь с другой» [13, с. 17]. В качестве примера он указывал на различие больших и малых букв, различие устава, курсива и разрядки. Остроумно его замечание: «О „жирных буквах“ можно говорить, но нельзя говорить о „жирных звуках“».

Наконец, в отличие от звуковых единиц — фонем, ограниченных «строго определенными максимумами и минимумами во всех направлениях», графемы имеют беспредельную, ничем не ограничиваемую растяжимость и изменчивость: «Каждую графему мы можем представить себе чуть ли не бесконечно малой, равно как и чуть ли не бесконечно великой» [13, с. 20]. Высказывая эту мысль, не имел ли выдающийся лингвист в виду печатный текст с его изумительной «игрой шрифтов» и переменчивостью букв во всех направлениях?

Таким образом, И. А. Бодуэн де Куртенэ точно указал на ряд атрибутов печатного слова, в том числе такие его особенности, как прерывистость текста, подвижность и видоизменяемость букв, а главное — возможность многократно воспроизводить и размножать («мультиплицировать») однажды написанное.

Опираясь на его блестящее исследование, Г.О. Винокур уже в советское время выдвинул заслуживающий внимания тезис о «языке типографии». По его мнению, запас типографских шрифтов является такой же системой, как язык, в котором все решается соотнесенностью элементов. Как формы, так и размеры шрифта имеют свои особые смысловые функции. Поэтому на графику можно смотреть не только как на рисунок или орнамент, но также как на особый язык. «И вот с этой точки зрения, — писал Г.О. Винокур, — на графику мы смотрим весьма редко. Мы, конечно, пользуемся графикой как смысловыми сигналами, но пользуемся несознательно, поневоле» [24, с. 35].

Несмотря на столь обещающий «зачин», вопрос о специфике печатного слова и много позднее оставался открытым. Правда, в 1931 году Н. Ф. Яковлев предложил термин «полиграфическая речь» принятый А. А. Реформатским, который справедливо заметил, что «графика современной печати использует все приемы, известные в истории письма» [96, с. 44]. В другой своей работе он пояснил, в каком смысле толкуется это новое определение: «Под языком книги мы разумеем, в отличие от собственно языка (языка науки, класса, местности, отдельного человека), систему выразительных средств этой книги, те специфические средства обозначения, специфические знаки, группы знаков и их соотношения, которые характерны, типичны для данного типа издания» [98, с. 95].

Короче говоря, наметилась тенденция не расширять сумму признаков печатного слова, отправляясь от классического труда Бодуэна де Куртенэ, а наоборот, сводить ее к чисто внешним моментам — системе выразительных средств. Не без влияния этой тенденции на долгие годы осталось «за бортом» такое одновременно «удобное» и «неудобное» свойство печатного языка, как подвижность и изменчивость литер, усугубляющее опасность нарушения привычных сочетаний букв и слов.

Если в свете современных научных взглядов смотреть на печатный текст как на один из «каналов» для передачи информации (к счастью, в этом никто не сомневается и не затевает споров!), то мы должны прежде всего подивиться его несравненной пропускной способности (многие миллионы книг и миллиарды читателей!) и замечательной приспособленности для того, чтобы впитывать, держать про запас и щедро расточать информацию в продолжение десятков лет и целых веков.

Зачислив печатное слово в разряд массовых средств коммуникации, мы обязаны помнить, какое большое значение в теории информации придается так называемым помехам. Теория информации учит, что любая форма информации подвержена дезорганизации во время передачи.

Интересную интерпретацию этого общего положения применительно к лингвистике предложил И.Р. Гальперин. Но если для лингвистики проблема помех и пропускной способности канала связи, по его мнению, выходит за пределы технической стороны [28, с. 18], то в работе такого «канала», как печатный текст, мы не вправе игнорировать ни лингвистику, ни технику. Самой распространенной формой дезорганизации материала во время передачи и распространения печатных сообщений как раз и является опечатка.

Норберт Винер в один ряд с внешними помехами ставит и такие, которые «подтачивают сообщение изнутри». Его дополняет лингвист: «Каждое изменение формы слова неизбежно влечет за собой изменение содержания этого слова... Слово в некотором смысле теряет свое привычное лицо. Коммуникация затруднена. Появились помехи...» [28, с. 78]. Мало того, страдает при этом и полнота сообщения. Как заметил Дж. Миллер, если человек делает ошибки при передаче информации, то количество переданной информации будет значительно меньше поступившей для передачи по каналу связи [73, с. 195]. На отрицательные последствия лексической некоммуникабельности своевременно обратил внимание В. И. Свинцов, обоснованно утверждавший, что таковая ослабляет, а в некоторых случаях и совсем разрушает связь автора с читателем [100, с. 81].

Из приведенных высказываний закономерно вытекает, что опечатки — это и есть помехи, которые «подтачивают сообщение изнутри», лишают печатное слово его «привычного лица», обедняют передаваемую информацию и в конечном счете понижают «коммуникабельность» книги.

Чтобы не ходить далеко за примером, возьмем книжку «Земля Калужская», выпущенную в 1972 году Центральным советом по туризму и экскурсиям. Автор заметки о ней в «Комсомольской правде» на одной лишь странице под рубрикой «Калуга историческая» насчитал двенадцать опечаток, в том числе такие: «архитекутер нези-вестен», «инострнаца», «змеского старосты», «зочество», «смвое» и т.п. Как видите, что ни слово, то помеха. Какая уж тут коммуникация, если вовсе пропадает охота читать!

Конечно, это исключительный случай, чтобы на одной странице было столько незамеченных при выпуске книги ошибок. Но иногда достаточно и одной буквенной ошибки, чтобы вызвать «смятение чувств» у читателя. Так, прочитав в хорошей популярной книжке фразу «В чтении и письме участвуют разные нерОвные механизмы», тысячи читателей будут ломать голову над загадочным словом, пока не догадаются посмотреть в самом конце книги перечень опечаток и исправить допущенную в тексте ошибку.

Бывает и хуже, когда одна перевранная буква заводит читателей бог весть в какой тупик. В сборничке стихов И. А. Бунина под названием «Пахнет черемухой», выпущенном для детского чтения издательством «Малыш», есть прелестная поэтическая картина, изображающая степь на рассвете, когда «роса дымится» и «спят пастухи». Мирный пейзаж дополняется одним неожиданным штрихом: «в степи сидит пастушка на копне». Ее и нарисовал художник, правда, переместив пастушку с копны просто на охапку сена. Но в стихотворении Бунина нет никакой пастушки — он писал, что на копне сидит маленькая птичка, которая называется пустушка[2]. Вот ведь как испортила чудесное стихотворение одна ошибочная буква!

Что такое ошибка вообще, лаконично сказано в «Словаре русского языка» С. И. Ожегова: неправильность в действиях, в мыслях. Но что такое ошибка в печатном слове, не отдает себе отчета большинство читателей, кроме тех, кого она непосредственно задевает. Ошибки, возникающие в ходе воспроизведения и размножения литературного произведения, безусловно находятся в «ближайшем родстве» с ошибками, изучением которых занимается инженерная психология, но у них есть и свое малоприятное «лицо», характерные «единоличные» особенности.

Ошибка в печатном произведении всегда имеет общественный характер.

Это связано с массовостью печати. Ошибка в рукописи, которую прочтут от силы несколько человек, не более чем личная ошибка автора, не выходящая за стены его комнаты. Но когда рукопись с той же ошибкой преобразится в книгу и явится перед глазами тысяч читателей, то ошибка станет элементом дезинформации. Чем менее подготовлен читатель к восприятию данной книги, тем безмятежнее он принимает текст с искажениями и больше рискует прямо или косвенно пострадать от ошибки. Интересно было бы построить «шкалу ошибок» и проследить степень их воздействия на разные группы читателей в зависимости от их возраста, образования, навыка чтения, внимательности и т. д.

Другая коварная особенность ошибок в печатном слове состоит в том, что раз уж они попали в текст и вместе с книгой пущены в обращение, то их действительно «не вырубишь топором». Сказать о них можно примерно так же, как Анна Ахматова однажды отозвалась о неточном цитировании: «Читатель уже поверил — и это навсегда. Цитата окаменела». В книге «окаменевшие» ошибки нередко становятся предметом крупного беспокойства авторов и затруднений читателей.

Несмотря на бурный прогресс полиграфической техники, не придумано ничего нового, чтобы локализовать очаги дезинформации в печатном тексте. В перечень ошибок и опечаток, который по старинке помещают в конце издания (и то не всегда), как известно по опыту, заглядывают не все читатели. Нет ничего удивительного, что некоторые решительные авторы подчас прибегают к доморощенному и кустарному способу восстановления истины.

Так, в 1966 году вышла книга «Общая физиология мышечной и нервной системы», принадлежащая перу ученого с мировым именем. И вот, как писала газета «Правда», автору пришлось, дабы спасти в научном мире свое честное имя и престиж, собственноручно размножить и разослать коллегам многостраничную вкладку под названием «Исправление ошибок и опечаток».

Ошибки в печатном произведении имеют и такое неприятное свойство, что на какое-то время могут прятаться от глаз. Сразу после того как книга отпечатана и разослана по магазинам и библиотекам, на некоторые погрешности никто и не обратит внимания, а если и заметит, то посчитает за мелочь, о коей нечего и говорить. Но пройдет несколько лет, а то и больше, возьмут ту же книгу, перечитают и ахнут: что же раньше-то не смотрели?! Из опыта текстологической работы Б. В. Томашевского: в рассказе Достоевского «Скверный анекдот» говорится «выпить чашу жолчи и оцта». Наборщик не понял славянское слово «оцта» — уксуса и поставил бессмысленное «потата». В следующих изданиях поправили не лучшим образом, по догадке — и пошло печататься «выпить чашу жолчи и поташа».

В литературе уже сообщалось, что при подготовке к печати собрания сочинений М. Горького на рубеже двадцатых и тридцатых годов ленинградский литературовед И.А. Груздев выявил при сверке с подлинниками и устранил около 70 тысяч ошибок и опечаток. А сколько еще ошибок лежат нетронутыми в старых собраниях сочинений русских и иностранных классиков!

Иногда приходится слышать такие доводы, что в общей массе печатной продукции число ошибок и опечаток, дескать, в целом не особенно велико, а потому и не стоит муссировать этот вопрос. Досадное заблуждение! Подсчет числа ошибок имеет смысл только при оценке качества работы наборщика и корректора или во взаимоотношениях между издательством и типографией. В отпечатанных же изданиях поздно заниматься подсчетом опечаток, ибо и при небольшом их числе подчас не избежать стыда и позора.

Полюбуйтесь, к примеру, на поздравительную открытку «С днем рождения!», отпечатанную несколько лет назад одной из фабрик офсетной печати по заказу «Советского художника». В подписи на обороте открытки (изображен букет цветов) всего одно слово, но как оно набрано и отпечатано: «Геоцинты»! По сему печальному поводу Салтыков-Щедрин мог бы сказать: «Даже смотреть глупо...»

Печатный текст вообще не допускает никаких «фамильярностей» в обращении. Автору личного письма можно простить, если он недостаточно аккуратно выводит буквы, допускает кривизну строк и не очень строго следит за переносами (хотя и в этих обстоятельствах следовало бы учитывать предостережение со стороны филолога: «Когда слова „разрезаны" не на „смысловом шве“, это явно мешает быстрее понять смысл слова в целом» [49, с. 69]. А в печати все упущения мгновенно бросаются в глаза.

В немудреной фразе «Мои товарищи кипели негодованием», как ее ни рассматривай, не заметно никакого подвоха. Но дернула нелегкая наборщика сделать неудачный перенос, как серьезность изложения была начисто смазана неожиданным комическим эффектом:

Мои товари-

щи кипели негодованием!

Сугубой осторожности требуют не только переносы. Если не принять в соображение природу «языка типографии», то даже при полном буквальном совпадении набора с оригиналом на отпечатанной странице получится совсем не то, что хотели сказать. Поэтому полезно ознакомиться с особым видом опечаток, когда и текст совершенно ясен, и все буквы на своих местах, и корректор ничего «не проспал», а все же смысл кардинально искажен. Как же могло приключиться такое? А вот смотрите сами.

На последней странице одного из номеров большой газеты под рубрикой «Сегодня в театрах и концертных залах» читаем: «Большой зал Филармонии: фортепианный вечер бразильского пианиста А. Морейра — Лима».

Какую информацию получат читатели из набранного в таком виде объявления? Конечно, каждый подумает, что играет пианист по фамилии Морейра из города Лимы. Город под этим названием действительно есть, но не в Бразилии, а в Перу. Фамилия же пианиста состоит из двух частей: Морейра-Лима. Читателей обманывает то, что первая половина фамилии выделена полужирным курсивом, а знак соединения — дефис —  произвольно заменен знаком тире.

Необдуманная «игра шрифтов» исказила смысл и библиографической заметки, опубликованной в другой газете. Сообщалось о выходе двух брошюр из серии «Узники Петропавловской крепости». Цитируем заметку в том графическом виде, в каком она появилась на газетной странице: «В них рассказывается о жизни и революционной деятельности славных сынов России — борцов за свободу: В. ПОГОДИНА, М.С. ОЛЬМИНСКОГО, И. СМИРНОВА, А.А. БЕСТУЖЕВА-МАРЛИНСКОГО». Дезориентированный одинаковым размером шрифта (все фамилии набраны прописными буквами), читатель предположит, что в книжках рассказывается о жизни и деятельности четырех узников «Русской Бастилии». На самом же деле первая и третья фамилии принадлежат... авторам брошюр. Логика шрифтового выделения такова, что они нечаянно попали в один ряд с героями своих произведений.

Таким образом, неумелое обращение с графической формой печатного слова может помешать правильному восприятию вполне доброкачественного текста. К сожалению, во многих редакциях не следят, чтобы использование приемов выделения отдельных слов или части текста не приводило к смещению смысла. Вот недооценка природы печатного слова на каждом шагу и мстит за себя.

Д.Н. Ушаков говорил, что правописание — это костюм, в котором является язык. Заимствуя его сравнение, мы можем сказать, что «правопечатание» — это костюм, в котором предстает перед читателем литературное произведение. И в том и в другом случае опрятная внешность располагает к более короткому знакомству, но непривлекательная внешность — отталкивает.

Неопрятность издания сама по себе принижает культурную ценность книги, но неопрятность в тексте, то есть наличие опечаток, ошибок, путаницы, несуразностей и т. д., отрицательно отзывается на содержании книги, подрывает ее познавательное значение.

Пока не будет широко осознан общественный вред опечаток и ошибок в произведениях печати, едва ли возможно поддерживать высокий уровень точности текстов. Было бы неверно думать, что эти дефекты приносят только неосязаемый моральный ущерб. Ничего подобного! О материальном ущербе от них нельзя сказать более определенно, потому что цифры потерь давно никто не подсчитывает (за исключением разве групп народного контроля в типографиях, которым известны крупные суммы непроизводительных расходов на всякие перепечатки и допечатки).

Но есть сколько угодно свидетельств о физическом уроне, который может причинить ошибочная или заведомо недобросовестная информация.

Ошибки в печатном тексте сопряжены подчас с настоящей опасностью, так как создают «аварийную ситуацию» не в переносном, а в буквальном смысле. Так, в пособии по безопасности движения транспорта, изданном стотысячным (!) тиражом, специалисты нашли грубые ошибки в разъяснении отдельных дорожных знаков и правил дорожного движения. Неверные и путаные указания, касающиеся сигналов светофоров, запрещающих знаков, порядка движения машин в рядах и т. д., по мнению работников Госавтоинспекции, могли бы привести к тяжелым авариям на улицах города.

Но мы не двинемся дальше, прежде чем не разберемся в давно назревшем вопросе: а что такое собственно опечатка? К сожалению, здесь существуют некоторая путаница и недоговоренность, затрудняющие на практике борьбу с «помехами» в печатном слове.

Неясность определений нередко чревата обидными недоразумениями, когда, скажем, автора хорошей книги критикуют за опечатки, сделанные типографией, а типографского корректора упрекают в ошибках, которые изначально находились в рукописи до сдачи ее в набор. Тенденция сваливать с больной головы на здоровую настолько живуча, что о ней не умолчал и Карел Чапек в сатирических очерках «Как это делается»: «Иногда на типографский „ляп“ сваливают и „ляп“ редакционный, и в газете появляется поправка: „Во вчерашнем номере нашей газеты вкравшейся опечаткой искажен смысл статьи“».

Чтобы ясно и твердо знать, кто и где чаще «спотыкается» и с кого спрашивать за «огрехи», нельзя сваливать ошибки и опечатки в один общий мешок, а необходимо разобраться по существу.

Заглянем для начала в словари — чем они могут помочь? В «Словаре русского языка» С. И. Ожегова определение опечатки дано простое — типографская ошибка в печатном тексте. Однако составители «Справочной книги корректора» (1960) К. И. Былинский и А. Н. Жилин предложили другое определение: опечатки — ошибки в напечатанном издании, допущенные по вине автора, издательства, типографии. В «Полиграфическом словаре» О. Я. Васина внесено существенное уточнение: опечатка — это ошибка, обнаруженная в тексте после того, как закончено печатание. По-своему правильно также и определение, предложенное Л. М. Шварцем: опечатки — это формальные неточности текста.

В отдельности все это как будто верно, но в совокупности рассматриваемых обстоятельств мало что проясняет. Ведь под общую рубрику «опечатки» можно подвести и пропущенную запятую, и перевернутую букву, и перепутанные подписи под рисунками, и, наконец, пробел в эрудиции автора, написавшего, что арестованных министров буржуазного Временного правительства отвезли в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, который... был срыт задолго до 1917 года. Вряд ли требуется доказывать, что это погрешности разного ранга, разного качественного порядка. Конечно, все это досадные ошибки, но не все они — опечатки.

Если, например, запятая или буква не оттиснулась на бумаге, то язык не поворачивается назвать это опечаткой, скорее хочется сказать — недопечатка!

Насколько сложен и запутан этот вопрос, свидетельствуют предостерегающие голоса литературоведов и редакторов-текстологов. Так, исследовательница текстов Л.Н. Толстого Л. Д. Опульская замечает, что «определилось неоправданно широкое толкование самого понятия „ошибка“» [81, с. 268]. Литературовед С. А. Рейсер указывает, что между «опечаткой» и «разночтением» существует разница, но она не всегда очевидна. «Бессмысленная опечатка — случай легкий и не представляющий интереса (однако не для нас! — О.Р.). Но дело в том, что опечатка — нередко особого рода осмысление текста, и тогда приходится решать вопрос о ее качестве и дифференцировать эти иногда близкие понятия» [94, с. 168].

И впрямь нужно обладать своего рода логической зоркостью, чтобы путем рассуждений отделить опечатку от ошибки. В одной газетной заметке попалась фраза с грубой грамматической ошибкой: «Носорог — одно из самых свирепых представителей африканской фауны». С первого взгляда покажется, что налицо обычная типографская опечатка. Мог же наборщик набрать, а корректор по невнимательности пропустить «одно» вместо «один»? Но дело в том, что заметка «Переселение гигантов» появилась в тот же самый день и с тем же искажением... в нескольких газетах. В телепатию мы не верим и отказываемся допустить, чтобы одинаково ошиблись три-четыре наборщика. Несомненно, что все они набирали так, как прочли в оригинале. Значит, здесь никакая не опечатка, а бесспорная ошибка в материале ТАСС, разосланном во многие редакции.

Редко бывает, чтобы в одной и той же печатной строке в тесном соседстве оказались и опечатка, и ошибка.

Перед нами редакционная статья массовой молодежной газеты, в которой цитируется Александр Блок:

Сотри случайные черты,

И ты увидЕшь — жизнь прекрасна!

Конечно, миллионы читателей поймут, что Блок никогда бы не написал «увидешь». Это явная опечатка, постыдный газетный «прохлоп». Но тот, кто не затруднится сверить приведенную цитату с соответствующим местом в прологе к поэме «Возмездие», увидит, что редакция допустила более серьезную ошибку. В подлиннике напечатано:

Твой взгляд — да будет тверд и ясен.

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен.

Вот что значит не иметь навыка к «микроанализу» текста. Взяли бы несколько строк из поэмы вместе и легко обнаружили бы ошибку, так как не сошлась бы рифма.

Не рекомендуется огульно причислять к опечаткам такие ошибки, которые попали в печать в результате описок в авторской рукописи или машинописном экземпляре. Нередко создаются запутанные положения, когда ошибки и опечатки, так сказать, в «мультиплицированном» виде, смешиваются в такую кучу, что ни автору, ни типографии не разобраться.

Альфонс Доде в назидательной «Истории моих книг» рассказывает, что герой его самого популярного романа вначале назывался Варбарен из Тараскона. Но оказалось, что в Тарасконе существовал в то время старинный торговый дом Барбаренов, представители которого угрожали писателю судом, если он не вычеркнет их имени из «этой оскорбительной карикатуры». «Питая инстинктивный страх к судам, — пишет Доде, — я согласился заменить имя Барбарена Тартареном. Первые корректурные листы были уже отпечатаны, и пришлось просмотреть их строчку за строчкой, тщательно изгоняя букву Б. Некоторые из них проскользнули, однако, неисправленными, и в первом издании встречаются Bartarin, Tarbarin и даже tonsoir вместо bonsoir» [47, с. 196] .

Ошибки в донаборной, дотипографской стадии, естественно, не принадлежат к собственно опечаткам.

По нашему мнению, следовало бы считать опечатками (и соответственно взыскивать за них!) только такие искажения, которые вносятся в текст со стороны, в процессе изготовления печатной продукции.

Ошибка или описка автора — это его личная погрешность, которая, по счастью, может остаться неизвестной читателям, знакомящимся с литературным произведением не раньше, чем оно обрело законченный вид книги или статьи в периодическом издании. Ведь на то и существуют рецензенты, редакторы, корректоры, чтобы помочь автору избавиться от «автоопечаток». Недаром Л. А. Мей требовал от корректора «знать настолько язык, чтобы отличить орфографическую прихоть писателя от случайной описки или опечатки».

Видимо, вполне «законным» будет такое определение: опечатка — это ошибка в печатном произведении, представляющая собой расхождение с подлинником и возникшая в ходе изготовления печатной продукции.

Сколько столетий существует полиграфическое производство, но никак не преодолеть «влеченье — род недуга» части наборщиков и корректоров по-своему осмысливать малознакомые слова и «исправлять» их согласно собственному пониманию (или, как теперь говорят, «тезаурусу»). Среди читателей не всякий знает, какую твердую руку надо приложить, чтобы сохранить в наборе все так, как написано автором. Например, такие необычные для современного глаза написания «Напоминают мне оне» и «в атласные, диравые карманы» у Пушкина или «овладела рука свинцовым крандашом» у И. Аксакова.

В сборниках произведений Н.А. Некрасова теперь подчас печатается «Песня Еремушки», что, конечно, выглядит естественнее, чем «Песня Еремушке», как должно быть по строгому смыслу, так как Еремушка — это малое дитя, которое песен не поет, а поют песни ему нянюшка и проезжий человек из города. Относительно медицинской литературы М. И. Снежин жалуется, что в книгах постоянно встречаются такие непрошеные «осмысления», как «аналогия» вместо «аналгия», «моральный» вместо «оральный», «истеричный» вместо «иктеричный» (желтушный), «образцовая» вместо «об-разцовская» (пальпация по Образцову) и т.д. [106, с.96].

В пародийном стихотворении «Предсмертное» Козьмы Пруткова вторая строфа оканчивается словами:

И ты, о писчая бумага,

На коей сеял я добро!

Уж я потухшая лампадка

Иль опрокинутая лодка!

В издании 1893 года последняя строка напечатана в соответствии с рифмой: «Иль опрокинутая кадка».

А. М. Жемчужников в письме к издателю М. М. Стасюле-вичу пожаловался, что это исправление разрушило задуманный комический эффект. «Конечно, кадка и лампадка рифмуют; между тем как лодка и лампадка — не рифмы; но ведь лодка потому и хороша, что она — не рифма. Прутков принял ее за рифму потому, что он в это время уже угасал. На с. 83 (в конце) именно сказано: „уже в последних двух стихах 2-й строфы несомненно высказывается предсмертное замешательство мыслей и слуха покойного“. После сделанного в третьем издании исправления это замечание не имеет уже значения. Замешательства слуха не было. Лампадка и кадка — прекрасные рифмы, удовлетворяющие самому утонченному вкусу. Как могло случиться такое обстоятельство? Это — не опечатка; это — явное, преднамеренное исправление» [107, с. 376].

С болезненной неприязнью относились ко всяким самочинным исправлениям бережно отделанных строк Бальзак и Байрон, Тургенев и Флобер, Блок и Маршак. Нам понятна и даже симпатична неуступчивость братьев Гонкур, которые записывали в своем «Дневнике»: «Господин Дидо-сын присылает нам первую корректуру второго издания „Марии-Антуанетты“, обращая наше внимание на поправки корректора. Смотрим корректуру — и находим в предисловии, где мы взвесили каждое слово, просьбу изменить текст в четырех местах. В ответ на эту наглость мы взялись за перо и написали: Наша книга будет издана так, как она есть, а относительно наших фраз позвольте вам сказать, что „sint ut sunt, aut non sint“. („Пусть будет так, как есть, или не будет вовсе“)» [36, с. 191].

Не следует, разумеется, смешивать правомерное желание авторов видеть свои слова в печати неискаженными с упорством в отстаивании разных орфографических прихотей, а то и вовсе неверных написаний. Если бы на то пошло, то зачем бы понадобились редакторы, а корректорам только и оставалось бы дела, что смиренно черкать в оттисках типографские ошибки. Было бы это на пользу читателям, а в конечном счете и самим авторам? Бесспорно, нет. Поэтому необходимую гибкость должна проявлять и та и другая сторона. Но никак нельзя уступать в таких вопросах, от которых зависит понимание книги читателем. Язык печати — это прежде всего общепринятый литературный язык. Исчерпывающая характеристика последнего дана в известном труде Д. Н. Ушакова: «Литературный язык, как и всякий общий, отличается от народного тем, что подчиняется известному сознательному контролю... Это и понятно: для автора, который всегда желает быть понятым возможно большим кругом читателей, целесообразно писать так, а не иначе, не потому, что так говорят в его время и в его местности, а потому, что так писали уже до него... На литературном языке по необходимости приходится выражать больше понятии, чем на любом живом говоре языка» [113, с. 117].

Выходит, что в интересах самого же автора придерживаться по возможности общедоступных норм литературного языка. Попытки пренебречь хотя бы орфографическими правилами не приведут ни к чему иному, кроме конфуза. В неловкое положение поставил себя один писатель, взявшийся рассеять недоумение читателей по поводу неразберихи в написании названий улиц и проспектов, находящихся на Охте — известной в литературе старой окраине Ленинграда. Заметив, что производные от слова «Охта» часто пишут с буквой «е», он и предложил признать это написание единственно правильным.

К сожалению, ни писатель, ни редакция печатного органа, опубликовавшего его ответ читателям, не догадались заглянуть в поныне действующие и никем не отмененные «Правила русской орфографии и пунктуации» 1956 года. В параграфе 29 на с. 18 они бы нашли четко сформулированное правило написания прилагательных с окончаниями -инский или -енский, причем в качестве примеров даны: жиздринский, ялтинский, охтинский и т.д.

Вот уж подлинно «не заглянув в святцы...»! С горечью все чаще замечаешь, что «отклонения» от «юридически» зафиксированных норм вызываются не столько языковой прихотью, желанием пооригинальничать, «запустить» на странице что-нибудь замысловатое и необычное, сколько нетвердым знанием элементарных норм и правил грамматики.

Разумеется, мы говорим об общих правилах, не забывая, что в литературном языке, как и во всех видах искусства, есть особые тонкие нюансы, не подлежащие регламентации. Что получится, если знаменитое каренинское словечко «пелестрадал» кто-нибудь попытается исправить в согласии с орфографической нормой? Пропадет вся тонкость социально-психологической характеристики, которую Л.Н. Толстой уложил в одно «неправильное» слово.

Л. В. Щерба заметил: «Когда чувство нормы воспитано у человека, тогда-то он начинает чувствовать всю прелесть обоснованных отступлений от нее у разных хороших писателей». Развивая дальше ту же мысль, М. В. Панов писал: «Если существует строгая норма, например, орфографическая, если она неуклонно выполняется, то продуманные и обоснованные отступления от нее сразу будут замечены и по достоинству оценены читателем (как средство выразительности, как художественный прием). Напротив, когда в письме разнобой, то невозможна и игра на отступлениях от нормы. Как можно увидеть узор на стене, если вся стена в пятнах, выбоинах и подтеках?» [83, с. 38].

Действительно, в ряде печатных произведений поди разбери, где «словесный узор», а где заурядная опечатка! Вот в какие запутанные дебри увлек нас, казалось бы, несложный вопрос о «разночтениях в тексте», о различии между ошибкой и опечаткой.

Логика... опечаток

Чем больше накапливается наблюдений за трансформациями печатного текста, тем явственнее в нестройном хоре опечаток и ошибок проглядывают какая-то определенная последовательность... и порядок. Что касается собственно опечаток, то не нужно быть пророком, чтобы заранее знать, когда и при каких условиях они появляются. Обратимся прежде всего к технике, поскольку она играет большую роль во многих происшествиях с печатным словом. Опытный мастер машинного набора, один из старейших работников типографии газеты «Правда» Е.И. Хлусов причины, вызывающие ошибки в наборе, разделяет на три группы. В первую группу входят ошибки, причина которых — недостаточная квалификация наборщика: неуверенное владение клавиатурой линотипа или монотипа, нетвердое знание технико-орфографических правил, неумение разобраться в оригинале и т. д. «Можно наделать много ошибок, — пишет Е. И. Хлусов, — если, не освоив как следует клавиатуру, работать быстрее своих возможностей» [118, с. 31]. Во вторую группу он включает ошибки, вызванные различными неисправностями машины: нечеткое выпадение матриц и клиньев из магазина линотипа, перескоки матриц в верстатке, деформированные матрицы, неполадки в разборочном аппарате и пр. Наконец, третья группа — это ошибки, связанные с небрежным оформлением оригинала.

Ошибки, зависящие от перечисленных причин, носят, конечно, случайный характер, но, многократно повторяясь, они выстраиваются в жесткую цепь случайностей, имеющих уже определенную последовательность.

Нельзя, например, наперед знать, появится ли в наборе буква «а» там, где должна стоять буква «у», или наоборот, но если на протяжении значительного отрезка набора эти буквы будут систематически меняться местами, то мы вправе полагать, что здесь не простая случайность, а следствие то ли одной из неисправностей машины, то ли неправильной «игры пальцев» наборщика. Впрочем, для читающего оттиски с набора важны не столько причины (пусть их доискиваются и устраняют в типографии!), сколько то, чтобы приноровиться к постоянным перебежкам «а» и «у» и не пропустить одну букву вместо другой.

Не каждый, кто работает с печатным текстом, достаточно наблюдателен и опытен, чтобы по первому сигналу о неполадках «настраивать» свое внимание. В научной литературе отмечено, что результаты угадывания букв (такие опыты ставились для определения энтропии — неопределенности букв русского алфавита) в значительной мере зависят от лингвистической культуры и языкового чутья испытуемых, а также от степени их внимательности и усталости [85, с. 117]. Но насколько увереннее вы почувствуете себя за чтением типографских оттисков, если будете предупреждены, какие подвохи грозят тексту и с какой стороны. Ведь только проникнув, так сказать, за кулисы событий, мы увидим, где разладился механизм.

В сбивчивой, насыщенной диалектизмами, отрывистой речи одного из персонажей романа, верстка которого поступила в редакцию, задерживала внимание странная фраза: «На, чоп держи! Так, обеими руками...  Теперь отдай, заткну... На, опуть держи...» Ни у редактора, ни у корректора, завороженных своеобразным строем речи рыбака, не возникло подозрения, что в одном из слов под видом допустимого диалектизма затесалась вульгарная опечатка. Ее легко обнаружить, если учесть, что буквы «у» и «я» расположены по соседству в нижнем ряду клавиатуры наборной машины. Линотипист, сбившись с ритма, вместо одного клавиша нечаянно нажал другой и таким образом подправил ничего не подозревавшего автора.

Возможно, что приведенный пример несколько сложен для непрофессионала. Зачем, в самом деле, автору или редактору углубляться в тонкости полиграфической техники? Наша цель — быстрее находить и исправлять ошибки в печатном слове, а заботиться о том, чтобы меньше ошибались и человек, и машина, должны те, кому это положено по должности. Но, поскольку мы начали с утверждения, что в опечатках есть своя логика, последовательность, как в безумии Гамлета, по словам Полония, была своя система, для нас известный интерес представляют и производственные операции, нечеткое выполнение которых закономерно влечет за собой и «словесный брак».

Энтузиаст научной организации труда поэт А.К. Гастев когда-то провозгласил: «Самый способ словесного и письменного выражения должен быть приправлен точной мерой» [30, с. 94]. В то же время знаменитый математик, как ни странно, предостерегал против увлечения цифрами: «Если можно советоваться с цифрами, то никогда не следует быть их рабом» [16, с. 160]. Запомним эти слова, так как к ним еще придется вернуться!

Действительно, не соблазнительно ли приправить количественной мерой то, что мы хотим знать об ошибках и опечатках? «Для того чтобы найти новый технический способ использования вещей, — читаем в книге о путях исследования мышления, — часто надо бывает прежде всего „открыть“ (в буквальном смысле слова) эти как бы закрытые вначале для восприятия свойства данных вещей, увидеть их с другой стороны» [99, с. 112].

Воспользуемся для иллюстрации рассказом Конан Дойля «Пляшущие человечки». По ходу действия знаменитый сыщик Шерлок Холмс разгадывает секрет пляшущих фигурок, показавшихся недогадливому доктору Ватсону детской забавой. Среди пятнадцати фигурок первого послания Шерлок Холмс заметил четыре одинаковые и предположил, что они означают букву «Е», которая встречается в текстах чаще, чем любая другая буква английского алфавита. Из его рассуждений явствует, что вслед за «Е» в английском тексте по частоте встречаемости идут буквы «Т», «А», «О», «I», «N», «S», «Н», «R» и т.д. Зная порядок их возможного появления, знаменитый сыщик постепенно находит недостающие буквы и восстанавливает весь текст.

Поразительно, что Шерлок Холмс, располагая лишь карандашом и бумагой, чисто эмпирическим путем пришел к результатам, которые полвека спустя были получены с помощью мощной электронно-вычислительной техники: по современным данным, буква «N» в английском алфавите идет по частоте встречаемости за буквой «О», а далее — буквы «R», «I», «S», «Н» и другие [48, с.79].

После небольшого экскурса в классический детектив мы можем, не рискуя озадачить читателей, поставить несколько странный вопрос: какая буква самая нужная? Напрашивается ответ, что нужны-то собственно все буквы алфавита. Но будь они все одинаково употребительными, Шерлок Холмс не смог бы разгадать хитрую тайнопись, придуманную отцом несчастной Илcи Каббит.

Методика, которую применил герой Конан Дойля для реконструкции зашифрованного текста, практически важна в производстве печатного слова. Очевидно, что с точки зрения наборщика самые нужные буквы — это те, которые больше всего у него в ходу.

Рациональным образом это отражено в устройстве старой наборной кассы для русского шрифта, до сих пор используемой в ряде типографий: среди девяноста пяти гнезд для строчных и прописных букв мы видим «помещения» побольше и поменьше. Размеры ячеек наборной кассы определяются прежде всего тем, насколько часто в процессе набора требуется та или другая буква. Изобретатели кассы для ручного набора прикинули эту потребность на глаз, а вот конструкторы линотипа учли, что в русском тексте доминирует буква «о». В магазине строкоотливной машины имеются девяносто два канала для размещения линотипных матриц — почти столько же, сколько ячеек в наборной кассе. Девяносто каналов соответствуют буквам на клавиатуре, но для матриц буквы «о» предназначен дополнительный канал, так как в противном случае происходили бы задержки из-за недостачи столь популярной буквы и машина работала бы с перебоями.

И все же буквы распределены по гнездам наборной кассы грубо и приблизительно, так как соотношение их численности не всегда совпадает с настоящим положением вещей. «Не только отдельные виды литературы, — писал Н.Н. Проскурнин в статье «Подсчеты частоты литер и комплектовка шрифта», — но даже стиль отдельных авторов требуют другого соотношения литер, чем то, которое предусматривает стандартная комплектовка, не говоря уже о таких чисто случайных моментах, когда, например, собственные имена, встречающиеся в каком-либо романе, очень часто повторяются, что требует, прежде всего, большого количества определенных прописных букв» [90, с. 76].

Сборник «Письменность и революция», в котором появилась указанная статья, вышел более сорока лет назад, задолго до изобретения быстродействующих электронно-вычислительных машин, которые могли бы произвести более точные подсчеты. Но весьма характерно, что к тем же, примерно, выводам приходят и математики, пользующиеся современной вычислительной техникой.

Так, авторы книги «Вероятность и информация» А. М. и И.М. Ягломы, касаясь вопроса о вероятности появления различных букв в русском тексте, пишут: «Строго говоря, эти частоты могут несколько зависеть от характера текста (например, в учебнике по высшей математике частота обычно очень редкой буквы „ф“ будет заметно выше средней из-за частого повторения слов „функция“, „дифференциал“, „коэффициент“ и некоторых других; еще больше отклонения от нормы в частоте употребления отдельных букв можно наблюдать в некоторых художественных произведениях, особенно в стихах)... Как правило, однако, подобные отклонения будут все же сравнительно небольшими и в первом приближении ими можно пренебречь» [139, с. 237–238]. По мнению математиков, любой отрывок напечатанного текста по своим статистическим закономерностям приближается к «среднему языку» [138, с. 100].

Проанализировав разнообразные тексты, взятые из самых различных источников (стихи, проза, научная литература и пр.), математики не просто на глазок, а с помощью точных средств и методов определили, насколько же «нужна» каждая буква в отдельности.

Вглядитесь в приведенный ниже ряд букв:

о е а и т н с р в л к м д п у я ы з ь ъ б г ч й х ж ю ш ц щ э ф

Здесь перед нами тридцать две буквы русского алфавита. Но впечатление такое, словно все они взбунтовались и сорвались со своих привычных мест. Ничего подобного! Буквы стоят в безусловном порядке, но не в той последовательности, в какой мы привыкли их видеть в букварях и словарях. Наиболее «нужные» выдвинуты вперед, а те, которые реже встречаются в печати, потеснились на задние места. Этот порядок обусловлен относительной частотой появления в тексте каждой отдельной буквы. Например, для буквы «о» относительная частота составляет (в условном исчислении) 0,090, а для буквы «ф» — 0,002, то есть первая буква встречается в тексте в сорок пять раз чаще, чем последняя. Одинаково часто встречаются пары букв «а» и «и» (у них одинаковые значения частот), «т» и «н», «ы» и «з», «ь» и «б», «ю» и «ш», «щ» и «э», но букву «р» мы найдем в печати в четыре раза чаще, чем «й», а букву «ж» в пять раз реже, чем «л», и т.д.

Дальнейшие подсчеты показали, что четыре самые «нужные» буквы — «о», «е», «а», «и» — составляют около одной трети (33,9%) русского печатного текста. Следующую треть (33,6%) образуют шесть букв — «н», «т», «р», «в», «с», «д». И лишь последняя треть (32,5%) приходится на долю всех остальных двадцати двух букв.

Вместе с тем ученые обнаружили парадоксальное, на первый взгляд, явление: чем «нужнее» или употребительнее буква, тем меньше информации она содержит. В частности, информационная насыщенность каждой буквы первой группы почти в два раза ниже, чем буквы третьей группы (1,97 и 3,79 бита). В практическом отношении это означает, что реконструкция текстов с опорой на буквы третьей группы быстрее и точнее, чем с опорой на буквы двух первых групп. На основании всех указанных подсчетов профессор Г.Н. Кечхуашвили пришел к интересному выводу, что оставшиеся в сокращенном или искаженном тексте буквы в силу своих статистических связей сами как бы диктуют человеку, имеющему опыт чтения на данном языке, чего и где недостает [55, с. 34].

Становится все яснее, что мы ничуть не отвлеклись в сторону, занявшись вопросом о вероятности появления отдельных букв в тексте. Закономерность, установленная для «правильных» букв алфавита, как нетрудно убедиться, действительна и в отношении «неправильных» букв, то есть опечаток. Согласившись с заключением исследователей, что линотипист делает в среднем пять процентов ошибок (к количеству набранных строк), логично предположить, что «жертвой» неправильных действий оператора скорее будет расхожая буква «о», чем редкая «ф». Срывы и отказы в действиях оператора несомненно корреспондируют с частотой употребления отдельных букв в печати, хотя нельзя забывать, конечно, и о таких факторах, как расположение букв на клавиатуре наборной машины (и в гнездах кассы) и умение быстро распознавать буквы в оригинале.

Эмпирические данные подтверждают, что опечатки действительно чаще всего связаны с буквами «о», «е», «а», «и», «т», «н», занимающими первые места в таблице частот.

Осторожности ради, не следует считать эти данные полными и окончательными, пока не произведены более капитальные исчисления. Однако уже сейчас ориентировочные значения частот появления отдельных букв алфавита в печати могут помочь в работе с печатными текстами, особенно в тех случаях, когда при переиздании ранее опубликованных произведений (например, сочинений классиков литературы и науки) необходимо идентифицировать (опознать) опечатку, то есть доказать, что в таком-то месте допущено искажение, а не приводятся подлинные слова автора.

Вот, кстати, любопытный пример, который сам, что называется, подвернулся под руку. В корректуре одной литературоведческой статьи оказалась такая фраза: «Есенин вернулся в Москву изМуренным, больным». Искаженное слово можно было прочесть двояко: и «измученным» и «изнуренным». На какой же букве споткнулся наборщик?

Прежде чем обратиться к первоисточнику (приведенная фраза — это цитата из книги), мы решили справиться в таблице частот букв русского алфавита. Ориентировочное значение частоты для буквы «н» равняется 0,053, а для буквы «ч» намного меньше — 0,012. Заглянув после этого в книгу, мы прочитали именно то, что было подсказано математикой: «Есенин вернулся в Москву изнуренным, больным».

Это маленькое «открытие» настолько нас заинтересовало, что мы решили проверить, как часто случаи смешения букв в наборе (известно, что это самый распространенный вид опечаток) подчиняются математическим закономерностям. С этой целью мы взяли первый попавшийся лист корректуры и выписали из него ряд ошибочных букв, стоявших на месте правильных: «к» вместо «н», «ц» вместо «з», «в» вместо «н», «д» вместо «р», «п» вместо «с», «а» вместо «о», даже «ы» вместо «а» и т.д.

Затем по таблице частот мы убедились, что в 75% случаев неверные буквы имели меньшие ориентировочные значения, чем буквы, которые должны были стоять в данном слове (например, для «к» значение равно 0,028; а для «н» — 0,053). Этот несложный эксперимент, разумеется, нельзя признать строго научным, но он подтверждает, что в работе текстолога или корректора нельзя пренебрегать таблицей частот (она опубликована в книге А. М. и И. М. Ягломов и в ряде других источников).

Относительные частоты букв

—  0,175; о — 0,090; е, ё — 0,072; а — 0,062; и — 0,062; т — 0,053; н — 0,053; с — 0,045;

р — 0,040; в — 0,038; л — 0,035; к — 0,028; м — 0,026; д — 0,025; п — 0,023; у — 0,021;

я — 0,018; ы — 0,016; 3 — 0,016; ь, ъ — 0,014; б — 0,014; г — 0,013; ч — 0,012; й — 0,010;

x  — 0,009; ж — 0,007; ю — 0,006; ш — 0,006; ц — 0,004; щ — 0,003; э — 0,003; ф — 0,002.

Более того, можно было бы только приветствовать, если бы нашлись такие ревнители точности печатного слова, которые взяли бы на себя труд на большом материале проверить взаимозависимость употребления отдельных букв и вероятность появления опечаток. Кое-какие шаги в этом направлении предпринимались. Из упоминавшегося выше доклада на Ленинградской конференции по инженерной психологии [115, с. 28] мы знаем, что исследователи определили классы слов, в которых машинные наборщики часто делают ошибки, и составили ориентировочный словарь основных типов этих слов. Стало быть, наше предложение совпадает с направлением поисков, которые уже ведутся.

«Ловить» опечатки было бы довольно просто, если бы все происходило в полном соответствии с расчетами и прогнозами, то есть всегда была бы уверенность, что наступит данное событие, как говорят математики.

Но количество «составляющих» в процессе преобразования рукописи в книгу настолько велико, что, даже зная одну из них (те же частоты появления букв), мы вряд ли сумеем предусмотреть все остальные. В предыдущих главах уже говорилось об «осечках» глаза при чтении, о неисправностях машины, «подкидывающей» все новые ошибки в наборе, о физиологических факторах, влияющих на качество зрительной работы (например, усталость наборщика и корректора к концу смены, возрастные факторы, которым придавал большое значение И.П. Павлов). Все это умножает число досадных помех, затрудняющих борьбу с опечатками и ошибками в текстах.

Затрудняющих, но не отменяющих! В сущности, чем больше собрано материала для обсуждения, тем легче делать выводы и вносить предложения. В.И. Свинцов резонно указывает: «Каждая из ошибок в отдельности кажется оплошностью, недосмотром, но ведь многократно повторяющиеся случайности всегда выражают известную закономерность. Внимание корректора, позволяющее ему воспринимать грамматические связи почти автоматически, есть следствие знаний и соответствующей тренировки. И хотя логические связи по своей природе... существенно отличаются от грамматических, видимо, можно говорить также и о воспитании или даже тренировке логического внимания».

Мы всецело присоединяемся к выводу цитируемого автора: «И не играют ли здесь роль путеводителя сознательно приобретенные знания в сочетании с определенными практическими навыками?» [101, с. 18].

Фактор неопределенности значительно стушевывается благодаря действию важного явления, которое подметили исследователи литературных текстов. Это тщательно прослеженная и неоспоримо доказанная периодичность появления ошибок, описок и опечаток. Блестящий знаток рукописей Пушкина профессор С.М. Бонди, изучив наиболее характерные ошибки великого поэта как в стадии самого творчества, так и в процессе чисто механической работы переписывания черновика набело (то есть, по сути дела, создания оригинала для набора), заметил, что описки не только систематически повторяются, но существует какая-то видимая связь между ними. По наблюдениям С.М. Бонди, «описка, как беда по пословице, никогда (или почти никогда) не приходит одна. Как будто выбитый чем-то из колеи автоматически правильного письма писатель еще некоторое время продолжает находиться в этом состоянии; или, может быть, даже первая описка сама по себе нарушает этот автоматизм и влечет за собой и вторую». Поэтому исследователь дает деловой совет своим коллегам: «Всегда нужно быть готовым вслед за одной опиской сейчас же или вскоре ждать и вторую» [15, с. 594]

С нашей точки зрения, ошибки и пропуски в рукописях, волновавшие маститого пушкиниста, являются «ближайшими родственниками» типографских опечаток, а разладившийся «механизм переписывания» в чем-то сходен с настоящими механизмами, без которых не обойтись, «перерабатывая» рукопись в книгу. С.М. Бонди исчерпывающе показал, что Пушкин, переписывая свои творения, допускал большинство таких же ошибок, какие примелькались нам в оттисках свежего набора: замена одной буквы другой, пропуск буквы или части слова, перескоки букв с места на место, неправильные окончания слов и пр.

Но не в том дело, что и великий человек не может преодолеть закономерности, которым подчиняется работа рядового переписчика или наборщика. Главное заключается в том, что есть возможность на основе периодичности появления одних и тех же или близких по характеру ошибок лучше подготовиться к тому, чтобы их встретить и обезвредить.

Рассматривая речь (устное или письменное сообщение) как вероятностный процесс, ученые вполне допускают, что организм человека заранее «настраивается на волну» какой-либо предстоящей ситуации. «Всем знакомое ощущение „ожидания рифмы", — пишет Р. М. Фрумкина, — есть не что иное, как сложная преднастроика, где вероятностный прогноз основан на интуитивном знании законов стихосложения» [116, с. 3]. Видимо, этим интуитивным знанием обладали еще первые читатели «Евгения Онегина», которым адресованы шутливые стихи:

И вот уже трещат морозы

И серебрятся средь полей

(Читатель ждет уж рифмы розы:

На, вот возьми ее скорей!)

Давно доказано, что легче работать, когда выполняемая операция проходит в определенном ритме.  В знаменитой статье «Рефлекс цели» (1916) И.П. Павлов писал: «Всякий знает по собственному опыту, до какой степени нервная система наклонна усвоять известную последовательность, ритм и темп деятельности». В работе, требующей длительного напряжения и сосредоточенного внимания, великий физиолог рекомендовал создавать периодичность, способствующую сохранению энергии и облегчающую достижение цели [82, с. 244, 245].

Французский исследователь А. Моль экспериментальным путем подтвердил, что обычно для человека достаточно небольшого количества (трех-четырех) регулярных повторений, чтобы он заметил правильное ритмическое чередование и таким образом «был приведен в состояние ожидания следующего явления, то есть, иными словами, настроился на понятие периодичности» [77, с. 124].

Если от теории вернуться к практике, то для реализации только что приведенных замечаний едва ли отыщется более подходящее поле, чем «охота за ошибками» — корректура. Добьется лучших результатов и сбережет свои силы тот корректор (а также и редактор, текстолог), который сумеет приноровиться к явлениям ритмичности и периодичности и извлечет из них практическую пользу в своей работе.

Целесообразно сослаться здесь на факты из личного опыта. Как редактор, так и корректор повседневно пользуется приемом сопоставления с целью убедиться, что один факт, одно написание в тексте не противоречит другому. Так, читая корректуру произведения, в котором неоднократно упоминалось название прославленного музея, мы заметили, что где было набрано «императорский Эрмитаж» (речь шла о дореволюционном времени), а где «Императорский Эрмитаж» в соответствии с написанием той эпохи. Приняв за норму первое написание, мы «настроились на понятие периодичности» и готовы были «снижать» прописную букву, сколько бы раз ни увидели ее в отмеченном слове.

Грубо говоря, когда в мозгу отпечатался некий стереотип (да извинят нас физиологи, если мы упрощаем!), мы без излишнего напряжения находим всякие отклонения от него, когда бы они ни встретились в тексте. Так, в очерке о городе Эрфурте мы сначала прочли: «Как непохожи эти дома на современные», а пятью строчками ниже: «Как не похожи эти дома друг на друга». Разнобой в слитном и раздельном написании слов настораживает и психологически как бы настраивает на сплошную проверку единообразия в аналогичных сочетаниях на протяжении всего очерка. Как и следовало ожидать, подобные расхождения обнаружились если не в каждом абзаце, то, по крайней мере, на каждой странице. Конечно, для восстановления порядка в орфографии мы пользовались не только «законом повторного появления ошибок», но и приемами «микроанализа текста».

Освоившись с периодичностью появления ошибок в тексте, можно использовать тот же способ для выявления не только опечаток, но даже отдельных фактических ошибок. Нам представляется, что между последними тоже существует некая причинная связь, причем чем назойливее в каком-нибудь произведении повторяются ошибки одного типа, тем скорее редактор или корректор может ждать, что где-то рядом затаились и ошибки другого типа.

Например, автор называет выборный орган, в котором он работал, комиссией по укреплению социалистической законности, а двадцатью строками ниже пишет: комиссия по охране социалистической законности. Это наводит на мысль, что данный автор вообще не тверд в определениях. При чтении рукописи подтверждается, что, не поладив с фактами в одном месте, он расходится с ними и далее. Убедившись в периодичности этого явления, мы увереннее движемся вдоль всей цепи, слабые звенья которой нам уже известны.

Следуя по предложенному пути, можно снять изматывающее напряжение, которое испытывает наблюдатель в условиях так называемой временной неопределенности. Нам кажется, что ситуация, постоянно возникающая в работе текстолога, редактора, корректора, близка к ситуации, которая описана в литературе по инженерной психологии: наблюдатель следит за экраном — не появится ли сигнал опасности. Экран чист, но наблюдатель все время находится в огромном нервном напряжении: не упустить бы! Психологи установили, что в подобных ситуациях снижается число случайных ошибок, но не удается устранить другие ошибки, обусловленные перенапряжением внимания, влиянием сторонних помех, чувством подстерегающей опасности.

Конечно, работу над печатным текстом не сравнить по напряженности и ответственности с работой дежурного диспетчера аэропорта или оператора у пульта управления крупным производством. Но и в нашем деле возможны «срывы» и «отказы». Поэтому и у нас должна быть своя «стратегия наблюдения», если позаимствовать у инженерной психологии не столько сам термин, сколько методику и направление поисков.

Трудно заранее сказать, чего окажется больше — сходства или различия, но вот убедительный пример, который приводят инженеры-психологи, едва ли знакомые со спецификой печатного слова. Установлено, что операторы, читающие показания различных приборов, обычно делают ошибки при снятии крайних показаний. При этом большие значения переоцениваются, а малые, наоборот, недооцениваются [12, с. 92]. Если перевести это наблюдение на язык печатных знаков, то станет понятно, что речь идет о том же самом, с чем сталкиваемся и мы, когда читаем «по-печатному»: скорее всего пропускаются ошибки в окончаниях слов и в конце строки (вот они, крайние показания!), а также в коротких односложных словах.

Материал для наблюдения — разный, у каждого оператора своя специфика, но глаз и мозг, как видно, проявляют заложенное от природы постоянство — независимо от того, что перед нами: печатный текст или шкала какого-нибудь измерительного прибора. Объективные данные свидетельствуют, что «непредвиденные ситуации» в печатном слове поддаются упорядочению даже проще, чем в ряде других областей.

На большом лингвистическом материале американский ученый Дж. Г. Ципф доказал, что все естественные языки мира обладают одним универсальным свойством — основная часть любого текста на каком угодно языке составляется из весьма ограниченного числа самых употребительных слов. Десятки же тысяч остальных слов, образующих общий фонд языка, употребляются намного реже и притом в незначительной части печатных текстов. Ципф вычислил, что две трети всех опубликованных текстов (65%) образованы с помощью лишь... 300 различных слов, в 70% текстов использовано не более 500 слов, а 1000 слов достаточно, чтобы написать 80 % разнообразных по жанру произведений от газетной заметки до научной статьи [76, с. 95]. Только взяв все 100 % опубликованных текстов, можно насчитать в них столько слов, сколько примерно входит в наиболее полные словари.

Закон Ципфа и выведенная им математическая формула многократно обсуждались и уточнялись рядом ученых. В частности, А. Уэст, исследовавший при помощи электронно-вычислительной машины словарный состав английского языка, показал, что какой-нибудь бытовой эпизод можно описать, используя всего 450 слов, сказка уложится в 750 слов, для сочинения приключенческого романа достаточно располагать запасом из 1400 слов и лишь для высококачественных образцов беллетристики понадобится 3000 различных слов.

Сформулированный Ципфом «принцип наименьших усилий» нашел широкое применение не только в теории и практике информации, но и в библиографии. Но, насколько известно, не предпринималось попыток направить его на борьбу с опечатками и ошибками в печатном слове. Казалось бы, чем меньше слов в публикуемом тексте, тем меньше возможность их искажения. От словаря трудных для набора слов, предложенного специалистами по инженерной психологии, до словаря опечаток — один шаг!

На самом деле все обстоит гораздо сложнее. Довольствуйся авторы скудным запасом в количестве трехсот наиболее «ходовых» слов, можно было бы добиться высокой точности воспроизведения текстов в печати. Но какой автор согласится наступать на горло... своему словарю.

Работавшие почти одновременно с Ципфом Д. Хоуэс и Р. Соломон  (1951)  в серии экспериментов показали значение частотных характеристик слов для скорости и точности их распознания. Они пришли к выводу, что наиболее употребительные слова опознаются легче, чем редкие и необычные.

Грузинские психологи ставили опыты, которыми было охвачено до 400 человек, и получили убедительные данные, что в печатных текстах есть и более трудные для восприятия, и более легкие, или «читабельные» слова [55, с. 22]. Исследования Р.М. Фрумкиной и ее сотрудников с предъявлением слов в специальном приборе — тахистоскопе подтвердили, что вероятность появления отдельных слов влияет на скорость их распознавания [117, с. 90–91]. Чем чаще слово попадается наблюдателю на глаза, тем меньше времени уходит на то, чтобы его узнать и — добавим мы от себя — заметить в нем отклонение от привычной орфографической нормы.

Замечаете, что мы все ближе подходим к тому, что нас насущно интересует? Правда, следует помнить, что названные опыты проводились только в лабораторных условиях со специально подобранными наблюдателями, а не в рабочей обстановке с профессиональными читателями.

Но ни математики, ни лингвисты не отрицают, что накопленный исследовательский материал может иметь практическое приложение. Так, лингвист Д.А. Жуков считает, что частотность употребления букв необходимо и полезно знать связистам для более успешной борьбы с помехами [48, с. 62]. А почему это не может пригодиться работникам типографий и издательств? Едва ли находить ошибки в телеграммах труднее, чем опечатки в книгах.

По-видимому, не все из того, о чем мы узнали из опубликованных исследований, удастся так сразу, в один присест, перенести в будничный труд работников печатного слова. Но ряд выводов и наблюдений ученых безусловно придется нам «ко двору». Так, ими выяснено, что наибольшее число отказов (по-нашему, «зевков» или «прохлопов») бывает при распознавании букв в нижней строке. Отсюда для нас вытекает рекомендация особенно внимательно прочитывать последнюю строку на каждой странице.

«Методическое зерно» для практиков заключено и в выводе ученых, что наиболее высокую неопределенность показывают начальные буквы слова [85, с. 125].

Это означает, что внимание профессионального читателя должно быть приковано к первым буквам, определяющим облик слова и, естественно, его смысл.

Поборники научно-технической революции в типографиях и издательствах могут прервать наши рассуждения и задать вопрос: зачем, мол, выбирать медлительный путь всяких опытов и методических усовершенствований, когда скорее и проще переключиться на электронную технику?

За последние два десятилетия опубликовано немало обнадеживающих сообщений с интригующими заголовками: «Электронный наборщик» (Известия. 1959. 10 декабря), «Электронный контролер» (Ленинградская правда. 1961. 17 декабря), «Электронный корректор» (Известия. 1965. 9 октября) и т.д. Содержательный обзор работ, ведущихся в этом плане, дается в брошюре «Электронная техника в процессах корректуры и редактирования» [136, с. 5–9]. К чести составителей брошюры, они не стараются выдать желаемое за действительное. В предисловии от издательства подчеркивается, что публикуемые методы и технические устройства не нашли еще широкого применения. Предстоит пройти долгий и тернистый путь, чтобы достичь идеального будущего, когда автоматический контроль точности воспроизведения текстов в печати избавит нас от всяких огорчений. Не загадывая, сколько воды утечет, прежде чем моя рукопись превратится в книгу, я тем не менее непоколебимо уверен, что ее будущие читатели увидят в выпускных данных фамилию «живого корректора», а не заводской номер какого-нибудь «читающего автомата»!

Теперь уже общепризнано, что вопрос упирается не в технические трудности, а в принципиальную невозможность целиком и полностью все функции человеческого мозга переложить на электронную технику. В новейших публикациях все больше внимания обращается, в частности, на то, что человек, который готовит программу для электронно-вычислительной машины (программист), сам не застрахован от ошибок. По данным группы киевских психологов и кибернетиков, подавляющее число ошибок происходит при переводе алгоритма решения данной задачи на машинный язык. Две трети их (66%) составляют элементарные описки в числах, адресах, кодах операций и т.д. [14, с. 263]. До чего же они похожи на те же ошибки по невнимательности, которые допускают многие лица, занятые зрительной работой! Поэтому и для программистов исключительно важен этап проверки вводных данных и исправления случайно допущенных ошибок.

Работу со словом и над словом невозможно лишить ее глубинно-творческого характера, который проявляется не только в часы, когда автор создает свое произведение, но и тогда, когда над рукописью увлеченно трудится редактор, когда в корректуру вносятся исправления, облагораживающие и возвышающие текст, даже в последний момент, когда беспокойный голос из типографии сообщает по телефону в издательство, что замечены-де в подписной корректуре такие-то неясные или сомнительные места и что для пользы автора, издательства и читателя хорошо бы поправить это раньше, чем книгу начнут печатать.

Прислушаемся к авторитетному мнению ученого, который вместе с тем известен как крупный мастер художественного слова: «Итак, смыслы слов, выражений, понятий в процессе исторического развития неизбежно меняются. И, естественно, приоритет в овладении понятиями принадлежит тем, кто чаще с ними сталкивается, кто непосредственно с ними работает...» Для нас, тружеников типографий и издательств, лестно признание со стороны математика, что сложные буквенные преобразования — это тоже искусство, имеющее своих артистов [39, с. 226, 233].

Кто, кроме них, подчас в силах разобраться в целой гамме стилистических и смысловых оттенков, придающих произведению неповторимое лицо?! Так, в одном из рассказов Чехова жеманная дамочка произносит: «У нас в Пютюрбюрге». В одном слове — вся характеристика персонажа. Как предупредить «глухую» к живому слову машину, чтобы она не уподобилась не в меру придирчивым корректорам, стремящимся все стричь под одну орфографическую гребенку?!

Да что говорить о художественной литературе, когда и язык авторов многих научных трудов менее всего подчиняется формализации! Резко индивидуален и лишен формальных условностей стиль Менделеева, Павлова, Крачковского, Гастева, Ферсмана, Вавилова и других корифеев науки. Так, Д.И. Менделеев систематически писал «пред» и «чрез», а попадись его статьи «автоматическому корректору», запрограммированному на современные орфографические нормы, последний то и дело будет подавать тревожные звонки: ошибка и ошибка!

Изыскивать более эффективные способы, опираясь на раскрытые наукой возможности, необходимо не только в борьбе с опечатками, но и более сложными ошибками в рукописях и наборе. Со временем память электронной машины, быть может, и придет на выручку редакторам, тратящим немало труда на проверку фактических данных в произведении и устранение всяких отступлений от истины. Но в нынешних условиях преимущественно выручают свои знания, опыт и компетентные методические указания.

К сожалению, никем еще не предложены какие-либо единицы достоверности наподобие единиц информации — битов, что позволило бы установить количественные соотношения и в вопросах точности. Но зато сколько здесь простора эрудиции, логике, ассоциациям, интуиции, эмоциям! Нам кажется, что не устарел даже окрашенный скепсисом совет Анатоля Франса: «Постоянное сомнение да будет нашей достоверностью!»

Жгучая потребность в точности навела и современного писателя на невеселые размышления. Рассказывая в своем дневнике «Разные дни войны» об одной недостоверной встрече, Константин Симонов признается: «Эта ошибка памяти была для меня в ходе работы над книгой тревожным сигналом, лишний раз напомнившим о том, что в памяти не только многое бесследно утрачивается, — это еще полбеды, — но кое-что бессознательно деформируется, а это уже беда, с которой надо бороться, по возможности проверяя все, что поддается проверке» [103, с.88].

Попробуйте, однако, на свой глаз определить, что поддается и что не поддается, а главное — что требует и что не требует проверки, и вы тотчас зайдете в тупик. Если взять за правило, что проверять надо все подряд от подлинности малейшего факта до местоположения последней запятой, то на выполнение всех операций контроля уйдет невесть сколько времени и работа над рукописью замедлится до черепашьего шага.

Если же принять принцип выборочной проверки, останавливаясь на отдельных, требующих сугубой осторожности фактах, терминах, грамматических конструкциях (обычно так и поступают на практике), то никогда не будет гарантии, что рядом с обследованным участком текста не осталось какого-нибудь недосмотра (вспомните наблюдение С.М. Бонди!).

Что же, опять мы в заколдованном кругу? Нет, ученые предлагают по крайней мере два выхода. Ш. Ланглуа и Ш. Сеньобос считали полезным при определении достоверности и точности фактов опираться на самую их природу. Французский математик Э. Борель и американский социолог Т. Шибутани решающим критерием достоверности признают наличие большого числа свидетельств, согласующихся между собой.

Шибутани заметил, что всякий раз, когда кто-нибудь не уверен в правильности своего личного восприятия, он обращается к другим людям, чтобы удостовериться, не испытывают ли они то же самое [130, с. 101]. Сомнение снимается совпадением ряда свидетельств и доказательств, причем для проверки могут привлекаться устные, письменные и печатные источники.

Борель же подчеркивал, что неведение, которое мы сознаем, не есть ошибка. Зато уточненная указанным выше способом практическая достоверность равносильна теоретической достоверности математиков [16, с. 90]. Вывод тем более разительный, что его делает не кто иной, как сам математик!

Требует пояснения, что имели в виду французские историки, когда рекомендовали исходить из самой природы фактов. По их наблюдениям, существуют факты, относительно которых трудно солгать или ошибиться.

Первый случай — когда факт такого рода, что его нельзя исказить. Все зависит от того, долго ли продолжался этот факт, часто ли его наблюдали, много ли людей его знают. Например, мы мгновенно обличили бы ошибку, если бы где-нибудь прочитали, что восстание декабристов происходило... в Москве!

Другой случай, когда само сообщение о факте служит ручательством за его точность. Вряд ли можно найти более яркую иллюстрацию для данного правила, чем эпизод, произведший глубокое впечатление на двух выдающихся музыкальных деятелей.

Г.Г. Нейгауз вспоминает, что в возрасте двенадцати-тринадцати лет в старой немецкой книге, где были собраны всяческие анекдоты о великих музыкантах, он прочел апокрифическое письмо одного знакомого Моцарта, в котором приводился рассказ гениального творца музыки о том, как он сочиняет. Моцарт говорил, что, сочиняя симфонию в уме, он разгорается все более и более и наконец доходит до такого состояния, когда ему чудится, что он слышит всю симфонию от начала до конца, сразу, одновременно в один миг!

Эта «исповедь» Моцарта оставила неизгладимый след в памяти юного Нейгауза. И тем более он был удивлен и обрадован, когда несколько десятилетий спустя прочел в сборнике о музыке глубокие и пространные рассуждения И. Глебова (Б.В. Асафьева) именно об этом апокрифическом письме, нигде не найденном и научно не удостоверенном. Оба ученых не усомнились в подлинности письма, потому что, как пишет Нейгауз, «и Глебову, и мне было ясно, что такое высказывание „выдумать" нельзя, что в основе его лежит истина, „моцартовская истина“» [80, с. 64]. Разумеется, сам факт, нуждавшийся в проверке, в данном случае как бы озарился светом творческой мысли обоих исследователей.

По счастью, большинство рядовых фактов в литературном произведении не нуждается в таком проникновенном анализе. Существуют настолько «крупные» факты, что их нельзя видеть иначе, чем они есть в действительности. Например, если в тексте написано, что Мадрид — столица Голландии, то мы с ходу отвергаем это утверждение, но должны выяснить, где ошибка — в названии города или страны.

Большая часть практических достоверностей признается объективными в том смысле, что они принадлежат к широко распространенным явлениям, которые известны множеству людей. Поэтому, если в рукописи и оттисках с набора случайно и проскочат какие-то ошибки, есть реальная возможность задержать их на одном из «контрольно-пропускных пунктов» и исправить до выпуска издания в свет.

Что же касается меньшей части, то в ней, увы, всегда есть «ложка дегтя», если факты не имеют прямых признаков ошибки. Непростительным бахвальством было бы заявлять, что можно избежать «срывов» и «отказов» с помощью какого-то универсального метода, позволяющего просеивать печатный текст словно сквозь сито, с тем чтобы ошибки и опечатки оставались на дне последнего. Нет, никакая «палочка-выручалочка» не обеспечит нам спокойной жизни в ситуациях, когда кроме добросовестного отношения к своим обязанностям, высокой квалификации, психологической проницательности и т. д. необходимо добавить хоть искру критического таланта.

Некоторые ученые задались целью помочь нам избежать повторения чересчур уж распространенных ошибок. Таково, в частности, доброе намерение составителей словаря-справочника «Трудности словоупотребления и варианты норм русского литературного языка» (Л.: Наука, !973). Авторы этого труда доказывают, что «технически» возможно учесть наиболее банальные ошибки словоупотребления, указать их основные признаки и расположить материал в таком порядке, чтобы удобно было навести необходимую справку Изданный массовым тиражом словарь-справочник безусловно помогает повысить и культуру печатного слова. Он защищает литературу от косноязычия, засорения словами жаргонного происхождения, набивших оскомину штампов. Постоянное напоминание об ошибках, которые портят и иссушают язык, вероятно, является неплохим дидактическим приемом.

Если так же терпеливо и методично, как это делают со словами в Словарном секторе Института русского языка Академии наук СССР, изо дня в день подбирать и заносить на карточки ошибки, замеченные в различных изданиях, то составится не менее поучительный материал. Заранее можно сказать, что в книгах, журналах и газетах, выходивших в разное время и в разных географических пунктах, обнаружатся ошибки-близнецы, как две капли воды похожие на те, что мы где-то видели несколько месяцев назад. Так что в их передвижении «через города и годы» наблюдаются известная последовательность и постоянство, своего рода логика навыворот.

Эти-то неуважаемые «долгожители» печатных текстов составляют подавляющую часть опечаток и ошибок, а потому могут быть изобличены с соответствующей «мерой пресечения». Полезно хотя бы наиболее привязчивые из них выставить на общее обозрение, памятуя, что «быль молодцу не укор».

Воспоминание об ошибках

«Долог путь поучений, короток и успешен на примерах», — сказал древний философ. На них главным образом и построена эта глава. Мы старались представить в ней наиболее типичные опечатки и ошибки в печатных текстах. При этом меньше всего нас привлекали смехотворные ляпсусы, которые издавна демонстрируются публике под вывесками «Перлы и адаманты», «Пятна на солнце», «Курьер курьезов», «Нарочно не придумаешь» и иже с ними.

«Классический» образец описания пожара в малограмотной дореволюционной газетке: «Злой коняга укусил пожарного за палец, который побежал в участок для подания медицинской помощи», конечно, производит комическое впечатление, но никого не отучит «баловаться» с печатным словом.

А вот постоянное напоминание об ошибках, не столь выразительных, но кочующих из книги в книгу и из газеты в газету, имеющих общие черты и возникающих по одинаковым причинам, может в какой-то мере остеречь от повторения их и побудить быть внимательнее.

Помнить и знать — не одно и то же. Можно не вспомнить то, что знаешь, но нельзя помнить того, чего не знаешь. Собранный в данной главе материал должен служить Как бы базой памяти для работающих с печатным словом. Знакомясь с характерными отклонениями от грамматических, логических, технических и тому подобных норм, как это сделано в упоминавшемся словаре трудностей словоупотребления, мы тем самым повышаем уровень своей осведомленности. Но следует пойти дальше и вскрыть не всегда очевидный «механизм» той или другой ошибки указать вероятные причины ее появления и, когда возможно, посоветовать, как ее избежать.

Выбирая примеры для иллюстрации, мы исходили из того, что полезно сосредоточить внимание на таких опечатках и ошибках, которые регулярно повторяются и принадлежат к определенному виду искажений. Это делает их крупнее и заметнее. Правда, некоторый интерес представляют и исключения из общих правил, то есть такие ошибки, которые не только не лезут сами в глаза, но требуют проницательного анализа, без чего их не обличишь.

При подобном подходе, думаем мы, мысль пойдет в желательном направлении и приведет к открытию новых взаимосвязей. Так, по крайней мере, утверждают психологи, указывающие, что задача, решенная для данного частного случая, имеет обобщенное значение для всех принципиально однородных случаев [99, с. 115].

Если с отбором материала не возникает больших трудностей, то нельзя того же сказать о его классификации. Напомним, что под классификацией понимают такую систему распределения совокупности объектов, при которой каждый объект попадает в строго установленную и четко отграниченную от других рубрику. В.И. Свинцов констатирует, что процесс создания классификации в различных областях науки, культуры, практики занимает длительное время. Мы добавили бы, что в области ряда приложений печатного слова он находится в самом зачатке.

Поскольку предпринимались попытки классификации ошибок в устной речи (в частности, следует назвать работу профессора 3. М. Цветковой по методике преподавания иностранных языков), правомерны такие же шаги в области речи письменной и печатной. Выделенные 3. М. Цветковой четыре вида ошибок: ошибки-оговорки, ошибки из-за недостаточно прочных навыков, ошибки из-за неверного понимания слова и ошибки по незнанию [119, с. 30-31] в известной степени находят аналогии в печатных текстах (например, «механизм» ошибки-оговорки близок к «механизму» опечатки).

Исходя из накопленных материалов, мы остановились в качестве отправного момента на следующей условной (подчеркиваем это слово) классификации:

1)  ошибки чисто грамматического характера;

2)  ошибки фактические («скрытые опечатки»);

3)  ошибки логико-стилистические (то есть против «здравого смысла»);

4)  ошибки технического происхождения, связанные со спецификой печатного слова;

5)  ошибки, проникающие в текст из-за того, что крайне трудно или физически невозможно проверить данное место в рукописи либо оттисках с набора.

Нечего и говорить, что такое подразделение не является твердым и окончательным. Ведь свойства и взаимоотношения опечаток и ошибок в текстах проявляются далеко не с той последовательностью, как, скажем, у химических элементов, хотя и они обладают своим «удельным весом». Бесспорно, что предложенная классификация не охватывает и всего их многообразия. Строго говоря, лишь первые три группы исходят из единого основания — содержания ошибок, а четвертая и пятая группы выделены главным образом по принципу практической целесообразности сконцентрировать внимание на данном виде ошибок. Но пусть некоторая классификационная нечеткость не послужит преградой давно назревшей инициативе.

Было бы весьма полезно, если бы кто другой «выровнял» намеченные здесь группы или если бы между ними вклинились какие-либо дополнительные виды ошибок, буде их обнаружат и обобщат прилежные читатели-наблюдатели.

«Экспонаты» первой группы можно разделить на три категории:

а)  ошибки, искажающие графический (внешний) облик слова;

б)  ошибки, нарушающие точность правописания (орфографические);

в)  ошибки, в корне извращающие смысл (семантические).

Пример из недавно вышедшей книги: «Они уселись за стол в восьма хорошем настроении, ибо до них также дошли обнадеживающие слухи».

Данную ошибку можно было бы не «клеймить позором», поскольку слова при беглом чтении обычно охватываются взглядом целиком и она может пройти незамеченной. Тем не менее это непростительная небрежность, допущенная, скорее всего, в типографии при переливке линотипных строк. В той же книге буквы «о» и «е» неоднократно встречаются одна на месте другой. Становится очевидным, что лица, читавшие корректуру, либо вовсе не имели понятия о периодичности чередования букв согласно их положению в частотном алфавите, либо легкомысленно игнорировали этот принцип.

Хотя ошибки данной категории не вводят читателей в заблуждение, с достопамятных времен было принято все же отмечать их в списке ошибок и опечаток.

Следовало бы и сейчас строже относиться к буквенным ошибкам-опечаткам, и не только потому, что они, как говорится, обезображивают лицо книги. В содержательной книге И. Глущенко «Страны, встречи, ученые (записки биолога)» (М., 1964) один придирчивый читатель насчитал... десятки искажений, среди которых: «избрательная система», «провосходно сохранились», «национальная билиотека», «переосмыливание» и т.д. Эти «невинные» ошибки особенно нетерпимы в книгах для детского чтения и для иностранцев, изучающих русский язык, так как малейшее искажение графики слова может непроизвольно закрепиться в памяти читателей как некая «обязательная» норма.

Для недостаточно подготовленных читателей опасны и ошибки второй категории, когда одна-единственная буква нарушает орфографическую норму. Впрочем, и более опытные читатели подчас становятся в тупик, сталкиваясь с неожиданными написаниями:

«Зимой камни превращались в краски, замешанные то на яичном желтке с квасом, то на козеиновой эмульсии»;

«Драпы „ладога“, „женский“, „моренго“ имели низкое качество»;

«Названные братья» (заголовок статьи в газете);

«Уже утром следующего дня мы отправились в монастырь бенедиктинов Монсеррат»;

«Двери на лестничной площадке ссажены, окна разбиты, лампочки вывенчены — тьма».

Все эти элементарные ошибки допущены в словах не Часто встречающихся и не очень популярных среди читателей. В таких случаях непозволительно полагаться на память, а нужно обращаться к словарю.

Это правило должно действовать почти автоматически. Будь оно выполнено, словарь подсказал бы правильные написания:

казеин (белковое вещество, содержащееся в молоке);

маренго (черная с серым отливом ткань);

названый (неродной, приемный);

бенедиктинцы (монахи ордена св. Бенедикта в отличие от бенедиктина — сорта ликера);

вывинчивать (от слова «винт»).

Пренебрежение словарем ведет к тому, что в память и сознание исподволь внедряются неверно напечатанные слова. Так, в книге «По невидимым следам», адресованной массовому читателю, четыре раза напечатано «просвитер» — курьезная контаминация слов «просфора» и «пресвитер». Вряд ли здесь случайная опечатка, хотя и спутаны те же буквы «о» и «е». Скорее всего, от автора до корректора все были убеждены, что так и надо писать. Излишняя самонадеянность явилась причиной ошибки.

Наконец, о третьей категории ошибок, коренным образом меняющих смысл слова.

Они бывают забавные: «При космическом ремонте фасадов часто использовались эмульсионные краски».

Невнятные: «Фонарь светился странным розовым светом, будто никак не мог еще разогреться».

Грубые: «Кронштадт стоял непреступной твердыней, охраняя морские подступы к нашему городу».

Эти недосмотры допущены как раз в тех словах, которые следовало бы проверять наиболее тщательно. Так, известна манера наборщиков укорачивать слова, пропуская букву или целый слог, как произошло в первом примере. Перескоки букв («разогреться» вместо «разгореться») — тоже довольно распространенное явление в наборе, и к нему нужно быть всегда готовым. Слово же «неприступный» принадлежит к числу тех «каверзных» слов, в написании которых многие не могут со школьных времен отучиться делать ошибки.

Для предотвращения подобных недосмотров необходимо усвоить испытанный рабочий прием — замедлять темп чтения и усиливать внимание каждый раз, когда среди примелькавшихся «простых» слов появляется слово редкое, необычное, с неустойчивой морфологией.

Опыт, интуиция подсказывают, что тут-то и «смотри в оба».

Как бы на разных полюсах стоят ошибки в началах и окончаниях слов, но в основе их — общая психологическая закономерность. Вот примеры опечаток, происшедших потому, что наборщика и корректора сбило с толку единоначатие различных по смыслу слов.

«Политик за это время трижды вывернет наизнанку свое кресло» (вместо «кредо»).

«Достичь наиболее развитые капиталистические страны по производству продукции на душу населения» (вместо «догнать»).

«В свое время поэт чрезмерно увлекался формалистическими опытами и вызвал этим серьезные нарицания» (вместо «нарекания»).

Первый слог, на лету схваченный торопливым глазом наборщика, как магнит, притягивает к себе последующую часть слова. Похоже, что читавшие эти тексты на какой-то момент выключили свой мыслительный аппарат, между тем как искажения указанного типа сравнительно легко обнаруживаются в контексте.

Очень распространены ошибки в окончаниях слов. Не всегда они объясняются какой-нибудь дурной привычкой или дефектами зрения наборщика.

Все возрастающую роль играет такое «модное заболевание» в печатном слове, как нагромождение отсебятины в суффиксах.

Многие лица, не привыкшие повседневно обращаться к словарю, испытывают затруднения, когда требуется образовать производное от какого-нибудь известного им слова. Это отнюдь не филологи и даже не журналисты, но последние, к сожалению, потворствуют доморощенному словотворчеству, когда предоставляют место для таких вот объявлений:

«Завод „Калибр“ сдает заказ на изготовление раздевательных шкафов».

На бланках, изготовленных по заказу одной крупной гостиницы, фигурирует слово «номерантка» — так в этом областном центре переименовали горничных.

Нас беспокоит, что уродливое поветрие уже выбралось на «оперативный простор». Не где-нибудь в районной печати, а на страницах двух центральных газет зафиксировано самодельное слово «аукционатор», неизвестно почему полюбившееся журналистам больше, чем давно обитающее в словарях добротное слово «аукционист». Оно должно было бы смолоду запомниться каждому, кто читал роман Жюля Верна «Вверх дном» или «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова.

Не видим мы резона и в удлинении некоторых прилагательных, что в общей массе печатного текста приводит к усложнению набора. Кому-то слово «стилизированный» нравится больше, чем привычное «стилизованный». Этаким экзотическим фруктом выглядит в печати слово «сатиристический», встретившееся дважды в книге уважаемого литературоведа, там, где подобало бы стоять слову «сатирический». Допустим, что это «вольность» наборщика, поддавшегося влиянию языка улицы. Довелось же однажды услышать, как водитель троллейбуса громогласно объявил: «Следующая остановка — Владимировский проспект!»

Несколько примеров путаницы в окончаниях слов:

«моряки отдают предпочтение дельфиневому жиру»;

«...приведение в порядок немудрящего солдатского скарба»;

«матрешка в кумачном платье».

Возможно, с чьей-нибудь точки зрения все это безобидные новации, лишь подтверждающие, что язык живет и обогащается новыми словами. Но когда имеешь дело с чувствительным ко всяким переменам печатным текстом, проверка и уточнение неоправданных новшеств в твердо установленных написаниях замедляют работу и влекут за собой лишнюю правку изготовленного набора. Последняя не всегда проходит безболезненно и нередко сопровождается новыми ошибками.

Если в каких-то частных случаях нет намерения придерживаться общепринятых написаний (скажем, «кумачовый» вместо «кумачный»), то необходимо заранее предупреждать наборщиков и корректоров хотя бы пометкой на полях оригинала «Так!» Впрочем, как доказывает опыт, большинство авторов не настаивает на приватных написаниях и быстро сдает свои непрочные филологические позиции, особенно под напором таких мощных аргументов, как семнадцатитомный или четырехтомный словарь русского языка.

Заботливой осторожности требует обращение с предлогами. Ничем не оправдано нарушение устойчивых и удобных форм, закрепившихся в памяти каждого из нас со школьной скамьи. Вот извольте:

«В минувшей неделе основной заботой рабочих совхозов и колхозников была посадка картофеля».

«Они опускались по лифту на первый этаж».

«Раздаются время от времени тревожные заключения о вредном влиянии телевизора для семейного воспитания детей».

Здесь, на наш взгляд, страдает не только грамматика, но и традиционная графика печатного текста.

Заметьте, что больше всего «не везет» предлогам «над» и «под». Их не только часто путают один с другим, но и употребляют не к месту. Если автор произведения художественной литературы считает допустимым писать: «Интонировщик орудует над молоточками», то чего ж удивляться, что в газете печатают: «Норвежский скороход постарается взять реванш над нашим конькобежцем»!

Порой трудно отделаться от впечатления, что иным авторам безразлично, какой предлог где поставить. В одном очерке на двух смежных страницах печаталось: «центральной фигурой на свинарнике...», «создает микроклимат в свинарнике», «оператор звонит со свинарника» и т. д.

Местоимение — не более крупная, но такая же хрупкая единица текста, как предлог. Правила грамматики четко гласят, что местоимение заменяет ближайшее из стоящих перед ним имен. Упрека со стороны ревнителей правильности и чистоты русской речи не избежал даже И.А. Гончаров, рискнувший написать в первой главе «Обломова»: «Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней...» Здесь формальная неточность словоупотребления все же не мешает понять, что Обломов лежал на постели, а не на трубке. В примерах же, которые приводятся ниже, ошибки в выборе и расстановке местоимений существенно отражаются на смысле и порождают комическую несуразицу.

«Грузовая служба не очень настаивают на том, чтобы клиентура очищала вагоны. Их больше устраивает, если она отказывается это делать и платит штрафы».

«Он был единственным, кого Гусаков заставил прочесть диссертацию, и она тому понравилась».

«Родич морской коровы... начисто уничтоженной охотниками, хотя встречались они стадами в сотни голов».

Нетрудно понять, что эти неувязки с местоимениями произошли в результате несогласованной правки — явления, нередкого в редакционной практике (если бы предложение в первом примере начиналось словами «Работники грузовой службы», то все дальнейшее было бы на месте). Тем более следует лицам, контролирующим точность печатного текста, присматриваться к тому, чтобы местоимение соответствовало имени существительному, которое оно заменяет.

Примелькались в печати и ошибки в определении родовой принадлежности слов. Например: «Комбинат изготовил изделия свыше ста наименований, из которых только одно — кровельная толь, занимающая всего 4,6 % товарного выпуска, имеет утвержденную цену». В женский род нередко зачисляют и сходное по начертанию слово «тюль». А ведь в словаре возле каждого такого слова стоят пометы М., Ж., Ср., помогающие разобраться в сомнительных случаях. Лучше лишний раз справиться в словаре, чем пропустить в печать кем-то ошибочно написанное слово.

В нижеследующей группе примеры нарочно расположены вперемешку, чтобы контрастнее выделялись сделанные в предложениях ошибки.

«Довоенной специальностью бабушки была должность крановщицы».

«У нас есть 1324 тонны сена, — добавляет к этим словам исполняющий обязанности скотосырьевого цеха Н. Пьянков».

«Митя... избегал употреблять склонения и падежи».

«Заместитель проектно-конструкторского отдела химического комбината» (подпись под статьей).

«...вручил длиннющее прошение с просьбой».

«Узкие кривые улицы (Бонифачо)... выглядят так, как выглядели, вероятно, несколько лет назад».

Читатели сами догадаются, в чем тут дело. Налицо поразительная нечуткость к печатному слову. Если в нечетных примерах из текста буквально выпирают ненужные повторения (тавтология), то в четных явно недостает одного слова. Так, автор путевых заметок, конечно, хотел сказать, что улицы Бонифачо мало изменились не в последние годы, а по сравнению с тем, что было несколько десятков или сотен лет назад.

Пропуск слова может произойти на любом этапе подготовки рукописи. Поэтому, когда бы вы ни читали текст, надо непременно проверять, на месте ли все члены предложения.

Лишние, «паразитические» слова помогает выявлять такой несложный прием, как сопоставление слов по морфологическим признакам («прошение» и «просьба» — слова одинакового корня) или по смыслу («склонения» и «падежи»).

Удивляет, когда после всех операций по редактированию и правке в печати все же появляются такие «антиграмматические» предложения:

«Кинокамера запечатлела встречу двух подруг — Шу-шанику Никитишну и Лидию Александровну...»

«На накопление влаги в грунте существенную роль играет температурный градиент в зоне промерзания».

«Установив причину остановки, станок запускается в дальнейшую работу».

Последняя фраза показывает, сколь живучи последователи некоего И. Ярмонкина, оставившего бессмертную запись в станционной книге жалоб: «Подъезжая к сией станции и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа».

Жизнь, однако, крепче на выдумки, чем литература. Какой пародист догадался бы начать печатный адрес с обращения, которое нам довелось прочесть несколько лет назад: «Дорогая Любовь Ивановна! Уходя на заслуженный отдых, администрация и общественные организации больницы желают Вам крепкого здоровья...» и пр. и пр.

Что можно посоветовать в качестве «противоядия»? Да все то же «чувство локтя» без ведомственных перегородок. Кому ни попадись на глаза какая несуразица, гражданский долг требует если не бить во все колокола, то хоть оповестить о ней телефонным звонком в редакцию или издательство. В частности, на грубые синтаксические ошибки в приведенных выше фрагментах печатного текста обратили внимание в типографии, когда проверяли оттиски перед началом печатания.

Некоторые ошибки в текстах при всей своей стабильности подвержены влиянию переменчивой моды. Ряд вульгарных оборотов, бытовавших в печати двадцатых-тридца-тых годов, ныне бесследно исчез. Но на смену им явились новые сомнительные речения, пользующиеся усиленным «спросом», несмотря на все предостережения и возражения филологов. Так, чрезмерно широкое хождение в печати наших дней получило словосочетание «в адрес». В художественной литературе оно явно деформирует словесную ткань: «Комполка, в сущности, мог рассуждать в его адрес приблизительно так же». Трудно подобрать более разительный пример того, что в обиходе принято называть «суконным языком»!

Чуть ли не на глазах у всех нас зародилось и пошло-поехало другое непонятное поветрие — злоупотребление прописными буквами. Так, с некоторых пор повелось печатать «Вы» даже в прямой речи (диалогах) персонажей в беллетристических произведениях.

Нет никаких оснований писать с прописной буквы и обыкновенное прилагательное «всесоюзный». У читателя начинает рябить в глазах, когда в десятках строк подряд попадаются «Всесоюзное соревнование», «Всесоюзный главк» и даже «Всесоюзная известность». Все это не что иное, как следствие шаблонного мышления и непохвальной привычки к штампу. Легче раз и навсегда «вызубрить», что такое-то слово пишется с прописной, чем в каждом отдельном случае поразмыслить, какое правило применить, чтобы не впасть в ошибку. Так, Орфографическим сводом давно установлено, что слово «Всесоюзный» пишется с прописной буквы только в тех случаях, когда с него начинаются названия высших партийных, правительственных, профсоюзных организаций и учреждений Советского Союза (например, Всесоюзная шахматная секция).

Избыток прописных букв создает неприятную пестроту в печатном тексте и производит впечатление какой-то полиграфической неряшливости. Как опять не вспомнить Белинского: «Если мы будем изъявлять свое уважение к идеям, выражающим человеческое достоинство, большими буквами, то наша печать должна превратиться в какую-то пеструю и безобразную набойку» [7, с. 346].

Перейдем к ошибкам второй группы, которые мы предложили именовать «скрытыми опечатками».

Фактических ошибок пробирается в печатные произведения не меньше, если даже не больше, чем грамматических и стилистических.

В отношении их нет регламентированных правил, поскольку мы не можем знать всех фактов, число которых в действительности безгранично. Но и данный вид ошибок можно классифицировать по некоторым общим признакам и, так сказать, разложить по полочкам.

«Первую полку» мы отвели бы ошибкам, проистекающим из неосведомленности о реальном месте и времени данного события или факта.

В статье под обязывающим названием «Здесь каждый камень — история» читаем: «Здесь, на бывшей Мытнинской набережной, в 1864 году палач над головой Чернышевского сломал шпагу...» Автора подвела топонимика: в Петербурге действительно была набережная с таким названием (на Петербургской стороне), но до нее более трех верст от бывшей Конной площади, на которой в действительности состоялась гражданская казнь Чернышевского. Есть отличный справочник «Летопись жизни и деятельности Н.Г. Чернышевского», к которому и следовало обратиться, прежде чем направлять статью в набор.

Вот другая топонимическая ошибка, особенно обидная для ленинградцев. В статье «По воздушному мосту» напечатано: «Примерно около 23 часов 17 января 1944 года противник открыл по Ленинграду огонь из дальнобойных орудий, установленных на Пулковских высотах». Налицо ошибка из числа тех, которые, казалось бы, никогда не могут быть допущены при правильной организации работы, но тем не менее продолжают проникать на печатные страницы. Автору могла изменить память, но дело редактора было его поправить. Если редактор невнимательно прочел конец статьи, на ошибку мог бы указать корректор. Наконец, среди наборщиков встречаются если не историки обороны Ленинграда, то, по всей вероятности, видевшие фильм «Блокада» или читавшие одноименный роман, где четко и определенно сказано, что благодаря героизму защитников города на Неве гитлеровским войскам ни в 1941 году, ни позднее не удалось завладеть ключевыми позициями на знаменитых Пулковских высотах, остававшихся узловым пунктом нашей обороны.

Похоже, что все лица, читавшие статью, переоценили свою память и знания, если не предположить худшее — проявили безответственное отношение к своим обязанностям. Плоды подобной переоценки нередко дают о себе знать.

Почтенный писатель, не задумываясь, пишет: «Наступила весна двадцать восьмого года — начало первой пятилетки».

Другой писатель утверждает, что некий чиновник, «получив вскоре действительного статского советника, надел генеральское пальто на красной подкладке». Царские генералы и впрямь носили пальто на красной подкладке, но в романе говорится о гражданском чиновнике, которому полагалась совсем иная форма. Нельзя только «приблизительно» знать то, о чем пишешь. Редактор в данном случае напрасно доверился автору, который, как легко было заметить и по другим реалиям, имел довольно смутное понятие о далеком времени, когда развивалось действие его романа.

На «вторую полку» мы поместили бы ошибки, связанные с различными датами и числами.

«Более двухсот писем в день приходят в адрес английского писателя Конан Дойля, умершего в  1884 году. Все они начинаются словами: „Дорогой мистер Шерлок Холмс!“»

Подите догадайтесь, откуда автор статьи в молодежном журнале взял эти сведения, поскольку первый рассказ о Шерлоке Холмсе «Этюд в багровых тонах» появился в 1887 году, а Конан Дойль умер... в 1930-м. Ясно, что это измышление было направлено в печать без малейшей проверки.

Когда имеешь дело с числами и датами, подчас приходится прибегать к четырем действиям арифметики.

Один автор делился воспоминаниями о плавании с Черного моря на Дальний Восток, которое совершил в 1929 году: «За 72 года до нас в порт Сингапур заходил фрегат „Паллада“». Чу! — настораживается наш незримый страж точности. Давайте подсчитаем, что получается: 1929 — 72 = 1857. Но ведь И.А. Гончаров посетил Сингапур в 1853 году. Следовательно, не на 72 года, а на 76 лет раньше, чем советский писатель.

В большом, важном материале читаем: «Несмотря на запоздалую весну, на 31 мая посеяно яровых свыше 12 миллионов гектаров, то есть 93 % плана». Впору было бы задуматься: неужели план сева по всей стране составляет лишь 13-14 миллионов гектаров? Если же он во много раз больше, то не сидели же земледельцы сложа руки, так мало посеяв к концу мая! Либо в первом, либо во втором случае — опечатка. Из сводки ЦСУ, опубликованной на следующий день, выяснилось, что на 31 мая яровых было посеяно 128 миллионов гектаров. Вот что значит бездумно обольщаться цифрами, игнорируя заключающийся в них смысл!

Перейдем к «третьей полке» с ошибками. Особенно огорчают ошибки, так сказать, личностного порядка, которых чем дальше, тем больше. Благополучно здравствующий ленинградский композитор, наверно, немало удивился, когда в программе передач местного телевидения, напечатанной в газете, прочел, что такого-то числа состоится концерт, посвященный... 150-летию со дня его рождения. В другой публикации «шутники» из типографии изменили лишь одну букву в фамилии известного московского театрального режиссера (а редактор издания недосмотрел) — и получилось нечто донельзя обидное.

Недопустимо оставлять без проверки ни одно имя и фамилию, не имеющие ясно обозначенных родовых признаков.

В безупречной, казалось бы, библиографической ссылке: «Сборник документов под редакцией Н.Б. Крушкола» неправильно окончание «-а», так как редактора книги зовут Наталия Борисовна. К сожалению, никто не догадался по выпускным данным (или другим источникам) выяснить имя и отчество обладателя названной фамилии. Аналогичные ошибки настолько часто встречаются в печати, что о них надо помнить особо.

Неуважительно обходятся во многих изданиях с инициалами достаточно известных людей.

«Помните восторженный отзыв В.Г. Белинского о романе А. Гончарова „Обыкновенная история“?»

«Театр ставит „Электру“ — оперу композитора В.И. Танеева».

«Издательство восточной литературы в Москве выпустило в свет сборник сказок народов Востока под редакцией академика И.С. Орбели».

«На выставке экспонировано несколько изданий произведений шотландского поэта (Роберта Бернса) в переводах Я. Маршака».

Поверим, что эти искажения произошли в последний момент — при переливке строк накануне печатания. Но не снимается вина с тех, кто продолжает считать инициалы малостью, не стоящей хотя бы пылинки внимания.

«В этом здании немало экспонатов, которые называют историческими. Один из них — лабораторная печь ученого П.Н. Лебедева. Это в ней был получен первый отечественный каучук».

Знаменитого русского ученого действительно звали Петром Николаевичем. Но он был физиком и не имел никакого отношения к искусственному каучуку. Получение такового — историческая заслуга химика Лебедева, которого звали Сергеем Васильевичем.

Тонкая материя, эти инициалы! Мало того, чтобы правильно воспроизвести их в печати, нужно также обеспечить, чтобы они стояли возле фамилии именно того лица, которое имеют в виду.

Бывает, что какая-нибудь фамилия или имя повторяется в книге несколько раз на протяжении ряда страниц. Не всегда легко обеспечить единство написания и воспроизведения данной фамилии в наборе. Так, в работе одного литературоведа неоднократно упоминалась статья французского критика Андре Гиссельбрехта. При чтении корректуры автор или редактор усомнился в правильности транскрипции и в двух местах исправил: Жиссельбрехт. Но на остальных страницах Жиссельбрехт так и остался Гиссельбрехтом, пока на этот разнобой не обратили внимание в корректорской типографии.

«Четвертая полка» в нашей «ошибкотеке» отведена неприятностям с классиками. Произведения классической литературы выходят у нас такими внушительными тиражами, что с малых лет известны всем и каждому. До чего же нужно быть аккуратным и точным, когда ссылаешься на классиков! Ведь любая промашка — на виду у миллионов глаз. Но, должно быть, существует какая-то «аномалия точности», потому что сотни ошибок и опечаток допускаются как раз в ссылках на произведения классиков отечественной и мировой литературы.

«Армейский пиит мосье Трике» — написал автор статьи об «Евгении Онегине», опубликованной в ученых трудах крупного учебного заведения. Но Пушкин нигде не называет француза Трике армейским пиитом. В пятой главе романа четко сказано, что «остряк, недавно из Тамбова, в очках и рыжем парике» приехал с семьей соседнего помещика Панфила Харликова, а вовсе не с полковой музыкой, которая прибывает в следующей строфе.

Пример и того хлеще: «Одних курьеров двадцать пять тысяч, о которых восхищенно вещал когда-то Иван Андреевич (!) Хлестаков». Сразу две ошибки в одной ссылке на «Ревизора».

Легко теряются в закоулках памяти названия, казалось бы, хорошо известных произведений или фамилии их авторов. В тех же ученых записках картина В.И. Сурикова «Утро стрелецкой казни» переименована в «Казнь петровских стрельцов», а пьесы Н. Погодина «Мой друг» и «Поэма о топоре» приписаны В. Киршону.

— Да ведь все это проще простого было проверить! — воскликнет пораженный читатель — и будет совершенно прав. Мы того же мнения.

Ознакомимся теперь с материалами следующей группы ошибок. Если ошибки против логики расположить по «степени старшинства», то начать придется с неверного употребления слов. Такие случаи принадлежат, в сущности, тоже к «замаскированным опечаткам»: слово в тексте напечатано правильно, но выражает неправильное понятие. Это весьма вредный вид ошибок, так как, по замечанию Д.И. Писарева, «неправильное употребление слов ведет за собою ошибки в области мысли и потом в практической жизни» [87, с. 379].

Автор романа из древнеримской жизни написал: «Дело поручалось авгурам. По небесным светилам, по положению Зодиака они предскажут исход войны в Малой Азии».

Не каждый читатель разберется, что авгурам приписаны функции... астрологов. Это те устремляли свои взоры к звездам, тогда как авгуры, по свидетельству историков, занимались гаданием по полету и пению птиц, по внутренностям животных.

Из производственного очерка: «...выйдут из цеха под медный звон литавр». Но литавры — это разновидность барабана и издают гулкий глухой звук. Видимо, автор подразумевал другой ударный инструмент, который называется тарелки.

Из статьи литературоведа: «...героя, сошедшего с воздвигнутого в его честь пьедестала». Героям ставят памятники, в их честь воздвигают монументы, а пьедестал всего лишь подножие памятника, подставка для скульптурного изображения.

Трудно ли избежать подмены одного понятия другим? Думаю, что «техника безопасности» здесь несложная: держите под рукой не только орфографический словарь, но любой толковый словарь русского языка.

Ряд грамматических предложений строится так, что в них по соседству оказываются разнородные, не сочетающиеся между собой прилагательные: «Хорошее впечатление оставляет исполнительница украинских и современных песен Юлия Пашковская».

Нелогично противопоставлять украинские песни современным. Но материалы с подобными синтаксическими конструкциями ничтоже сумняшеся сдают в набор и печатают.

Не сосчитать примеров, в которых игнорируется логическая связь между частями предложения (по типу «Шел дождь и два студента: один — в университет, другой — в галошах»).

«Инженеру Л. Ивановой было четыре года, когда отец впервые привел ее в херсонскую городскую библиотеку».

«Старинные корешки... выглядели так аппетитно, что всегда появлялось желание взять их в руки и хотя бы перелистать».

«Много еще жалоб на культуру в работе предприятий коммунального и бытового обслуживания».

Общее в трех этих примерах — неправильный ход или, вернее, скачок мысли. Люся Иванова в четыре года, разумеется, еще не была инженером. Корешки, без книги, невозможно перелистывать. Жалуются, конечно, не на культуру (сама по себе культура — явление положительное), а на то, что ее не хватает.

Венчает все эти «перлы» небрежения здравым смыслом поистине «классическое» описание в одном детективном очерке:

«На верхнем этаже, в спальне, лежала в постели мертвая миссис Фарров. Женщина еще дышала, и ее доставили в Гринвичскую больницу, где она и скончалась спустя четыре дня, так и не сказав ни слова». Как говорится, комментарии излишни!

Расходятся с правилами логического мышления и такие суждения, в которых допускаются произвольные, немотивированные преувеличения или преуменьшения (в печатных текстах их сколько угодно).

«Фабрика „Скороход“ до революции была небольшим полукустарным предприятием, выпускавшим в год около трех миллионов пар обуви». Неужели автору и редактору не пришла в голову естественная мысль, что нельзя называть небольшим и полукустарным (на самом деле это было не так) предприятие, производившее такое громадное количество обуви?

«...Небольшой пароход тысяч (тонн) на шесть водоизмещения», — пишет автор путевого очерка, не представляя себе реальных размеров этого «небольшого» парохода, равного по водоизмещению легкому крейсеру.

Участившиеся в печати преувеличения или преуменьшения нередко вызывают протест со стороны самих читателей, которых коробит безответственное манипулирование с настоящими мерами.

Прочитав в воспоминаниях одного деятеля военных лет, что «колхозники Беломорского района послали славным защитникам Ленинграда 1000 тонн рыбы. Этот подарок был поистине скромным», бывший член Военного совета Карельского фронта генерал-майор запаса Г. Куприянов на страницах «Военно-исторического журнала» привел деловой подсчет, дающий возможность вскрыть допущенную ошибку. 1000 тонн — это 10 тысяч центнеров, а, по данным Наркомата рыбной промышленности, за зиму 1942 года на Белом море было выловлено всего 12 тысяч центнеров рыбы. Подарок беломорских рыбаков ленинградцам был действительно скромным — они отправили через линию фронта в марте 1942 года 25 тонн рыбы.

Недостаточно внимательны в редакциях к порядку слов в предложениях. А бывает, что легкая перестановка слов приводит к забавным алогизмам.

«Премии за пьянство лишили и второго слесаря — Жарова».

Смысл информации, правда, не утрачен, но прежде чем он дойдет до читателя, на лице последнего появится усмешка. «Премия за пьянство» — надо же до такого додуматься!

Встречаются в печати и логико-стилистические ошибки, связанные с контаминацией, то есть возникновением нового выражения (или формы) путем объединения элементов двух несхожих выражений.

«Он с шашкой наперевес мчался на „беляков“».

«Этот случай явился последней каплей, перевесившей чашу весов».

«Смоленский позвонил в дверь...»

В первом предложении объединены два вида оружия — шашка и пика, и в выражении «мчаться с пикой наперевес» шашка, вопреки логике, заменила пику. Во втором — капля, переполнившая чашу, вызвала по ассоциации образ весов, что привело к искажению устойчивого фразеологического оборота. Наиболее типичен третий пример: по прихоти десятков авторов бессмысленный «звонок в дверь» (или «звонить в дверь») активно вытесняет давно закрепившийся в литературе и вполне естественный «стук в дверь».

Нам захотелось проверить, позволяли ли себе так выражаться русские дореволюционные писатели или советские писатели в довоенную пору. И представьте, в сотнях просмотренных книг не к чему было прицепиться. Вот как, например, строил фразу советский писатель старшего поколения Николай Никитин: «Бабушка Настя позвонила. Дверь открылась...»

Для пытливого ума особый интерес представляют сложные для распознавания ошибки, которые можно отнести как к фактическим, так и к логико-стилистическим. Пройти мимо них, конечно, легче, чем заметить и вдобавок доказать, что это недосмотр, неувязка, нонсенс. Выяснение истины — занятие не только полезное, но и приятное. Какое высокое удовлетворение испытываешь, когда автор соглашается, что так оставить и в самом деле нельзя!

«Паша по выработанной привычке начал поспешно прятать за спину трехлитровую банку с виноградным соком, но это ему плохо удавалось».

Это легче написать, чем проделать (хотя бы руками персонажа рассказа). Такой цирковой фокус вряд ли получится далее с пустой трехлитровой банкой, а тем более с тяжелой и неудобной емкостью, наполненной виноградным соком. Желающие могут проверить это экспериментальным путем в ближайшем продуктовом магазине.

«Догоняли машины, цепляясь на ходу за борта и повисая на подножках».

Подножка автомашины находится в каких-нибудь тридцати-сорока сантиметрах от земли. Физически невозможно на ней повиснуть. Автор охотно принял сделанное замечание и поправил: «...вскакивая на подножки».

Несколько сложнее ход рассуждений в следующем примере: «Орлов вручает пробитый осколком комсомольский билет комиссару госпиталя. Осколок попал в медаль „За оборону Ленинграда“, которую он носил в кармане гимнастерки вместе с документами».

Самый факт не вызывает ни малейшего сомнения. Но автор очерка проглядел логическую неувязку, допустив сосуществование двух моментов, один из которых противоречит другому. Комсомольский билет был вручен комиссару госпиталя — значит, этот факт имел место ранее октября 1942 года, так как с того времени институт комиссаров в Красной Армии был упразднен. Но в таком случае в кармане гимнастерки не могла лежать вместе с комсомольским билетом медаль «За оборону Ленинграда», учрежденная Указом Президиума Верховного Совета СССР 22 декабря 1942 года (вручение ее началось с весны 1943 года). Таким образом, неоспоримо, что автор очерка «домыслил» либо ту, либо другую подробность.

Надо признаться, что не всякий раз удается вскрыть и «разоблачить» ошибку посредством строго логических рассуждений. Возможно, что в редакционной спешке не всегда хватает времени, чтобы сопоставить отдельные слова или факты и убедиться в их несовместимости. Но в борьбе за точность текстов никак нельзя отказываться от оружия логики, тем более что несколько лет назад работники печати получили отличное подспорье в виде труда В.И. Свинцова «Логические основы редактирования текста» [101].

Как известно из опыта, ошибки, для выявления которых приходится поднимать весь арсенал логических доказательств, в общей массе составляют не столь значительную величину.

Но, доискиваясь их корней, мы тем самым обостряем свои мысли и чувства, приучаемся «брать след» по едва уловимым деталям. Не сомневаюсь, что это хорошая школа для повышения профессионального мастерства дозорных печатного слова любого ранга и звания.

Мало исследован разряд ошибок технического происхождения, связанных со спецификой языка типографии. Выше мы показали, как может исказить смысл информации неумелое использование выделительных шрифтов. Но техника полиграфии, если как следует не овладеть ею, может «подставить ножку» и в других ситуациях.

Пропуск части предложения или строки в процессе набора и верстки — это ошибка всецело техническая, но как она отзывается на содержании, как страдает от нее правильность авторского текста!

Если бы, например, редакторы нескольких изданий сочинений И. С. Тургенева лучше были осведомлены о тривиальном промахе наборщиков, они более восьмидесяти лет не ломали голову над непонятным местом в рассказе «Петушков»: «...пришел в булочную и начал читать ей роман Загоскина». Разводили руками, сверяли с более ранними публикациями, подозревали описку автора. Наконец, одному из тургеневедов удалось напасть на печатный источник, в котором все было ясно: «...пришел в булочную и, как только улучил свободное время, усадил Василису и начал читать ей роман Загоскина».

«Механизм» ошибки заключается в том, что глаз наборщика запнулся на первом союзе «и» и перескочил к тому же союзу строчкой ниже в оригинале, в результате чего из набора и исчезли восемь слов. Видите, как важно вникать даже в технические особенности дела, чтобы быстрее находить и устранять ошибки!

В заготовках для этой книги у меня накопилось немало газетных и журнальных вырезок с фото и рисунками, подписи под которыми расходятся с тем, что изображено. Такие расхождения неизбежно возникают, если редакционные работники ленятся сверять одно с другим.

Вот, к примеру, фото из центральной газеты, изображающее группу участников демонстрации, которые несут на палке плакат с боевым лозунгом. Подпись гласит: «Итальянские трудящиеся в борьбе за свои права». Но слова на плакате — французские. К тому же фотография перепечатана из французского журнала «Ви увриер». Чуть больше бы внимательности — и в печать не пробралась бы досадная нелепость, на которую тотчас указали многие читатели.

Подпись под фото в другой газете: «Преподаватель Владимир Комарек дает объяснения ребятам». Но преподаватель остался за рамками клише — маленькие чешские художники рисуют одни.

Третье фото сопровождается текстовкой: «Дирижер взмахнул барабаном, и веселая дробь понеслась над горами. На снимке: выступает ансамбль барабанщиков». Однако на снимке мы отчетливо видим группу горцев... с бубнами. Странно, что в редакции не сумели отличить бубен от барабана.

Нельзя сказать, что мы отобрали слишком сложные или спорные примеры. Но и на ровном месте можно поскользнуться и упасть. Вот чтобы это реже происходило, и полезно сохранять в памяти «эталоны» типичных ошибок.

Осталось немного коснуться группы ошибок, попадающих в печать из-за того, что данное место в тексте невозможно или очень трудно проверить. В некоторых произведениях встречаются такие, что называется, экзотические слова, которые вряд ли известны кому-нибудь ~в редакции. Чем менее распространено какое-либо слово, термин, факт, тем неусыпнее надо следить, чтобы при перепечатке рукописи, наборе и правке корректуры их случайно не исказили.

«Кисло пахло арцой — бурятским сыром».

«Позолоту стали делать на лаке мардане или при помощи специального состава — гульфарбы».

В очерке о новом нефтеносном районе упоминается еще не положенное на карту озеро Ырын-Лор.

Приведенные здесь слова имеют столь узкое этнографическое или цеховое значение, что их почти невозможно найти в большинстве доступных словарей и справочников. Нередко встречаются и факты, достоверность которых целиком ложится на совесть того, кто их приводит в печати (в первую очередь это относится к авторам мемуаров). В литературе бывали прецеденты, когда источник, использованный одним автором, позднее оказывался безвозвратно утраченным или недоступным для проверки.

Да, не скроем, что затруднения возможны на каждом шагу. Но допустимо ли преждевременно складывать свое оружие?! В наиболее критических обстоятельствах нет лучшего выхода, чем объяснить автору, публикатору или составителю сборника, что им придется взять на себя львиную долю забот о точности издания.

Впрочем, осмотрительным авторам незачем об этом и напоминать. Со слов типографских старожилов мы знаем, что, например, такой именитый автор, как академик Е.Ф. Карский, умудренный в печатном деле, дневал и ночевал в типографии Академии наук, когда сходили с машины листы его капитального труда «Белорусы». Ученый пестовал и оберегал от нечаянного искажения каждый крохотный печатный знак среди десятков тысяч букв с хитрыми акцентами и седилями. Евфимий Федорович знал, что в торжественный момент рождения книги (да какой — труда всей его жизни!) ничей глаз не заменит собственного.

На страницах этой главы мы рассмотрели около ста примеров, представляющих, как мы думаем, наиболее типичные опечатки и ошибки в тексте. Сама «кучность» выставленных на ваше обозрение промахов подтверждает, что это не частные случаи, а массовое явление. Добавим, что в «запасниках» осталась большая часть собранных материалов.

Вероятно, читатели убедились, что при всей многоли-кости ошибок большинство их имеет резко выраженные «видовые приметы». Это и позволяет положить начало их систематизации и классификации.

Резервы аккуратности

Эрудиция и методика... До сих пор мы избегали сближать эти два слова, чтобы не затрагивать деликатный вопрос, по которому нет единодушного мнения ни в теории, ни в практике. Подчас действительно трудно определить, что главенствует в каком-нибудь произведении — блестящая эрудиция автора или уменье по-новому распорядиться сравнительно небольшим запасом информации.

Но можно ли опознавать ошибки и указывать на них автору, не будучи в должной степени «подкованным» в данной области? Начитанность, широкая осведомленность, глубокие и всесторонние познания — все то, что принято понимать под эрудицией, — несомненно идут на пользу делу. Чарльз Диккенс в своей непревзойденно меткой характеристике профессии корректора признавал эти качества обязательными даже для рядового типографского труженика. В речи на собрании Лондонской ассоциации корректоров 17 сентября 1867 года он на основании личного опыта засвидетельствовал, что «работа эта не механическая, что здесь мало сноровки и навыка, но требуется еще и природный ум, и приобретенное образование, и изрядная осведомленность, и находчивость, и отличная память, и сметливость» [43, с. 527].

Однако, при неизменном уважении к знаниям, фигура эрудита не у всех вызывает симпатию. Ш. Ланглуа и Ш. Сеньобос, правда, берут эрудитов под защиту от тех, кто нападает на них за «механическое» накапливание знаний, но вместе с тем порицают лиц, действующих так, как будто бы цель эрудиции заключается в ней самой.

Анатоль Франс обладал неисчерпаемыми знаниями, но с холкой иронией относился к «всезнайкам» , не упуская случая высмеять их в ряде своих произведений. Один из его любимых героев, прочитавший множество книг, говорит, что потому-то он ровно ничего не знает, ибо нет книги, которая не опровергала бы другую, и, ознакомившись со всеми, не знаешь , что же думать.

Слов нет, эрудиты, несмотря на всю их ученость, не всегда оказываются на высоте положения. Одна из наиболее нашумевших историй «посрамления» эрудитов — казус с мнимым окончанием «Русалки», которое такие высокообразованные люди, как Б.Н.Чичерин, А.В. Станкевич и Ф. Е. Корш, приняли за подлинный пушкинский текст. Вирши, сочиненные ловким мистификатором, академик Корш удостоил пристального филологического разбора в официальном органе Академии наук, доказывая, что якобы записанный по памяти текст окончания драмы «не содержит в себе почти ни одного оборота или слова, которых не оказывалось бы в бесспорных произведениях Пушкина».

С решительным разоблачением подделки выступил в печати А. С. Суворин. «Казалось, встретились совершенно неравные силы — академик Корш и журналист Суворин, — писал Б. В. Томашевский. — И, однако, победа осталась на стороне Суворина» [109, с. 195].

К этому эпизоду из прошлого мы обратились для того, чтобы честно предупредить читателей, что эрудиция, как бы она ни обольщала пас, — это не панацея от всех бед в печатном тексте, не сказочный «золотой ключик», надежно запирающий все двери, в которые норовит пробраться ошибка. Вместе с тем мы возражаем против того, чтобы слову «эрудит» придавался иронический оттенок и в эту графу снисходительно зачисляли каждого, кто использует свою начитанность и осведомленность, стремясь повлиять на судьбу будущей книги в смысле очищения ее от ошибок.

Не полезнее ли для книги, если автор, в меру необходимости, прибегает к толковой помощи если не эрудитов в полном значении этого слова, то по-своему компетентных и опытных лиц? Это ли не первый из резервов аккуратности при выпуске книги?!

В истории создания ряда классических произведений и научных открытий редко когда говорится о внутреннем развитии и переживаниях авторов, на что сетовал И. Ю. Крачковский в книге «Над арабскими рукописями», и почти ничего не сообщается о той помощи, которую получали авторы от своих прилежных сотрудников. Это плохо прежде всего в том отношении, что создает неправильную картину, будто автор так «силен», что никто не может до него подняться и тем более в чем-нибудь его поправить (помните, «Картину раз высматривал сапожник и в обуви ошибку указал...»?). Досадное заблуждение! Знакомясь с фактами и документами, видишь, что дело обстоит совсем иначе.

Даже авторы, являющиеся полными хозяевами своей книги, то есть выдвигающие новые идеи и располагающие материалами, которые знакомы им, как никому другому, не только не уклоняются от дружеской подмоги, а наоборот — всячески ее ищут. Гениальный мыслитель-материалист И. М. Сеченов с уважением относился к мнению своих коллег и жаждал их плодотворного содействия. Чтобы заранее иметь их замечания и облегчить себе дальнейшую работу, он выработал оригинальный прием, на целый век предвосхитивший вошедшие в современную практику «препринты».

Сеченов начинал писать свои труды... с конца, первым делом формулируя основные выводы по теме сочинения. Приступая к созданию знаменитой книги «Элементы мысли», он в марте 1875 года писал Д.И. Менделееву: «...прочтите резюме моей работы, которое Вы получите или от Бутлерова, или от Зинина, и ради самого господа напишите мне поскорее все, что имеете заметить против моих соображений и выводов, чтобы я успел принять к сведению все Ваши замечания при писании работы» [79, с. 220].

История сохранила факты, показывающие, что непосредственный процесс издания нелегок даже для столпов мировой науки, почему им и необходимы аккуратные и творчески равноправные помощники. Никто не рассказал об этом поучительнее и нагляднее, чем академик С. И. Вавилов в книге об Исааке Ньютоне.

Предпринимая в начале XVIII века новое издание «Математических начал натуральной философии», в которых были сформулированы три основных закона классической механики, стареющий Ньютон понимал, что одному ему не справиться. За помощью он обратился к талантливому питомцу Кембриджского университета Роджеру Котсу, который в двадцать семь лет уже был профессором математики. С.И. Вавилов пишет:

«Ньютон предполагал пересмотреть первое издание „Начал“, исправить ошибки, составить предисловие и этим закончить работу, поручив Котсу чтение корректур. В действительности работа сложилась совсем иначе. Коте оказался не только ученым корректором, но и чрезвычайно внимательным критиком, который работал с большим напряжением сил и заставил работать и старика Ньютона… Он перечитывал рукопись Ньютона от строки до строки, переделывая заново числовые расчеты, выслеживая ошибки. Он анализировал доказательства как по существу, так и по форме, нередко требуя от Ньютона объяснений… Котc заметил ошибочность и даже неточность некоторых доказательств второй части, касающихся движения тел в сопротивляющихся средах. Например, Ньютон допустил ошибку в первом издании „Начал“, утверждая, что струя воды из отверстия в сосуде поднимается до половины высоты уровня жидкости в сосуде, что обнаружилось при экспериментальной проверке в Королевском обществе в 1691 году. Котc, обратив внимание Ньютона на это, заставил старика экспериментировать, причем Ньютон сделал важное гидродинамическое открытие сжатия струи при вытекании. Это явление и объясняло расхождение опыта с расчетом.

Котсу, с согласия Ньютона, пришлось изменять целые страницы во второй части книги. Иногда Коте ошибался, и Ньютон его исправлял в свою очередь…» [20, с. 199] .

Этот яркий эпизод из творческой биографии классика мировой науки мало рассматривать лишь как замечательный образец продуктивного сотрудничества автора с редактором (приглашенный в качестве корректора, Коте выполнял, по существу, обязанности редактора). Можно было бы выбрать и более близкие к нашему времени примеры. Но вспомним то, о чем говорилось в первой главе, и согласимся, что Ньютон являл собой автора, который превыше всего ставил достоинство своего труда. Научная добросовестность, сознание ответственности пишущего перед читателями, точность передачи его мыслей в печати, аккуратность издания — все это отразилось в совместной работе Ньютона с Котсом.

Классические образцы интересны в том отношении, что показывают словно через увеличительное стекло, как выполняли свои авторские обязанности великие люди. Это ли не стимул для усиления ответственности тех из авторов, которые не вполне ясно себе представляют, до какой степени должны быть аккуратными, предусмотрительными и точными, когда берутся за перо или садятся за пишущую машинку.

Мы неоднократно замечали, что ряд авторов (если не большинство) даже не знает, что «Типовое положение о подготовке рукописи к изданию» (утверждено Госкомиздатом 31 августа 1967 года) обязывает их указывать на полях второго экземпляра рукописи или в специальном перечне источники всего фактического материала, в том числе и источники тех цитируемых текстов, ссылки на которые не сделаны в сносках или в самом тексте рукописи (п. 19 «Типового положения»).

Действующие в нашей стране законодательные акты по вопросам авторского права не предусматривают автоматически наступающей ответственности за несоблюдение обязательных норм литературной этики. Единственный документ, на который юристы могут ссылаться по этому поводу, — постановление Пленума Верховного Суда СССР от 19 декабря 1967 года, где в подпункте «в» пункта 6 разъясняется, в чем выражается недобросовестность автора при выполнении заказанной ему работы.

Существенное значение для нас имеет то, что высший судебный орган страны в своем постановлении нашел необходимым акцентировать внимание и на вопросах точности печатного текста. По квалификации указанного постановления, недобросовестность автора имеет место в тех случаях, когда он неправомерно использовал чужие произведения, представил свое ранее опубликованное произведение под видом нового, исказил факты в документальном произведении, включил в рукопись непроверенные данные, если он должен был их проверить (!), исказил оригинал при переводе и т.д.

Во всех случаях недобросовестность автора, дающая основание для расторжения договора, должна быть доказана по суду. Однако юрист В. Г. Камышев, рассматривая в своей книге «Издательский договор на литературные произведения» [51, с. 128-134] разнообразные авторские казусы, не приводит ни одного факта, когда бы подпункт «в» пункта 6 применялся в судебной практике. Неясность в этом актуальном для издательского дела вопросе (ее не отрицает и В. Г. Камышев) безусловно мешает повысить юридическую ответственность автора за недоброкачественное выполнение работы, включая требования, связанные с подготовкой рукописи к печати.

Расплывчатая оговорка «если» как бы избавляет автора от обязанности проверять все фактические данные, входящие в его произведение. Вот где заманчивая лазейка для небрежности! Полезно сопоставить это положение с выдержкой из типового предисловия к «Трудам Лондонского королевского общества» (знаменитым «Transactions»), где четко говорится, что материал публикуют, если находят в нем важность и необычность предмета или удачный способ трактовки вопроса, однако достоверность фактов или правильность рассуждений целиком остаются на ответственности автора.

Профессор Б. П. Вейнберг, приводивший эту выдержку в своей известной книге о методике научной работы [22, с. 58], придерживался той точки зрения, что в любом научном или литературном произведении главным блюстителем точности должен быть сам автор. Академик Д. С. Лихачев идет дальше, указывая, что нужен особый тип научного работника, высокоэрудированного, обладающего «инстинктом точности».

Ознакомившись с объемистым справочником «Words into type» [104], который доступен и советским читателям (он имеется в крупнейших библиотеках Москвы и Ленинграда), мы узнали, в какие жесткие рамки в смысле соблюдения точности поставлены авторы книг, издаваемых в США. В этой «необходимой книге» (из рекомендации на титульном листе) настойчиво подчеркивается ответственность авторов не столько за доброкачественность сочинения в целом, сколько за такие мелочи, на которые мы подчас и не обращаем внимания. Так, в разделе о порядке оформления цитат и библиографических ссылок составители справочника досконально растолковывают правила своеобразного «авторского этикета».

Едва ли это нелицеприятная забота о том, чтобы неопытный автор не «оступился». Скорее, это дань жестким требованиям действующего в США законодательства. Ведь чуть заметная неточность, как-то буквенная ошибка в заглавии цитируемой книги или статьи, фамилии ее автора или названии издательской фирмы, выпустившей данное произведение, неверная интерпретация фактов, взятых из чужого труда, — все это повод для немедленного возбуждения судебного дела с предъявлением «потерпевшей стороной» солидного денежного иска к «обидчику».

Поэтому пусть никого не удивляет, что за океаном в ряде случаев предпочитают лучше потратиться на обеспечение безукоризненной точности издания (конечно, применительно к тамошним требованиям), чем рисковать уплатой крупного «штрафа» по решению суда.

В свете изложенного вряд ли покажется анекдотом любопытное сообщение, которым автор изданной в ГДР книги «Практика корректуры» начинает первую главу:

«На протяжении тридцати лет распространенный американский ежемесячник „Американский Меркурий“ печатал объявление о том, что требуется достигший совершенства („perfektem“) корректор на жалованье один миллион долларов в год. На заманчивое предложение за все время откликнулся лишь один человек, да и тот заявил, что ему потребуются годы, чтобы достигнуть совершенства в корректуре» [58, с. 11].

Кто не догадается, что это один из эффектных рекламных трюков, на которые падки американские издатели, но характерно, что рекламируется такой «товар», как корректура!

В конце двадцатых годов с организацией издательского дела в Америке знакомился советский специалист М.Л. Михайлов. Свои впечатления он описал в книге «По издательствам САСШ». Ныне это библиографическая редкость, а содержание ее во многом устарело. Тем не менее отдельные наблюдения Михайлова и для нас не потеряли интереса. В частности, автор подробно рассказывает о государственной типографии в Вашингтоне, которая в период его командировки за океан являлась крупнейшей в мире. Советского издательского работника изумило, что в наборном цехе этой типографии служит целая армия корректоров — 268 человек, наблюдающих за точностью набора, поступающего со 148 линотипов и 100 монотипов, а также от 297 наборщиков-ручников [75, с. 64].

Со стороны это могло показаться напрасным излишеством. Но разве так обстоит дело только за океаном?

В конце пятидесятых годов А.И. Назаров (ныне покойный) , директор издательства Академии наук СССР (предшественника «Науки»), посетивший Францию во главе группы советских издателей и полиграфистов, рассказывал нам, что, знакомясь с типографией известного издательства «Ашетт», они поразились большой численности контрольного аппарата. Зачем, дескать, держать столько корректоров, сводчиков и контрольных мастеров, когда они не загружены весь рабочий день и часами сидят без дела? Руководители типографии согласились, что день этих работников не уплотнен, но объяснили, что зато они всегда готовы преградить путь браку и опечаткам. Вез этой «армии точности» нельзя было бы высоко держать издательскую марку. Девиз «Семь раз проверь» превращен здесь в незыблемый закон производства.

Никто, понятно, не стал бы бесцельно расточать силы и средства, если бы это не оправдывалось интересами производства, издательским престижем и более того — научными рекомендациями. Мы имеем в виду, в частности, ряд экспериментальных работ (как советских, так и иностранных ученых), способствующих повышению надежности и точности работы человека. Советские специалисты по инженерной психологии разделяют выводы американского психолога А. Чапаниса, предложившего пользоваться методом дублирования для повышения надежности работы оператора.

Метод заключается в том, что каждая конкретная работа выполняется двумя операторами, действующими независимо друг от друга. Контрольное устройство сравнивает результаты их действий и пропускает только идентичные (совпадающие) ответы на сигналы. Подсчитано, что метод дублирования позволяет уменьшить число ошибок в умственных действиях с одной-двух на сотню действий до тридцати одной — на миллион [72, с. 8-9].

Что-то знакомое и наполовину забытое припомнилось нам, когда мы читали статью киевского профессора Е. А. Милеряна об эмоционально-волевых компонентах надежности оператора. В печати в свое время сообщалось, что метод дублирования (конечно, в «донаучной» стадии) применялся в корректорской издательства «Огонек» в начале тридцатых годов. Вероятно, под влиянием отчета о командировке М.Л. Михайлова он именовался тогда «американским методом», а деятельным пропагандистом такого метода был журналист А. Гарри.

Я не выдам производственного секрета, если добавлю, что нечто похожее практиковалось в пятидесятые годы явочным порядком в 1-й типографии Издательства Академии наук в Ленинграде с одобрения тогдашнего начальника производственного отдела типографии опытного полиграфиста Я.Б. Лихомского. Типография не только добивалась полного «ажура» при допечатке части тиражей с нового набора, но и брала на себя всю ответственность за печатание, например, «Журнала технической физики» с одной издательской корректурой.

Дело, стало быть, в том, чтобы теоретические достижения науки, и прежде всего успешно идущей вперед инженерной психологии, сочетать с многолетним производственным опытом работников печатного слова. Метод дублирования удобен в том отношении, что не требует ни специальной техники, ни лабораторного оборудования.

Представляется заманчивым применить его и в стадии подготовки рукописи к изданию, начиная с тех неизбежных операций и процедур, которые выполняются самим автором. Важно лишь, чтобы тот, кого автор пригласит в качестве «дублера», крепко держал второй конец каната.

Кто же и в какой мере может разделить с автором часть его труда? Польский писатель Парандовский «скрытым союзником» автора называет читателя. По его словам, «читатель, сам того не ведая, является соавтором книги еще задолго до того, как она до него дойдет. Он живет с автором в часы колебаний, борьбы и решений. Автор ощущает на себе его взгляд, ждет его смеха или слез, готов отступить, если заметит у него на лице гримасу нетерпения, недовольства, гнева» [84, с. 257].

Вместе с тем Парандовский мягко укоряет читателей за странную застенчивость, которую им приходится преодолевать иногда годами, чтобы отважиться написать автору. «Автор никогда не может предвидеть, что вычитают из его книги, каждый писатель получает письма и признания читателей, и они ошеломляют его неожиданными претензиями и упреками. Самый скромный читатель не удержится, чтобы не вписать собственной души в текст чужой... По одному слову — исходит ли оно от безымянного читателя или известного критика — сразу же можно узнать, о чем он хлопочет: о внесении ли в произведение элементов, чуждых замыслу автора, или же о лучшем и полнейшем воплощении этих самых замыслов» [84, с. 272 и 279].

Все это верно и сказано хорошо, но насколько же нужнее автору не скрытый, а явный союзник. О, если бы читательские письма приходили к автору раньше, чем книга набрана и спущена в машину! Скольких запоздалых упреков и сожалений удалось бы тогда избежать!

Думаете, что это невозможно? Но ведь у каждой книги есть, так сказать, предварительные читатели, которые видят ее в «рабочей одежде» задолго до того, как она, приглаженная, чистая и нарядная, ляжет на прилавки магазинов и станет на библиотечные полки. На одного из них указывает и Парандовский:

«Неумный корректор может исказить облик книги, расставив, например, точки с запятой, которых автор избегал, зато хороший корректор может оказать полезную услугу несобранным писательским головам, не умеющим закончить ни одной фразы иначе как многоточием или вопросительным знаком» [84, с. 211-212].

Удача для автора, если помощь со стороны корректора не ограничивается многоточиями и вопросительными знаками. Не обязательно быть эрудитом и разбираться в предмете сочинения наравне с автором, чтобы иметь право вносить свои замечания и сигнализировать о притаившихся между строк ошибках. Не отметая эрудиции («Чем больше знаешь, тем больше можешь», — сказал французский писатель XIX века Эдмон Абу), мы чаще используем методику, опыт и навыки.

Оптимальный вариант получается, когда удается достигнуть правильного соотношения между эрудицией и методикой. Попутно заметим, что нас вполне устраивает определение, предложенное еще Декартом: «Под методом я разумею точные и простые правила, строгое соблюдение которых всегда препятствует принятию ложного за истинное» [40, с. 61].

Некоторые из таких простых правил применительно к работе с печатным словом мы и попытались изложить в предыдущих главах. Следовало бы подчеркнуть, что и скромная эрудиция и повседневный деловой опыт во много раз умножаются таким верным стимулом, как искреннее желание помочь автору, вызволить его из потенциальных конфликтов, в которые он попадет, если оставит в тексте без исправлений то, что не поздно исправить.

При этом на большом опыте я убедился, что в наиболее критические моменты нет лучшего выхода, чем прямой контакт с автором — в виде ли письменного обращения, телефонного разговора или личной беседы.

Поскольку мне самому не раз приходилось быть в глазах типографского начальства «возмутителем спокойствия», естественно, что у меня сложились кое-какие положительные взгляды на этот вопрос, которые было бы зазорно скрывать, даже если не все будут со мной согласны.

В 60-е годы у меня завязалось заочное знакомство с доктором химических наук Н.А. Горюновой, книга которой о химии алмазоподобных полупроводников набиралась в нашей типографии. Нетрудно было предвидеть, что наборный оригинал с длинными названиями химических соединений и множеством структурных формул окажется исключительно сложным как для линотипистов, привыкших иметь дело со сплошным «гладким» текстом, так и для наборщиков ручного набора, не специализировавшихся на химических формулах. В сущности, повторилось почти то же самое, что произошло с набором шеститомного собрания сочинений Пушкина в 1930-1932 годах. Линотиписты запутались в непривычной для них химической терминологии, а «формулисты поневоле» не сумели грамотно расположить линейки и знаки связи в кольцевых формулах.

Издательство, отдавшее рукопись в незнакомую ему типографию, не предусмотрело всех этих обстоятельств и не приняло мер предосторожности, чтобы уберечь набор от грубых искажений (вероятно, было бы полезно предварительно провести беседу с наборщиками и обратить их внимание на особенности оригинала). Неудивительно, что в названии какого-нибудь химического соединения, состоящем из тридцати-сорока букв (нам довелось читать, что самое длинное название химического соединения насчитывает 1913 букв в одном слове!), наборщики систематически пропускали по два-три слога, что не всякий раз было замечено в издательской корректуре.

Мне, державшему в руках гранки с «заборкой» ошибок после издательской правки, было ясно, что многие неисправленные ошибки дойдут до печати. Предотвратить надвигавшуюся «аварию» могло только непосредственное обращение к автору. Через несколько дней я услышал в телефонной трубке взволнованный голос Нины Александровны. Как я и думал, она находилась в отъезде и не знала, что издательская корректура вернулась в типографию с огромным количеством недосмотров. По моему совету она добилась, чтобы издательство «отозвало» корректуру, дало ее перечитать квалифицированным работникам под наблюдением автора и лишь после исправления всех ошибок подписало книгу в печать.

Должен со всей прямотой заявить: чтобы сосредоточить внимание автора на незамеченных (вернее, неожиданных для него) ошибках, вовсе не требовалось кончать химический факультет. Мне, например, хватило знаний, полученных когда-то на уроках химии в единой трудовой школе. Говорю это не в «пику» эрудитам, а чтобы подбодрить молодых товарищей по профессии более активно использовать те знания, которые у них есть.

В конце пятидесятых годов среди группы выпускниц технического училища, работавших на корректуре в 1-й типографии Издательства Академии наук СССР, оказалась девушка, знавшая французский язык. И вот, когда типографии поручили в срочном порядке отпечатать два тома докладов советской делегации на предстоящем Международном ботаническом конгрессе в Южной Америке (русский и французский тексты параллельно), наша юная сотрудница заметила не только грубые ошибки в написании французских слов, но и существенные неточности в переводе. Спешно приглашенный в типографию (часть листов уже находилась в печатном цехе) представитель Ботанического института с благодарностью принял почти все замечания и вынужден был произвести дополнительное «редактирование» в наборе. Не сомневаюсь, что в производственном отделе типографии не очень-то благосклонно отнеслись к этой неприятной задержке, но пришлось с ней примириться, поскольку дело касалось престижа советского научного издания для заграницы.

«Приемам своего дела, — писал видный английский ученый Уильям Рамзай (Рамсей), — человек научается лишь после долгого упражнения, а заключаются эти приемы в ясном до прозрачности и систематическом изложении понятий» [93, с. 139]. Приемы выслеживания ошибок и опечаток вырабатывались продолжительными упражнениями. Здесь практикам и книги в руки! Но непростительно довольствоваться достигнутым и прекращать поиски новых резервов аккуратности.

Взять, к примеру, важный для практиков вопрос о повышении внимания в процессе чтения рукописи или оттисков с набора. Хорошо известно, что рассеянность автора или редактора, а тем более корректора до добра не доводит. А какие меры предосторожности против ошибок внимания (или, по удачному выражению А. А. Реформатского, способы «защиты» печатного слова) рекомендуются наукой? Вряд ли большинство издательских и типографских работников сумеет ответить на заданный вопрос.

Основные свойства внимания — сосредоточенность, направленность и относительная устойчивость. Чем внимание сосредоточеннее, тем продуктивнее работа. Ученые исследовали разные фазы внимания и выяснили, что оно менее всего устойчиво в начальный период работы (так называемая фаза врабатываемости). Этот вывод имеет прямое отношение к работе с печатным текстом. Чтобы не упустить ошибку, начинать чтение нужно медленно, стараясь постепенно отключаться от внешних раздражителей (шум в комнате, телефонные звонки и т. д.).

Мешают сосредоточиваться на работе не только внешние раздражители. Недавно стало известно, что внимание подвержено неким самопроизвольным внутренним колебаниям, обусловленным, как считают исследователи, динамикой нервных процессов человека. Эти колебания называются флюктуациями [129, с. 225]. По мнению психологов, сбои в работе оператора (читай: ошибки, сделанные наборщиком и пропущенные при чтении корректуры) часто вызываются именно флюктуацией внимания.

Как же преодолеть этот органический недостаток? Замечено, что характер колебаний внимания (их число и длительность) у одного человека не тот, что у другого. Таким образом, метод дублирования (то есть параллельного или повторного чтения) как нельзя лучше компенсирует «провалы внимания» при чтении — редко бывает, чтобы два чтеца проглядели одну и ту же ошибку. Правда, для большей убедительности мы предпочли бы иметь точные подсчеты, какими уже располагают ученые по ряду операций и специальностей — вне работы с печатным словом.

В новейших исследованиях нашли подтверждение и ранее высказанные учеными соображения о стимулирующей роли интереса и увлеченности своим трудом (более пятнадцати лет назад мы ссылались на них в книге «Беседы о мастерстве корректора» — М.: Искусство, 1959). Экспериментальным путем доказано, что эмоциональной устойчивости принадлежит важное место среди факторов, определяющих надежность работы оператора.

Ярче всего это выражено в лапидарной формулировке главы ленинградской психологической школы Б.Г. Ананьева: «Эмоциональная напряженность является ядром работоспособности» [72, с. 59].

В специфические условия работы с печатным словом вписывается и так называемая стратегия наблюдения, помогающая операторам быстрее овладевать навыками и умением в том или ином виде операций. Чем лучше оператор на пульте может следить за ходом событий, быстро и правильно определять тенденцию их развития и принимать меры против возможных ошибок, тем увереннее он чувствует себя на рабочем месте и... меньше допускает недосмотров.

Замените мысленно экран, за которым напряженно наблюдает оператор, оттисками печатного текста, насыщенными такой же динамикой многообразных сигналов. Разница лишь в том, что перед нашим взором проносятся не светящиеся точки, как на экране оператора, а десятки тысяч букв. Это те же сигналы, но в специфической форме. И они не всегда движутся туда, куда нужно, залезают на чужие места, внезапно пропадают, мешают друг другу и т. д. Подобно оператору у экрана, мы должны понимать тенденцию их движения (не забывайте, что набор всегда подвижен!) и применять опережающую стратегию, основанную хотя бы... на воспоминании о повторяющихся ошибках.

Важно отметить, что независимо от специалистов по инженерной психологии к тем же рекомендациям пришли исследователи психологии чтения. Правда, они предложили другой термин: антиципация, или мысленное предвосхищение последующего текста. «Всякая антиципация (в том числе и ошибочная), — пишет Л. П. Доблаев, — представляет собой забегание мысли вперед и требует своего подтверждения, проверки... Даже ошибочная антиципация может иметь некоторую познавательную ценность» [44, с. 51]. Положительная сторона этого явления заключается в том, что формируется особое интеллектуальное состояние человека — состояние умственной напряженности и готовности к событию [45, с. 39].

Я уверен, что сотни корректоров и редакторов стихийно используют антиципацию и на основе ее получают хорошие результаты. Насколько же повысится качество работы, если они сознательно будут применять этот испытанный прием, прислушавшись к рекомендациям психологов и квалифицированных практиков производства печатного слова.

Бесспорный интерес представляют предложения французского психолога Лепла и его заокеанского коллеги Маквортса. Они считают, что в условиях монотонного наблюдения за сигналами (в нашей области — это буквы, слова, строчки, страницы и пр.) необходимо увеличивать количество поступающей к человеку информации [50, с. 206]. Но если у нас перед глазами проходит энное число печатных знаков, можно ли получить от них больше информации? Ученые отвечают на этот вопрос утвердительно. Так, К. Штейнбух пишет, что более осведомленные получатели способны извлекать из одних и тех же сигналов больше информации, чем менее осведомленные [131, с. 66].

Справедливость данного утверждения нетрудно проверить на такой операции, как корректура, в выполнении которой есть утомляющие элементы монотонности (как и в чтении вообще). Некоторые работники настолько поддаются ее расслабляющему влиянию, что чуть ли не засыпают над типографскими оттисками. Опытный же работник не боится монотонности, так как непрерывно «заряжает» свой мозг импульсами, умея из однообразных строчек набора добывать новую, все более полную и разнообразную информацию.

Этот процесс происходит, так сказать, на двух уровнях — высшем и низшем. Высший — это когда богатую информацию дает само содержание книги (для одних — Достоевский, для других — Сименон или Дюма), увлекающее даже профессионального чтеца и как бы взбадривающее его мозг. Низший уровень связан с сигналами, которые открываются лишь наметанному глазу. Вот, скажем, буква, которая «не держит линию». Вот разнобой в написании какого-нибудь названия. Вот синтаксически неправильный порядок слов в предложении — здесь требуется подчеркнуть в оригинале, чтобы задержать внимание редактора и автора.

Все эти «тысячи мелочей» постоянно причиняют беспокойство, но зато увеличивают поток информации. Функциональное назначение такого положительного процесса, на наш взгляд, великолепно выразил Гёте во втором прологе «Фауста»:

Слаб человек: он часто засыпает,

Стремясь к покою. Потому

Дам беспокойного я спутника ему —

Пусть вечно действует и к делу возбуждает.

В переводе на язык современной психофизиологии, «беспокойный спутник» — это внешние раздражители, поддерживающие высокий уровень работоспособности мозга.

Исследования советских психологов, в частности работы Е. И. Бойко, заставляют по-новому посмотреть на такие непременные элементы трудового процесса, как навыки и сноровка, подчас считавшиеся чуть ли не атрибутами грубого ремесленничества и рутины. Ничего подобного! — говорят ученые. Навыки полезны, так как характеризуются «понижением чувствительности ко всякого рода помехам и сбивающим обстоятельствам» [72, с. 56].

А сколько «сбивающих обстоятельств» как раз и приходится преодолеть, прежде чем напишешь книгу, ее отредактируют, наберут и отпечатают!

Навыки тем и хороши, что надежно оберегают от всякой неслаженности и разбросанности в работе. В общем, как верно заметил Лесков, «не жалеющим себя за дело — дело само себя подсказывает».

* * *

Итак, путевые вехи расставлены... Если книга вас заинтересует и вы дочитаете ее до конца, то найдете в ней некоторую сумму наблюдений и указаний, как не сбиться с долгого маршрута к высотам точности. Горечь упущений и промахов, которым уделено столько места в предложенной работе, сполна возместится умением быть начеку и бережно обращаться с печатным словом.

В одном из своих писем художник Ван Гог заметил: «Когда человек в своих поисках руководствуется подлинно конкретными указаниями, его инстинктивные предположения и догадки очень часто превращаются в уверенность и определенность».

Укреплять уверенность и определенность — это и есть самое важное в нашем кропотливом, но совершенно необходимом занятии. Семь раз проверь — разве это не определенность? А неукоснительное соблюдение этого простого житейского правила и создает уверенность, что с книгой все будет в порядке.

Литература

1. Александров М.А. Ф.М. Достоевский в воспоминаниях типографского наборщика // Русская старина. 1892. Кн. 4.

2. Андрукович П.Ф., Василевич А.П., Герганов Е.Н. Исследование субъективного сходства букв русского алфавита // Прогноз в речевой деятельности. М.: Наука, 1974. С. 173-181.

3. Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина // Сочинения Пушкина. Т. 1. СПб., 1855.

4.  Арнаудов М. Психология литературного творчества. М.: Прогресс, 1970.

5. Артемов В. А. Технографический анализ суммарных букв нового алфавита // Письменность и революция. М.; Л., 1933. Сб.1.

6. Басуэлл Дж. Как читают взрослые (Buswell G. 71 How adult read. Suppl. Educ. Monogr. №45. Chicago, 1937).

7. Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 1. Статьи и рецензии. Художественные произведения 1829-1835. М.; Л., 1953.

8. Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. В 13 т. Т. 9. Статьи и рецензии 1845-1846. М.; Л., 1955.

9. Белый Андрей. Начало века. М.; Л., 1933.

10. Берков П. Н. Введение в технику литературоведческое исследования. Л.: Учпедгиз, 1955.

11. Бернштейн СИ. Устная публичная речь и проблема ораторской радиоречи // Речевое воздействие. М.: Наука, 1972. С. 107-113.

12. Бобпева М.И. Техническая психология. М.: Наука, 1966.

13. Бодуэн де Куртепэ И. А. Об отношении русского письма к русскому языку. СПб., 1912.

14. Бондаровская В. М. Некоторые аспекты психологического анализа деятельности программиста // Очерки психологии труда оператора. М.: Наука, 1974. С. 250-275.

15. Бонди С М. О чтении рукописей Пушкина // Известия Академии наук СССР. Отделение общественных наук. 1937. № 2-3. С. 569-606.

16. Борель Э. Случай. М.; Пг., 1923.

17. Брейтбург С М. Фактические ошибки в художественной литературе и роль редактора в их устранении // Книга. Исследования и материалы. 1967. Вып. 14. С. 27-50.

18. БугиминА. С О критериях точности в литературоведении // Русская литература. 1969. № 1. С. 73-86.

19. Быков П. В. Силуэты далекого прошлого. М.; Л., 1930.

20. Вавилов С И. Исаак Ньютон. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1945.

21. Вахнин И. Л. К вопросу изучения утомляемости при чтении в зависимости от длины строки // Советский вестник офтальмологии. 1934. Т. 4. № 1. С. 63-72.

22. Вейнберг Б. П. Опыт методики научной работы и подготовки к ней. М., 1928.

23. Винер Н. Творец и робот. М.: Прогресс, 1966.

24. Винокур Г. О. Язык типографии // Журналист. 1924. № 14. С. 32-35.

25. Владимиров С, Карев М. Информация и мы. М.: Знание, 1970.

26. Вудвортс Р. Экспериментальная психология. М.: Изд-во иностр. лит., 1950.

27. Гайда Я, Штерн А., Михайлов С К вопросу о точности воспроизведения букв русского алфавита // Материалы Второго симпозиума по психолингвистике. М.: Наука, 1968.

28. Гальперин И. Р. Информативность единиц языка. М.: Высшая школа, 1974.

29. Гарин Д.В. Театральные ошибки. М., 1901.

30. Гастев А.К. Как надо работать. М.: Экономика, 1966.

31. Герцен А.И. Сочинения: В 9 т. Т. 2. М., 1955.

32. Глезер В.Д., Цуккерман И.И. Информация и зрение. М.; Л., 1961.

33. Глезер В.Д. Механизмы опознания зрительных образов. М.; Л.: Наука, 1966.

34. Гнедич П. П. Книга жизни. Л.: Прибой, 1929.

35. Головин В. А. Исследование удобочитаемости гарнитур шрифта // Полиграфическое производство. 1939. № 8-9. С. 30-32.

36. Гонкур де Э. и Ж. Дневник. Избранные страницы: В 2 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1964.

37. Гордин Я. О пользе точности // Вопросы литературы. 1973 №3. С. 237-251.

38. Грегори Р. Глаз и мозг. Психология зрительного восприятия М.: Прогресс, 1970.

39. Грекова И. Полемика и ее издержки // Новый мир. 1975 № 7. С. 225-235.

40. Декарт Р. Правила для руководства ума. М.; Л.: Соцэкги: 1936.

41. Джемс У. Психология. СПб., 1902.

42. Джемс У. Беседы с учителями о психологии. Пп, 1919.

43. Диккенс Ч. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 28. М.: Худо» ственная литература, 1962.

44. Доблаев Л. Я. Вопросы психологии понимания учебного т< ста. Саратов, 1965.

45. Доблаев Л. П. Смысловая структура учебного текста и проб мы его понимания: Автореф. дис. ... д-ра пед. наук. Сарат< 1972.

46. Добровольский Л. М. Запрещенная книга в России. 1825-19 М., 1962.

47. Доде А. История моих книг // Собрание сочинений: В 12 т. Т. 11. СПб., 1894-1895.

48. Жуков Д. А. Мы — переводчики. М.: Знание, 1975.

49. Иванова В. Ф. Основы русской орфографии // Русская речь. 1968. №4.

50. Ильин Е. П. «Оперативный покой» и оптимальное регулирование работоспособности человека // Очерки психологии труда оператора. М.: Наука, 1974. С. 186-206.

51. Камышев В. Г. Издательский договор на литературные произведения. М.: Юридическая лит., 1969.

52.  Каттель И. О времени различения и опознавания печатных знаков, изображений и цветов (Cattel J. Ueber die Zeit der Erkennung und Benennung von Schriftzeichen, Bildern und Farben // Philosophische Studien. 1885. 2).

53. Кениг Т. Реклама и плакат как орудия пропаганды. Л.: Время, 1925.

54. Кечхуашвили Г. Н. Статистическое распределение и прием информации // XVIII Международный психологический конгресс. Теория информации и восприятие. М., 1966.

55. Кечхуашвили Г. К Графематическая информация и навык чтения: Автореф. дис. ... д-ра психол. наук. Тбилиси: Изд-во Тбил. гос. ун-та, 1970.

56.  Коган А. И. Продуктивность зрения как мера зрительной работоспособности // XVIII Международный психологический конгресс. Переработка информации человеком. М.: 1966.

57.  Кравков С. В. Глаз и его работа. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.

58.  Крейцмап В. Практика корректуры {Kreutzmann Werner. Die Praxis des Korrekturlesens. Leipzig, 1962).

59.  КрепеЕ. М. Счастье научного поиска // Наука и жизнь. 1974. № 1.С. 40-43.

60. Кросленд Г. Исследование корректорских иллюзий (Crosland Harold Я An Investigation of Proofreaders Illusions. Oregon, 1924).

61. Кузьмин Н. В. Графический образ русского слова // Русская речь. 1969. №2.

62. Куприна-Иорданская М. К. Годы молодости. М.: Художественная литература, 1966.

63. Ланглуа Ш., Сеньобос Ш. Введение в изучение истории. СПб., 1899.

64. Леонтьев А. А. Психолингвистика. Л.: Наука, 1967.

65. Леонтьев А. А. Некоторые проблемы обучения русскому языку как иностранному. М.: Изд-во Моск. гос. ун-та, 1970.

66. Литцман В. Где ошибка? М.: Физматгиз, 1962.

67. Лихачев Д. С. К вопросу о подделках литературных памятников и исторических источников // Исторический архив. 1961. №6. С. 147-150.

68.  Ломов Б. Ф. О структуре процесса опознания // XVIII Международный психологический конгресс. Обнаружение и опознание сигналов. М., 1966.

69. Лурия А. Р. Маленькая книжка о большой памяти: (Ум мне мониста). М.: Изд-во Моск. гос. ун-та, 1968.

70. Люблинский В. С. Книга в истории человеческого общества М.: Книга, 1972.

71. Мессио Б. Рациональная организация труда и психология. М Л., 1926.

72. Милерян Е. А. Эмоционально-волевые компоненты надежн сти оператора // Очерки психологии труда оператора. N Наука, 1974. С. 5-82.

73. Миллер Дж. А. Магическое число семь плюс или минус дг О некоторых пределах нашей способности перерабатыва информацию // Инженерная психология. М.: Прогре* 1964/

74. Мильчин А. Э. Методика и техника редактирования текс М.: Книга, 1972.

75. Михаилов М.Л. По издательствам САСШ. М., 1930.

76. Михайлов А. И.у Черный А. //., Гиляревский Р. С. Основы'инс}: матики. М.: Наука, 1968.

77. Моль А. Теория информации и эстетическое восприятие. М.: Мир, 1966.

78. Муравьева Е. Н. Некоторые данные о распознаваемости букв // Вероятностное прогнозирование в речи. М.: Наука, 1971. С. 107-116.

79. Научное наследство. Т. 3. И. М. Сеченов. М.: Изд-во АН СССР, 1956.

80. Нейгауз Г.Г. Об искусстве фортепианной игры. Записки педагога. Изд. 3. М.: Музыка, 1967.

81. Опульская Л.Д. Некоторые итоги текстологической работы над Полным собранием сочинений Л.Н. Толстого // Вопросы текстологии. М.: Изд-во АН СССР, 1957.

82. Павлов И.П. Полное собрание сочинений. Т. 3. М.; Л., 1949.

83. Панов М.В. И все-таки она хорошая! Рассказ о русской орфографии, ее достоинствах и недостатках. М.: Наука, 1964.

84. Парандовский Я. Алхимия слова. М.: Прогресс, 1972.

85. Пиотровская А. А.у Пиотровский Р. Г., Разживин К. А. Энтропия русского языка // Вопросы языкознания. 1962. №6.

86. Пирогов Н. И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 2. Медгиз, 1959.

87. Писарев Д. И. Избранные сочинения. Т. 1. М.: Соцэкгиз, 1934.

88. Писаревский Д.А. Шрифты и их построение. Л., 1927.

89. По Эдгар А. Полное собрание рассказов. М.: Наука, 1970.

90. Проскурнин Н.Н. Подсчеты частоты литер и комплскгоика шрифта // Письменность и революция. Сб. 1. М.; Л., 1933.

91. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 7. Критика и публицистика. М.: Наука, 1964.

92. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 10. Письма. М.: Наука, 1965.

93. Рамсей (Рамзай) В. Популярно-научные очерки. СПб., 1910.

94. Рейсер С.А. Необходимые разъяснения // Вопросы литературы. 1963. №12.

95. Рейсер С.А. Палеография и текстология нового времени. М.: Просвещение, 1970.

96. Реформатский А.А. Лингвистика и полиграфия // Письменность и революция. Сб. 1. М.; Л., 1933.

97. Реформатский А.А. Длина строки и гарнитура шрифта как условие удобочитаемости // Полиграфическое производство. 1933. № 1.С. 19-23.

98. Реформатский А.А. Техническая редакция книги. Л., 1933.

99. Рубинштейн С.Л. О мышлении и путях его исследования. М.: Изд-во АН СССР, 1958.

100. Свинцов В.И. Проблемы «непонятного» слова // Книга. Исследования и материалы. 1971. Вып. 22. С. 75-88.

101. Свинцов В.И. Логические основы редактирования текста. М., Книга, 1972.

102. Сикорский Н. М. Теория и практика редактирования. М.: Высшая школа, 1971.

103. Симонов К. Разные дни войны. Дневник писателя // Дружба народов. 1974. №4.

104. Слова в печати (Words into type. Based on studies by Mar-jorie E.Skillin, Robert M. Gay and other autorities. New York, 1964).

105. Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. М.: Изд-во Всесоюз. кн. палаты, 1962.

106. Снежин М. И. Подготовка научной рукописи. Киев: Гос. мед. изд-во УССР, 1948.

107. Стасюлевич М. М. и его современники в их переписке. Т. 3. СПб., 1912.

108. Тальников Д. Гул времени. М.: Федерация, 1929.

109. Томашевский Б. В. Писатель и книга. Очерк текстологии. М.: Искусство, 1959.

110. Точилов К. С. К проблеме надежности (работоспособности) человека в системах управления // Проблемы инженерной психологии. 1964. Вып. 1.

111. Тюрин Н. И. В поисках точности. М.: Физматиздат, 1960.

112. Ухтомский А. А. Собрание сочинений. Т. 1. Л., 1950.

113. Ушаков Д. Н. Краткое введение в науку о языке. М.: Работник просвещения, 1925; 10-е изд. М: URSS, 2004.

114. Ушинский К. Д. Собрание сочинений. Т. 2. М.; Л., 1948.

115. Филиппов А. В. О психологии ошибок линотиписта и мерах борьбы с ними // Проблемы инженерной психологии. 1964. Вып. 1.

116. Фрумкина Р. М. Вероятность элементов текста и речевое поведение. М.: Наука, 1971.

117. Фрумкина Р М., Василевич А. П., Герганов Е. Н. Субъективные оценки частот элементов текста как прогнозирующий фактор // Вероятностное прогнозирование в речи. М.: Наука, 1971. С. 70-93.

118. Хлусов Е. И. Высокое качество набора — решающее требование // Полиграфия. 1964. №4.

119. Цветкова З.М. Советская методика преподавания иностранных языков // Материалы Четвертого международного методического семинара преподавателей русского языка стран социализма. М.: Изд-во Моск. гос. ун-та, 1964.

120. апанис А. Инженерная психология // Инженерная психология: Сборник статей. М.: Прогресс, 1964.

121. Черневич Е. Гипотеза Эудженио Карми // Декоративное искусство СССР. 1970. №8.

122. Чернышев В. И. Поправки к Пушкину // Пушкин и его современники. Вып. 8. СПб., 1908.

123. Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи. СПб., 1914.

124. Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 2. Статьи и рецензии 1853-1855. Гослитиздат, 1949.

125. Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 15. Письма 1877-1889. Гослитиздат, 1950.

126.  Читающие автоматы в полиграфии. М.: Книга, 1970.

127.  Шварц Л. М. Психология и оформление книги / Психология. 1932. №1-2.

128.  Шварц Л. М. Психология навыка чтения. М., 1941.

129. Швецов О. П. Внимание и его роль в труде оператора // Очерки психологии труда оператора. М.: Наука, 1974. С. 207-230.

130. Шибутапи Т. Социальная психология. М., 1969.

131. Штейнбух К. Автомат и человек. Кибернетические факты и гипотезы. М.: Сов. радио, 1967.

132. Шубова Т. Б. К вопрос)7 о ходе восстановления устойчивости ясного видения после зрительной работы // Советский вестник офтальмологии. 1934. Т. 5. №6. С. 568-571.

133. Щелкунов М. И. История, техника, искусство книгопечатания. М.; Л., 1926.

134. Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М.: Учпедгиз, 1957.

135. Эггер Э. История книги. СПб., 1882.

136. Электронная техника в процессах корректуры и редактирования. М.: Книга, 1973.

137. Эскарпи Р. Революция в мире книг. М.: Книга, 1972.

138.  Яглом И. М.у Добрушип Р Л., Яглом А. М. Теория информации и лингвистика // Вопросы языкознания. 1960. № 1.

139.  Яглом А. М, Яглом И. М. Вероятность и информация. 5-е изд. М.: КомКнига/URSS, 2007.

140.  Якушкин В. Е. О Пушкине. М., 1899.

141. Ямпольский И. Г. Сигнал неблагополучия // Вопросы литературы. 1973. № 10. С. 184-209.

142. Ярбус А.Л. Роль движений глаз в процессе зрения. М.: Наука, 1965.

Олег Вадимович Рисс (1909–1986)

Журналист, редактор, корректор. Потомственный петербуржец-ленинградец. С 1925 г., после окончания школы, стал слушателем Государственных курсов по технике речи. В 1926—1929 гг. учился на газетно-журнальном отделении Государственного техникума печати, одновременно сотрудничая с редакциями журнала «Резец», газеты «Кино», «Рабочей газеты». По окончании техникума О. В. Рисе — литературный секретарь газет «Смена» и «Лесная правда», в финскую кампанию — армейской «Во славу Родины», в первый год Великой Отечественной войны — фронтовой газеты «На страже Родины». После демобилизации вернулся в «Смену»; позже стал сотрудником дивизионной газеты «Боевые резервы», а затем редактором отделения печати Политуправления Балтийского флота и одновременно военкором ТАСС по этому флоту. В 1946—1947 гг. — заведующий редакцией информации для ТАСС и заграницы в Эстонском телеграфном агентстве. Вернувшись в 1947 г. в Ленинград, работал корреспондентом и редактором отдела информации в Радиокомитете. С 1949 г. до ухода в 1969 г. на пенсию — типографский корректор.

О.В. Рисе был человеком разносторонних знаний, отличавшимся безграничной преданностью любому делу, которым он занимался, в том числе и корректуре. Рассматривая корректорскую работу как одно из средств борьбы за точность печатного слова, он не только старался обобщить свой опыт этой работы, но и обратился к истории корректуры у нас и за рубежом. В конечном итоге им были опубликованы замечательные книги о корректуре и, шире, о точности печатного слова: «Беседы о мастерстве корректора» (1959), «Дозорные печатного слова» (1963; переиздана в 1989 г. под новым заглавием: «У слова стоя на часах»), «Что нужно знать о корректуре» (1965,1973, 1980), «От замысла к книге» (1969) и предлагаемая читателю «Семь раз проверь... Опыт путеводителя по опечаткам и ошибкам в тексте» (впервые вышла в 1977 г.).

Примечания

1

Список использованной литературы, на которую даются ссылки в тексте, приведен в конце книги. Ради экономии места и в связи с популярным характером издания мы называем лишь наиболее важные работы, помогающие расширить «библиографический кругозор» читателей.

2

Удод, см. «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля. — Прим. изд.

Content

Рисс Олег Вадимович Семь раз проверь... Опыт путеводителя по опечаткам и ошибкам в тексте

От автора

Муки точности

От Пирогова до кибернетики

Добрый проводник

...Не вырубишь топором

Логика... опечаток

Воспоминание об ошибках

Резервы аккуратности

Литература

Олег Вадимович Рисс (1909–1986)

Примечания