Ирина Стрелкова

Вера Ивановна

Лифт выпустил их, сдвинул створки, покатил дальше, на верхние этажи. Валерка протянул руку к кнопке звонка.

— Не поднимай трезвона, — предупредил Константин.

— Естественно! — Валерка сыграл на кнопке легонькую трель.

Они прислушались. За дверью тихо, не доносится знакомое шарканье. Константин и Валерка переглянулись. Беспокойство сразу же приоткрыло, как много у них общего — и во внешности, и в движениях чувств.

— Еще? — спросил сын.

— Погоди, — отозвался отец.

Наконец они услышали знакомое шарканье. Дверь отворил высокий старик в щегольской домашней куртке со шнурками.

— Ты спал?

— Нет, нет, — Всеволод Степанович повел рукой, призывая их убедиться, что он не поднят с постели, а, напротив, давно умыт и одет, в безупречно белой рубашке. Под распахнутым воротником изящно повязан шейный платочек. Всеволод Степанович всегда был щеголем.

Константин положил в передней, под вешалкой, свернутые клетчатые портпледы — мама напомнила о них, когда уже уходили.

Войдя в комнаты, они увидели, что еще ни одна вещь не стронута с места.

— Ты до сих пор не начал собираться? — Константин изобразил, будто очень удивлен, хотя отлично знал и говорил Валерке по дороге, что дед, конечно, не приступит к сборам без них. Да и не след ему браться в одиночку за такое грустное занятие. Константин нарочно поехал к отцу пораньше и взял на подмогу Валерку, не видевшего абсолютно ничего странного — или скандального, как выразилась Лялька, — в наконец-то решенном переезде Всеволода Степановича.

— У меня сегодня с утра голова тяжелая, никак не приду в себя, — оправдывался Всеволод Степанович перед сыном и внуком. — Наверное, таблетка все еще действует. Я кофе пил — не помогло. Понимаешь, Костя, с вечера никак не мог заснуть, а ноксирон принимать не хотелось. Я считал белых слонов, белых ослов… Дотерпел до трех, только тогда с отчаянья принял ноксирон.

— Не понимаю, зачем ты себя приучаешь к снотворному? — Константин, сам того не замечая, стал в последнее время обращаться с отцом как с младшим, нуждающимся в советах.

— Я и не принимаю никогда. А вчера стал разбирать лекарства в тумбочке и нашел несколько таблеток. Маргарита Семеновна иногда принимала…

— Я бы тебе посоветовал выбросить. Не стоит приучать организм.

— Дед, не выбрасывай! — вмешался Валерка. — Ты эти таблетки держи под рукой, но не глотай. Есть такая штука — психотерапия. Слыхал?

— Что-то новенькое? — заинтересовался дед.

Все трое не решались заговорить о переезде.

— Хотите чаю? — предложил Всеволод Степанович. — Или кофе?

— Мы позавтракали, спасибо. — Константин ждал, что отец предложит взяться за сборы, но отец вместо этого предложил им сесть и сам опустился в любимое кожаное кресло.

— Так вот, я тебе доскажу про психотерапию, — весело продолжал Валерка. — Самое, дед, верное и безвредное средство. Я проверил на собственном опыте. Например, волокусь на экзамен и кладу в карман шпаргалку. Желательно собственного изготовления. Беру билет и глубоко задумываюсь, ни капельки не паникуя, ибо, на худой конец, у меня припасена шпаргалка. Как правило, она оказывается не нужна, но дело свое сделала. То же самое, дед, и с таблетками. Ты держи в уме, что у тебя есть прекрасное снотворное, что оно у тебя под рукой, на тумбочке, и тихо, без паники, засыпай. Секешь?

— Возможно, ты прав. — Всеволод Степанович кидает нежный взгляд на внука. Валеркина рыжая грива радует дедово сердце своей беззаботной яркостью. Мальчишка весь в Елену, такой же рыжий и зеленоглазый. Когда-то рыжим худо жилось, пальцами показывали: рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой, а бабушку кирпичом… Теперь иные времена, Валерка отрастил пламенные власы до плеч и с удовольствием рассказывал деду: в школе его таскали к директору по ложному доносу девчонок, будто он подкрасился хной.

Валерке наскучило натянутое бездействие отца и деда. Он встал, вытянул с книжной полки истрепанного дореволюционного Аверченко.

— Положи на место! — Константин рассердился. — Сейчас же положи, и начнем укладываться! — Он вытащил из кармана и бросил сыну связку ключей. — Спустишься к машине и принесешь коробки.

— Вас понял, — флегматично ответствовал Валерка, запихивая Аверченко на место. — А молоток и клещи в этом доме найдутся?

— Возьми в багажнике, в брезентовой сумке! — распорядился отец. — И не забудь запереть багажник!

— Ящик со слесарным инструментом на кухне, в угловом шкафчике, — сказал внуку Всеволод Степанович. — А зачем тебе молоток и клещи?

— Полки у тебя, дед, классные! Ты погляди, они даже под Гранатом не прогнулись. Я таких нигде не видел. Попытаюсь бережно расколотить, и перевезем к нам.

— Не знаю, удобно ли… — Всеволод Степанович взглянул на Константина. — Конечно, полки недурны. Я не люблю, когда книги за стеклом, не дышат. В старину из таких досок делали полы. Полтора вершка. За всю жизнь не стопчешь. Для полок они, возможно, грубоваты. И надо сначала узнать, найдется ли там для полок место.

— Для таких полок?! — внук возмутился. — Да ради них любой гарнитур, любую стенку выкинуть не жалко. А у нас, кстати сказать, и нету гарнитуров. И стенки тоже нету! Мы, дед, не гонимся за модерными стилями! У нас свой стиль.

— Валерий! Ты пойдешь за коробками? — напомнил Константин.

— Иду-у-у! — Валерка с показным послушанием помчался вниз, к машине.

— Твой кабинет мы освободили, он совершенно пустой, — сообщил отцу Константин. — Ты все устроишь на свой вкус, как тебе удобней. Конечно, бери отсюда и полки, и все, что хочешь из мебели. Грузовое такси я заказал на пять часов. Думаю, к тому времени мы управимся. Бери все, что находишь необходимым, вплоть до штор, если к ним привык глаз… Впрочем, шторы не подойдут. Ты же помнишь, какие у нас потолки…

— Да, там потолки на полтора метра выше. Эти шторы не годятся.

— Твой старый письменный стол стоит у Валерки. Можно вернуть в твой кабинет. Для Валерки он все равно велик.

— Нет, зачем же? Валерик привык к столу, а мне этот вполне годится.

— Вот и прекрасно. Кстати, папа, возьмись сейчас за свой стол, выгрузи ящики, а я тем временем упакую все, что в шкафу.

Константин принес из передней и разложил на полу английские добротные портпледы, синие в белую клетку, из суровой прочнейшей ткани, с великолепными кожаными ремнями. Портпледы обладали своей родословной. Их купил в Петербурге, в английском магазине, молодой инженер, только что выпущенный из института путей сообщения. Потом он уехал на Дальний Восток, женился, перебрался в Москву, у него родилась дочь, она выросла, вышла замуж, родила двоих детей, развелась с мужем…

Всеволод Степанович смотрел на портпледы, роняя на пол листы вынутой из ящика рукописи. Боже мой, как долго живут вещи в домах, куда не проникает вещная болезнь. Вера Ивановна жалела старье… «Как ее выбросишь! — говорила она про какую-нибудь кастрюлю. — Столько лет верно служила, и на помойку?»

А Маргарита терпеть не могла ничего вышедшего из моды. «Чем старше я становлюсь, — приговаривала она, — тем больше люблю все самое современное».

Константин распахнул дверцы шкафа, снимал с вешалок пальто и костюмы, ловко укладывал в портпледы. Всеволод Степанович деликатно покашлял.

— Вещей Маргариты Семеновны у меня уже нет. Так, только мелочи, на память. Я вчера пригласил Соню и попросил, чтобы она взяла все, что ей нужно… То есть не ей нужно, а не нужно мне, что… мне… нежелательно везти с собой… — Всеволод Степанович запутывался в пояснениях.

— Папа, я тебя понял, — мягко перебил Константин. Пояснения открыли ему причину отцовской бессонницы. — Ты все сделал правильно.

Примерно год назад Константину позвонила на работу Софья Семеновна, сестра Маргариты Семеновны, и сказала, что у нее есть к нему нетелефонный разговор. До того они виделись раза три, не больше, в гостях у Всеволода Степановича.

— Нельзя ли отложить разговор хотя бы на неделю? — Константин был занят по горло, предстояли испытания нового изделия их фирмы.

— Нет, нельзя! — Она была настойчива.

Константин вспомнил, что Маргарита Семеновна лежит в больнице. Отношения между ним и второй женой отца держались на взаимной корректности. Всеволода Степановича радовало, что Константин, в отличие от Ляльки, бывает у него дома. Но Маргарита Семеновна вряд ли обманывалась. Так зачем же вызывать в больницу?

— Где мы можем встретиться?

— Где хотите, — сказала Софья Семеновна с облегчением. — Лучше всего в метро. В семь вас устроит? — Она предложила встретиться на «Кировской». Наверняка ей сестра сказала, что он там живет.

Ладно, на «Кировской», так на «Кировской».

Малознакомая женщина с расстроенным лицом передала ему всего-навсего просьбу Маргариты Семеновны, чтобы он тайком от Всеволода Степановича приехал к ней в больницу.

«Почему такую просьбу нельзя было передать по телефону?» — недоумевал Константин.

В день и час, назначенные Маргаритой Семеновной, Константин обязан был присутствовать на совещании у главного конструктора, но он, конечно, отпросился и поехал в больницу. Никаким, самым веским, причинам, помешавшим ему выполнить ее просьбу, она бы ни за что не поверила.

Маргарита Семеновна ждала его в холле. Вид у нее был вполне здоровый. Она здесь не лечилась, а только проходила обследование. Константин заметил, что Маргарита Семеновна немного похудела — больше никаких перемен. Разве что волосы стали цвета красной меди. С годами она красила их в более яркие тона, но это ее не старило, вопреки общепринятому мнению.

— Садитесь. — Маргарита Семеновна указала на кресло рядом с собой. — Я вас долго не задержу. От меня скрывают, но я знаю, что отсюда уже не выйду. Слушайте меня внимательно. Я вас позвала потому, что хочу просить. Костя, дайте мне слово, что после моей смерти вы, дети, возьмете Всеволода Степановича к себе.

Константин не знал, что ответить. Дать обещание — значило подтвердить ее нелепые страхи. Наконец он придумал, что ей сказать:

— Вы же знаете, как я отношусь к отцу.

Маргарита Семеновна попросила его ни о чем не говорить Всеволоду Степановичу, даже о том, что ходил в больницу. Но матери Константин в тот же день передал свой странный разговор с Маргаритой Семеновной. У него давно выработалось понимание, что надо и что не надо рассказывать матери. Этот разговор почему-то не следовало скрывать.

Последние годы Константина тревожило здоровье отца, перенесшего глубокий инфаркт, а умерла Маргарита Семеновна, сравнительно нестарая женщина, никогда не хворавшая.

…Валерка вернулся со стопой вбитых друг в друга картонных коробок из-под болгарских консервов и стал снимать книги с полок, сразу штук по двадцать.

— Дед, гляди и учись. Я с каждой полки упаковываю отдельно, готовыми блоками. Так же буду ставить обратно. Система, дед, во всем нужна система, научная организация труда.

— Смотри не перемудри! — предупредил Константин. — Ленивый все делает дважды. Твоя научная мысль всегда направлена на то, чтобы, упаси бог, не сделать что-нибудь лишнее, не перетрудиться…

— Разумеется! С древнейших времен прогресс двигали не те, кто любил вкалывать до седьмого пота, а те, кто соображал, нельзя ли добиться тех же результатов с меньшими затратами времени и энергии. Дед, я прав?

— Не втравливай меня в конфликт поколений! — Про себя Всеволод Степанович одобрил Валеркину систему. Подтащил поближе пару картонных коробок и стал без разбора перекладывать в них содержимое ящиков письменного стола.

Поглядывая на сына и внука, Всеволод Степанович примечал, как умело оба управляются с упаковкой. Вера Ивановна, ее воспитание. Русский образованный человек должен любить физический труд и споро делать какую угодно работу, на то у него голова.

«Когда я ее видел последний раз? Лет десять назад».

После разрыва Вера Ивановна перевелась в другой институт, но все-таки прежде иногда случалось встречаться, и она не делала вид, что его не замечает, — здоровались вполне дружески. Потом Вера Ивановна вышла на пенсию и исчезла из его поля зрения.

Когда умерла Маргарита Семеновна, к нему, как правило по субботам, стала приезжать Елена, жена Кости. Привозила продукты, супы, отварное мясо, наводила порядок в квартире, забирала в стирку белье.

— Мне, право, совестно, — бессильно протестовал он. — Надо найти хоть какую-нибудь прислугу.

— Прислуга? Где ее найдешь? Редчайшая специальность! А женщин с высшим образованием, как вам известно, по статистике больше, чем мужчин, — отшучивалась Елена.

Умная женщина, отлично водит машину, фигура стройная, как у девушки, но вблизи видишь морщины у глаз, отвисшие складки по углам красиво очерченных губ. Разве есть у Елены время следить за собой? Работа, семья да в придачу еще свекор-одиночка. Всеволод Степанович мучился приездами Костиной жены, но без нее он бы пропал.

Елена и сказала ему первая:

— Послушайте, почему бы вам не перебраться на житье в наш дружный коллектив? Квадратных метров хватает. Вы же знаете, Ляля с Виктором уезжают на три года в Индию… Ей-богу, перебирайтесь, Всеволод Степанович, не пожалеете. Люди мы тихие, интеллигентные. К тому же нас много, народ все занятой, деловой, никто вас стеснять не будет, при нашем многолюдстве вы просто затеряетесь в густой толпе… — Она говорила в своей обычной манере, как бы не всерьез, но Всеволод Степанович понял, что ему сделали официальное и давно обдуманное предложение.

Понял и сделал вид, будто принял за шутку.

Потом Костя решительно припер его к стене:

— Папа, не пора ли тебе перебраться к нам? Ты же сам говоришь, что тебе неудобно перед Леной. Да и мы все время волнуемся, как ты тут один. А если что случится? Если приступ? — Костя помолчал. — И Маргарита Семеновна… Я тебе говорил — она меня просила. — Костя выложил самое трудное и продолжал как о давно решенном: — Ты бы мог занять свой прежний кабинет. Валерка переберется в Лялькину угловую. Кстати, он уже затеял ремонт. Побелил потолок в кабинете и вместе с Виктором оклеил, полагая, что выбрал обои в твоем вкусе. Ты же знаешь, папа, как Валерка к тебе относится! Он спит и видит, что ты перебрался к нам и по вечерам играешь с ним в шахматы.

Костя так и не сказал, что мать согласна принять в дом бывшего мужа, но Всеволод Степанович прекрасно понимал — решала она. Ему ли не знать характер Веры Ивановны! Не она ли подсказала Косте, что говорить отцу! О Лялькином отношении ни слова, только известие — она с Виктором уезжает в Индию. Виктора Всеволод Степанович никогда не видел, но Лялькин муж, значит, все-таки помог Валерке отремонтировать дедов кабинет. Умелый, как все в доме, которым правит Вера Ивановна.

Костя упаковал оба портпледа, отнес к дверям. Туго набитые, перетянутые ремнями, они там встали как два стража. Всеволод Степанович нашарил рукой кожаное кресло, медленно в него опустился, отыскал в кармане стеклянную трубочку.

— Костя… Валерик… Погодите… Послушайте… Зря мы затеяли переезд. Ах, зря! Как я не подумал! И вас с толку сбил!

— Опять за рыбу деньги! — Валерка мрачно уселся на полу, разбросал длинные ножищи в линялых джинсах.

— Костя… Валерик… Надо отложить! Хотя бы на время! — Всеволод Степанович старался не глядеть на портпледы, прибывшие за ним.

— Папа, ты меня удивляешь!

Ни капельки отец не удивил Константина. Всегда был таким — нерешительный, безвольный интеллигент.

Двадцать лет назад отец в лесу на лыжной прогулке встретил свою Маргариту Семеновну, бывшую чемпионку, а затем тренера. Метался, колебался, страдал, давал клятвы, просил прощения. Он измучил маму и Костю с Лялькой. Лялька была еще маленькая, двенадцать лет, Константин учился на первом курсе. Отцу пришло в голову советоваться по семейным делам со взрослым сыном, как мужчина с мужчиной, и он ничего лучше не придумал, как назначить встречу в кафе на улице Кирова, рядом с ветеринарной аптекой.

У аптеки сидели два индифферентных пса, дог и пудель, ждали своих хозяев, ушедших за лекарствами. Оглядываясь на псов, Всеволод Степанович и Константин вошли в кафе, сели за столик. Надо было что-то заказать — хотя бы для вида. Подозвали официантку. Она с ними с двумя и разговаривать не стала: нерентабельны, за версту видно, что папаша и сынок. Подсадила нетребовательную малолетнюю парочку и исчезла с заказом, казалось, навсегда.

Парень с девчонкой егозили ладонями по клеенке, ссорились по пустякам, изображая для собственного увеселения семейную пару.

Наконец и они тягостно притихли. Официантка все не возвращалась.

Константин знал, как должен ответить отцу, если отец спросит его, сыновье, мнение. На эту тему с ним уже говорила мама. Без хитрых приготовлений пришла к нему в комнату, села рядом, и они умиротворенно решили, как себя вести и как подготовить ко всему Ляльку. Мама держалась очень спокойно.

Давно обдуманный, четкий ответ заметно полинял, пока они ждали официантку, пока торопливо жевали пересоленный гуляш, пили кофе, сваренный в кастрюле, плохо отмытой после борща. Достойный ответ состарился, зачерствел, впитал в себя запахи кухни, пересол гуляша, свекольный привкус кофе.

Всеволод Степанович расплатился с ненужной здесь щедростью, и они вышли на улицу. У аптеки одинешенек сидел печальный рыжий сеттер.

— Ты уже взрослый, Костик, ты можешь меня понять… — сбивчиво начал отец. При всем своем уме и образованности Всеволод Степанович всегда оставался чудовищно наивным. Он собирался говорить с сыном о любви.

Костя перебил отца:

— Папа, я все знаю! Ты мне ничего не объясняй. Ты не обязан передо мной отчитываться. В конце концов, не такой уж особенный для нашего времени случай. — Костя вступил в пределы, не рассмотренные вместе с мамой. — Подумаешь, развод! — Он говорил, все больше съезжая в развязность. — У половины моих однокурсников родители не живут вместе. На это никто в наше время не обращает внимания. Пустяки! — Ему стало стыдно за свою развязность, но не перед отцом, а перед матерью, просившей его держаться достойно. — Папа, ты меня прости, — буркнул Костя по-мальчишечьи, — но объяснять ничего не надо…

Он больше никогда не бывал в кафе возле аптеки и навсегда возненавидел то, что принято называть мужским откровенным разговором.

Валерка полез на полку, под самый потолок.

— Ты бы, дед, прилег пока. Мы вдвоем управимся.

Для внука нет ничего необычного в том, что Всеволод Степанович живет отдельно. Так было всегда. Маленьким родители водили Валерку к деду на день рождения и на какой-нибудь всеобщий праздник. Потом он стал ходить сам. Звал с собой бабушку или тетю Лялю и слышал в ответ привычное:

— Мне сегодня некогда. Я как-нибудь в другой раз. А ты что, боишься ехать один со Сретенки на Кутузовский?

— Не боюсь!

— Тогда поезжай. Как доберешься, сразу позвони.

Он добирался и звонил. Если забывал, то вскоре в кабинете деда раздавался звонок, дед брал трубку и отвечал:

— Да. Он уже здесь.

Подрос двоюродный братец Мишка. Валерка и его пытался иной раз — не всегда — захватить с собой, но Мишке разрешалось ездить на Кутузовский только на дедов день рождения, а в другие дни тетя Ляля не отпускала — и уроки не сделаны, и еще находились дела.

Не ходит — не надо, Мишкино дело. Валерке у деда интересно. Маргарита Семеновна разрешала ему рыться в нижних ящиках шкафа, там хранились ее медали и кубки. Он к ней в общем-то неплохо относился.

На похоронах Валерка стоял рядом с дедом, так велела бабушка. Отец и мама не хотели брать его на похороны, но бабушка сказала, что они не правы, Валерка обязан быть там. Ему-то, по правде говоря, хотелось остаться дома. Валерка трусил похорон, хотя до того только издалека видел жуткие автобусы с черной полосой по борту или как несут по улице мертвые венки с лентами. Но бабушка велела, и Валерка поехал с родителями на стадион. В гимнастическом зале он увидел все, чего так боялся, и услышал, какой замечательной спортсменкой была Маргарита Семеновна. Валерка злился на длинные речи. Жалел деда, а ей уже все равно.

Спустя какое-то время дома, за ужином, разговор о плохом здоровье и беспомощности Всеволода Степановича обрел, слово за слово, нервную напряженность.

Валерка вызвал удар на себя:

— Я бы на вашем месте… я бы перебросил срочно на житье к деду его взрослого внука, то есть меня.

— Не болтай! — получил он быстрый совет от мамы.

— Ты, что ли, берешься вести хозяйство? — спросил отец. — А если он заболеет? Тогда что?

— Вызову врача!

— Чепуха! — возмутилась Ляля.

Виктор молча согласился с женой. Потом Виктор встал и ушел в соседнюю комнату, где Мишка, как заведенный, стучал на пианино. От Лялиного мужа в доме не было секретов, Виктор беспокоился за Мишку — как бы несовершеннолетний ребенок не влетел к старшим посреди серьезного разговора.

— Чепуха! — повторила Ляля.

— Чепуха! — согласилась Вера Ивановна. — Ты, Костя… и ты, Лена… Вы должны уговорить Всеволода Степановича, у нас ему будет лучше. — Она всегда называла деда только по имени-отчеству.

— Мама! — вскрикнула Ляля.

— Что мама?

— После всего!.. — Но Валерка так и не услышал, что собиралась выложить Ляля.

— Лялька! Прекрати! — попросил Костя. — В конце концов, не твое слово самое главное.

— Молчу! — протестующе объявила Ляля.

— Вот и прекрасно, — сказала бабушка. — Только вы уж, пожалуйста, не сразу с таким предложением, а как-то его подготовьте. Ты, Лена, и ты, Костя, и особенно ты, Валерик…

Комната пустела, хотя из нее еще ничего не вынесли. Сквозь голый остов книжных полок Всеволод Степанович увидел давнишние обои — желтенькие, с мелкими цветочками. Он лежал на диване, укрытый легким теплым пледом. На придвинутом столике стоял стакан с чаем. Валерка зависнул под потолком и с диким скрежетом тянул клещами здоровенный костыль. Огненная голова поседела от известки с потолка.

— Дед, кто тебе ладил полки? — спросил Валерка сверху.

— Да уж! — посочувствовал он внуку. — Вколочено!

— Ты, дед, имел дело с гениальным мастером. Сюда вбито только два костыля, они крепят стояки к стене. И больше ни одного гвоздя и никакого клея! Все доски держатся на пазах, свободно разбираются. Ты погляди! — Внук наконец выдрал из стены деревянную пробку и показал Всеволоду Степановичу свой трофей, похожий на гигантский зуб с длинным корнем. — Сейчас мы и второй добудем! Дед, ты так и заказывал разборную? Чтобы в две минуты собрать или разобрать? Нет, мастер был несомненным гением. Ни одной лишней дыры. Любил человек дерево. Ты, дед, сейчас увидишь, как легко вынимаются поперечные доски.

С тем же диким скрежетом внук вырвал еще один гигантский белый зуб.

— Готово! — Валерка качнул верхнюю полку.

«Какая благодать низкие потолки!» — успел подумать Всеволод Степанович.

Внук сверзился на пол и вскочил целехонький. Не через две, но через каких-то десять минут стена оголилась, стояки и полки Валерка вынес в коридор. Всеволод Степанович видел, что у внука чешутся руки, но в квартире больше нечего крушить.

— Посиди отдохни, — сказал он Валерке.

— Да я не устал. Знаешь что? Я могу сейчас отвезти доски на нашем «Москвиче», у нас ведь багажник на крыше. Отвезу и, пока вы тут копаетесь, поставлю полки у тебя в кабинете, даже книги по местам растолкаю. Дед, соглашайся! Па, ты мне дашь ключ от машины?

— Права у тебя с собой?

— Что за вопрос! Разумеется!

— Поезжай!

Константин помог сыну погрузить в лифт доски и часть коробок с книгами.

— Доедешь — позвони.

Вернувшись, он увидел, как Всеволод Степанович поспешно отошел от стены, где оставались следы полок.

— Я помню, — сказал Костя, — ты сам соорудил эти полки.

— Единственный случай в жизни твоего отца, когда он что-то смастерил собственными руками. А ведь я сын первоклассного столяра-краснодеревщика.

— Почему же единственный? Ты мне делал замечательных змеев. Помнишь, мы жили в Томилине? За нашим домом было громадное поле. Недавно я проезжал Томилино и свернул, чтобы поглядеть. Застроено до самого леса.

Они снимали комнату не в дачном поселке Томилино, а в деревне, она, кажется, называлась Жилино. Вера Ивановна считала, что летом дети должны жить в деревне. Ее не смущала грязь в избе — лишь бы у хозяев имелись ребятишки в возрасте Кости и Ляльки. Традиции русской интеллигентной семьи требовали, чтобы дети летом трудились вместе с деревенскими сверстниками, пололи огород, ездили в ночное, уходили на целый день по ягоды, по грибы.

Дом стоял на краю, пятистенка с прорубленным для дачников вторым входом, с крохотной террасой. За домом начиналось открытое поле. Нет, не поле — выгон. Уйма деревенской ребятни сбегалась на выгон, когда они с Костей выносили нового змея. Под восторженный вопль змей взмывал все выше и выше, вспугнутые вороны шарахались со старых ветел. Отец с сыном оглядывались на крайнюю избу и видели, как с террасы им машут руками Вера Ивановна и Лялька.

Константин сколько-то лет спустя, на первом курсе института, вспомнил полеты змеев, отыскал обломки, упрятанные мамой на антресоли, и сделал довольно любопытные расчеты. Их взяли в сборник студенческих работ, он со скромным самодовольством вручил маме серую, косо обрезанную брошюру.

— Попроси еще одну, для Всеволода Степановича, — не забыла напомнить счастливая мама.

…Зазвонил телефон на опустошенном письменном столе.

— Па, это ты? Дед, я доехал без происшествий! — Молодой веселый голос гремел из трубки на всю оголенную комнату. — Передай папе, с полками порядок! Приступаем! — Всеволод Степанович представил себе, как веселый голос внука разносится по всем закоулкам старой квартиры. Сейчас там взвоет дрель, сверло вгрызется в старинный крепкий кирпич, со скрипом полезут в пазы пронумерованные Валеркой доски.

Как все это нехорошо, не нужно! И как он мог, как посмел согласиться на переезд!

— Пап, ты бы вздремнул немного, — посоветовал Константин. — Здесь уж и работы не осталось. Я переберусь в ту комнату, а ты ложись. Я свалял дурака, что заказал такси на пять. Ты вздремни…

Всеволод Степанович лег, вспомнил скептически про психотерапию по методу внука и не заметил, как уснул.

Валерка прикатил обратно к четырем. Всеволод Степанович и Константин перекусывали на кухне. Послышалось торопливое жужжание телефонного диска:

— Ба, это ты?.. Ма, я добрался благополучно. Никаких происшествий и столкновений. На Самотеке гаишник специально остановил меня, чтобы поблагодарить за образцовую езду. А то, говорит, ваша мамаша на этом самом месте всегда неправильно поворачивает. Ей-богу, так и сказал!

Огненная голова просунулась в дверь кухни:

— Жрете? Нет чтобы ребенка угостить!

— Тебя дома не покормили? — укорил Константин.

— Разве они покормят! Домашний стол! Супчик, голубцы. Только у деда и поешь как мужчина. Где-то тут, в холодильнике, залежалась баночка ветчины. Вот она! Распечатаем по случаю переезда? Дед, твое мнение?

Всеволод Степанович вопросительно глянул на Костю.

— Перебьешься! — бросил Костя сыну. — Если голодный, ешь с нами сосиски.

— Эх, дед, дед! — заворчал Валерка. — Легко ты поддаешься чужому влиянию!

Таксист приехал на четверть часа раньше. Константин и Валерка возили в лифте вниз упакованные чемоданы, коробки с книгами. Они почему-то не спешили взять портпледы, двое стражей, перепоясанные ремнями, опять тревожили Всеволода Степановича. Наконец портпледы унесли, взялись за коробки с рукописями. В окно он видел, как напоследок вдвинули в кузов кожаный диван, Валерка разлегся на диване и укатил.

Константин вернулся в квартиру, тщательно подмел всюду, спустил мусор, запер окно, отключил холодильник… Все проделал старательно, не спеша, провозился чуть ли не час.

— Ну что? — спросил наконец Костя беззаботным голосом. — Кажется, все в порядке. Поехали?

— Поехали.

«Еще, значит, полчаса, — думал Всеволод Степанович, — и я возвращусь… Куда?.. Домой?.. Невозможно вернуться на двадцать лет назад, да и не хочу я — не хочу! — вычеркнуть из жизни эти двадцать лет».

— Я тебя прокачу набережными. Вечер сегодня славный…

Костя умудрился завезти его на Воробьевское шоссе, а потом к пруду у Новодевичьего монастыря. Они вышли из машины, постояли у воды, посмотрели на лебедей.

По лестнице старого дома, когда-то называвшегося доходным, Костя шел впереди, отпер высокую, в затейливой резьбе, дверь и отдал свой ключ отцу.

В кабинете Валерка и Мишка заканчивали расстановку книг. Младший внук удивленно засмотрелся на Всеволода Степановича. Валеркина решительная рука взяла Мишку за шиворот и вывела из кабинета.

Всеволод Степанович заметил, что полки вошли в простенок, словно век тут стоят. И диван вошел в нишу, на нем приготовлена постель. На одно из кресел выложен плед, которым Всеволод Степанович несколько часов назад укрывался там, где его уже нет.

— Располагайся, — сказал Костя и ушел.

«Реки возвращаются, чтобы опять течь, — вспомнил Всеволод Степанович строки из книги Экклезиаста. — Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь…»

— Ба! Я его сейчас спрошу! — Валеркин голос у самой двери. Затем стук. — Дед, к тебе можно? Ты что будешь на ужин? Гречневую или овсянку? Или, может быть, я сам сооружу тебе омлет с сыром?

— Мне все равно.

— Дед, не тяни, решайся! Омлет по-французски!

— Гречневую. Хотя нет… Мне, в общем-то, безразлично.

— Де-е-ед! Требуется точность.

— Тогда омлет.

— Тебе сюда принести или ты со всеми поужинаешь?

— Конечно, со всеми. Но если удобнее сюда, то…

— Значит, со всеми, — определил внук. — Ба, мы с дедом едим омлет! — крикнул Валерка в глубину квартиры, где ждала ответа пославшая его Вера Ивановна.

Content

Ирина Стрелкова
Вера Ивановна