Ирина Стрелкова

Три женщины в осеннем саду

В Лужках сошел с поезда мужчина лет сорока, бородатый, без шапки. При ближайшем рассмотрении — здешний уроженец, племянник Паны Щетинкиной, по профессии художник, живет в Москве. С Николаем Щетинкиным приехала женщина не первой молодости, худая, с чалой гривой, прежде ее в Лужках не видели.

Эту женщину зовут Марина. В Москве, в кругу друзей, она считается добрым гением Николая Щетинкина, зверски талантливого парня, не умеющего устраивать свои дела. Марина работает редактором в небольшом издательстве, подрабатывает переводами с немецкого. Еще она умеет вязать.

Пана рада: наконец-то Коля к ней приехал. Но чего-то Пана стесняется — ладошку держит у рта. Племянник заметил:

— Что у тебя с зубами?

— Химия съела! — она с облегчением убрала ладошку, показала искрошенные зубы. — Зря, что ли, пенсию дают в сорок пять! Я, Коля, теперь пенсионерка. Лето отгуляла, а с осени письмоноской пошла. Сто рублей пенсия, семьдесят зарплата. Живу при коммунизме. Дом наш с тобой подновила, сам видишь. И на здоровье не жалуюсь. Зубы вставить можно. А сердце молодое, врачи удивляются на мое сердце. Да что там врачи! — Пана хихикнула, втянула голову в плечи, будто кто ее пощекотал. — Меня, Коля, женихи обхаживают. Вот те крест! Полковник один, недавно приехал в отставку. Уговаривает: поженимся, и свезет меня в Ярославль. Там у него техник знакомый, поставит мне зубы. Нынче научились белые вставлять, из пластмассы.

— Ну а что же ты? Метишь в полковницы?

— Еще чего! — фыркнула Пана. — Мне своя воля дороже. Я не привыкла, чтобы мною командовали. «Вы, — говорю ему, — о своем удобстве хлопочете, хозяйку заиметь, чтобы варила вам и стирала. А мне хомут на шею ни к чему, всю жизнь самостоятельно прожила».

— Он что? Разваливается на составные части?

— Ты скажешь! — Пана даже обиделась. — Здоровый как бык.

Племянник посмеивался в неряшливую бороду:

— А не зря отказала? Все-таки чин… И опять же зубы тебе сделает белые.

— Да ну тебя! — отмахнулась Пана.

— Вы к нам в Москву приезжайте! — вмешалась Марина. — Я вас устрою к очень хорошему специалисту.

У Марины задача — понравиться тетке Николая, заменившей ему когда-то мать. В немудрящем домишке тети Паны любящее сердце Марины тихо ноет от умиления. Три окошка на улицу, герани на подоконниках, потолок выкрашен голубой масляной краской, на комоде вязаная скатерть, на стене плюшевый коврик с трофейными оленями… А разве не прелесть сама тетя Пана с ее разговором о самостоятельности! Подумать только — в этой совершенно деревенской обстановке рос будущий художник! Других детей с малых лет учат понимать прекрасное. Их водят в Третьяковку, устраивают в художественную школу, первые детские рисунки показывают крупнейшим мастерам, поддерживают, развивают, выдвигают, пробивают… А Николай? Что он видел в этом домишке? А после седьмого класса его призвали в шахтеры, в школу ФЗО… Сколько же надо человеку иметь таланта от бога, чтобы в таком бедном детстве, в такой трудной юности не пропасть, отыскать свое высокое назначение!

Марина радовалась, что уговорила Николая поехать в Лужки. Он не хотел, собирался на Белое озеро. А Марине отчего-то втемяшилось: ему нужно на родину, в Лужки. Николай не показывался в Лужках много лет. Марина догадывалась из-за чего: жил безалаберно, развелся с первой женой, работа не шла, поехал к тетке, запьянствовал с каким-то соседом, наконец удрал, даже не сказавшись. Но теперь, говорила себе Марина, с тем, с прежним, покончено, он теперь совсем другой, и это сделала я, моя преданность и вера в него.

В восьмом часу племяш с женой спали в боковушке, а Пана побежала разносить почту.

— Здрасьте, Вера Петровна! — Пана уважительно поздоровалась с директоршей школы имени Портнягина, дородной женщиной в малиновом пальто и малиновой шляпе с бантом.

Вера Петровна учила Николая с пятого по седьмой класс. Мальчишка у нее дневал и ночевал. Знал, где ключ лежит от двери, книжки брал, какие хотел. По гроб будет Пана благодарна Колиной учительнице. Особо за тот год, когда у самой Паны жизнь загудела черт-те куда и Коля без присмотра вполне мог с толку сбиться. Вера Петровна с него глаз не спускала — уберегла. А после, когда его в ФЗО забрали? Кто за ним поехал, кто уговорил воспитателей отпустить Колю на экзамены в Саратов? Вера Петровна! Она в Лужки приехала из педучилища, девочка тощенькая, туфли чиненые, единственное платьишко синее с белым бантиком, при школе в чуланчике жила… А теперь! Директорша, депутат горсовета, большой человек.

— Племяш ко мне приехал, — Пана делилась своей радостью, зная, что порадует и Веру Петровну. — Не один, с женой.

— С женой? Так вы же рассказывали — он развелся.

— С той развелся уже давно, они плохо жили, из-за нее пить стал. Эта у него серьезная, заботливая. Вроде бы дружно живут.

— Что ж… — рассеянно отвечала Вера Петровна, как бы отвлекшись другой мыслью. — Очень рада за вашего племянника. За его молодую жену.

Слова насчет молодой жены смутили Пану. Конечно, Марина следит за собой, но видно — постарше возрастом, чем Коля.

По дороге в школу Вере Петровне вспомнилось, какой была когда-то Пана Щетинкина.

На родительские собрания прибегала впопыхах смазливая девчонка:

— Как тут мой Коля? — а у самой в голове совсем другое.

Отец Коли Щетинкина погиб на фронте, мать умерла через год. Осталось всего родни — Пана, младшая сестра отца, сама еще ребенок. Ей люди советовали: «Отдай мальчишку в детдом!» — но Пана ни в какую: «Крыша есть, картошка своя, проживем!» Она, конечно, старалась, школу бросила, пошла работать. Мальчик у нее ходил не хуже других: накормлен, умыт, на кино ему давала, на мороженое.

Но Вера Петровна не забыла, как приходилось вызывать Пану в школу, сажать на диван в учительской:

— Не пора ли вам задуматься над тем, какой пример вы подаете племяннику? Что за гулянки у вас в доме? Кто вам стекла бьет? Что о вас говорят на фабрике?

Пана плакала навзрыд, винилась, а от самой несет и табаком, и перегаром. Мерзость! И Коля все это должен был видеть изо дня в день! Он запустил занятия, связался с какими-то отпетыми хулиганами. На самом краю был… Целый год билась Вера Петровна за него. Наконец тетка Коли одумалась, исправилась, все сплетни улеглись. Коля догнал класс, увлекся рисованием… Ну а Пана свою семью так и не создала. Возможно, считает, что в этом виноват племянник. Но есть причина поглавней — война. Скольких женщин оставила одинокими…

Вера Петровна тяжело поднимается по крутой улице. Ее почтительно обгоняют молодые учительницы. Она их видит насквозь: торопятся хоть планы уроков просмотреть до звонка. С утра, голубушки, все постороннее успели. В магазин сбегали, прически взбили, мужьям уши прожужжали, а вот к урокам готовы ли? Вера Петровна на всех педсоветах повторяет: утром, хотя бы на полчаса, необходимо сосредоточиться на сегодняшней теме.

«А чем еще ей с утра заниматься? — думают о Вере Петровне молодые учительницы, толпясь у единственного зеркала в учительской. — Только сосредоточиваться. Старая дева, живет одна, ни хлопот, ни забот, а тут напудриться не успеваешь…»

Утром, перед звонком, врывающиеся в школу ученики видят Веру Петровну в строгой позе на фоне украшающей вестибюль картины «Комиссар Портнягин на допросе в штабе белогвардейцев».

По утрам никому нет дела до того, что картина повторяет известное творение Иогансона. Ученики высматривают директоршу, делают перед ней школьную стойку и уже после скользят взглядом по знакомой с малолетства спине в кожаной куртке.

Комиссар Портнягин ходил в эту школу, когда она называлась высшим начальным училищем. В 1917 году Портнягин с балкона городской управы провозгласил власть Советов, а в 1919-м его схватили белые и расстреляли в овраге за фабрикой — бывшей Коврова, теперь имени Либкнехта. В городском краеведческом музее хранится единственная фотография комиссара. С нее и написано лицо на картине, высвеченное ворвавшимся в застенок солнечным лучом. Комиссар гордо отвернулся от трусливой кучки врагов. Картина, на которой воспитались поколения учеников школы Портнягина, принадлежит кисти Николая Щетинкина. Это его дипломная работа в Саратовском художественном училище.

Вера Петровна помнит, как он приехал работать над картиной. Уже не мальчик, взрослый человек. Рылся в музейных архивах, встречался с лужковскими стариками, весь горел вдохновением. А через какой-то десяток лет Вера Петровна столкнулась с ним на улице и отшатнулась. Коля заявился из столицы весь всклокоченный, озлобленный. Сбежал от семейных неурядиц, от провала на выставке, от критики в газетах, от самого себя, встретил одного из прежних школьных дружков, теперь известного в городе пьяницу, не стыдился якшаться с ним на виду у всего города.

Коля остановил ее тогда на улице, ухмылялся виновато и скверно:

— Вера Петровна! Сколько лет, сколько зим. Не ждали? Классический сюжет! Куда же ты уходишь? Вера! Погоди! Я к тебе! Насовсем! Примешь? — Он шел за ней, и она была вынуждена прекратить немедленно эту безобразную сцену.

Веру Петровну тогда уже выдвинули завучем, выбрали в райком. Могла ли она выставить себя перед всем городом в дурацком положении?

Марина удивлялась. В Лужках Николай Щетинкин не так знаменит, как в Москве, даже совсем не знаменит. Лужки признавали славу, подтвержденную званиями и премиями. Николая не осаждали приглашениями выступить и поделиться планами. С ружьем за плечами он шатался по окрестностям, приходил усталый как черт, спал крепко. Марина переводила скучного немца, вязала свитер. Тете Пане она деликатно втолковывала: среди художников Николай считается в десятке самых настоящих.

— В передовиках? — уточняла Пана.

— Как бы это вам объяснить? — затруднялась Марина. — Ну вот, например, у вас на фабрике… Есть такие, что выскакивают вперед, а есть другие, более достойные.

— Так ведь известно, кто лучше работает. Не только процент важен, но и качество, экономия, помощь товарищам. На доску Почета за здорово живешь не вывесят.

— Но разве не бывает, что красуется портрет на доске Почета, а все равно человека не очень-то уважают?

— И это бывает. У мастера выторговывают, чтобы работа повыгоднее. Такие есть.

— Ну вот! А Николай ничего не выторговывает, он за легким успехом не гонится, он очень долго вынашивает свои замыслы. Вам, может быть, кажется, что он без толку шляется, а он сейчас что-то очень важное обдумывает, он хочет написать картину, чтобы в ней заговорило время.

— Он с малых лет задумчивый! Ты только денег ему на руки не давай. На что мужику деньги? Сигареты сама покупай. У нас на всем краю ни один мужик кассой не распоряжается, у всех жены отбирают получку — и под замок.

Сменив ружье на спиннинг, Николай свел знакомство с пожилым рыбаком, крепким, красномордым дядей. Рыбак, видно, успел кое-что разузнать про художника Щетинкина, заводил беседы на культурные темы.

— Вы знакомы в Москве с писателем Димовым? — спросил разговорчивый рыбак.

Щетинкин сказал, что виделся как-то у одного общего приятеля. И пожалел, что сказал.

— Мы у себя в литобъединении обсуждали его трилогию! — оживился рыбак. — У нас зарегистрированное объединение при городской газете. Очень живо проходило обсуждение. Масштабная вещь. Помните, во второй части идет спор двух генералов?

Щетинкин очень заскучал:

— Простите, не помню.

— То есть как? Очень важное место. Ключ к пониманию замысла.

— Возможно.

— Я вижу, вы трилогию-то не читали, нет… Все, значит, не находится свободного времени?

Щетинкин заводился легко:

— Да брался я! Брался! Начал читать вашего Димова и не могу! Физически не могу. Глаз не принимает. Так и соскальзывает со страницы. Пусто все. Все неправда.

— Но вам-то, молодому человеку, откуда знать, где там правда, где неправда? По годам вы не могли быть на фронте, а беретесь судить. Я критику читал, Димова все хвалят, он с первых дней военный корреспондент и после над документами работал. А вы с бухты-барахты — все пусто.

— Был или не был на фронте, вы правы, это многое значит. Но правду от неправды можно отличить. Для этого документ не обязателен. Документ можно исказить, документ может ошибиться. А искусство настоящее не лжет. И литература. Не скроешь, знает писатель человека, душу народную или по верхам скользит… Впрочем, я вам своего мнения не навязываю.

— Напротив, напротив! — возразил рыбак. — Все, что вы говорили, очень интересно. Может, выступите у нас в литобъединении?

— Нет уж, ради бога!

— Очень сожалею, — вздохнул рыбак. — Я ведь, так сказать, поклонник вашего высокого изобразительного мастерства. К тому же запечатленный вами комиссар Портнягин доводится мне родным дядей. Я, конечно, в те революционные годы мало что понимал, воспоминаниями поделиться не могу. Но героизм дяди оказал на меня такое сильное воздействие, что я, едва достигнув призывного возраста, ушел в Красную Армию, воевал на Халхин-Голе. Всю жизнь отдал Вооруженным Силам, а теперь вышел в отставку и вернулся на родину. Силы еще есть, могу быть полезен нашему городу как председатель общественного совета содействия краеведческому музею… — Рыбак явно добрался до чего-то важного, ради которого, возможно, и сходился с Щетинкиным на почве взаимных просьб и одолжений по рыбалке. — Ваша историческая картина в данное время находится в вестибюле школы имени Портнягина, тогда как ее законное место в музее! Нам, патриотам родного города, необходимо ваше согласие на передачу картины.

— Но при чем здесь я? Обратитесь прямо в школу.

Рыбак конфузливо потер ладошкой лысину:

— Тут, видите ли, неловкость образовалась. Я могу быть с вами откровенным? В школе имени моего дяди работает директором весьма достойная дама. Я сразу же по приезде ею заинтересовался… В личном смысле. Чем, думаю, мы не пара? И возраст, и положение… Но впоследствии… Видите ли, у нее очень надменный характер, а я человек простой, хотя и дослужился до высокого звания. К тому же здесь я встретил другую женщину, более близкую мне по душевным и другим качествам…

— Вот это номер! — грубо перебил его Щетинкин. — Так это вы сватались к Пане?

Дома он сказал Пане:

— Не понимаю, чего вам, женщинам, надо. Такому мужику от ворот поворот. Кавалер, каких поискать! Я его, между прочим, в гости позвал, полковника твоего. Сегодня часам к семи. Ты что-нибудь приготовь.

Гость держался галантно. Марине он даже понравился, и она его галантность всячески поддерживала, подавала поводы выказать себя в лучшем виде перед Паной. Однако, когда Пана вышла по хозяйству, а Николай на терраску — покурить, полковник весьма бесцеремонно спросил Марину:

— Сколько вам, извиняюсь, лет?

Марина свысока оглядела отставного кавалера. Ее годы все при ней. Николаю до них и дела нет. Сколько бы ему на это ни намекали разные недоброжелатели. Но враньем Марина себя не унизила — возраст свой швырнула Паниному ухажеру прямо в лицо.

К удивлению Марины, полковник привскочил, поцеловал ей руку.

— И все же решились связать свою судьбу с представителем богемы! Преклоняюсь перед вами и восхищаюсь!

Полковник давно разведал возраст Паны, а теперь он узнал, что современная, но — на его вкус — тощеватая московская дама и приятная ему пухленькая Пана — ровесницы. Этот факт вселял надежды.

— А не сходить ли нам в школу, где я учился? — сказал Щетинкин Марине. — Там, оказывается, еще цела одна моя старая работа, ученическая мазня.

Марина надела только что довязанный свитер, и они пошли.

В вестибюле их остановили дежурные с красными повязками:

— Веры Петровны в школе нет.

Вызвали завуча.

— Вера Петровна только что звонила из гороно. Она скоро придет.

— Я хочу посмотреть свою старую работу. — Щетинкин нервничал, обходил взглядом картину. — Здесь темновато. Нельзя ли мою картину снять, вытащить на свет? Мне нужен дневной свет и чтобы можно было немного отойти от нее. Понимаете?

Позвали завхоза.

— Без Веры Петровны? Что вы! Нельзя! — испугался завхоз.

Школьный люд сбежался поглазеть на художника из Москвы.

Старшеклассники кое-что читали и слышали про взлеты и провалы Щетинкина, который после архаического полотна, созданного по заказу, прошел большой путь. Им понравилась его запущенная борода, изношенная замшевая куртка. Марина тоже произвела впечатление — современная фигура, свитер в форме кольчуги.

— Мы перетащим вашу картину в спортивный зал! — Длинноволосые дети самовольно сняли «Комиссара» с плохо освещенной стены вестибюля и двинулись узким коридором.

— В спортивный зал! Дело! — приговаривал, идучи за ними, Щетинкин. — Именно там я ее и писал!

Напротив зала, в кладовке с оконцем у потолка, валялись пыльные маты. Когда-то здесь жила Вера Петровна. Справа стояла железная кровать под белым покрывалом. Слева — книжный шкаф. На столике фотография одноклассника, убитого на войне. Все он помнит. Ее мучила фотография. А за окнами яростное лето, дикий свист, голуби в вышине. Во всей школе ни души — только она и он. Как она боялась, что кто-нибудь узнает об их близости: «Я же старше тебя на целых девять лет!»

Старшеклассники прислонили пыльную, в паутине раму к шведской стенке.

— Н-да-а-а… — Щетинкин перекривился, смял пальцами щеки и нос. Для красок, какие тогда выдавали, немыслимый срок! Ну а сама работа?

— Кто разрешил? — Грузная, запыхавшаяся Вера Петровна накинулась на нарушителей порядка. — Где завхоз? Стыд и срам! Вы что, раньше не видели? Полотно отошло от рамы! А что в углах? Паутина?

— Я сейчас! Я за тряпкой! — Прихрамывающий завхоз в вечном кителе вышмыгнул из зала.

Щетинкин подошел стесненно к Вере Петровне:

— Это я… Не сердитесь. Я виноват. Попросил вынести на свет… — Он взял пухлую руку, поцеловал. Рука вздрогнула. А тяжеленька стала…

— Я очень рада, что наш ученик не забывает родную школу! — Вера Петровна поглядела с некоторым удивлением на Марину: а это кто такая?

— Очень приятно! — издали поклонилась ей Марина.

Вера Петровна покивала ей, перевела взгляд на Николая: «Как постарел, как постарел… выглядит на все пятьдесят… Вот, Коля, и не заметно, что я намного, намного старше тебя…»

— Ты слыхал? На картину заявляет претензии наш городской музей. Общественники не дают покоя. В горком уже бегали, но ко мне там прислушиваются. Мы школа имени Портнягина, у нас традиции. Разумеется, мы приведем картину в порядок, сменим раму…

— Так заказана новая! — встрял вернувшийся завхоз. — Потому и не вытирали, собирались все сразу…

— После, после! — остановила его оправдания Вера Петровна и продолжала говорить с Щетинкиным, как с учеником: — Может быть, ты сам займешься картиной? Подновишь?

— Нет! — помотал головой Щетинкин. — Я не хочу. То есть не смогу. Не выйдет.

— Как знаешь. — Вера Петровна нахмурилась.

Старшеклассники запереглядывались. Наступила неловкая пауза. Слышно стало, как Марина обыскивает свою сумку и чего-то никак не может найти. Наконец она отыскала пачку сигарет, закурила, отогнала рукой дым.

— Чудно все-таки! — Она глубоко затянулась, повторила: — Чудно! Я вот смотрю на эту работу ученическую… Смотрю и думаю… Знаешь, по ней очень ясно видно, каким ты был в те годы. Даже удивительно! Молодой, восторженный, увлеченный…

Вера Петровна поморщилась: до чего грубый, не женский голос!

Старшеклассники повернулись к картине: где же то, чего они сами прежде никогда не видели?

— Ты у меня умница! — сказал Щетинкин. — Ты молодец. Все понимаешь. — Махнул рукой и пошел из зала.

Несмотря на добрый — и очень верный! — отзыв о картине Николая, Марина не завоевала симпатию Веры Петровны. Разве о такой жене для него мечтала Вера Петровна!

Полковник огорчился, что не вышло перетащить «Комиссара» в музей. Сделать авторскую копию Щетинкин отказался. Нового заказа не принял, хотя полковник обещал добыть приличную сумму. Но добрые отношения двух мужчин на почве рыбалки не прервались. Щетинкин давно не встречал, чтобы в человеке аккумулировалось столько здравого смысла и жизнелюбия. Однако Пана за полковника не пошла.

Год спустя Марина в мастерской Щетинкина давала многим — очень заинтересованным и восхищенным — свой комментарий к новой работе Щетинкина «Моя троица»:

— Слева от меня тетя Пана. Замечательная женщина. Она растила Николая, когда он остался в войну сиротой. А справа его любимая учительница Вера Петровна, он ей многим обязан…

На картине Щетинкина три женщины сидели в осеннем саду за некрашеным столом.

Content

Ирина Стрелкова
Три женщины в осеннем саду