Смешение карт: воспоминания о разрушительной любви

Франклин Во

Предисловие

Большинство из нас знают, что во время путешествий в себя не стоит надеяться на карту. Но я считаю Франклина Во картой, если точнее — Картой земель человеческой сексуальности. Трудно описать, как сильно его исследования этики межличностных отношений повлияло на мою собственную траекторию. Если я вижу дальше, то потому, что стою на его плечах.

Франклин делился в сети своими размышлениями о полиамории на протяжении восемнадцати лет, но сам оставался для своих читателей тайной. Мне как писателю это очень близко: вы берёте из себя идеи, которые хотите выразить и слова, в которые их обрамляете, но ни идеи, ни слова не сближают читателя с вами.

Но я также знаю, что наши писательские решения, предубеждения и идеи являются побочными продуктами осмысления нашего собственного опыта. Мы передаём читателям и идеи, и опыт, выражая ему невероятное доверие. Доверие, именно это вы держите сейчас в своих руках.

Смешение карт это не просто личная история мужчины в поисках любви, это путевой дневник первопроходца. Вслед за Франклином мы начинаем разгадывать общественные ожидания об отношениях и подвергать вопросу фундаментальное предположение, что любовь связывает двоих. Но если «двое» это не единственна возможная форма любви, каковы остальные? И как человек может строить отношения в разных формах, оставаясь при этом понятным для своих партнёров?

Когда Франклин начинал свой путь, полиамория ещё не была устоявшейся концепцией. Его веб-сайт, где он писал про хорошие подходы к полиамории на основании своего опыта, однажды стал полезным ресурсом для многих, однако для него самого никаких руководств не было. В данной книге он мучительно описывает, как отталкивал любимых, пытаясь найти баланс между защитой отношений с его женой Целести и развитием всех остальных отношений, возникавших на его пути.

Ему предстояло обнаружить что для того, чтобы завершить свой путь, чтобы прийти в то место, где его отношения будут удовлетворять других так же, как и его, ему надо будет вернуться по своим следам к самому началу. Вернуться в то место, где он когда-то признал свои основные отношения перевешивающими дополнительные и отказаться от этих весов.

Да, это история любви. Но в большей степени, чем что-то другое, это история того, как научиться стать безопасным местом для роста любви. Содержащиеся в ней уроки пригодятся всякому, кто осмеливается любить, в моногамных ли отношениях, в полиамурных или в любой другой конфигурации отношений. Делая это, он бросил вызов обычаю полиамории, дожившему до нынешнего дня — иерархическим отношениям, утверждая, что иерархия отрицает стремления любовников и потенциальных любовников, находящихся вне основных отношений.

Не бывает исследования неизвестных земель без трудностей, не бывает истории любви без боли. Если в таком путешествии и попадётся карта, на ней окажутся известные по сказкам знаки неизвестности вроде HIC SVNT LEONES (здесь водятся львы — искажённая латынь). Иногда для того, чтоб признать, что иногда львы это мы сами, требуется большая отвага. Это именно мы терзаем тех, кто пытает счастья на дороге.

Но это не история о спасении. Это история о людях, которые хотели друг другу добра, но не знали как его делать. Получилась фигня. И эта фигня перед нами, как бы для того, чтоб показать проделанную автором работу.

Я надеюсь, что это путешествие повлияет на ваши собственные пути, в той же степени, как оно повлияло на мой.

Ав Флокс (AV FLOX), Калифорния, США, Апрель 2015

Благодарности

Написать набор слов, который вы держите в руках, было исключительно трудно. Он радикально отличается от всего, что я когда-либо писал по стилю, настроению и содержанию. И существует только благодаря поддержке и помощи очень многих людей, людей, которые не только поверили в эту книгу, но и в мою возможность создать её. В процессе её написания мне пришлось заново прежить некоторые из мрачнейших моментов моей жизни.

В 2014-ом моя партнёрша и соавтор Ив Рикерт и я опубликовали книгу Больше двух. В этой книге я впервые описал некоторые события, которые привели меня к моим нынешним ценностям в области этики отношений. Именно Ив побудила меня написать данную книгу для того, чтоб подробнее рассказать о пути, который сделал меня тем, кем я являюсь, показать другим, что они не одиноки. Эта книга появилась благодаря её неослабевающей поддержке на протяжении всего процесса написания книги. Без неё эта книга буквально не могла бы появиться.

Ив выступила в качестве редактора и потратила много часов, помогая превратить путаницу из слов и воспоминаний в книгу. Алан М. МакРоберт и Андреа Занин прочитали первый черновик и их отзывы помогли превратить книгу в то, чем она стала. Моя партнёрша Зайах много раз помогала мне и поддерживала меня в процессе написания.

Все имена изменены, за исключением моего, Ив, доктора Меркле и моей учительницы английского. Тем не менее моя жизнь не была бы такой, какая она есть, без участвовавших в ней людей. Я глубоко благодарен всем своим партнёршам, прошлым и нынешним, за их присутствие в моей жизни, которое сделало меня тем, кем я стал.

Эта книга стала возможной благодаря финансовой поддержки сотен жертвователей, которые поверили в этот проект и помогли ему.

Второй черновик Смешения карт был написан в чудесной бревенчатой хижине в глубине дождевых лесов Вашингтона, в той же самой, в которой мы с Ив писали Больше двух. Строители и владельцы этой хижины, Кей и Гарри Хиблер великодушно позволили нам жить в ней во время работы. Их щедрость и гостеприимство создали прекрасные условия для работы и, возможно, без этого вы не смогли бы читать эти строки.

И, наконец, Амбер, перемешавшая мои карты, мой жираф, побудившая меня перебороть страх и стать наилучшим человеком, каким я только мог стать. Без неё я не был бы тем, кто я есть и я всегда буду за это в долгу перед ней.

Пролог

Я сижу в крохотной кофейне в Номе на Аляске, на краю Берингова моря. Немного странно выйти на улицу в два часа ночи и обнаружить на небе ярко сияющее солнце. Я ещё не привык.

Я здесь с моей партнёршей Ив. Она пишет тексты для нового музея истории Аляски, а я пишу первый черновик книги, которую вы держите в руках. Мы провели вчерашний день, исследуя руины одного из объектов Белой Алисы на горе Анвил, узел связи, являвшийся частью системы раннего предупреждения во время Холодной Войны. Он был заброшен около сорока лет назад, и в нём мало что сохранилось, кроме гигантских параболических антенн, отбрасывающих тень на город. Мы с Ив разговаривали о тех ужасных потерях, как в деньгах, так и в жизнях, которые вызвала Холодная Война. Я фотографировал Ив, лежащую посреди необычно пышного клочка растительности, не дальше двадцати футов от массы льда и снега. Наконец она встала и подошла ко мне, стоящему у основания радиорелейной башни, в четыре этажа высотой, которую я осматривал, обдумывая возможность залезть на неё. «Я надеялась, что ты придёшь и поцелуешь меня» — сказала она.

В свободное время мы болтали на пляже со старателями, ходили смотреть на пришельца из предыдущего столетия — паровоз, тихо ржавеющий посреди тундры, и прошли краткий курс о том, как не попасть на рога овцебыкам, поселившимся в городе. («Не приближайтесь к ним» — говорили нам. «Если они нападают, попробуйте поместить между ними и собой что-нибудь твёрдое, например телеграфный столб или бульдозер. Когда они действуют агрессивно — бегите.)

Я поговорил с некоторыми из моих остальных партнёров о том, чтобы вернуться сюда на следующее лето, разбить палатку на пляже, где старатели-любители моют золото с помощью насосов и желобов. Я говорил: «Это было бы прикольно! Мы можем жить в палатке и искать золото. Мы проведём три месяца в холоде, без душа, электричества и Интернета, будем натруживать спины простой работой и фотографировать, а потом сможем написать об этом книгу! Разве это не чудесно звучит?» Одна из моих партнёрш отнеслась к моей идее скептически, другая сказала: «Я готова!»

Если бы вы два года назад сказали мне, что я буду тут, на Аляске, что я буду писать книгу, только что завершив предыдущую, буду жить в гостинице с Ив, обдумывая возможность провести лето в поисках золота, я бы сказал, что вы совершенно безумны. Возможно, я бы сначала медленно отошёл от вас в сторону.

Такова природа смешения карт.

Отношения, смешивающие карты, совершенно меняют траекторию вашей жизни. Они дают вам возможности, о которых вы даже не думали раньше. Они заставляют вас поставить под вопрос самые базовые представления о вашей жизни. Они перераспределяют ваши приоритеты. Они разрушают.

Мои отношения с Ив являются вторыми в моей жизни отношениями, смешавшими все карты. Эта книга — о первых.

Я полиаморен. Это значит, что у меня есть несколько одновременных романтических отношений, при полном понимании и согласии всех вовлечённых в них. На момент написания этой книги, у меня пять девушек, с одной из которых я живу вместе. Я был полиаморен всегда, за всю свою жизнь я ни разу не был в моногамных отношениях. Я всегда был готов к тому, что у меня будет несколько любимых и тому, что них тоже будут другие любимые. На протяжении всей своей взрослой жизни я был благословлён обилием любви, близости и доверия.

Во всех наших жизнях есть элемент удачи. Мне, несомненно, повезло. Мне посчастливилось родиться в двадцатом веке, в развитой стране, а не, скажем, в северокорейском трудовом лагере. Мне повезло иметь полностью функционирующее тело. Мне посчастливилось родиться в семье среднего класса и иметь родителей, которые ценят образование и дали мне возможность успешно существовать в обществе, в котором я живу.

Однако то, что у меня пять девушек — не везение. Это был выбор и этот выбор привёл меня к тому, чтобы забыть многое, чему я научился и выучить новое, к множеству пугающих решений, которые приходилось принимать на не нанесённых на карты землях. А также этот выбор стоил довольно изрядной боли, сопровождавшей меня на этом пути.

Но он также принёс в мою жизнь невероятную любовь.

Дело в том, что любовь настолько же сильна, как и говорится в волшебных сказках. Любовь чудесна и вселяет ужас, она даёт вам фундамент и она же меняет вас. Любовь это не что-то такое, что можно легко держать в определённых границах. Любовь разрушительна. Она требует отваги. Она выдёргивает вас из дома, из вашей спокойной и уютной жизни и бросает вас к Полярному Кругу.

Это история о необычном выборе, неожиданных приключениях и том, как я учился жизненной отваге. Это история о неудачных решениях и пришедшей через них мудрости. Это история о сознательности и том, как я стал по настоящему взрослым человеком. Это история разрушений и изменений. Но, в первую очередь, это история о любви.

1

Три наихудших момента моей жизни случились в машинах.

Первые два… мы коснёмся их позже. Последний произошёл 28 мая 2004 года. Мы с моей женой Целести возвращались домой после нашего второго и последнего визита к семейному консультанту.

Однако, мы были не просто парой. Мы с Целести были давно женаты. Но также я встречался с Амбер, которая тогда жила с нами. Мы с Амбер были вместе уже около двух лет.

Во время всей встречи наш консультант слушал, как мы говорили об испытываемых нами сложностях. Я любил Амбер. Я любил Целести. Целести хотела поместить мои отношения с Амбер в определённые рамки. Они не помещались. Целести чувствовала в этом угрозу. Она была расстроена. Я защищался. «Амбер манипулирует им» — сказала она консультанту. «Она делает вид, что хочет вернуться к учёбе, потому что знает, что Франклину нравятся образованные женщины. Она не уважает превосходство наших отношений».

И Целести была права, по крайней мере частично. Не в том, что Амбер якобы делала вид, что хочет вернуться к учёбе. Но другая часть, о том, что отношения между Амбер и мной вышли за отведённые им пределы, это было правдой. Мы с Амбер строили не слишком безопасные и удобные отношения. Целести была напугана. «Почему ты не можешь просто встречаться с кем-то, не так серьёзно?» — спрашивала она. «Почему это не может быть просто секс? Почему оно должно так разрастаться?»

У нас в тот день были разные цели. Целести искала средство сделать мои отношения с Амбер безопасными, удобными и, в первую очередь, ограниченными. Я же был там потому, что Амбер открыла мои глаза. Я впервые начал понимать, что соглашения, заключённые мною с Целести, всё, что казалось ей необходимым для того чтоб чувствовать себя в безопасности при наличии у меня других партнёрш, всё это стоило очень дорого. И платить за это приходилось тем людям, которые любили меня.

Но я забегаю вперёд.

По пути с консультации домой, Целести была сердита и настроена обличительно. «Ничего, что говорит и делает Амбер, не является искренним. Она пытается заполучить тебя себе», — говорила она.

Мы остановились на светофоре. Целести повернулась и посмотрела на меня. «Ты сделаешь всё, что бы она ни сказала. У тебя совсем не осталось воли. Она обвела тебя вокруг пальца».

Я уставился на неё, открыв от удивления рот. Я не знал, что хуже: её мнение об Амбер или её мнение обо мне. Я спросил: «Ты действительно так думаешь?»

Она не ответила.

— Мне надо знать это. Ты действительно так считаешь? Что мной так легко манипулировать?

— Да, — ответила она. Зажёгся зелёный свет.

Натянутая до предела верёвка где-то внутри меня не могла растягиваться дальше. Цунами достигло берега, и я впервые смог оценить настоящий размер этой волны.

— Я хочу развестись, — произнёс я.

Наша поездка завершилась в молчании.

Разумеется, было и продолжение. Почти двадцатилетние отношения не могут закончиться из-за одного разговора. Фундамент развода был заложен задолго до этого, в сотнях других разговоров, в тысячах накладывающихся друг на друга травм. Часть этих травм была её, часть — моими, но большинство их было нанесено людям, которые были близки к нам в эти годы.

Мы с Целести познакомились очень молодыми. Шёл 1986 год. Я покинул колледж после первого года обучения, в облаке обвинений в хакерстве и отозванной стипендии. Я не был уверен в том, что ещё когда-нибудь захочу иметь отношение к высшему образованию. Её семья только что переехала во Флориду из Пенсильвании. Мы оба работали в фаст-фуде, пытаясь понять, что нам делать с нашими жизнями.

Я работал там потому, что столкнулся с экзистенциальным кризисом и приготовление бургеров казалось мне хорошим способом справиться с ним. Я совершенно не представлял себе, чем бы я хотел заниматься в будущем.

Полутора годами ранее я был уверен в том, что хочу стать компьютерным инженером. Моя любовь к компьютерам началась в 1977-ом, когда мой дядя взял меня в RadioShack и купил мне на Рождество TRS-80. В те времена большинство людей думали о компьютерах как о чём-то, занимающем площадь футбольного стадиона, иметь компьютер дома, определённо, не было чем-то нормальным. Я принёс машину домой, соединил с её ужасным чёрно-белым монитором и оказался на крючке, мгновенно и необратимо. Так началась моя любовная связь с компьютерами, только усилившаяся за годы старшей школы. Когда пришло время выбирать колледж, я подумал:«О, разработка таких штук должна быть отличной карьерой!»

Я прошёлся по всем обычным подозреваемым: первоклассным учебным заведениям, которые должны быть впечатлены моими результатами, показанными при тестировании, а также обширными записями о моих внешкольных результатах в странных, но внушительно звучащих организациях. Несколько из них сочли меня подходящим, в том числе Лихайский университет в Пенсильвании, имеющий отличную репутацию в области подготовки инженеров. Когда он предложил мне стипендию, решение оказалось предопределено.

Лето перед колледжем было бесконечным. Впервые в жизни, я не мог дождаться когда оно закончится. Я буду изучать компьютеры в колледже! Что может быть лучше?

Но когда я попал туда, разочарование распростёрло надо мной свои кожистые крылья. Я очень быстро обнаружил, что профессора знают о том, как работают компьютеры куда меньше меня. Мне стоило огромного труда не спать на занятиях, во время которых человек, у которого было положение, но почти не было знаний, стоял перед доской в аудитории размером со стадион и монотонно бубнил о том, чему я самостоятельно выучился почти десять лет назад.

Эйфория обернулась крушением надежд. Учебные задания были непостижимо нудными. «Напишите программу, которая показывает дату и время в верхней части экрана», например. Я только что доделывал последние мелочи в симуляторе посадки на луну, начатом летом, и вот я сижу в дорогом классе, изучая как вывести дату и время вверху экрана? Обычно, когда профессор заканчивал объяснять задание, в моей тетради уже был набросок решения. Далее мне следовало пойти в компьютерный зал, содержащий небольшой комплект старых и неуклюжих компьютеров (из которых в любой момент времени работала только половина), для того, чтоб перепечатать решение из тетради.

Как я ни любил компьютеры, процесс был настолько нудным, что я предпочитал заниматься чем угодно другим. Ночью, вместо того, чтоб делать домашние задания, я предпочитал проводить время забираясь на крышу красивой старой церкви в центре кампуса и смотреть в тишине на медленно падающий снег или пробираться через лабиринт тесных и жарковатых тоннелей для пара, простиравший свои подземные пальцы под кампусом.

На некоторое время я превратил учебные задания в игру. Я находил наиболее необычный и затейливый способ получения того тривиального результата, который требовался в задании. Я показывал свой код профессору и старался не улыбаться, пока он разъяснял мне все причины, по которым моя программа совершенно не может работать. Когда он заканчивал, я наслаждался выражением его лица, когда я запускал её для него. Это развлекало меня половину первого семестра, но в итоге и это потеряло способность меня развеселить.

По ночам, когда я не забирался на здания вокруг кампуса, я играл с университетским мэйнфреймом (большая многопользовательская вычислительная машина). Я узнал о нём всё, что мог, ненасытно читая все технические материалы, до которых смог дотянуться. Вместе с несколькими друзьями, разделявшими ту же страсть, я регулярно оставался в терминальном зале до двух часов ночи. «Смотрите» — мог сказать я. «Регистрация событий безопасности не запускается, пока не завершится процесс входа в систему! Если создать входной сценарий, который запустится достаточно рано, ничего из того, что вы в него поместите, не будет зарегистрировано!»

В результате университет всё-таки поймал меня на том, что я делал с мейнфреймом такие вещи, который совсем не должен был делать. И когда это открылось, гнев администрации обрушился на меня пламенем, серой и огненным ветром. Моя стипендия была отозвана. Собственно, я не был исключён, но некоторые члены администрации мрачно намекнули мне, что если я появлюсь в следующем году, они опробуют на мне недавно принятые в штате законы против хакерства.

Так что я вернулся домой в Кейп-Корал, штат Флорида, в пригород Форт Майерс, начал работать в фаст-фуде и раздумывать о том, что делать со своей жизнью.

Изнутри предприятия быстрого питания представляют собой спутанные клубки сексуального напряжения, объединяющие людей почти во всех сочетаниях, которые вы только можете себе представить. Спустя чуть меньше, чем год с того момента, как я начал там работать, я потерял девственность с Кейтлин: яркой, остроумной, симпатичной девушкой с длинными струящимися волосами. Мы работали вместе. Кейтлин встречалась с моим лучшим другом Джейком, с которым я тоже познакомился на этой работе.

Джейк обладал атлетическим телосложением и творческим подходом, а также весьма нетрадиционным чувством юмора. Мы были склонны создавать проблемы с того самого момента, как начали тусоваться вместе. Один из особенно запоминающихся моментов произошёл, когда мы вместе работали над нашим очередным проектом в его тесном жилище. Мы хотели попытаться сделать импровизированный огнемёт из имеющихся дома предметов. Для начала мы взяли баллончик бутана, предназначенный для заправки зажигалок. Джейк вытащил воздушные трубки из старого аквариума и разобрал кухонный кран. Он засунул в трубку разделённую на несколько частей сетку аэратора, а я сделал сопло из корпуса металлической шариковой ручки, сделав в ней сбоку небольшое отверстие для доступа воздуха.

Вопреки разумному мнению Джейка, я решил испытать огнемёт в комнате. Я встал спиной к дальней стене, направил сопло в сторону двери и нажал на рычаг. В этот самый момент Рэнди, наш знакомый, открыл дверь без стука.

Огнемёт работал гораздо, гораздо лучше, чем мы ожидали. Когда Рэнди открыл дверь, он оказался перед несущейся на него стеной огня. К счастью, его рефлексы оказались адекватными и он скатился с крыльца, в облаке ругательств, как совершенно обычных, так и весьма оригинальных. Поднявшись обратно на ноги, весь покрытый грязью из цветника, он выкрикнул: «Вы могли меня убить!»

Я пожал плечами. «В следующий раз стучись, когда хочешь войти.»

На этом этапе своей жизни я был всё ещё далёк от сложного мира человеческого сексуального взаимодействия. Я знал, что не понимаю моногамию. Я знал, что меня притягивают вещи, которые большинство людей считают ненормальными. Меня очаровывала мысль о связывании симпатичной девушки или, возможно, о том, чтоб быть связанным самому. Но моё понимание всего, что имеет отношение к романтике было совершенно теоретическим. Весь мой опыт, в области свиданий состоял в приглашении двух девушек на школьный выпускной, ни одна из которых не стала моей любовницей. Я начал по-настоящему замечать то, что девочки отличаются от мальчиков и что девочки могут быть интересны для чего-то кроме разговоров, только в колледже.

Я сразу заметил Кейтлин. Она начала встречаться с Джейком вскоре после того, как начала работать с нами, и на некоторое время они стали неразделимы. Джейк как раз переехал из крохотной студии, в которой мы испытывали огнемёт в более просторный таунхаус, где я часто зависал после работы.

Однажды днём, я пришёл к Джейку на несколько минут раньше, чем Кейтлин. Когда она пришла, они с Джейком удалились наверх, чтоб заняться сексом, пока я смотрел телевизор в комнате внизу. В этом не было ничего необычного, эти двое пользовались любой возможностью образовать зверя с двумя спинами. Я слышал обычный набор возгласов и стонов, раздающихся из спальни. Потом, когда они закончили, Кейтлин позвала меня сверху: «Франклин! Не мог бы ты подойти на минуточку?»

Я поднялся на второй этаж и обнаружил её развалившейся на кровати с широкой улыбкой на лице и совершенно обнажённой. Она притянула меня к себе и поцеловала. Мы начали обниматься и миловаться очень всерьёз. Она стянула с меня одежду и перекатилась, оказавшись сверху. Джейк стоял на коленях позади неё, лаская её, пока она скакала на мне верхом… и, таким образом, я больше не был девственником.

Однако, было не вполне ясно, кем именно я стал. Я понимал, что мне очень нравится Кейтлин, но также я знал, что они с Джейком партнёры. Я не особенно понимал моногамию, но казалось, что это нечто, что большинство людей принимает очень серьёзно. Я также не понимал, как говорить о том, что я хочу. Я хотел развивать отношения с ней, но не понимал, подразумевает ли наше сексуальное приключение такую возможность. Я никогда не разговаривал ни о чём из этого ни с нею, ни с Джейком.

Хуже того, я был на том неудобном этапе развития мужчины, когда отчаянные попытки понять, как можно обратить на себя внимание девушек, совершенно не давали мне заметить их проявления внимания. До этого случая дома у Джейка, мы с Кейтлин проводили вместе очень много времени. Мы были прекрасными друзьями. Но когда я оглядываюсь назад более мудрым взглядом, я вижу, что она тысячу раз пыталась дать мне понять, что готова к большему.

Так, однажды вечером я отвёз её домой на своём видавшем виды Фольксвагене-Жуке. Мы некоторое время сидели в машине перед её домом и разговаривали. Она пожаловалась, что что-то впивается ей в зад. Она немного покопалась и вытащила из под себя небольшой автомобильный болтик, несомненно, оставшийся там после того, как я менял задние крылья на уменьшенные, популярные среди любителей ездить на Жуке через глубокую грязь. «Эй!» — беспечно сказала она: «Хочешь пристроить куда-нибудь свой болт?»

Её попытка флирта, пролетевшая над моей головой, должна была со свистом высосать весь воздух из моей машины, стоявшей с закрытыми окнами. Но прошли годы, прежде чем я вообще понял, что она заигрывала со мной.

После неожиданного секса втроём, я при каждом просыпании пытался понять: что бы это могло значить. «Нравлюсь ли я ей?» — думал я. «Хочет ли она встречаться со мной? Следует ли мне предложить ей? Возможно, мне следует. Стоп! Что, если она не хочет говорить со мной об этом? Лучше не спрашивать. Чёрт возьми, мне очень жалко, что я не знаю: что она обо мне думает! Что она обо мне думает?» Оглядываясь назад, я понимаю, что такая угадайка может сделать психом кого угодно. Назовём это Жизненным Уроком №1: Когда секс создаёт неловкость, это не столько проблема секса, сколько того, что люди не говорят о нём. Я до сих пор иногда гадаю, не чувствовала ли она себя отвергнутой из-за того, что после нашей внезапной связи я никогда не отвечал на её заигрывания.

Через несколько месяцев они с Джейком расстались, поссорившись по поводу чего-то, во что я не вникал. Она исчезла, и я больше никогда её не видел.

Тут с нами начала работать Целести.

Целести была невысокой и курчавой, её ослепительной улыбкой можно было осветить комнату. Она только что завершила кратковременную работу операциониста в банке, оказавшуюся настолько душераздирающий, что Целести решила, что всё что угодно, даже жизнь среди картофеля-фри и бумажных стаканов, будет лучше.

Голливудские фильмы часто повествуют о любви с первого взгляда, о волшебном притяжении мгновенно соединяющем людей. Это не про нас. Когда наши перерывы совпадали, она смотрела на меня холодно, а когда я заговаривал с ней — отвечала кратко. В этом совершенно точно не было ничего личного, просто она не чувствовала, что фаст-фуд это действительно подходящая для неё область деятельности. Она ясно дала понять, что она работает тут только до тех пор, пока не подвернётся что-нибудь получше и не собирается знакомиться с окружающими её витязями картошки-фри.

Но я хотел узнать её ближе. Многое в ней очаровывало меня с самого начала. Она была умна и остроумна, всегда готова быстро ответить. Я был смущён тем, что она не очень-то хотела со мной разговаривать.

По мере работы с нами, она начала открываться. Она была тёплой и щедрой, часто улыбалась и легко смеялась. Она любила видеоигры. Она очень заботилась о тех, кто становился её друзьями и была очень предана этим людям. Вскоре у нас появилась привычка проводить перерывы вместе. Мы сидели и разговаривали в комнате отдыха с её дешёвой мебелью и флуоресцентным светом. Она рассказала мне о том, как росла в Пенсильвании, о каникулах на острове Санибель и строительном бизнесе её отца.

Мы оба перешли в ночную смену, что в мире быстрого питания считается, в общем, желанным, так как оплачивается немного лучше. Так нам стало легче проводить время вместе. У ночной смены был обычай после работы переходить улицу и заходить в маленький кабачок, называвшийся Бар и Гриль Перкинса. Мы называли его в основном «Свара и Гриль Перкинса», потому что почти каждые выходные там случалась серьёзная драка с последующим выносом бесчувственных тел. Несколько раз в год мы обнаруживали себя в середине полномасштабной драки в голливудском стиле, с летающими стульями и всем таким. Больше всего мне запомнился случай, когда Целести и полдюжины наших друзей и коллег прятались под столом, а вокруг кипела схватка. Я же остался на своём месте, спокойно поедая картошку-фри с её тарелки. «Эй!», — сказала она, когда последние бойцы удалились или были схвачены полицией: «Куда делась моя картошка?»

Однажды ночью, призвав всю свою смелость, я пригласил её на свидание. К моему удивлению и восторгу, она сказала «да». Я даже не помню, что мы делали, кроме того, что она предложила поехать куда-нибудь в тихое место, где мы могли бы остановиться и обниматься непотревоженными. Я усадил её в свою крошечную жёлтую машинку, Хонду Цивик 1977 года, столь маленькую, что в сравнении с ней Фолькваген-Жук казался просторным. Она заметила на заднем сидении кусок верёвки и вытащила его. «Как ты думаешь, что мы можем с ним сделать?» — спросила она с озорной улыбкой.

«У меня есть идея!» — ответил я. «Дай мне руки.» Я связал её кисти вместе и склонился для поцелуя. Моё сердце колотилось. Она улыбнулась и поцеловала меня.

Мы задержались там до поздней ночи, занимаясь вещами, которые её правоверно-католическая итальянская семья сочла бы совершенно недопустимыми. (Когда наши отношения достигли той точки, в которой я больше не мог избегать встречи с её родственниками, они сочли во мне недопустимым практически всё и резко возражали против наших отношений. Я не производил хорошего впечатления, так как носил джинсы с аккуратными рядами дырок, обрезанную на поясе футболку и бандану с названием рок-группы. Они также не произвели на меня особенно хорошего впечатления и наши отношения всегда были натянутыми. Я провёл много лет, избегая их. В соответствии с веяниями времени, возражения её родителей ни в малейшей степени не отвратили Целести от того, чтоб встречаться со мной.)

Посреди нашего первого свидания, когда мы довольно неловко целовались и обнимались на переднем сидении машины, в окно запрыгнул маленький полосатый котёнок, вероятно пяти- или шестимесячный и приземлился на колени к Целести. Он был худ, грязен и, определённо, очень голоден. И, естественно, мы сделали то, что сделал бы на нашем месте любой любитель кошек: закончили обжиматься, я развязал Целести и мы направились обратно в город. Я накормил его и расчесал спутанную шерсть. Он был угрюм и плохо относился к большинству людей, но любил нас с Целести. Мы назвали его Гоблин.

Спустя двадцать четыре часа после того, как я пригласил на свидание Целести, наша коллега по работе в фаст-фуде пригласила на свидание меня. Её звали Лиза. У неё были рыжие кудри, светлая кожа, самые замечательные веснушки и искрящиеся глаза. Мы с Лизой тоже были склонны проводить вместе много свободного времени. Неделю назад мы оказались в моей машине на длинном изъеденном ямами и пересечённым промоинами участке заброшенной дороги в депрессивном районе. «Давай посмотрим, как высоко мы сможем подняться над землёй! Держись!» — сказал я.

Я надавил на газ. Она крепко ухватилась за мою руку. Двигаясь достаточно быстро и правильно проезжая промоины нам удалось подниматься в воздух фута на три, приземляясь в облаке пыли, как в кино. Позже она сказала, что хотела, чтоб я её поцеловал. Я этого не заметил.

Итак, она позвала меня на свидание всего на день позже, чем я позвал Целести. Мы вместе стояли в первом окне, обслуживающем автомобилистов, оба в вызывающей зуд голубой полиэстеровой юниформе с эмблемой фаст-фуда. Она положила руки мне на грудь. «Той ночью было здорово», — сказала она, непривычно стыдливо. «Давай устроим свидание.»

Я застыл. Я не был уверен в том, как именно следует плыть по неясным водам, которыми мне представлялось одновременное начало двух отношений, а просто поговорить об этом с ней и Целести мне просто не пришло в голову. Я глубоко вдохнул и сказал: «Нет. Я не могу. Думаю, мы с Целести только что начали встречаться.» Для того, что я полностью оценил значение хорошей коммуникации, потребовалось много лет и два разбитых сердца.

Несколько недель спустя Лиза стала встречаться с моим другом Джейком. Все мы четверо были друзьями и вместе работали, так что были вместе почти непрерывно, как на работе, так и вне неё. Между мной и Лизой было сумасшедшее сексуальное притяжение, то же самое было между Джейком и Целести, но ниому из нас не было вполне понятно что с этим делать. Лиза поведала мне, что она хотела пригласить меня на несколько недель раньше, чем это действительно случилось, когда она набралась смелости. Целести рассказала, что ей был интересен Джейк и всего за несколько дней до того, как я её пригласил, она думала пригласить его. Все мы были пропитаны сексуальными желаниями, но не имели ни малейшего представления о том как с этим быть.

Когда мы с Целести начали встречаться, я совершенно не имел опыта «настоящих» отношений. Мало того, я не чувствовал связи с тем, что другие люди принимали как должное. Я не хотел быть для кого-то единственным. Моногамия в моих глазах не имела смысла. Никогда не имела, даже когда я был маленьким ребёнком. Когда миссис Ньют, учительница, рассказывала нам историю о прекрасной принцессе, пытающейся сделать выбор между двумя прекрасными принцами, я озадаченно уставился на неё. Я мало знал о принцах и принцессах, но принимал на веру, что принцессы живут в замках. Все знают, что замки довольно велики и в них множество комнат. Если они оба её любят и оба ей нравятся, так в чём проблема? Разумеется, там найдётся место для всех троих, так? Я просто не понимал этого на самом фундаментальном уровне.

Целести же это понимала. Моногамия имела для неё смысл. Каждый раз, когда я пытался поговорить с ней об отношениях, она смотрела на меня как на трёхголового инопланетянина с щупальцами в неожиданных местах. «Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что в ней нет смысла?» — спрашивала она. «Ты встречаешься с людьми, пока не находишь Единственного, а потом вы остепеняетесь!»

«Хорошо», — неуверенно отвечал я. «Но что, если ты не хочешь остепеняться?» Разговор на этом заканчивался.

Великий американский сатирик Генри Менкен сказал однажды: «Для каждой сложной проблемы есть простое, ясное, но неправильное решение.» Насколько я знаю, он говорил не о моей личной жизни, но и в этом случае он был бы прав.

Я знал, что наши с Целести взгляды на отношения различаются и подозревал, что в какой-то момент это станет Большой Проблемой. Я стремительно влюблялся в неё, и казалось благоразумным, чтоб мы имели общее понимание того, как должны выглядеть наши отношения. И я наткнулся на решение: простое, ясное… и неправильное.

Возможно, думал я, если я не могу объяснить ей, я могу показать! Возможно, если она ощутит, что у неё самой может быть другой любовник и это не меняет её отношения ко мне, она будет понимать меня лучше!

Я знал, что она считает Джейка притягательным. Я знал, что это чувство взаимно. Я понимал, что для того, чтоб оказаться вместе в постели им нужен лишь лёгкий толчок. Я подумал: «Ага! Это изящное решение! Когда она почувствует на что это похоже, она поймёт мои чувства! Она поймёт, что у принцессы могут быть два принца, а у принца могут быть две принцессы и всё будет хорошо!»

Так, в один солнечный выходной, когда мы с Джейком куда-то ехали, я посмотрел ему в глаза и спросил: «Слушай, мужик, ты можешь оказать мне услугу? Это может прозвучать немного странно, но не мог бы ты трахнуть уже мою девушку?»

Он подумал с минуту и пожал плечами, как будто я попросил его одолжить мне велосипед или что-то в этом роде и ответил: «Легко!»

В этом заключались все наши переговоры по поводу немоногамии. Мы не знали никого, кто бы пробовал что-то подобное. У нас не было слов, чтоб описать то, что мы хотели. У нас не было ролевых моделей. Для всех нас четверых секс был чем-то, чем мы занимались, а не тем, о чём мы разговаривали.

Я оставил обсуждение этого с Лизой Джейку. Через несколько дней он пришёл и сказал, что она нашла эту идею позитивной и волнующей. Джейк предложил, чтоб мы подарили Целести секс втроём. Мы считали себя экспертами в этой области, ведь мы однажды занимались сексом втроём с Кейтлин. И что могло бы быть лучшей защитой от любых её страхов по поводу того, что я могу ревновать? Если Целести будет видеть меня рядом, пока они с Джейком будут заниматься сексом, она конечно же поймёт, что для меня это действительно нормально. И, в результате, когда она почувствует, что её чувства ко мне совершенно не изменились, она наконец поймёт меня по-настоящему. Как это может не сработать?

Когда день настал, мы с Джейком серьёзно потрудились, чтоб воплотить в реальность все фантазии Целести. Мы подумали обо всём, про что слышали, что женщины любят в постели и попытались всё это осуществить. Мы по очереди целовали и ласкали её, наши руки скользили по её телу и оно почти завибрировало под ними. Когда мы решили, что она достаточно готова, Джейк извлёк из под матраса белую бельевую верёвку и мы вместе привязали Целести. В следующие пару часов мы по очереди ублажали её, делая всё, что мы только могли вообразить, а мы оба имели очень живое воображение. Все трое потеряли счёт её оргазмам.

Потом, когда мы развязали её и вместе перестелили постель, Целести неистово обняла меня: «Это было великолепно! Это был лучший секс в моей жизни!» Джейк ушёл. Мы с Целести снова занялись сексом и, потом снова, если память меня не подводит.

Я был на девятом небе. Я любил видеть Целести счастливой, а находясь между мной и Джейком она, определённо, была очень счастлива. И я был уверен, что она впервые понимает меня. Теперь неуверенность или страх с её стороны становятся совершенно невозможными. Она теперь знает как это: иметь другого любовника. Она всё так же любит меня. Очевидно, это значит, что теперь она понимает, что даже если у меня будет другая любовница, я буду любить её по-прежнему. Я подумал: «Вот вам, миссис Ньют! Принцессе не обязательно надо выбирать!»

Джейк и Целести решили, что им нравится быть любовниками и они продолжили. Мы с Лизой стали близкими друзьями и иногда наслаждались объятиями и поцелуями на диване. Так что никто не был удивлён, когда через несколько месяцев после нашего секса втроём, Лиза сказала, что ей тоже хочется поразвлечься.

Джейку пришла в голову идея, что это будет ещё прикольней, если мы снимем всё на видео. Как-то поздно вечером мы установили в углу спальни штатив и по очереди управляли камерой, пока остальные трое резвились в постели. Не имею не малейшего представления, существует ли ещё эта видеозапись и возможно ли её воспроизвести.

Следующие несколько месяцев всё было прекрасно. Джейк и Целести были любовниками. Мы с Целести были любовниками, Джейк и Лиза были любовниками, а мы с Лизой были близки и между нами была глубокая привязанность, хотя она и редко приводила к сексуальной близости. Лиза перестала работать в фаст-фуде и пошла работать танцовщицей в ночном клубе, где она взяла псевдоним Корица (из-за своих рыжих волос) где зарабатывала куда больше денег, чем она делала это, сооружая бургеры. Мы с Джейком и Целести иногда приходили посмотреть на её танец. Я познакомился с другими работавшими там людьми: танцовщицей, которая стала магистром социологии до того, как обнаружила, что любит экзотические танцы больше чем науку, диджейя, который, вернувшись с особенно удачного свидания делал отметки на висящем в задней комнате огромном постере, изображающем разнообразные сексуальные позиции. У Лизы появились поклонники, в том числе местный фокусник. Он мог выйти на сцену, и щелчком пальцев извлечь из огненного шара долларовую банкноту.

Все мы дивились тому, как оказались вместе и сколь тонкими и неустойчивыми были нити, которые сделали меня с Целести и Джейка с Лизой «официальными» партнёрами. Разница в несколько минут тут или там, один разговор в другом месте или в другое время и могло бы получиться, что Джейк и Целести встречались бы «официально», или мы с Лизой были бы «признанной» парой. Мы все считали, что нам нужно быть «парами», хотя мы и не были моногамны. Мы не могли бы толком объяснить почему, просто было впечатление что Так Делают Все.

Вы, дорогой читатель, возможно уже поняли, что несмотря на всю нашу радость, моё простое и ясное решение не сработало. Целести с Джейком занимались любовью часто и с энтузиазмом, но она не стала понимать меня сколько-нибудь лучше. Она наслаждалось тем, что Джейк её любовник и говорила, что это действительно не меняет её чувств ко мне, но по-прежнему боялась, что я покину её, если у меня будут другие. Она говорила: «Если ты найдёшь кого-то, кто будет лучше меня, почему ты по прежнему будешь хотеть быть с мной?»

Я смущённо отвечал: «Почему бы мне не хотеть? Я буду по-прежнему хотеть быть с тобой, кого бы я ни встретил.» Но она по-прежнему не верила мне.

Я любил Целести страстно, всеобъемлюще, запойно. С момента нашего первого свидания и до самого конца я был готов ради неё кубарем с горы катиться. В конце концов, никто не строит восемнадцатилетние отношения вообще ни на чём. Но этот страх стал краеугольным камнем наших отношений больше, чем что-либо другое. Он выглядывал из под любой нашей договорённостью, прятался под каждым спором, который у нас случался. И этот страх через восемнадцать лет привёл нас к семейному консультанту и, далее, к разводу.

2

Следующие пару лет я вкладывал довольно мало усилий во всё, кроме моих отношений с Целести. Мои родители настояли на том, чтоб я вернулся к учёбе, и в середине 80-х я провёл пару незапоминающихся семестров в местном колледже. У меня не было определённого желания изучать что-то конкретное, так что более или менее по умолчанию я занялся изучением компьютерных наук. Так как мне надо было выбрать также предметы, не связанные с компьютерами, я пошёл изучать черчение. Профессор был чертёжником старой школы привыкшим к карандашу и бумаге и обнаружившим, что он прыгает выше головы, когда школьная администрация настояла на том, чтоб он шёл в ногу с будущим и установил новомодный тогда пакет AutoCAD на новомодные компьютеры, которые они поставили в классе. Он спросил, понимает ли кто-нибудь в компьютерах. Я поднял руку и обнаружил себя ответственным за то, чтоб компьютеры заработали, оказались соединены с огромным настольным плоттером и самостоятельно изучающим программное обеспечение так, чтоб обучить профессора. Я начал проводить большую часть времени занимаясь поддержкой этих компьютеров и перестал появляться на всех остальных занятиях.

И это вот отсутствие на всех остальных занятиях привело администрацию колледжа к решению, что я не очень-то соответствую ожидаемому от студента. Они предложили мне уйти. Профессор черчения иногда приглашал меня для того, чтоб помочь ему рассказать студентам про компьютеры или установить новые программы, купленные для него администрацией, но в целом мы с образованием решили что нам лучше всего держаться подальше друг от друга. У меня по-прежнему сохранялось общее мнение, что высшее образование почему-то важно, хотя я и не был уверен — для чего именно. В конце концов, зачем бы иначе так много людей тратили на него столько времени?

Мой старый школьный приятель, посещал крохотную школу свободных искусств в Сарасоте, называвшуюся Новый Колледж, расположенную в паре часов езды на север. Это было нетрадиционное учебное заведение, созданное для студентов, не подходящих для традиционных университетов. Занятия имели открытую структуру, основанную на взаимодействии студентов и факультета. Я иногда заезжал туда и мой друг безостановочно рассказывал обо всём этом.

Так, во время одной из поездок к нему, я зашёл в приёмную комиссию. У меня была прекрасная рекомендация от одного из профессоров местного колледжа — не от профессора черчения, который не был доволен тем, что я поступаю в другое место, но профессора английского языка, который сказал, что мне «без сомнения пойдёт на пользу менее традиционный подход к обучению».

К моему удивлению, они оказались готовы пренебречь странностями в моём предыдущем обучении и неортодоксальным подходом к вещам вроде «соблюдения правил» и «написания курсовой работы». Для того, чтоб сообщить мне о том, что я принят, они прислали мне открытку, изображающую кампус со стороны моря.

Целести была ничуть не рада моему намерению перебраться в Сарасоту. Мы были вместе два года и это невероятная, но первая состоявшаяся у нас серьёзная дискуссия о наших отношениях произошла именно из-за перспективы моего переезда. До этого момента всё шло само собой. Наши шалости с другими людьми: её с Джейком и мои с Лизой никогда по-настоящему не обсуждались.

Похоже, Целести поняла, что я не собираюсь бросать её ради Лизы, но мысль о моём переезде возродила её старые страхи. Что будет, если в колледже я встречу кого-то, у кого будет со мной больше общего, чем у неё? Кого-то, кого она не знает? Она убедила себя, что в тот же момент, когда я окажусь в кампусе, я найду кого-то кто её заменит. Она говорила: «Это эксклюзивное учебное заведение. Ты встретишь там все возможные виды по-настоящему умных людей. Ты найдёшь кого-то симпатичнее меня. И тогда ты обнаружишь, что со мной ты просто теряешь время!»

Я был озадачен. «Почему я это сделаю? Допустим, я встречу кого-то. И что? Какое это будет иметь отношение ко мне? Я люблю тебя! Почему это должно измениться?»

По мере нашего разговора, я впервые начал понимать, что Целести не хочет немоногамных отношений. Она никогда не требовала от меня моногамии, потому что знала, что это нечто, чего я не хочу и не понимаю. Но она её хотела. Для неё немоногамия была ценой наших отношений, нежеланное соглашение на которое ей пришлось пойти для того, чтоб сохранить меня.

Она наслаждалась сексом с Джейком, разумеется. «Это не считается», — сказала она, когда я заговорил об этом. «Я его не люблю. Что произойдёт, если ты встретишь кого-то, кого полюбишь?»

Я боролся с этой мыслью. Если я влюблюсь, будет ли это важно? Я так не думал. Но я также не думал, что могу ожидать от Целести того, что она позволит мне быть немоногамным. Если она каким-то чудом позволила иметь других любовниц, как это было с Лизой, это была привилегия, которой я не имел права ожидать. Я чувствовал, что даже разговор о возможности других любовниц явно выходит за границы.

«Как насчёт такого», — предложила Целести. «Ты можешь заниматься сексом с другими, но не влюбляться в них. Годится?»

Я ответил: «Годится». Это звучало совершенно разумно. Кроме того, если бы я сказал «нет» и она порвала со мной, где бы я ещё мог когда-нибудь найти женщину, настолько же щедрую и всепрощающую? Это казалось настолько невозможным, что было даже смешным. Я считал, что Целести это мой выигрыш в лотерее отношений. Она готова позволить мне иметь другую любовницу, а не прогоняет меня в тот же миг. Многие ли поступили бы так? Я думал о том, что я должен чертовски хорошо запомнить это.

Но, тем не менее, Целести меня не понимала. Это было вполне ясно.

Но мне это было привычно.

Я вырос в крохотном городишке, называющемся Венанго, стоящем на широких и плоских равнинах Небраски, близ границы с Колорадо. Мой отец был учителем в местной школе, в которой все классы с первого по последний обучались вместе в одном двухэтажном здании, построенном в 1920-х годах из красного кирпича. В моём классе было восемь детей и это был самый большой класс десятилетия. (В классе, который был годом старше моего, было всего двое.)

Венанго когда-то был фермерским городком, а теперь это умирающий фермерский городок. Мои одноклассники смотрели футбол, играли в футбол и разговаривали о футболе. Конечно, за исключением тех моментов, когда они говорили о сельском хозяйстве и, в частности, о животноводстве, которое, по-видимому требовало странно называющихся и довольно пугающих процедур, требующих огромных резиновых перчаток, закрывающих всю руку до плеча. Большинство обитателей Венанго жили тут с давних пор. Один мальчик в нашем классе всё ещё считался чужаком, из-за того, что его семья жила в Венанго всего два поколения.

Моя сестра, которая была младше меня на три года, вписывалась в общество куда лучше, чем я. По крайней мере она оказалась способной формировать дружеские отношения. Я же, в сравнении с ней, был ботаном, а это было задолго до того, как это стало казаться крутым. Я был владельцем одного из двух компьютеров на пятьдесят миль вокруг. У меня было устройство для изготовления бирок, выдавливавшее буквы на узких полосках пластика, при помощи которого я изготовил надпись «Франклин Во, Астрофизик» и прикрепил на двери своей спальни. Я не вполне понимал, что значит слово «астрофизик», но мне казалось что это звучит замечательно.

Также я строил и запускал модели ракет, и в те дни, когда погода была достаточно хороша для их запуска, мы с мамой гонялись за ними по пшеничным полям. «Она спускается вон туда!» — кричал я, стремглав продираясь через ряды колосьев. Обычно места падения ракет было несложно найти, так как их яркие парашюты ложились на зелёные поля яркими кляксами. Помню, что одну мы всё-таки потеряли, это была красно-белая масштабная модель зенитной ракеты Найк-Аякс. Мы с мамой в её поисках несколько часов вместе топтали пшеничные поля. Она вернулась ко мне несколько потрёпанной через несколько месяцев, когда владелец поля нашёл её в своём комбайне и вернул мне.

Пока остальные мальчики играли в футбол на пыльном поле за школой или спорили о достоинствах Денвер Бронкос и Даллас Ковбойз (дискуссия, неизбежно порождавшая больше тепла, чем света), я проводил время изучая электронику, аэронавтику и программирование на ассемблере процессора Z80.

В социальном смысле я был гармоничен настолько же, насколько белка в клетке с доберманами. В начальной школе все вокруг были для меня совершенно чужими. Я не могу вспомнить, чтоб у меня был хотя бы один друг.

Несмотря на всё это, я был счастлив. Я любил строить и запускать свои ракеты. Я любил учиться. У меня выработался ненасытный аппетит к книгам, которые я получал по почте, заказывая их по каталогу, что брал в школе. Детали и моторы для ракет я получал тем же способом: посылая заказ и потом с нетерпением ожидая прибывавшую через несколько дней большую белую коробку.

Как я ни был отчуждён, не помню чтоб я когда-нибудь горевал об этом. В действительности я выучил несколько важных уроков: моё счастье не зависит от того, что обо мне думают другие люди, моя жизнь принадлежит мне самому и что с ней делать — решать мне.

Когда мне было двенадцать, родители купили мне невиданную роскошь — телефонный модем на 300 бод для моего маленького компьютера. Интернета ещё не было, но по всему свету люди устраивали так называемые электронные доски объявлений или BBS: компьютеры подобные моему, управляемые собранными на живую нитку кривыми программами, позволяющие людям звонить на них и оставлять свои сообщения. Большинство таких систем были ужасающе несовершенны и давали доступ только одному пользоватателю в каждый момент времени.

Этот медленный модем позволил мне впервые связаться с людьми, которые разделяли мои интересы. Не важно, что никто в школе не был мне близок. По ночам, когда мои родители ложились спать, а цена на междугороднюю телефонную связь снижалась, я мог включать свой модем и беседовать с людьми по всей стране, порциями по шестнадцать шестидесятичетырёхсимвольных строк.

Это внезапно привело к получению телефонного счёта, от которого в удивлении открывались рты. После нескольких дискуссий за кухонным столом, я согласился ограничить время, проводимое на BBS. Но мысль о том, что есть другие люди, с которыми я могу общаться, как бы мало их не было, сохранила мой рассудок.

Тем не менее набор социальных навыков, которые можно получить через текст, ограничен. В тот год, когда я закончил среднюю школу, мои родители переехали в Кейп-Корал. В одно мгновение из школы с сорока учениками я оказался в школе с двумя тысячами. Когда в первый день обучения в старшей школе я пришёл в класс, я был почти парализован культурным шоком.

Я быстро понял, что если я хочу участвовать в чём-то похожем на социальное взаимодействие, мне надо много навёрстывать. Я вступил в ракетомодельный клуб. Я вступил в компьютерный клуб. Я узнал что это такое — иметь друзей (открою секрет: это чудесно). Я стал сходиться с людьми, поначалу робко. И я делал множество ошибок. Трудно взаимодействовать с людьми, не понимая правил. Первые пару лет во Флориде у меня было впечатление, что все остальные люди действуют по инструкции, известной всем, кроме меня.

Но я продолжал пытаться. Возникавшие у меня связи были достаточно приятными, чтоб показать мне, что оно того стоит, даже если я совершал ошибки и делал что-то неправильно. И до меня начало медленно доходить, что никто из окружающих, все эти люди, которые казались мне такими уверенными в себе, не пользуется безошибочной инструкцией. Я видел как другие люди тоже совершают ошибки и что-то делают неправильно. Я видел дружбы, разрушенные непониманием. Похоже, все мы на каком-то этапе делаем что-то такое.

И в результате я почувствовал себя гораздо лучше. Когда я понял, что мы все не безупречны, мне стало гораздо проще пытаться, и не казниться, если не всё пошло правильно. Также, благодаря этому мне стало проще прощать людей, когда делали что-то не правильно они.

Таким образом, я пришёл к мысли, что жизнь принадлежит мне самому и мне не нужно ничьё одобрение для того, чтобы быть счастливым.

Но было нечто, полностью ускользавшее от меня. Я не имел ни малейшего представления о том, как строить любовные отношения.

Любовные отношения почему-то существали как бы в отдельной реальности, совершенно не связанной с миром, в котором функционирует дружба. Всё, что я понял про то как строить дружбы: то, что нет набора правил и успех достигается методом проб и проговаривания желаний, что можно встретить отказ, но это не проблема, потому что результат всё равно того стоит… всё это, похоже, было совершенно неприменимо к любви.

Я мог разговаривать с девушками как с друзьями. Фактически, многие мои близкие друзья в старшей школе были именно девушками. Но как только над подростковым супом чувств и побуждений поднимались головы каких-либо романтических или сексуальных желаний, я мгновенно терял способность мыслить и действовать.

В последние годы старшей школы и первый год колледжа я пытался рассматривать женщин как головоломку, которую надо разгадать. Я думал что, конечно же, если я только смогу понять чего хотят женщины, я буду знать что делать! Этот подход, однако, никогда толком не работал, так как женщины оказались озадачивающе различны. Как только мне казалось что я понял, чего хочет одна из них, я немедленно обнаруживал, что остальные остаются для меня полными загадками. Так я предположил, что мне просто нужно больше данных. Если бы я только смог познать тайну мотивации женщин, всё было бы отлично! Ключ к тому, чтоб обзавестись девушкой казался соблазнительно близким, если бы я только смог разгадать загадку. Я тратил так много времени пытаясь решить эту головоломку и научиться привлекать женщин, что я совершенно непостижимым для подростка образом оказался позорно неспособен замечать как я нравился им.

Это и привело к тому, что я пришёл на выпускной с двумя девушками. Не потому, что я попросил их об этом, а потому, что они попросили меня. Я ответил «да» обеим, совершенно не подумав о том, что говоря «да» второй я ставлю в неловкое положение первую. Я всё ещё не осознавал того, что моногамия это явление и, тем более, того, что моногамия принимается большинством людей очень всерьёз. Вероятно это был бы мировой рекорд по улыбке удачи, но когда день пришёл, ни одна из них не была смущена присутствием другой.

Кроме того, я никогда не мог найти подхода к тому, как говорить с женщинами как с потенциальными партнёрами, а не как с друзьями. У меня выработался шаблон: у меня появляется подруга, мы с ней проводим время вместе, мы становимся близки. Потом, месяцы или даже годы спустя, я обнаруживаю, что где-то на этом пути я влюбился в неё. В тот момент, когда я обнаруживал это, я оказывался совершенно потерян и абсолютно не понимал, что мне говорить или делать. Логичный выход — поговорить с ней и узнать, заинтересована ли она в построении со мной романтических отношений, наводил на меня ужас.

Таким образом, я чаще полностью сдавался, чем наоборот. Мы отдалялись, дружба становилась натянутой и в результате умирала заброшенной. Я мог лежать по ночам без сна, гадая, что бы я мог сделать иначе. Но среди всех мыслей, приходивших в мою голову во время этих запоздалых полночных размышлений, когда я раз за разом перебирал всё, что я мог сделать неправильно, у меня ни разу не возникла мысль открыто поговорить о том, что я хочу.

Похоже что в нашей культуре существует понимание того, что если мы предоставим детям самостоятельно изучать математику, историю или литературу, мало кто из них в этом преуспеет. Поэтому мы создали формальную систему образования, которая помогает людям стать достойными членами общества. Но мы не обучаем детей коммуникации, сочувствию, умению прощать, эмпатии и многим другим умениям, которые необходимы для того чтоб стать настоящими людьми. Мы предоставляем детям узнавать всё это самостоятельно. И результаты примерно таковы же, как если бы мы ожидали от них, что они самостоятельно выведут законы алгебры. Разница состоит в том, что навыки межличностного общения большинству людей куда нужнее, чем алгебра.

3

К тому времени, как я оказался в Новом Колледже, мне было двадцать три года и я был куда более опытен в межличностных отношениях, чем стеснительный парень, никогда не имевший друзей, только что оказавшийся во Флориде. Я узнал несколько полезных принципов, вроде того, что я не получу того, что хочу, если не скажу о том, что хочу. Я научился говорить о сексе и любви. Я научился чувствовать притяжение к симпатичной девушке и не бежать от этого в ужасе с поджатым хвостом. Но в своём желании одновременно любить более, чем одного человека я чувствовал себя очень, очень одиноким.

Однажды ночью, когда мы Целести обсуждали мой предстоящий отъезд в Новый Колледж, она снова заговорила о своём старом страхе, что я найду кого-то лучшего, чем она. «Что, если ты встретишь кого-то умнее меня? Разве она не сможет сделать тебя более счастливым? Зачем я тогда буду тебе нужна? Что, если всё это время, проведённое нами вместе превратится в ничто?»

Я ответил формально правильно, но наихудшим образом из всех возможных. Я не понимал, что она ищет утешения, а не логики. «Это и так уже не ничто. Даже если завтра что-то произойдёт и мы больше не будем вместе, вроде того, что один из нас окажется сбит автобусом или что-то в этом духе, мы уже изменили жизни друг друга. Моя жизнь стала богаче оттого, что в ней есть ты. Как это может стать ничем?»

Как оказалось, это были совершенно неправильные слова. Целести восприняла их как тактичное указание на то, что наши отношения являются временными, просто ступенькой на моём пути к кому-то другому. Это было совершенно не тем, что я чувствовал. Я говорил о реальности, какой я её видел, а не о её страхах. Я не рассматривал свои отношения с Целести как ступеньку, я просто не верил в «навсегда» (и не верю до сих пор). Все обещания мира — не более чем клочок бумаги на пути несущегося поезда времени. Мы, все мы можем быть моментально разлучены с любимыми людьми, независимо от того, как сильно мы хотим остаться.

Однажды, когда мне было двенадцать я узнал, что через миллиарды лет Солнце взорвётся. И весь мир, со всеми его деревьями и котятами, людьми и пушистыми облаками, превратится в холодный безжизненный шлак. Это было моё первое столкновение с Пустотой. С тем, что всему когда-то наступит конец.

Когда это открытие накрыло меня, я лежал в кровати. Я истерически крича позвал маму и попросил её всё исправить. Я хотел, чтобы она всё наладила, чтобы она сказал мне, что Солнце никогда не взорвётся, что мир всегда будет полон пушистыми облаками и котятами, что я никогда не умру. Конечно, она не смогла. И потом я ещё долго чувствовал, что она меня подвела. Она могла починить всё остальное, с чем бы я ни пришёл к ней, почему же она не может избавить Вселенную от тепловой смерти?

Таким образом, к тому моменту, когда я разговаривал с Целести о своём переезде, у меня было достаточно времени для того, чтоб примирится с тем, что у всего есть своё начало и свой конец. Я жил и всё ещё живу почти полностью в настоящем. Не важно, что у мира нет назначения или смысла, потому что в нём есть горячий шоколад, закаты, водопады, запах любимой и шорох дождя по крыше, когда мы в тепле и уюте лежим в кровати, и всё это чудесно. То, что Вселенная пуста и не заботится о нас, не важно, потому что у нас есть любовь, нежность, сочувствие и неожиданные добрые дела, а всё это тоже чудесно. Даже если завтра нас по пути в магазин собьёт автобус, здесь и сейчас у нас есть мы и всё, что у нас по настоящему есть, это течение нашей жизни.

Я не мог обещать Целести «всегда». Но не потому, что я планировал её покинуть, а потому, что этого на самом деле не может обещать никто и никогда. Я рассказал Целести обо всём этом. Это не помогло. Для неё существовала только одна мера успешности отношений: длятся ли они до смерти. Она сказала мне, что отношения можно считать успешными, только если люди провели в них всю жизнь, если же они прекратились из-за чего-то кроме смерти, они были неудачей.

Мы разговаривали целыми днями. Я слушал, как она рассказывала мне о своих страхах: о страхе оказаться заменённой, страхе оказаться на вторых ролях или того, что она будет вдалеке, в то время как я буду наслаждаться в объятиях любовницы, живущей по соседству. Она снова возвращалась к тому, что она боится перестать быть для меня особенной. «Если ты влюбишься в кого-то другого, что будет продолжать делать меня важной для тебя? Не стану ли я просто лицом в толпе?»

Она была для меня особенной. Целести восхищала меня. Она смеялась часто и легко, любила глубоко и беззаветно. Её сочувствие, её искренняя теплота, её улыбка и то, как она то и дело склонялась ко мне для поцелуя — всё это было сокровищами. Я хотел хранить это всё как святыню.

Для неё же лучшим способом занять священное место в моём сердце было закрепить его за собой одной и возвести стену вокруг всех наших маленьких ритуалов и тайных услад, стену, которая сохранила бы их только для нас.

Она просила меня, порой со слезами, о многих условиях и ограничениях, и я согласился на всё. Она хотела, чтоб я обещал, что хотя я и буду заниматься сексом с другими, я никогда не буду влюбляться в них. Она хотела заверений в том, что я никогда не использую слово «любовь» по отношению к другим партнёршам и не позволю им использовать это слово в отношении меня, что она всегда будет в моей жизни самой важной, что никто и никогда не сравнится с ней в важности для меня, что у неё всегда будет возможность потребовать у меня прекратить любые другие отношения, если они будут её задевать, по ясной причине или без неё. Что никто из моих любовниц никогда не будет жить со мной вместе, что никто не будет называть меня ласковыми словечками, что ни у кого никогда не будет со мной отношений, которые будут с её точки зрения похожи на брак или серьёзные отношения и что никто и никогда не будет проводить со мной каникулы или строить планы на будущее.

Я согласился с каждым условием. Даже в отчаянии я был готов на всё, чтоб показать ей, как много она значит для меня. Я хотел, чтоб она увидела, что для того, чтобы убедить её в своей любви я сделаю всё что угодно… за исключением, возможно, обещания сексуальной верности. Этот обычай казался мне настолько же странным, как если бы кто-то отрубил себе палец, обвязал его ленточкой и вручил любимой в качестве подарка.

Возможно, самым важным было то, что я не рассматривал наш разговор как процесс согласования: у меня не было ощущения, что я имею право пожаловаться на какое-то из её условий. Мне казалось, что если я не соглашусь, я потеряю наши отношения. Это означало бы не только конец всего того, что мы построили, но мне также пришлось бы оказаться в той же самой ситуации с кем-то другим. Я жаждал стабильных долгосрочных и преданных отношений, а если они могли быть обретены только ценой урезания моей возможности развивать все остальные отношения, то получалось, что так тому и быть.

В то время я боялся остаться в одиночестве. Возможности для любви и отношений казались редкими, это чувство осталось у меня после лет одиночества и изоляции. Этот отчуждённый ото всех подросток, всё ещё живущий в глубине моей души шептал мне, что если я возражу против её условий, то потеряю отношения с ней и могут пройти годы… десятилетия, прежде чем я встречу кого-то ещё… И что я никогда не найду никого, кого бы я полюбил так же как Целести и никого, кто полюбил бы меня так, как она. Я говорил себе: «Франклин, ты олух, невозможно встретить ещё кого-то кто действительно хотел бы открытых отношений. Целести — самая замечательная женщина, какую только можно встретить за всю жизнь. Ты никогда не найдёшь никого, похожего на неё. Именно так и случится, если вы расстанетесь. Дай ей всё, что она хочет!»

Так что я сказал «да» и уехал учиться в Сарасоту.

4

Новый Колледж — крохотный уединённый оазис умных и творческих неудачников, устроившийся под пальмами на берегу Мексиканского залива. По соседству с ним расположен Музей Искусств Ринглинга, расположенный в бывшем особняке и ботаническом саду одного из основателей цирка братьев Ринглингов. Слишком много искушений для того, чтоб их можно было игнорировать. У студентов был обычай перебираться через невысокий забор из рабицы, отделявший территорию музея от кампуса и находить в ботаническом саду уединённые местечки для учёбы или объятий. Особенно поздно ночью. Однажды, вскоре после того, как я начал там учиться, мы с друзьями перелезли через забор для того, чтоб забраться на огромный развесистый баньян, растущий на территории музея. Мы едва успели залезть на дерево, как ночной охранник запарковал свой гольф-кар прямо под нами. С полчаса он сидел под нами, разбирая бумаги, пока мы трое, сдерживая дыхание прижимались к веткам, молясь, чтоб он не посмотрел вверх.

В Новом Колледже как студенты, так и преподаватели были эксцентричны, дерзки, ловки, необычны, самоуверенны и блестящи. Впервые в жизни я почувствовал себя дома.

У колледжа был совершенно непривычный подход к высшему образованию. Поощрялся уход в далёкие интеллектуальные дали. Студенты составляли свои учебные планы, сотрудничая с администрацией. На занятиях нас было немного, обычно от трёх до двенадцати студентов, на исключительно популярных предметах могло собраться тридцать. Учащиеся называли профессоров по именам. Занятия часто проходили снаружи, в тени растущих тут и там огромных деревьев. Большинство студентов повсюду ходили босиком, в том числе на занятиях. Некоторые преподаватели — тоже.

В окружении людей, целиком проводящих свои жизни живя и думая без ограничений, я оказался привязан к ним, как никогда в жизни. Но несмотря на кажущуюся небрежность, программа обучения была весьма серьёзной. На старших курсах приходилось писать работы, соответствующие магистерским требованиям. (Фактически некоторые студенты впоследствии повторно защитили эти студенческие работы, написанные в Новом Колледже как магистерские диссертации.) Профессора были одарёнными в своих областях и имели обычай учить не по традиционной схеме «с губ профессора в тетради учеников». Занятия были больше диалогами, чем лекциями, учащиеся взаимодействовали с учителями, и это было своего рода поиском и для тех и для других.

Мне не потребовалось много времени, чтоб нажить неприятности.

В первый день занятий на новом месте, я принёс с собой ручку, блочную тетрадь, калькулятор и постоянную невосприимчивость к знакам симпатии со стороны женщин. Разумные люди с относительно хорошими социальными навыками приняли мою невосприимчивость за отсутствие интереса и вскоре перестали со мной флиртовать. В результате я оказался связан с теми, чьё упорство переходило в неспособность уважать границы.

Я был затейлив, мою сексуальную историю большинство людей сочли бы претенциозной на грани полной извращённости: связывание, групповой секс и всё такое. Но, в то же самое время, я был исключительно сексуально наивен.

Я не выучил к тому времени ещё нескольких уроков. В первую очередь, у меня было удивительно слабо выработано умение выбирать партнёров. Я с самого начала выбирал партнёров неважно, а потом выработал представление, что возможности для любви скудны, добавим к этому веру в то, что никто не проявит ко мне интереса потому, что у меня уже есть девушка — такая смесь делает хаос неизбежным.

У меня было не так много сексуальных партнёрш, так что я пока не знал, что для меня почти невозможно быть с кем-то сексуально близким, пока я по уши в неё не влюблюсь. Именно это и произошло со мной, когда я начал встречаться с Блоссом — тёмноволосой темноглазой женщиной, которая имела привычку всегда носить длинный голубой плащ.

Я встретил Блоссом в середине второго семестра. По правде говоря, мы с ней не слишком подходили друг другу. Я был рационалистом и твёрдо стоящим на земле прагматиком, она была независимой и раскованной, считала себя духовной сестрой зверей лесных. Я любил проектировать и строить модели ракет, она — танцевать под дождём. Она верила в энергетические поля, управляющие судьбой человечества, в то время как я рассматривал мир в терминах совершаемого нами выбора и действия неумолимых законов природы. Даже в постели наши вкусы не очень совпадали, её интересы склонялись скорее к миссионерской позиции поздно ночью, чем к верёвкам и кожаным шлёпалкам.

Но в одном, в одном по-настоящему важном вопросе она была более совместима со мной чем кто-либо, кого я когда-нибудь знал. Как и я, она не понимала моногамию. Она не видела в ней смысла и не понимала, почему так много людей считают её такой важной. У неё был другой парень, который тоже считал честные и открытые множественные отношения нормальными. Их отношения включали в себя во многом те же элементы иерархии, что и у нас с Целести, но они куда меньше напрягались по поводу правил и ограничений. Мысль о том, что кто-то другой может хотеть немоногамной жизни была всё ещё совершенно нова для меня.

Я был сражён наповал. Возможно я не был единственным из всех этих миллиардов людей, имеющим такие странные идеи о любви и романтике! Может быть, просто может быть, есть ещё люди, которые не считают, что любить в одно и то же время нескольких людей — Плохо И Неправильно! Блоссом была ни в чём на меня не похожа, кроме одного единственного, в чём мы были очень схожи.

Я влюбился в неё и влюбился сильно. Но это порождало проблему. Я знал, что Целести это не понравится и в то же время не видел простого пути обсудить это с ней так, чтоб она не почувствовала себя преданной. Она позволила мне (да, разумеется, неохотно, но тем не менее) иметь других любовниц при условии, что я не буду в них влюбляться. Сама она тоже согласилась на это условие. Они с Джейком занимались сексом в моё отсутствие, но она всегда уверяла меня в том, что её сердце принадлежит только мне. Я не знал как объяснить ей, что для меня не обязательно, чтоб она любила меня одного. Я был бы рад, если бы она любила и Джейка. Но она сказала, что этому не бывать и в соответствии с условиями, о которых мы договорились, мне не следовало ни в кого влюбляться. И что я сделал первым делом? Влюбился.

Теперь мне кажется глупым верить в то, что правило может предотвратить чувство. Если бы этот подход работал, мы могли бы решить немало мировых проблем, просто запретив гнев и ревность или объявив вне закона ненависть. Правило не помешало мне влюбиться, оно просто сделало меня плохим, так как я испытывал запрещённое чувство.

В соответствии с моим обычным тогда образом действий, я сообщил о своей новой любви наихудшим способом из всех, которые только можно было бы вообразить. В один из выходных, когда Целести приехала навестить меня, я представил их друг другу. «Это Блоссом!» — сказал я за обедом. «Я помню, мы решили, что мне нельзя влюбляться, но я её люблю!» Мне казалось, что предъявить новости прямо и быстро — хорошая идея. Но оказалось, что эмоционально нагруженные разговоры проходят легче тогда, когда все чувствуют себя в безопасной обстановке.

Блоссом ничуть не понравилась Целести и это чувство было взаимным. После болезненно странной первой встречи Целести отозвала меня в сторону и спросила: «Её? Правда?»

Она никогда не требовала, чтоб я расстался с Блоссом, но мы провели много ужасных ночей, во время которых она то бранила меня за нарушение правил, то спрашивала, что она сделала не так настолько, что мне понадобилось полюбить другую.

— Из всех людей, среди которых ты мог выбирать, почему именно Блоссом? — спросила Целести однажды ночью. — Почему это не могла быть Виллоу?

— Виллоу? Не думаю, что я ей интересен.

— Она предлагала тебе пойти с ней в душ! — гневно воскликнула Целести. — Женщины не делают такого, если не интересуются тобой. Или как насчёт Люси?

— Что насчёт Люси? Я не думаю, что она…

— Вы двое полдня провели на пляже не разнимая рук. Не думаешь ли ты, что это может значить, что ты ей нравишься?

— Ой. Подожди, это что-то значит? — недоверчиво переспросил я. — Я думал, ну, знаешь, мы просто развлекались. Знаешь, просто тусили вместе.

Целести вздохнула и закатила глаза.

Мои отношения с Блоссом вскоре развалились. У нас было общее представление о том какой мы хотим видеть свою личную жизнь, то есть мы оба не хотели моногамии, но на этом сходство заканчивалось.

Окончание этих отношений не было большой проблемой. Мы просто постепенно перестали видеться и проснувшись однажды, я понял, что мы больше не партнёры. Думаю, я ещё безумно любил её, но вес наших различий накопился, и нам было очень мало о чём поговорить. Постепенно я понял, что любил не её саму, а её образ. Нелегко поддерживать любовные отношения с образом.

Так что всё закончилось не с грохотом а, скорее, с шипением. Единственным последствием оказалось некоторое изменение соглашений между нами с Целести. Мы выяснили, что попытка ограничить то, что мне разрешено чувствовать вряд ли приведёт к чему-нибудь хорошему. И запрет на любовь и использование этого слова был отменён.

Тем не менее весь этот опыт оставил после себя горький привкус. Я расстроил Целести отношениями, которые всё равно не сложились, я неправильно выбрал партнёршу и, похоже, всё связанное с попыткой любить более, чем одного человека, приводила совсем не к тому, чего мне хотелось. Так что я переместил своё внимание в сторону от поиска новых любимых.

Однажды мы с Томом, моим соседом по комнате, нашли пару древних компьютеров PDP-11: огромных бело-голубых монстров шестифутовой высоты и площадью около четырёх квадратных футов. Они пылились в комиссионном магазине. Мы убедили продавца продать нам компьютеры и их пятидесятимегабайтные жёсткие диски (каждый несколько меньше посудомойки) за пятьдесят долларов. У нас возникла проблема — как перетащить нашу добычу домой. Так что мы вернулись в кампус и подступили к нашему другу, у которого был древний фургончик Субару.

— Нам нужна твоя машина, чтоб перевести пару компьютеров. Да, твоя помощь нам тоже понадобится.

— Зачем для двух компьютеров может понадобится фургон? — удивился он.

— Увидишь.

Потребовалось сделать несколько рейсов. В его машину как раз влезал один компьютер, если не обращать внимание на открытую заднюю дверь и торчащую на дорогу верхнюю часть. Наконец мы с трудом затащили их в свою комнату и разместили в углу. Для того, чтоб расчистить под них пространство, пришлось переставить мебель и сдвинуть кровати в середину комнаты. У этих компьютеров были сложные четырёхштырьковые вилки, похожие на те, что бывают у электрических плит, но мы нашли переходник на обычную трёхштырьковую розетку и он, похоже, подошёл.

В следующие выходные ко мне приехала Целести. Мы могли включить компьютеры, но они ничего не делали. Мы позвонили в службу поддержки Digital Equipment и повеселили сотрудника, который рассказал нам, что без контракта на обслуживание не может нам ничем помочь. Так как контракт на обслуживание стоил больше, чем я заплатил за свои первые две машины, мы больше не возвращались к этой теме. Целести задумчиво рассмотрела этих неповоротливых монстров и произнесла: «У меня есть дяда, который когда-то работал с PDP-11, когда служил на флоте. Может быть, вы можете поговорить с ним.»

Мы позвонили дяде и объяснили ситуацию:

— У нас есть PDP-11/03 и PDP-11/24. Мы не можем запустить их. Целести сказала нам, что может быть вы сможете нам помочь.

— У них есть переключатели на передней панели? — спросил он.

Я стоял перед компьютерами.

— У 11/03 есть. Тут целый ряд маленьких переключателей со светодиодами над ним. А у 11/24 восьмеричная клавиатура.

— Иди к 11/03 и включай в следующем порядке, — сказал он и по памяти отбарабанил загрузочную последовательность. Вскоре консоль оператора высветила приглашение к входу в систему. Мы с Томом улыбнулись.

Для того, что понять произошедшее вслед за этим, важно кое-что знать про Целести. Целести обожала готовить. Готовка для неё была одновременно и страстью и наивысшим выражением любви. Она готовила фантастически и получала огромное удовольствие, когда приезжая готовила нам с Томом обед. Готовя мне пищу, она показывала то, как любит меня. Каждая еда, какой бы простой бы она ни была, являлась любовным посланием. Не приготовить обед за время своего визита было бы для неё всё равно что не поцеловать меня.

Мы оживили компьютеры в субботу днём, пока она была в городе. Пока мы размышляли над артефактами древней истории компьютеров, Целести, как обычно, занялась приготовлением обеда. В поисках свободной розетки она скрылась в ванной с электрической плиткой и тостером. Мы прилипли к консоли, набирая команды. Где-то снаружи с громким, похожим на выстрел «Бам!» сработал автоматический выключатель. Через долю секунды комната наполнилась пронзительным, душераздирающим визгом, так как головки гигантских жестких дисков соприкоснулись с их быстро вращающимся пластинами. Весь комплекс общежитий погрузился во тьму, все четыре здания.

Целести высунула голову из ванной и спросила: «М… Это сделала я?»

Этот и другие, ещё более невероятные эпизоды составили мне своего рода известность. Она привлекла ко мне внимание двух людей, которые изменили траекторию моей жизни, хотя и весьма различным образом.

Первым был Гай.

Я встретил его прогуливаясь однажды по кампусу. На нём были резиновые перчатки, а в руках он держал мензурку, полную прозрачной голубой жидкости, похожей на средство для мытья окон. Он сказал:

— Эй, выпей это!

— Что это? — ответил я, с подозрением глядя на него. Он протянул мне мензурку:

— Не знаю!

— Хорошо…

Это оказалось и наполовину не настолько плохо, как можно было бы подумать. Там содержалась водка, голубой кюрасао и что-то ещё, вероятно бывшее лаймовым соком. Или, возможно, ананасовым. Так или иначе, для таинственной голубой жидкости в мензурке, особенно поданной под видом средства для мытья стёкол, она была удивительно вкусна. Гай называл её «водочная промывка для глаз». Из этой встречи постепенно выросло деловое партнёрство, просуществовавшее много лет — до тех, пока его не разрушила взрывная волна завершения моих отношений с Целести.

И ещё была Руби.

Руби была прекрасна. У неё были длинные волнистые рыжие волосы, закручивавшиеся вокруг плеч подобно набегающей на берег океанской волне. Она была умна, своенравна, дружелюбна, добра и обаятельна. Как это обычно бывает, мы встретились в тот самый момент, когда я уже оставил мысль найти себе ещё девушку. Мы стали проводить вместе многие часы: гуляя вокруг кампуса, спускаясь к кромке воды или сидя в её комнате. Мы разговаривали обо всё, что с нами случалось от неудачных отношений до математики. Как обычно, у меня ушло изрядное время (почти два года) на то, чтоб заметить, что между нами возможно есть сексуальное притяжение.

Мы с Джейком по-прежнему были большими друзьями. Иногда он приезжал ко мне в Сарасоту на выходные. В один из этих приездов я познакомил его с Руби. В качестве новой вариации старой темы, она вскоре начала встречаться с ним.

Мне бы хотелось сказать, что все эти годы только обычное невежество мешало мне построить любовные отношения с Руби, но это было бы не искренне.

Я вырос в консервативной христианской традиции. Не думаю, что мои родители действительно принадлежали к евангелической церкви, но на равнинах Небраски выбор был не велик. У моего отца была расплывчатая идея, что мне следует получить какое-либо религиозное образование. Поэтому я еженедельно посещал воскресную школу, где сидел в чистой белой комнате, украшенной карандашными рисунками, изображавшими Христа и слушал, как добрая женщина рассказывала нам об адском пламени и вечном проклятии наших бессмертных душ. Потом давали печенье.

Когда вы вырастаете в консервативной религии, говорящей о геенне огненной, происходит что-то странное. Это трудно объяснить людям, у которых никогда не было такого опыта, приверженцами более прогрессивных религий и людям вовсе не религиозным. Это своего рода мысленное дзюдо, способ аккуратно отбрасывать со своего пути любую враждебную идею.

Если начать с предположения, что сердитый и недоброжелательный бог постоянно читает твои мысли, только для того, чтоб найти причину для того, чтобы бросить тебя в адский пламень, легко начать верить в то, что даже мысль о чём-то неправильном может привести тебя в геенну огненную. Таким образом ты тренируешься отбрасывать «плохие» мысли, всё что может дать богу повод наказать тебя. Когда ты встречаешься с мыслью, бросающей тебе вызов, ты начинаешь сражаться с ней подобно мастеру кун-фу, и мысль оказывается побеждена раньше, чем сможет нанести хотя бы один удар. Это делает тебя очень разочаровывающим собеседником, так как ты насобачился не слышать никаких аргументов, противоречащих твоей вере. Если принять гипотезу, что ты можешь быть наказан просто за то, что забавляешься неправильной мыслью, ты оказываешься склонен не забавляться такими мыслями.

Это мысленное боевое искусство становится рефлексом. Оно практикуется на таком уровне, что его едва можно заметить. Ты становишься буквально неспособен как-либо заметить альтернативный взгляд на мир.

В старших классах я сделал нечто, очень повредившее моей вере в бога: я прочитал Библию от корки до корки. Дважды. И понял, что я больше не христианин. Но я сохранил этот мысленный рефлекс, эту способность уворачиваться от идей, которые не укладываются в мой образ мысли.

Когда перед моим отъездом в Сарасоту мы с Целести обсуждали правила наших отношений, я на каком-то уровне ощущал, что защита чего-нибудь вроде «любить других людей» может быть подобна признанию несуществования Бога. А я больше всего хотел защитить свои отношения с Целести. Я хотел показать ей, как я готов заботиться о ней. Я хотел показать ей, как она важна для меня. Я хотел обеспечить её спокойствие. И что плохого могло быть в том, что я согласился на её условия? В тот момент они ни на кого не влияли, только на неясную и туманную человекообразную фигуру.

Я знал, что если я буду просить большего, это причинит Целести боль, точно также, как более молодая и религиозная версия меня знала, что если я буду ставить под вопрос свою веру, Бог разгневается. И чтоб защитить меня, в дело вступило мысленное дзюдо. Оно уберегло меня от того, чтобы подумать о том, что эти правила будут значить для других людей, живых, из плоти и крови, ведь даже подумать о том, чтоб взглянуть на наши правила с чьей-то ещё точки зрения казалось кощунственным. Если бы я начал делать это, я мог бы заметить, что часть этих правил не очень хороши, но я не мог позволить себе этого, так как это означало рискнуть тем, чтоб сделать Целести больно или даже потерять её. Итак… я не сделал этого.

Когда я встретил Руби, у меня было неясное ощущение длинной и похожей на акулу тени, движущейся в глубине моего подсознания, но я избегал присматриваться к ней Если бы я сделал это, я бы увидел, что между нами с Руби потенциально возможны отношения, которые нанесут ущерб уютному миру, который построили мы с Целести. Это уберегло бы от сильной боли множество людей, и не в последнюю очередь — меня самого. Но мне не хватало отваги взглянуть правде в лицо. Вместо этого я отбросил мысль о том, что между нами с Руби возможно сексуальное притяжение так же ловко, как супергерой из комикса отбрасывает в стороны стандартных злодеев.

Мы с Руби построили свою дружбу на отрицании эротического напряжения между нами. (Хорошо, я построил. Возможно, она была мудрее.) Эротическое напряжение между нами всё равно было, но мы не следовали ему. Когда она начала встречаться с Джейком, я поздравил себя с тем, как хорошо я могу следовать правилам.

Примерно в то же время, когда я встретил Руби, Целести познакомилась с моим другом (и то партнёром, то — не партнёром Блоссом) студентом компьютерщиком по имени Бен. Они совпали мгновенно и накрепко. Во время своих приездов в Сарасоту Целести стала проводить с ним всё больше и больше времени, как вместе со мной, так и отдельно. По прошествии недель это переросло в отношения. У нас выработался привычный распорядок выходных: Целести приезжала в Сарасоту и проводила день со мной. Иногда она готовила нам с Томом обед, каждый раз тщательно убеждаясь в том, что громоздкие компьютеры выключены. Потом она исчезала, чтоб провести вечер с Беном.

Целести с Беном делали друг друга счастливыми. Их счастье было заразным. Я любил смотреть на них вместе, слушать как Целести рассказывала о том как много для неё значит общение с Беном.

Мы с Целести могли лежать в постели без сна, аккуратно балансируя на узком матрасе кровати в общежитии, пытаясь не разбудить Тома разговором. Она могла рассказывать о том, что они делали вместе или о шутке, которой он рассмешил её, или, например, о том, куда они ходили ужинать. Потом, мы как правило занимались сексом, полностью укутавшись одеялами, чтоб заглушить звук и не беспокоить Тома и обнявшись засыпали.

Я воображал что новые отношения Целести с Беном могли бы каким-нибудь алхимическим путём превратить её неуверенность в доверие. Я думал: между ней и Джейком не было настоящих отношений, они были просто регулярными любовниками, но не более того. Может быть, мой хитрый план не сработал именно поэтому. Может быть, именно поэтому она так и не приняла мысль о том, что у меня могут быть другие и при этом я буду по прежнему нежно любить её.

Но эти-то отношения были иными! Между Беном и Целести возникла настоящая близость, эмоциональная связь, которой у неё не было с Джейком. Может быть, этот опыт поможет ей понять как я могу любить кого-то другого и по-прежнему не хотеть оставлять её. Может быть её страх потерять меня наконец растает в горниле любви. Может быть она обобщит свой конкретный опыт на другие возможности. Я думал, что возможно теперь, когда у неё формируются любовные отношения с другим партнёром, она сможет лучше понимать меня. Может быть, её неуверенность может быть исцелена любовью и близостью.

5

Шёл 1989 год. Целести решила, что с жизнью в двух часах езды от меня должно быть покончено. Она запланировала переехать в Сарасоту, и мы начали подыскивать себе квартиру. Мы поселились в крошечной квартирке с единственной спальней, в мешанине лишённых звукоизоляции длинных панельных домов невдалеке от кампуса. На указателе значилось «Кардинальный микрорайон!» Целести назвала его «картонный микрорайон». Спали мы на видавшем виды водяном матрасе, лежащем прямо на полу. Наши соседи представляли собой смесь из студентов колледжа и пенсионеров, так как никто другой не стал бы жить в этом месте.

Маленькая квартира вынудила нас проявить творческий подход. Мы расположили купленные по дешёвке и добытые у друзей столы вдоль всей комнаты, уставив их компьютерами. Мы притащили гигантские PDP-11 и поставили их в тесной служебной комнатке, в которой должны были бы располагаться стиральная и сушильная машины, если бы мы обладали такой роскошью. Целести потом ещё долго называла PDP-11/03 «стиралкой», а 11/24 — «сушкой». Их консоли располагались в жилой комнате, там же где и все остальные принадлежавшие мне компьютеры, а их длинные серые кабеля змеились в служебную комнатку.

Совместная жизнь принесла с собой новый набор правил. «Теперь я официально живу с тобой» — сказала однажды Целести. Мы разговаривали сидя за дешёвым пластиковым складным столиком, вокруг нас громоздились полураспакованные коробки.

— Хорошо, — ответил я.

— Я — на первом месте. Думаю, нам нужны новые правила, которые будут защищать наши отношения.

— Типа каких?

Целести выложила желаемые ею условия. Если у меня появится другая любовница, я не буду проводить с ней ночи целиком. Если я иду на свидание или просто провожу время с кем-то другим, я всегда должен возвращаться домой. Я должен всегда спать в нашей постели.

— Хорошо, — отвечал я на каждое правило. Мне было несложно согласиться с ними. Поставленные Целести условия выглядели разумно. В конце концов, Целести моя «основная» партнёрша. Основные отношения заслуживают защиты, не так ли? Кроме того, мы были вместе уже несколько лет. Разумеется, это что-то да значит! Обеспечить этим отношениям особый статус выглядело естественным и логичным.

Опять же, было не похоже, чтоб то, что я соглашаюсь на эти условия, что-нибудь для кого-нибудь меняло. Мои отношения с Блоссом угасли, а других любовниц на горизонте не было. Спор с Целести был бы вроде как придание большего значения гипотетическим потребностям потенциальной любовницы, чем реальным нуждам сидящей напротив меня женщины и это казалось безумным.

Тем временем, моя дружба с Руби перестала быть спокойной. Мы начали часто спорить, без какой-нибудь особенной причины, кроме того, что я чувствовал неясную печаль и неудовлетворённость каждый раз, когда думал о ней. Наши общие друзья были обеспокоены. Так, однажды вечером, её друг сказал мне: «Мужик, ты ей по-настоящему нравишься». Мы сидели на низкой стене, окружавшей двор в центре кампуса — обычное место поздних вечеринок на открытом воздухе и пили дешёвое пойло из красных пластиковых кружек: он пиво, а я — коктейль с ромом. «Она беспокоится, что ты с ней не разговариваешь. Что происходит?»

Я хотел сказать многое. Я мог бы сказать: «Я странно чувствую себя, общаясь с ней. Мне больно, но я не понимаю — почему. Это как узел в моей груди, но я не понимаю что он значит. Когда я вижу её, то чувствую грусть и отчуждение.» Но я только пожал плечами и допил свой коктейль.

Руби с Джейком стали очень привязаны друг к другу. Это почему-то очень расстраивало меня, но я не понимал — почему. Я считал, что это не может быть что-то столь простое и вульгарное, как обыкновенная ревность. В конце концов, Джейк с Целести годами были любовниками. Целести и Бен очень привязались друг к другу. Почему бы мне испытывать ревность по поводу интереса Джейка к Руби, к женщине, с которой у меня даже не было любовной связи? Я, определённо, был не тем человеком, которые может ревновать. Кто угодно другой, но не я!

Так как это не могло быть ревностью, это должно было быть чем-то другим. Если это не ревность, то оставалась только одна возможность: она сделала что-то неправильно! Так что я естественным образом эмоционально закрылся, считая, что так защищаюсь от совершаемых ею неопределённых злодеяний. В нашей дружбе появилось напряжение.

По причинам, никак не связанным с всё умножающимися проблемами в наших отношениях, Руби решила покинуть Новый Колледж. Она приехала из северной части штата Нью-Йорк и его красота и смена сезонов звали её к себе так, как Флорида этого сделать не могла. Она закончила семестр и уехала. Вскоре после этого, Джейк последовал за ней на север. На этом закончились его сексуальные отношения с Целести.

Мы с Руби сохранили контакт и после её переезда. Парадоксальным образом, наша дружба не только восстановилась, она стала прочнее. Мы начали писать друг другу длинные письма, настоящие письма, написанные настоящими ручками на настоящей бумаге и отправляемые по почте. Я находил для своих писем необычные материалы: длинные рулоны коричневых бумажных полотенец, какие бывают в туалетах на заправках, крохотные ярко окрашенные листочки для напоминаний, аккуратно сложенные и распирающие конверт в середине. Руби отвечала и открытками и длинными письмами, написанными аккуратным почерком. Она писала о том, что видела накануне в походе вдоль каньона и о том, как смотрится луна сквозь деревья в её дворе. Я хранил её письма в шкафу в обувной коробке. Со временем она переполнилась, и я стал складывать письма в следующую коробку.

Я снова открылся перед ней, но одно я никогда не обсуждал — то, как я вёл себя перед тем, как она уехала. Это был слон, терпеливо стоящий в комнате, его хобот ощупывал цветы на подоконнике, а хвост болтался над плитой на кухне. Я пытался не встречаться с ним глазами, думая, что если я не буду замечать его, он когда-нибудь уйдёт. А коллекция писем в обувных коробках всё росла.

Жизнь вне кампуса оказалась ужасной для моей учёбы. Я забросил занятия. Казалось, что вокруг меня всегда происходит множество всего куда более интересного, чем учёба. Я запустил свою собственную BBS. Мы провели домой вторую телефонную линию, специально для BBS. (Телефонная компания не знала что и думать о жителях, желающих иметь в квартире вторую телефонную линию так что почти год забывала брать с нас за неё плату.)

Я перерыл мусорный контейнер за местной конторой по ремонту компьютеров и нашёл в нём гору выброшенных дисководов для дискет. После того, как я почистил и починил их и создал специальное оборудование для того, чтоб мой TRS-80 мог с ними работать, на них хранились все сообщения моей BBS. Они стояли рядом с компьютером на столе в жилой комнате, соединённые изолентой, а провода окружали их неопрятным нимбом. Я сделал для них источник питания, но не имея других вариантов, поместил его в картонную коробку вместе с крысиным гнездом проводов, питающих дисководы. Пронзительный писк старого модема вместе с жужжанием и шипением дисководов стали неумолкающим фоном нашей жизни.

Я заново открыл свою любовь к изготовлению и запуску воздушных змеев, моему хобби времён жизни в Венанго, забытому, когда моя семья переехала во Флориду. Я начал писать для нескольких малотиражных подпольных журналов. Том показал мне мир зинов (’zines): странных эклектичных журналов, выходивших крохотными тиражами и посвящённых всякого рода эксцентричным и нишевым темам. Я полюбил их.

Наша квартира стала как бы клубом. Мы с Целести часто устраивали вечеринки, которые обычно выплёскивались во двор, забавляя некоторых наших соседей (и вызывая гнев у остальных). В любое утро было обычным делом увидеть от одного-двух до семи-восьми наших друзей спящих на диване и надувных матрасах меж уставленных компьютерами столов. Бен был обычным гостем в нашем доме и даже в нашей постели. Целести спала свернувшись между нами. У большинства друзей были ключи от входной двери, впрочем, она редко запиралась.

Однажды к нам пришёл Том, чтоб рассказать мне о новом подпольном зине, который он начинает делать. Мир малотиражных журналов был хаотичным. Даже самые популярные из них могли иметь тираж только в несколько сот копий, в крайнем случае — тысячу, так что они редко приносили прибыль. Это были детища любви, редко окупавшиеся и часто доставлявшие ужасную головную боль при подборе содержимого и выпуске. Это означало, что они быстро появлялись и так же быстро исчезали. Том уже создавал два зина, у обоих вышло по несколько номеров, а потом их пришлось закрыть из-за нехвати времени и денег на.

«Этот будет называться Мифагора» — сказал он. «Я хочу, чтоб он был сосредоточен на маленьких рассказах. Он будет делаться по-настоящему качественно. Художники и писатели уже выстроились в очередь, но мне нужна некоторая помощь. Ты участвуешь?

Ответ на этот вопрос мог быть только одним: «Конечно!»

Одним из выстроившихся в очередь художников был парень по имени Джоэл — талантливый карикатурист, очень известный в узких кругах мира зинов. Джоэл стал проводить с нами много времени, работая над журналом и, впоследствии, над другими проектами. Он стал частым гостем на наших вечеринках. Он мог сидеть на потрёпанном диване, который мы с Целести нашли на помойке, рисовать карикатуры на гостей и раздавать их.

Как только Целести с Джоэлем встретились, между ними возникло взаимное притяжение. Оно быстро переросло во флирт, потом в страстные объятия и вскоре они начали встречаться.

Моя BBS начала набирать популярность. Компьютер, на котором она работала, был древним даже для 1989 года и на нём работало странное самодельное программное обеспечение, не бывшее ни быстрым, ни изящным. Оно было кривым и неуклюжим, склонным к вывертам и полным проблем. Я так и не доделал по-настоящему функцию обмена личными сообщениями, которая имела обычай зависать и разрывать соединение. Одновременно к BBS мог подключиться только один человек, так что популярность означала, что люди часто сталкивались с сигналом «занято». Соединившись, пользователи оказывались один на один с текстовым меню и командной строкой, позволяющими просматривать сообщения и обмениваться личными письмами с другими пользователями.

Тем не менее она начала обретать популярность, сначала в местном сообществе, а потом и по всей стране. Вокруг неё возникла группа восторженных пользователей: хакеров, художников, писателей (в том числе несколько публикующихся фантастов), студентов и активистов. Они построили там свой виртуальный дом и этим привлекли внимание более широкого сообщества. Моя BBS приобрела репутацию в связи с высоким качеством дискуссии, вопреки низкому качеству программ, которые её обеспечивали.

Сообщество людей, связанных с BBS было в те дни невелико и тесно связано. Владельцы BBS часто устраивали вечеринки, чтоб встречаться и общаться с другими операторами и пользователями. Я часто устраивал такие встречи. Я устраивал квесты, правила которых можно было найти на BBS, отправляя пользователей собирать умышленно избыточный список предметов (пункт Е: нечто, обычно имеющееся в комнате дешёвого мотеля), а затем приходить в условленное время и место. Все приносили еду и соревновались в оригинальности собранных квестовых предметов. Я приглашал пользователей на вечеринки в нашей квартире и просил их распространять это приглашения через другие BBS, которыми они пользовались. Я говорил: «Приходите в костюмах. Самый креативный получит приз!»

Одним из тех, с кем я сначала познакомился на BBS, а потом лично, был Ньютон.

Он быстро стал моим близким другом. Добродушный, вальяжный, с необычным чувством юмора и склонностью к невозможным приключениям. У меня до сих пор хранится фотография, на которой он изображён стоящим по колено в воде позади мятно-зелёного Фольквагена Жука с огромной глупой улыбкой на лице. Мы гуляли с друзьями, разъезжая по глуши в стороне от дорог. Он раздразнил меня переехать на машине прямо через пруд.

— Ну, не знаю, — сказал я, с сомнением глядя на пруд. — Думаю, что вероятность переехать через него — пятьдесят на пятьдесят.

— Это прекрасные шансы. Двигай! — ответил он.

Один раз мне это удалось, но я не подумал о том, что если я окажусь на другой стороне, мне придётся ехать обратно. На обратном пути мотор залило. Как только мы остановились, машина по оси увязла в жидком иле, покрывающем дно. Ньютон вылез, чтоб толкать машину, и полностью одетый стоял, улыбаясь по колено в воде. Я достал маленький фотоаппарат, который всегда носил с собой и сделал этот снимок.

Ньютон, как и Джоэл стал частым гостем на наших вечеринках.

Однажды мы с Томом решили отправиться на посвящённый фантастике конвент в Тампу, расположенную в паре часов пути на север. Мы позвали Ньютона с собой. Он согласился с энтузиазмом, хотя никогда на конвентах не бывал. Это был его первый выход в широкий мир. Он ходил на семинары, смотрел с открытым ртом на людей в костюмах фантастических персонажей и пожимал руки известным авторам. «Это был здорово!» — сказал он в конце воскресенья. «Хотел бы я проводить так каждые выходные!»

«Вот что я скажу», — ответил я. «Давайте устроим конвент в твою честь!»

Я пошутил, но в нашем социальном кругу в Сарасоте такие шутки были небезопасны. Идея быстро сбежала от меня. О ней пронюхала Целести и решила, что это было бы чудесно. Ещё до того, как я понял что происходит, мы уже планировали вечеринку под названием «РуфусКон», в честь имени, которое Ньютон использовал на BBS.

Мы с Целести сильно недооценили возможную популярность РуфусКона и приняли неудачное решение провести его в нашей квартире. В своём необузданном пессимизме я ожидал скромную вечеринку, возможно дюжину близких друзей или что-то в этом духе.

Я прорекламировал РуфусКон на BBS и расклеил в кампусе листовки. Мы с Целести украсили квартиру рождественскими гирляндами и повесили на двери огромный баннер с надписью «РуфусКон», сделанный из старомодной перфорированной бумаги для печатающего устройства.

С приходом вечера начали прибывать люди. Джоэл пришёл в невероятном костюме розового кролика, скрывавшим всё тело. Они с Целести на некоторое время скрылись за дверью спальни, откуда донеслось хихиканье, сменившееся относительно громкими стонами. Вернулись они с широченными улыбками. Целести сказала: «Я никогда раньше не делала этого с мужчиной в костюме кролика. Это было здорово!»

«Ясное дело! Мы слышали отсюда всё», — ответил я. Она зарделась и, продолжая улыбаться, взяла его за руку.

До того, как я окончательно понял, что ситуация выходит из под контроля, в нашей крохотной квартире с одной спальней было уже человек пятьдесят, а ещё несколько дюжин оставались снаружи, смеясь и выпивая. Кто-то постучал в дверь. Я открыл её и обнаружил компанию, нагруженную музыкальными инструментами и аппаратурой. Никого из них мне раньше не встречалось. Я моргнул: «Я могу вам чем-нибудь помочь?»

Один из них спросил: «Это РуфусКон?»

Я указал на баннер: «Да. А вы кто?»

«Мы ансамбль. Где нам расположиться?»

В последовавшие недели РуфусКон превратился в легенду. В кампусе и на BBS о нём говорили не переставая. «Ты был на РуфусКоне?» «Ты слышал о РуфусКоне?» «Чувак, РуфусКон был изумителен! Тебе надо было там быть!» Он был настолько успешным, что мы сделали его ежегодным и провели потом РуфусКон II и РуфусКон III.

Наши соседи оказались не в таком восторге. Задача приглаживания взъерошенных перьев и восстановления добрососедских отношений пала на Целести, чья выдающаяся сердечность, к счастью, оказалась более чем достаточной для решения этой проблемы.

РуфусКон укрепил место Ньютона в нашем внутреннем круге — группе регулярно зависавшей в нашей квартире. Он также укрепил отношения между Целести и Джоэлом. Целести, я, Бен и Джоэл, Ньютон и Том, а также ещё трое или четверо наших друзей являлись ядром, вокруг которого вращался более широкий социальный круг — иногда ближе, иногда дальше. Дружба между мной и Ньютоном очень укрепилась.

Я был счастлив — счастливее, чем когда-либо на моей памяти. У меня не было партнёрш кроме Целести, но был тесный круг друзей. Целести счастливо жила со мной и встречалась с Джоэлом и Беном. Я радовался её радости.

Но за каждым летом приходит зима. Не зная того, я уже посеял семена ужаснейших моментов моей жизни и уже выбрал курс, ведущий к столкновению с моими личными демонами. Несмотря на всё то, чему я научился, я по-прежнему недостаточно хорошо разбирался в себе самом, что принесло в мою жизнь и в жизни тех, кого я больше всего любил, страшную боль.

6

Жизнь продолжалась. Переезд из кампуса дал мне прекрасные возможности в области общественной жизни, но с более приземлённой точки зрения он оказал ужасное влияние на мою учёбу. Езда в кампус и обратно меня раздражала, так что я стал появляться на занятиях всё реже и реже. Хуже того, у меня возникли проблемы с концентрацией внимания. Я постоянно менял специализацию. Каждый раз, когда новый предмет выглядел интересным или университет анонсировал новую программу я думал: «Вау, это звучит чудесно! Я хочу этим заниматься!»

В Лихайском университете я хотел учиться на инженера по компьютерам. Невежество профессоров убило это желание. В местном колледже во Флориде я специализировался на информатике. В Новом Колледже я начал с психологии. Одним из профильных предметов была психолингвистика. Преподаватель этого предмета вскоре сменил работу на обучение Клингону (похоже, обучение этому придуманному языку оплачивалось куда лучше, чем преподавание в колледже). Он заразил меня страстью к языкам, и я сменил специализацию на лингвистику. Так как я хотел лучше понять то, как язык влияет на наше виденье мира, я взял себе курс когнитивных наук. Занятия вёл рассеянный парень, редко надевавший обувь и имевший привычку прерываться на полуслове со словами: «Давайте сделаем пятиминутный перерыв», после чего удалялся, чтоб записать что-нибудь в тетрадь, которую хранил у себя в кабинете. Благодаря этому преподавателю я понял, что хочу больше узнать о том, как работает мозг и переключился на когнитивые науки. Но очень скоро я был разочарован тем, на чём были сосредоточены большинство учёных в этой области. Я хотел узнать как именно мозг делает те удивительные вещи, которые он делает, так что я взял курс нейрофизиологии, во время которого понял, что мозг является самой поразительной штукой, которую только можно вообразить. В следующем семестре я сменил специализацию на нейробиологию.

Новый Колледж был очень терпелив в отношении эксцентричности такого рода, но всё-таки не до бесконечности. Я был хорошим студентом, но только на тех предметах, которые казались мне интересными. По остальным моя успеваемость была очень плоха. Однажды мой вялый учебный прогресс привлёк внимание руководства. Мне был дан испытательный срок. Мне сказали, что я должен собраться, проявлять больше усердия и чаще появляться на занятиях. Я не справился ни с одним из этих пунктов. На следующий год Колледж сердечно предложил мне покинуть его.

В течение всего этого времени я по-прежнему поддерживал контакт с Руби. Её отношения с Джейком развалились. Судя по всему, у него случился бурный роман с кем-то, но скорее тайный, чем открытый. Когда их отношения распались, она стала писать мне чаще. К двум обувным коробкам в шкафу добавилась третья.

Так как я больше не был студентом, мне следовало найти работу, зарабатывать деньги и вообще делать всё то, что люди называют «реальным миром». Мы с Целести обсуждали переезд в Тампу, которая, будучи гораздо большим городом, открывала большие перспективы для поиска работы. Я не хотел покидать наш дружеский круг в Сарасоте, но у нас уже было несколько друзей в Тампе, с которыми мы познакомились через BBS и зины. И, кроме того, это ведь всего в паре часов езды, верно?

Тем временем, в одном из своих писем Руби предположила, что возможно она хочет вернуться во Флориду и, возможно, поселиться в Тампе.

Это окончательно утвердило меня в решении переезжать. Я сказал: «Фантастика! Ты можешь жить с нами!»

И, таким образом, я оказался на курсе, ведущем к столкновению с ограничениями, наложенными Целести и своей собственной неуверенностью.

Мы с Руби по-прежнему никогда не обсуждали в явной форме возможность любовных отношений между нами. Наши письма становились всё более и более полны намёками и я впервые задумался о том, что её отношение ко мне может быть не только дружеским. Сексуальное напряжение, отмечавшее наши отношения на ранней стадии, остыло с её переездом, но распад её отношений с Джейком заново воспламенил его. Наша переписка постоянно вращалась вокруг мысли об отношениях, каждый из нас намекал на возможную открытость к большему, в то же время поддерживая возможность это отрицать.

Целести знала о моём романтическом интересе к Руби, по правде говоря, может быть даже лучше меня самого. Кроме того, она мыслила практично. Если мы собираемся переезжать, нам нужны деньги и значит надо искать компаньонов для жилья. Руби, в отличие от Блоссом не вызывала у Целести враждебности. Жить вместе с Руби казалось в высшей степени разумным и практичным. Как считала Целести, это было бы куда удобнее, чем в поисках компаньона давать объявление в газету. Они с Руби уже подружились и у них не было конфликтов, которые бы требовали решения. Мы с Руби не были любовниками, так что, хотя мы и танцевали вокруг этой идеи, её запрет на совместное проживание с любовницами не был бы нарушен. Мы с Целести понимали, что когда придёт время, этот мост может оказаться перейдён. Но что такого уж плохого могло от этого случиться?

Мы с Целести договорились ещё о нескольких условиях. Что бы ни случилось, у Руби будет отдельная комната. Если между мною и нею начнутся отношения, я никогда не буду проводить ночь в её кровати, а всегда буду приходить до полуночи и спать с Целести. Любые отношения между мной и Руби будут подчинены моим отношениям с Целести. Она сохранила за собой право сказать мне прекратить отношения с Руби, если она почувствует себя ущемлённой, при этом ожидалось, что мы с Руби немедленно последуем этому решению. Мне следовало пообещать, что не буду проводить больше времени с Руби, чем с Целести. И что бы ещё ни случилось, я никогда не должен любить Руби так же как Целести или сильнее.

Я с готовностью согласился. Я был так очарован возможностью жить вместе с Руби, что оговорки выглядели незначительными мелочами.

Мы освободили нашу крохотную квартирку в Сарасоте, попрощались с соседями и направились в Тампу. Мы нашли недорогую квартиру с двумя спальнями поблизости от Университета Южной Флориды. Друзья помогли нам упаковать практически всё наше имущество и караван машин, нагруженных картонными коробками отправился к северу. Особой проблемой были огромные древние PDP-11. Они не влезали ни в одну машину. Мы подыскивали для них хороший дом. К счастью, их согласился взять парень Блоссом, и они стали его проблемой.

Въехав, мы выбрали себе ту спальню, что была побольше, оставив Руби меньшую и пустую. Однажды ночью, она приехала на полностью загруженной машине и сказала: «Я тут!»

Проблемы начались с первой же ночи. Во время переезда из Нью-Йорка Руби взяла с собой только то, что вошло в её машину, так что у неё не было никакой мебели, в том числе кровати. Мы с Целести предложили ей надувной матрас. Я считал, что матрас в эту ночь должен быть в нашей комнате, так как вторая была совершенно пуста. Целести считала, что Руби будет спать во второй спальне. Руби устала от долгого пути и неопределённость сделала её ворчливой: «Перестаньте дёргаться, и скажите: где я сплю.»

Я одержал победу и Руби провела ночь в нашей комнате на надувном матрасе. Утром мы начали делать вторую спальню, по-настоящему её комнатой.

На это ушло несколько дней. Она купила матрас и кое-какую мебель. Пришло несколько наших здешних друзей и мы провели очень интенсивный день, конструируя в её комнате большой чердак в форме буквы L, объединённый с рамой её матраса. Под ним она устроила небольшое рабочее пространство со столом и стульями. Когда мы закончили, получилось очень уютно, действительно удобнее чем комната в которой жили мы с Целести.

Мы с Руби сближались с каждым днём. Никто не удивился, когда мы начали целоваться в первую же неделю её жизни с нами. Это было волшебно. Её поцелуи были великолепны. Каждый из них был произведением искусства. Её губы умели заставить весь мир замереть. Время и пространство переставали быть важными, каждый её поцелуй заключал в себе целую вселенную, в которой было возможно всё. Я помню, как она сидела на кухонном столе — крепком деревянном изделии, покрытым сверху керамической плиткой, обхватив меня руками и ногами. Она притянула меня поближе к себе для одного из своих поцелуев, её ноги скрестились позади меня, её руки скользили по моей спине до тех пор, как я едва мог вспомнить кто я такой.

Отношения развивались пугающе быстро. Каждое утро начиналось с её появления в спальне, где она пела песни, пока я сонно выбирался из постели.

Мы трое: Руби, Целести и я купили сезонные билеты в Буш Гарденс — смесь парка развлечений, убежища для животных и пивоварни в центре северной Тампы. Мы с Руби провели много ранних вечеров на выставке тропических птиц, где к нам на плечи садились попугаи и облизывали кончики наших пальцев своими абсурдными складными языками. (Кроме шуток, языки попугаев имеют явное отношение к Зову Ктулху. На них есть щупальца.) Птичник стал нашим святилищем, местом, куда можно сбежать от дневных забот и сосредоточиться друг на друге. Мы проводили там часы, сидя рядышком на скамейке, а солнечные лучи пробивались к нам через окружавшие нас деревья.

У меня тогда была страсть к черепахам, я даже использовал на BBS имя «Черепаха». Неудивительно, что в итоге мы с Целести завели черепаху — подобранного на дороге очень молодого трусливого ползунка. Мы назвали его Молния, и он стал нашим компаньоном на следующие двенадцать лет. Видя как мы любим черепах, окружающие стали дарить нам соответствующие подарки: керамических черепах, рюмки и рождественские украшения в черепашьем стиле. Мы с Целести часто проводили вечера в Буш Гарденс, глядя как черепахи катаются на спинах сытых и ленивых аллигаторах. Целести говорила об этом: «Это черепаший общественный транспорт! Полдюжины черепах могут взять одного аллигатора до той стороны пруда и сэкономить деньги!»

Я был безумно счастлив, живя с двумя женщинами, которых я так сильно любил. Жизнь с двумя партнёршами ощущалась невероятно естественной, что-то внутри меня проснулось чтобы сказать: «О! Вот так всё и должно быть!» Мои отношения и с Руби, и с Целести были очень глубокими и близкими. Отношения Целести с Беном после нашего переезда утихли, но у неё были я и Джоэл. Это был чудесно.

По крайней мере в основном. Ограничения, которых потребовала Целести, создавали некоторые трения между мной и Руби, кое-что было не на своих местах. Поздно вечером, свернувшись вместе с ней на кровати, я всегда учитывал, что часы отсчитывают время до полуночи, когда мне надо будет встать и уйти, оставив её спать в одиночестве. Пару раз она говорила о том, что ей тяжело сознавать то, что как бы мы ни были близки, рядом с ней в постели каждую ночь будет только пустота. Целести хотела никогда не спать одна и это значило, что Руби будет спать одна всегда.

Мысль о том, что я могу любить кого-то так же сильно, как я люблю Целести была неприемлема на фундаментальном уровне. Все ограничения, наложенные на мои «внешние» отношения, были придуманы именно для создания уверенности в том, что я никогда не полюблю никого другого всем сердцем. Любовь, конце концов, штука пугающая.

Также я верил в то, что эти ограничения необходимы для того, чтоб защитить то, что есть у нас с Целести, хотя я и не вполне понимал, от чего именно они нас защищают. В каком-то смысле я начал разделять страх Целести: если мне действительно можно будет полноценно любить Руби, не будет ли это значить, что Целести в моих глазах станет менее особенной? Разве её делало особенной не то, что она всегда была на первом месте?

Это наше соглашение не было злонамеренным. Но это не имело значения — оно причиняло Руби такую же боль. В глубине души я понимал, что происходит. Мысленное дзюдо защищало меня от того, чтоб прямо взглянуть на это знание, но краем глаза я всё видел. Я понимал, что отношения, которые я могу предложить Руби чахнут оттого, что они втиснуты в слишком тесное для них пространство. Если у неё возникнет выбор между отношениями, которые могут стать любыми по её желанию и отношениями, которые всегда останутся искусственно ограничены условиями, относительно которых у неё нет права голоса, почему бы ей могло захотеться то, что могу предложить ей я?

Тем не менее, несмотря на всё это мы, все трое, были достаточно счастливы чтоб игнорировать периодическое рычание различных чудовищ за дверями шкафов. Было похоже, что жизнь налаживается, как в личном, так и в профессиональном плане. Я начал работать в области предпечатной подготовки, используя компьютер Макинтош и новую, популярную версию программы QuarkXPress, стремительно захватывавшей издательский мир. Она позволяла почти кому угодно создавать сложные макеты несравненно более удобными способами чем более ранние программы для вёрстки. Опыт, полученный мной при издании малотиражных журналов стал неоценим. В среде художественных директоров и рекламных агенств, составлявших большую часть нашей клиентской базы, у меня появилась репутация человека, способного решать сложные проблемы вёрстки и печати.

Между тем, круг моих друзей в Тампе расширялся. Уилл, мой друг по дням зинов позвал меня в зал игровых автоматов в боулинге, где также подавали пиво. Он представил меня группе своих друзей, которые, как и я, все были своеобразны и эксцентричны. Мы оставались там до закрытия, то есть до двух ночи, а потом ещё некоторое время проторчали, болтая, на парковке.

Уилл стал частым гостем в нашей квартире. Был им и Ньютон, хотя он по-прежнему жил в Сарасоте. Я познакомил его с Руби. Они совпали просто фантастически и когда он приезжал к нам, были практически неразделимы. Если когда-нибудь и были двое, созданные друг для друга, то это были они.

Где-то в шкафу, чудовища зарычали и начали ломать дверь.

В тот день, когда Руби и Ньютон начали встречаться, я почувствовал, что у меня земля уходит из под ног. Я падал в пропасть такую тёмную и глубокую, что она казалась бездонной. Я сошёл со своего обычного пути развития отношений: любить больше и быть классным. Вместо этого я позволил своему миру заполниться столь глубокой неуверенностью, что даже не мог понять что случилось.

Никогда, ни до ни после, я не был так жалок.

Я особенно хорошо помню наш катастрофический визит на Ярмарку Возрождения, ролевой фестиваль по средневековью. Мы с Руби закончили тем, что поспорили о какой-то фигне и я рано ушёл. Когда она вернулась домой, я сидел сложа руки, отчуждённый и сердитый на бело-зелёном диване, какие часто встречаются в Южной Флориде. Руби была почти в слезах. Она пыталась извиниться за что-то, сказанное на ярмарке, за какую-то незначительную чушь, из-за которой я почувствовал себя нелюбимым. Я даже не помню, что именно это было, но в тот момент оно казалось настолько ужасным, что прощение было невозможно.

Её новые отношения с Ньютоном наполняли меня страхом и неуверенностью, но я по-прежнему упорно считал себя невосприимчивым к ревности. Мне было грустно, когда они были вместе. Мне было грустно, когда они были порознь. Мне было грустно, когда я был с ней. Руби была смущена и ей было больно. Она часто говорила мне о том, как сильно она любит меня. Она сидела рядом и держала меня за руку, в то время как я был отчуждён и отказывался говорить с ней о том, что со мной происходит. Какая-то часть меня смотрела на неё и удивлялась тому, насколько терпелива она была, как добра она была перед лицом моего угрюмого и холодного отчуждения. Но другая часть меня, та, что одерживала верх во внутренней борьбе, проводила часы изобретая новые, всё более оригинальные способы сделать все мои чувства результатом её неправильных действий.

Я мог лежать ночью рядом с Целести, уставясь на точку в углу потолка, где дешёвая краска начала облупляться, вспоминая всё, что Руби сказала мне за день и ища что-нибудь, по поводу чего можно расстроиться. Я был настолько захлёстнут тьмой, с которой не встречался никогда раньше, так потерян, что прошли году прежде чем я смог просто назвать своё тогдашнее чувство.

После того дня на Ярмарке Возрождения я начал полностью игнорировать Руби и, когда она заходила в комнату, я делал вид, что её не существует. По мере того, как наши с ней отношения распадались, её отношения с Ньютоном расцветали. Это расстраивало меня ещё сильнее и я становился ещё отчуждённее. Это превратилось в порочный круг: развитие её отношений с Ньютоном побуждало меня отодвинуться дальше, в результате чего она сильнее вкладывалась в отношения с ним. Я не мог прекратить искать что-нибудь, по поводу чего можно было бы вступить с ней в конфликт: «Смотри! Видишь, как ты ужасно поступила? Как ты могла меня так обидеть?»

У неуверенности есть одна ужасная особенность: она делает нас наихудшими версиями нас самих. Она превращает нас в жестокие карикатуры на всё лучшее, что в нас есть. Она уничтожает сочувствие. Заставляет забыть то, что нас связывает ничто иное, как любовь.

Во время распада моих отношений с Руби, Целести поддерживала меня настолько, насколько могла. Но я не мог отделаться от ощущения, что она была отчасти рада тому, что всё разваливается с таким грохотом. Она утешала меня, хотя, возможно, мне куда больше было нужно, чтоб она (или кто-нибудь другой) сказала: «Франклин, ты жопа. Эта дерьмовая игра в холодно-горячо гарантированно оттолкнёт и святую.»

Но этого-то она и не сказала. Она держала меня за руку и убеждала в том, что я был чист словом и делом, а Руби была виновата передо мной куда сильнее, чем я перед ней. И я становился всё более угрюмым и злопамятным.

Руби заговорила о переезде от нас. Я создал для неё враждебное окружение и она, будучи вполне разумным человеком с головой на плечах, не хотела в этом участвовать. Однажды вечером, она сказала нам: «Я переезжаю. Я предупреждаю вас за месяц, так как знаю, что вы рассчитываете на меня при оплате счетов.»

Это ощущалось как удар под-дых. Я с трудом мог дышать. Я думал: «Как она может сделать такое со мной?» Вовсе не «Я плохо относился к ней, конечно она хочет уехать» и не «Я не говорю с ней о своих чувствах и ожиданиях, что я ожидал?», но «Как она может сделать такое со мной?» Удивительным образом, часто именно те люди, которые ведут себя в отношениях наиболее разрушительным образом, в наибольшей степени чувствуют себя жертвами. Боль, смешанная с ожиданиями, превращается в ядовитое зелье.

Я сделал встречное предложение: «Уезжай сейчас, тебе не придётся платить за аренду в следующем месяце». Больше всего на свете я хотел, чтобы она осталась, разумеется, единственное, что я мог сделать, так это предложить ей уехать.

Все эти годы я ничуть не сомневаюсь, что Руби любила меня. Я вижу это по тому, как она снова и снова тянулась ко мне, даже если я отворачивался от неё, как в прямом так и в переносном смысле. Я вижу это по тому, как даже после переезда она пыталась спасти нашу дружбу. Я слышал это в том, как она плакала, когда я сказал, что все наши проблемы, вся боль и неустроенность, были её виной.

Для того, чтоб отделаться от такой сильной любви потребовалось удивительно много труда. Любовь упорна. Она может расти на самой неприветливой почве. Любовь в чём-то похожа на одуванчик — уничтожить корни трудно. Но мне это удалось.

Руби упаковала свои вещи в гору коробок. Чердак и мебель были разобраны. Я помог ей загрузить всё это в машину и смотрел, как она уехала. Она переехала к нашей подруге по колледжу, которая видела все взлёты и падения наших отношений (и, удивительным образом, всё ещё относилась ко мне хорошо).

Отношения между Руби и Ньютоном стали прочнее. Вскоре мы с ним перестали разговаривать, являясь прекрасным примером того, как творчески применённый плохой образ действий может разрушить больше одной дружбы за один раз.

Три наихудших момента моей жизни случились в машинах.

Спустя полжизни, я всё ещё ярко помню последний раз, когда я видел Руби. Мы ужасно поругались по телефону. Я сказал ей, что хочу больше никогда с ней не разговаривать. Конечно, это не было правдой. Я очень хотел говорить с ней. Я хотел вернуть те отношения, которые у нас были, те, что дотла сгорели в огне моей неуверенности. Я хотел, чтоб она видела и понимала меня. Я так сильно хотел, чтоб боль ушла, что не замечал, что сам её создаю. Я думал, что всё это значит, что я хочу, чтоб она ушла навсегда. Когнитивный диссонанс между ужасно сильным желанием её любви и тем, что я считал её виноватой во всём, разрывал меня на части. Так что я сказал, что хочу больше никогда с ней не разговаривать и повесил трубку.

Руби приехала в Тампу, чтоб сделать последнюю попытку вытащить из катастрофы хотя бы какую-то часть дружбы. Был конец лета и в лучших традициях Юго-западной Флориды дождь весь день то стихал, то начинался вновь. После того, как Руби съехала от на, я превратил её бывшую спальню в офис. В квартире не осталось никаких следов того, что она когда-то жила тут. Она не хотела говорить со мной в этом месте, которое когда-то было её домом, но стало совершенно безжизненным, так что мы сели в её машине, а дождь всё шёл, а по ветровому стеклу текли потоки воды.

Она сказала, что очень любит меня. Я сказал, что не верю ей. Она уехала.

Я чувствовал пустоту.

Во время всего этого, Целести была полностью на моей стороне, без вопросов соглашаясь с моей интерпретацией происходящего.

Одной из самых больших странностей в завершении наших отношений было то, как твёрдо я верил, невозможность такого исхода. Я верил, по настоящему верил в том, что если я смогу показать Руби насколько я расстроен, как мне больно, она признает свою вину, извинится за все свои ошибки, в которых я был уверен и перестанет делать всё то неправильно, что, как мне казалось, она делала. Я уверил себя в том, что вся вина лежит на ней. Если бы я смог просто показать ей это, всё было бы хорошо.

Моя боль была настоящей. Просто это не была её вина. Это был второй трудный урок: иногда ответственность за наши страдания лежит не снаружи, а изнутри. Неуверенность как подлый ублюдок разрывает нас на части, нашёптывая нам в ухо: «Видишь, как обошёлся с тобой этот человек?»

Моё сердце было наполнено пламенем и разрушением. Я бушевал в плену у своей собственной неуверенности. И вот, она ушла. Я проснулся на следующей день, моё сердце было разбито и ничего нельзя было сделать.

Руби была не последней, кто пострадал от моего несовершенства и от недостатков наших отношений с Целести.

После того, как Руби переехала, мы с Целести столкнулись с финансовыми сложностями. Переезд пришёлся на катастрофическое время. Я как раз потерял работу. Муж и жена, владельцы предпечатного бюро, в котором я работал, однажды решили обратить всё в наличные. Они перестали платить поставщикам и приостановили все прочие платежи. В пятницу вечером, после того, как все ушли, они забрали из офиса всё, что можно было обратить в деньги, опустошили банковские счета и исчезли.

На следующее утро я пришёл на работу и обнаружил, что мой ключ не подходит к замку. В помещении был ужасный беспорядок, мебель была перевёрнута, компьютеры и оборудование исчезли. Все рабочие папки были выброшены в мусорный контейнер позади здания. Я провёл несколько дней, копаясь в контейнере и отыскивая в нём принадлежащие клиентам фотографии и прозрачки, собирая в папки наполовину сделанные работы и возвращая их владельцам. Собственник офиса нанял частого сыщика, который проследил их до курорта в Мексике, где они расспрашивали о возможности покупки собственности у моря. Больше о них никто никогда не слышал.

Надеясь с пользой использовать контакты, появившиеся у меня за время работы, я начал собственный бизнес консультирования в области компьютеров. Целести работала менеджером в сети аптек, но новый региональный начальник сказал, что женщинам в руководстве места быть не может и у неё есть выбор — вернуться в продавцы или быть уволенной. Она выбрала последнее и решила начать новую карьеру, вернуться к учёбе и стать ассистентом дантиста. Обучение было дорогим и её ускоренная программа с большой нагрузкой означала, что она не может одновременно учиться и работать. Так что я зарабатывал за двоих, выполняя всю работу в области консультирования, компьютерных сетей, дизайна и рекламы, которую только мог получить. Интернет ещё не стал частью обычной жизни людей, я не мог позволить себе объявление на Жёлтых Страницах, так что почти вся моя реклама заключалась в слухах. Финансовые сложности подвергли наши отношения с Целести огромному стрессу. Мы были печальны и почти постоянно спорили о деньгах.

7

В самом начале 90-х, через несколько месяцев после как наши дороги с Руби разошлись, мир вокруг нас с Целести стал меняться. Мои контакты в предпечатном деле окупились и я получил работу в большом, высококлассном бюро подготовки графики. Я полюбил это место. Они платили мне за то, что я игрался с чудесным и весьма дорогостоящим оборудованием: барабанными сканерами почти трёхметровой длины, устройства фотовывода, печатающие изображения на огромных рулонах фотоплёнки. Я работал с широко известными и влиятельными клиентами из рекламной и печатной индустрии. Мои работы превращались в постеры в Нью-Йоркском метро и обложки общенациональных журналов.

Целести получила сертификат ассистента дантиста и почти сразу же получила хорошо оплачиваемую работу. Она любила её и получалось у неё отлично.

Мы переехали из квартиры, в которой жили с Руби, в новую квартиру в районе университета. Несколько наших друзей жили в том же комплексе. Гай, мой друг по Новому Колледжу, отличавшийся неортодоксальными вкусами в области выпивки, получил свою степень бакалавра. Он со своей собакой переехал в Тампу и поселился квартире, отделённой от нашей всего лишь парковкой.

Мы приобретали новых друзей не теряя времени и вскоре начали устраивать вечеринки на новом месте. Одна из них, получившая особенно дурную славу, представляла собой почти сорок человек, сидящих плечом к плечу, выпивающих и болтающих. Кто-то нашёл пятифунтовую упаковку резиновых колец. (Я до сих пор не имею ни малейшего представления откуда она взялась.) За этим последовала Великая Резиночная Война юго-восточной Флориды. Воздух заполнился летящими резиновыми кольцами и из одного конца квартиры было не видно другого. Окна были открыты, так что ещё несколько недель земля под каждым из них была покрыта причудливым слоем резиновых колечек.

Однажды я, просто для забавы, зашёл в магазин фотоаппаратов. Увидев на витрине бывшую в употреблении плёночную зеркалку Canon, я купил её. Начав фотографировать друзей, я обнаружил в себе любовь к фотографии. Гай нашёл на какой-то распродаже старый увеличитель, и мы установили его в ванной комнате. Я стал очень увлечённым фотолюбителем и проводил выходные фотографируя, а поздними вечерами сидел в импровизированной тёмной комнате, окружённый кюветами с растворами и множеством сохнущих отпечатков, свисающих с приделанных к стенам лесок. Лучшие из этих фотографий пополняли постоянно меняющийся коллаж в жилой комнате.

Я возродил свою BBS, на этот раз на устаревшем компьютере Amiga, который, несмотря на свой возраст, подходил для этой задачи куда лучше, чем RadioShack, на котором она работала раньше. Я начал общаться с людьми, связанными с BBS в Тампе. Так я познакомился с Беллой.

Во времена моего детства в Венанго, мы каждый день проезжали по дороге в школу мимо маленькой церкви. Перед ней всегда была какая-нибудь надпись, менявшаяся раз в неделю. Какое-нибудь духовное послание, сложенное из больших чёрных пластиковых букв. Однажды плакат гласил: «Твоя жизнь либо сияет светом, либо отбрасывает тень».

Я помню, как эта надпись заставила меня почесать затылок. Мне, даже школьнику казалось, что в этой мысли есть что-то неправильное, но я не мог указать — что именно.

Отношения с Беллой наконец показали мне, что именно было неправильно в той надписи перед церковью.

Белла держала собственную BBS на компьютере, стоявшем под столом в её квартире. Мы сначала переписывались, потом встретились лично на встрече местных сисопов. Она оказалась тихой темноволосой женщиной с острым и весьма неординарным умом.

Я упомянул о своей страсти к фотографии. Она предложила себя в качестве модели. Однажды в выходной, мы гуляли по незастроенной территории позади университета, выискивая интересные места для фотографирования. Я обнаружил, что Белла очаровательна: умна, обаятельна и склонна к флирту. Как это часто бывает, в результате наш разговор обратился к теме секса и отношений. К своему удивлению, я обнаружил, что она не моногамна.

Мы говорили о том, что это значило для каждого из нас: договорённости между мной и Целести, разнообразные ограничения, в рамках которых было позволено существовать моим остальным отношениям.

Белла сказала: «Я не ищу ничего серьёзного. На мой взгляд, всё это звучит неплохо.»

Мы поговорили ещё. Мы заигрывали друг с другом. Наконец, мы поцеловались. Белла улыбнулась: «Это заняло у тебя немало времени! Я уже час жду, когда же ты это сделаешь.»

Так начался длинный период хорошей погоды в моей личной жизни, по крайней мере с моей точки зрения. Среди волн, поднятых разрушением моих отношений с Руби появился участок спокойной воды… как я потом понял, в основном потому, что большую часть удара приняла на себя Белла.

Целести, всё ещё находящаяся под впечатлением разрыва между мной и Руби, восстановила своё правило «Никакой совместной жизни с любовницами». Она видела, как сильно я пострадал от расставания. Кроме того, расставание прямо повлияло на неё через наши денежные затруднения. Целести ослабила запрет на жизнь в общем доме с другой любовницей и вот результат — катастрофа. Понятно, что для того, чтобы катастрофа не повторилась, надо быть уверенными, что мы больше никогда не двинемся по этому же пути. «Никогда больше», — говорила Целести. «Мы попробовали и это не сработало. Больше никакого совместного проживания с другими любовными интересами».

Когда у меня начали развиваться отношения с Беллой, нам с Целести пришлось решить, что именно значит «не проводить ночь с другой любовницей». Значит ли это, что я должен вернуться домой до того, как Целести ложится спать? До заката? До полуночи? Мы обсудили это и решили, что «комендантский час» будет начинаться в два часа ночи.

Белла жила в собственной квартире неподалёку от нас. Её жилище было украшено в стиле встречи позднего средневековья с технофетишизмом: в жилой комнате доминировали огромный ткацкий станок, самопрялка и стеллажи с компьютерным железом. После полугода отношений, я проводил с ней один или два вечера в неделю. Как и во время общения с Руби, в эти вечера я всё время смотрел одним глазом на часы, чтоб быть уверенным в том, что доберусь домой вовремя.

Мы не включили Беллу в дискуссию о моём «комендантском часе». Мы даже не подумали спросить есть ли у неё мнение по этому поводу. С чего бы мы могли это сделать? Наши правила были про нас двоих. Разумеется, они влияют на Беллу, но мы думали о наших собственных потребностях. Мы думали, что «внешние» отношения должны быть аккуратно упакованы и ограничены, в противном случае, как мы с Целести можем оставаться «основными» партнёрами?

Это создавало практическое ограничение того, как много я могу проводить времени вместе с Беллой. Мы могли общаться только по вечерам, после работы. А неутомимый и неумолимый таймер всегда вёл свой отсчёт. Даже если мы не виделись неделю или две, если я хотел доказать привязанность к Целести, то должен был быть дома в обговоренное время. Иногда это означало необходимость встать и уйти в середине разговора. Белла, как и Руби всегда понимала, что как бы близки мы ни были и как бы сильно нам не хотелось обратного, она будет спать в одиночестве.

Когда пробивал час, я вставал, чтоб уйти. Она провожала меня до дверей, мы поспешно обнимались и она быстро отворачивалась, чтоб я не видел, как она плачет. Я ехал домой, и моё сердце болело при воспоминании о выражении её лица.

Несмотря на всю свою боль, Белла никогда не бросала вызов этим правилам. В нашей иерархии потребностей, её потребности ничего не значили. Наши отношения с самого начала были построены на Хобсоновском выборе: принимай эти условия или уходи. Принять эти условия в начале, пока сердце не затронуто — несложно. И к тому времени, когда она влюбилась, она уже согласилась на условия, в которых у неё не было права голоса.

На самом деле правило «без ночёвок» не гарантировало, что Целести никогда не будет спать в одиночестве. Я иногда уезжал на компьютерные конференции, часто в удалённые штаты. Иногда я ездил к родителям. Это для неё было нормально, но спать в одиночестве из-за того, что я с другой — нет. Настоящая проблема была вовсе не в том, чтоб никогда не спать одной. А в мысли, что она может оказаться в одиночестве в то время, когда я буду проводить время с кем-то другим.

Со временем Белла становилась всё более и более несчастной. Когда я вставал, чтоб уйти, она могла обнять меня, зарывшись лицом в моё плечо. «Отстой», — говорила она. А затем она могла развернуться, но уже не настолько быстро, что я не мог видеть её слёз, а я уходил.

Постепенно, тихо, без шума и пыли, у наших отношений появились глубокие корни. Мягко, осторожно, так медленное, что мы почти не замечали этого, они достигли отведённых им рамок. Бесконечные вечера, во время которых я одним глазом смотрел на часы, понимая, что когда время настанет — надо будет уходить, тихая боль в момент ухода… Безмолвная, потому что подать голос означало риск показаться не проявляющей уважения к моим отношениям с Целести… всё это начало накапливаться.

Однажды она сказала мне: «Я люблю тебя. Любить тебя — небезопасно. Это больно.»

Она хотела большего. Я тоже хотел большего, хотя это и казалось похожим на измену.

В уравнении, которое написали мы с Целести, её счастье имело значение, а счастье Беллы — нет. Каждый раз, когда я уходил, у меня возникала тяжесть в груди. «Это для высшего блага», — убеждал я себя. «Целести — моя основная партнёрша. Я не могу потерять её. Соблюдать правила — важно. Это для высшего блага.» Иногда я даже почти верил в это.

Белла была программистом с опытом в области систем коммутации телефонной связи. Когда начали появляться современные мобильные телефоны, её таланты оказались крайне востребованными. Однажды, когда мы встречались уже несколько лет, она пришла ко мне и сказала:

— Мне предложили работу.

Длинная пауза.

— В Атланте.

Ещё пауза.

— Я думала, может быть некоторое расстояние…

— Да?

— Может быть некоторое расстояние, — продолжила она через некоторое время. — Может помочь с… ну, ты знаешь с чем.

— С чем?

— То, что мне нельзя видеть тебя. Невозможность большего. Если я буду далеко, возможно, это будет не так больно.

Я почесал затылок. Было не понятно — надеется ли она, что я попытаюсь отговорить её или просто информирует меня об уже принятом решении.

— Ну… Это значит, что ты переезжаешь, да?

Новая пауза.

— Да. Думаю что так. Я собираюсь купить долю в кондоминиуме…

После её отъезда мы стали пользоваться для общения новомодной штукой называющейся «электронная почта». У Беллы обнаружился грандиозный талант в области поиска дешёвых авиабилетов между Тапмой и Атлантой. Ежемесячные поездки в Атланту стали обыденной частью моей жизни. Вскоре я научился определять время, оставшееся по посадки просто по маневрам самолёта — полёты были такими короткими, что мы едва набирали высоту, как уже начинали снижаться. Мы с Беллой шутили, что прохождение контроля занимает больше времени, чем сам полёт.

Мы с Целести столкнулись с логической проблемой: действует ли правило «никаких ночёвок с другими партнёршами», если партнёрша находится в другом городе? Было бы довольно бессмысленно считать, что я могу съездить к ней, но не могу провести с нею ночь. Так что мы изменили правило: я не буду проводить ночь с другой, кроме случая, когда это будет в другом городе. Это изменение договорённости создало прецедент: если мы находим проблему в наших правилах, мы исправляем её, добавляя дополнительные условия и уточнения, так, чтоб правила соответствовали ситуации.

Кондоминимум, в котором поселилась Белла, был только что построен в одном из многообещающих пригородов Атланты и представлял собой модное сообщество, уделяющее большое внимание проблемам экологии. У застройщиков были амбициозные планы — они тщательно подбирали будущих жильцов и убеждали их знакомиться друг с другом до того, как заключать договор. Они говорили: «Не думайте об этом как о кондоминиуме. Считайте, что это семья.» Они не считали нужным добавлять «большая, дисфункциональная и склочная семья, состоящая из людей, которые непрерывно спорят о правилах и рекомендациях для своего сообщества», но это не важно.

Я помогал Белле устроиться на новом месте. В одном из углов спальни мы натянули от пола до потолка тросики со светильниками. Когда мы занимались сексом, их свет образовывал на кровати необычные тени. Компьютер стоял на столе, а прялка под столом так, чтоб Белла могла крутить её колесо пока программа компилируется. Ткацкий станок занял угол в котором более традиционно смотрелся бы диван или рояль.

У неё быстро появились друзья в местном большом и устоявшемся сообществе людей, любящих необычный секс, кинк. Однажды она позвонила мне.

— Эй, Франклин, что ты делаешь через две недели?

— Откуда я знаю, что я делаю через две недели?

— Ну, тут будет BDSM конвент…

— Что?

— BSDM конвент! Куча людей придёт чтоб посетить мастер-классы и всё такое.

— О чём?

— О кинке!

— Люди устраивают об этом конвенты?

— Конечно! Я иду. Приезжай — пойдём вместе!

Я никогда не участвовал ни в чём подобном, и немедленно заказал билет. Конвент проходил в секс-клубе, которым владели и управляли несколько человек, хорошо известных в соответствующих кругах Атланты. Для мастер-классов и показов они созвали людей со всей страны. К ночи здание превратилось в гигантскую хорошо укомплектованную темницу для открытого взорам действа.

Было довольно страшно, войдя, увидеть множество незнакомцев, раздетых в разной степени и участвующих в мастер-классах о том, что, как я был уверен, существует лишь в фильмах определённого сорта, тех, которые вы не станете смотреть вместе с родителями. Я не мог даже представить чего-то подобного. К тому моменту я уже был жадным исследователем всех видов кинка, но в спальне, тогда как то же самое, происходящее открыто, в присутствии других людей, ощущалось странным. Я был заторможен и стеснителен, не понимая толком даже царящего здесь этикета.

Моя стеснительность восхитила Беллу. С самого начала наших отношений она всегда по-хорошему радовалась, раздвигая мои границы. Этот конвент давал ей шанс повернуть эту ручку до упора. В первый вечер мы зашли на мастер-класс по играм с огнём, который вела милая молодая женщина с татуировками. «Не хочет ли кто-то из слушателей вызваться и попробовать это на себе?» — спросила она после окончания показа.

Белла подняла мою руку. «Я объявляю добровольцем Франклина!»

Женщина отвела меня к месту демонстрации, сняла с меня рубашку, обрызгала разбавленным спиртом и подожгла горящим кусочком ваты, обёрнутым вокруг палочки. В тот вечер я узнал две вещи. Во-первых, есть люди, которые занимаются этим для сексуального удовольствия, достаточно людей для того, чтоб об этом печатали книги и проводили мастер-классы. Во-вторых, то, что я оказался объят пламенем, пусть и в контролируемых условиях при минимальном риске и отсутствии боли, разбудило во мне что-то глубоко первобытное, совершенно недоступное разуму… что, я полагаю, немного объясняет первое.

Тем же вечером мы видели мужчину, который хлестал плетью свою жену, растянутую на хреновине, немного напоминающей пилораму. Когда он закончил, он с Беллой разговорились. Через несколько минут она вернулась ко мне.

— Хочешь узнать, на что это похоже, когда тебя хлещут плетью?

— Не знаю, — скептически ответил я. — Думаю, что эти кнуты для меня уже за гранью. — Конечно, я пробовал все виды необычного секса: групповой секс, связывание, шлёпанье, завязанные глаза, но, пожалуй, эти кнуты и плётки это слишком. Я достаточно люблю кинк, но, знаешь, не такие извращённые штуки.

У Беллы засияли глаза. Она сказала:

— Возможно, я хочу попробовать это с тобой. Двигай свою жопу в ту сторону.

Белла была моей первой любовницей, являвшейся собственно сексуальной садисткой. Ей нравилось причинять мне боль, и, хотя и не особенно склонен к мазохизму, я уже знал как прикольно смотрится её возбуждение от того, что она шлёпает меня.

В конце концов, не попробовав, не узнаешь, подумал я и сказал: «Хорошо».

Во время того, как меня впервые в жизни хлестали плетью, я растянутый на раме и вдыхающий запах кожи, узнал кое-что интересное: люди совершенное неспособны предсказать, что именно они почувствуют в незнакомой ситуации. Это оказалось ничуть не похоже на то, как я это представлял себе. Где-то посередине между интенсивным массажом и шлёпаньем, немножко болезненно, но не по-настоящему больно и очень, очень медитативно. «Вау!» — сказал я после этого, чувствуя ликование и что-то вроде лёгкого опьянения. «Это было здорово!» Тем вечером я купил у продавца, чей столик стоял рядышком в уголке свою первую плётку, с чёрной ручкой и хвостами из мягкой замши.

И, отбросив смущение, бросился в водоворот конвента, изучая всё, что можно. Мы с Беллой отлично провели время.

Белла действительно начала знакомиться с соседями, но, похоже, не так, как это ожидали застройщики. Однажды днём, когда я был у неё, мы строили на заднем дворе большую деревянную раму.

— Что это вы делаете? — спросил сосед.

— Раму для подвешивания! — ответила она.

— Что, простите?

— Раму для подвешивания! Если я захочу быть привязанной или, может быть, привязать кого-то другого так, чтоб он не касался земли, — при этих словах она краем глаз посмотрела на меня.

— О, отлично, — ответил тот. — Я тоже приверженец BDSM! А вы предпочитаете пеньковые верёвки или синтетические?

Её контакты с соседями не всегда протекали так удачно. Год или около того спустя после переезда в Атланту, Белла начала обучаться ковке. Она отковала декоративные железные крюки, и вручила их мне с объяснением: «Ты можешь подвесить на них свою плеть над кроватью».

Ей так сильно понравилось кузнечное дело, что она обратилась к правлению кондоминиума за разрешением устроить небольшой угольный горн на заднем дворе. Когда те наконец осознали, что это серьёзное предложение, а не попытка задурить им головы, последовало такое громовое «НЕТ!», что эхо от него могло бы покачнуть дворец Зевса. Её отношения с правлением стали довольно натянутыми.

Когда Белла уехала в Атланту мы смогли, пусть и кусочками по двадцать четыре часа за раз, получить какое-то представление о том, как могли бы складываться наше отношения без окружающих их заборов из колючей проволоки. Время, которое я проводил в Атланте, было для меня драгоценным.

Но оно всегда было кратким, с длинными промежутками между приездами. Каждые проведённые вместе выходные делали следующий период жизни врозь только труднее. Белла тихо ждала момента, когда меня надо будет везти в аэропорт. Между нами повисала грусть, почти осязаемая. В аэропорту мы сидели вместе до последней возможности, а потом я скрывался в своём гейте.

8

Когда мой друг Гай переехал в Тампу, в нашей дружбе началась новая глава. Вскоре мы начали несколько совместных проектов. В 1995-ом году мы основали малотиражный журнал под название Xero, наполнявшийся рассказами, статьями и рисунками о киберпанке, BDSM, технологии, поэзии и всём, что казалось нам интересным. Мы сделали девизом журнала фразу «цвет телеэкрана, включенного на мёртвый канал», отсылающую к первому предложению киберпанковского романа Уильяма Гибсона Нейромант. Xero по стандартам малотиражных зинов имел умеренный успех. Мы никогда не получали с него ощутимых денег и первые несколько выпусков дались нам с трудом, но он в целом окупался, что являлось редким случаем в мире зинов. Мы продолжали делать его, выпуская несколько номеров в год, и он приобрёл небольшой, но весьма лояльный круг поклонников. Более важным оказалось то, что мы с Гаем обнаружили, что нам хорошо работается вместе, а наша дружба стала ещё теснее.

Программирование было моим хобби с того самого времени, как мой дядя купил мне в 1977 году TRS-80. Этот компьютер был менее мощным, чем то, что сейчас можно найти в микроволновке, но он направил меня на путь восхищения подобной техникой. Я провёл очень много времени, самостоятельно учась программировать его, сначала на поставлявшейся с ним медленной и ограниченной версии BASIC, а потом на ассемблере процессора Z80. Я разбирал и собирал его обратно бесчисленное число раз, изучая функции каждой микросхемы и учась изменять их. Я придумывал и делал с нуля новые периферийные устройства. Мои отношения с программированием, растянувшиеся на всю жизнь, начались с этой крохотной и маломощной машинки.

Итак, в 1995 годы я решил научиться программировать для Макинтошей. Я уже некоторое время пользовался Маками. Во-первых, настольные издательские системы тогда были исключительной прерогативой этих компьютеров и работать в предпечатной подготовке означало работать на Макинтошах. Я был хорошо знаком с ними, но никогда не пробовал их программировать.

Я разработал компьютерную игру под названием Onyx в качестве способа начуиться программировать под Маки. В соответствии с моими увлечениями, это была сексуальная игра, требующая от двух до шести участников. Игроки ходят вокруг виртуальной игральной доски, покупая и продавая собственность. Программа учитывает пол, сексуальную ориентацию интересы и границы игроков, и когда игрок оказывается на участке, принадлежащем другому игроку, он должен оплатить «аренду» или, если пол и ориентация игроков совместимы, «отработать» долг. Если игрок выбирает «отработать», программа случайным образом выбирает для них сексуальный акт, основываясь на их полах, границах и степени раздетости, введённой игроками в своих профилях. Это значило, что мне надо было создать грандиозную библиотеку описаний разнообразных сексуальных актов, категоризованных по полу участников, их числу, склонности к кинку и многим другим параметрам.

Оказалось, что создать библиотеку из сотен точно классифицированных и описанных сексуальных актов куда сложнее, чем это может показаться. Долгое время я всё время носил с собой небольшую тетрадь. Каждый раз, когда я придумывал какой-то новый сексуальный акт, я кратко записывал его в тетрадь. Потом, оказавшись перед компьютером, я вносил свои заметки в программу, тщательно размечая условия, при которых он подходит, какая степень раздетости для него требуется и всё такое.

Неожиданно, Onyx стала хитом. У меня не было по поводу неё никаких планов, кроме изучения программирования, но она полюбилась людям, которым я давал её на тестирование. Я выложил её для бесплатного скачивания на веб-сайте Xero, встроив в неё ограничение: если пользователь не заплатил регистрационный взнос, доступны только довольно обычные сексуальные акты. Это заработало. Вскоре, плата за разблокирование игры стала существенной частью моего дохода (и остаётся ею до сих пор).

Окрылённый успехом своей игры, я пришёл к идее сделать новое устройство: секс-игрушку, управляемую через Интернет. Когда Белла переехала, я сделал прототип вибратора, управляемого через пейджер. Мы немного поэкспериментировали с ним, но его возможности были слишком ограничены: я мог включать и выключать его, посылая текстовое сообщение, и это всё. Так что я сделал более сложное устройство, предназначенное для секса по телефону. В нём имелся звуковой декодер, телефонный разъём и несколько маленьких разъёмов, к которым можно было подключать вибраторы. В процессе разговора можно было управлять вибраторами, нажимая кнопки на телефоне.

На самом деле это устройство не очень-то хорошо подходило для секса по телефону. На практике же громкие звуки, издаваемые телефоном при нажатии на кнопки действовали обескураживающе и полностью отбивали всё настроение, как это мог бы сделать большой и раздражённый медведь, вламывающийся в спальню через окно на самом интересном месте.

Но устройство было легко переделать от управления через телефон к управлению через компьютер. Я переделал прототип и показал его Гаю. «Вау» — сказал тот. «Нам надо начать производить их!»

Так мы и сделали. Я создал маленькую компнию, назвав ей Symtoys, а гаджет назвал Symphony (вы можете управлять чувствами своей любовницы с помощью пульта управления, понимаете?). Мы с Гаем научились делать пластиковые корпуса и паять платы. Я разработал печатную плату и заплатил за изготовление нескольких сот штук. Мы нашли патентного юриста и заполнили заявку на патент и это стоило примерно как первый взнос за дом.

Мы купили оптом в Китае огромное количество вибраторов. Они прибыли в огромных коробках, почти способных вместить холодильник. Таким образом я узнал, что пятьсот вибраторов это очень много. Я думал, что знаю, как должно выглядеть такое количество секс-игрушек. Я был не прав. В конце концов, мы с Целести сложили их в шкаф в холле… и в шкаф в спальне… и в кладовку.

Подготовив и запустив производство, мы с Гаем обнаружили, что мир полон людьми, готовыми сказать: «О Боже, вибратор, управляемый через Интернет — великолепная идея! Я бы хотел иметь такой!», и гораздо менее полон людьми, готовыми заплатить нам, когда мы говорим: «Прекрасно, мы можете купить его за сто пятьдесят долларов». Нам не слишком помогало и то, что у нас было мало денег. Мы не могли позволить себе нормальный маркетинг и даже нормальное производство. Каждый экземпляр изготовлялся вручную в задней комнате магазина Гая. Процесс сборки оказался куда более заковыристым и требовал гораздо больше времени, чем мы ожидали, и продажи шли медленно. Подсчитав итог, мы обнаружили, что зарабатываем таким образом чуть больше доллара в час. Проект вскоре загнулся, оставив на своём пути горы пустых пластиковых корпусов, холмы наполовину законченных печатных плат и множество вибраторов.

После того, как мы бросили проект Symphony, я переделал веб-сайт компании Symtoys, сделав его домом своей игры Onyx. Я начал писать и публиковать там руководства по кинку: как обвязывать человека верёвками, как выбирать плётку. Кинк, как и полиамория, был плотно вплетён в ткань моей жизни и я хотел это обсуждать. Я уже писал на сайте Xero о теории кинка: как заговорить с партнёром о BDSM, как отличить кинк от насилия… Сайт Symtoys стал местом, где я писал в более практическом стиле: это можно сделать так-то и так-то.

В 1996-ом году, в день Святого Валентина, после того, как мы с Целести прожили вместе десять лет, я сделал ей предложение. Она сердилась на меня с утра, совершенно уверенная в том, что я забыл — что это за день. Мы садились в машину, чтоб поехать обедать. «Ты совсем забыл, так ведь?» — сказала она. «Ни открытки, ничего. Это день Святого Валентина! Как ты мог забыть подарить мне открытку?»

Я улыбнулся и полез в карман. «Ты совершенно права. Я не купил тебе открытку. Но что это? Хмм, это не открытка. Может быть, тебе надо взглянуть?»

Я передал ей баночку от 35-мм фотоплёнки. Целести, озадаченно взяла её. Но выражение её лица изменилось, как только она заглянула внутрь. Это было фамильное кольцо. Мой отец подарил его моей матери, а его отец — его матери.

— Думаю, предполагается, что я должен задать вопрос…

— Да! — ответила она.

Мы поженились в июне в парке на краю большого заповедника в Тампе. Мы написали собственные клятвы, исключив часть про «отказаться от всех прочих», но добавив про то, что мы ставим наши отношения превыше всех остальных. После свадьбы Целести подняла палец, показывая кольцо и произнесла: «Теперь у меня есть Кольцо, чтоб повелевать ими всеми.»

Гай председательствовал на свадьбе, используя вместо традиционной Библии атлас мира. Мы выбрали атлас потому, что исследовали новую территорию, пытались научиться состоять в браке, допускающем других любовников. Гай читал сценарий, вложенный примерно в середину атласа, на странице с картой мира.

Присутствовавшие на свадьбе родители Целести приветствовали моё вхождение в семью объятиями и поцелуями. В тот момент, когда мы поженились, я мгновенно стал подходящим, а все их предыдущие возражения против наших отношений исчезли, по крайней мере с их точки зрения. Со моей же точки зрения, я по-прежнему не очень любил их.

После церемонии мать Целести пришла в нашу квартиру для того, чтоб помочь Целести подготовиться к празднованию. По причине, которую я до сих пор даже не пытаюсь понять, она прошла в спальню, и приподняла одеяло с аккуратнейшим образом застеленной кровати. Под одеялом, находились надёжно закреплённые в углах кровати большие проушины, на которых всё ещё были закреплены кожаные «наручники».

Она осторожно положила одеяло обратно на проушины и, не говоря ни слова, вышла их спальни: глаза вперёд, губы плотно сжаты. Это был последний раз, когда она заходила в спальню любого места, где мы жили.

После свадьбы я стал замечать у наших друзей странное поведение. Это выглядело так, как будто вся это немоногамность была хороша, пока мы не были женаты, но как только мы сделали это, настало время отбросить глупости и начать настоящие отношения.

Однажды ночью, около двух часов, мне позвонил Уилл, который был нашим другом уже около шести лет. Он был завсегдатаем на наших вечеринках и я много раз, вставая утром на работу, обнаруживал его спящим на диване.

Уилл встречался с женщиной по имени Виктория, которая тоже была нашей подругой уже несколько лет. С самого начала разговора было ясно, что он хочет поговорить о Виктории, но мне потребовалось время для того, чтоб понять — что он имеет в виду.

— Подожди, ты говоришь, что это всё моя вина? Что именно моя вина?

— Виктория. Я расстался с ней. Я поймал её на измене.

— Ой, это хреново. Я совершенно понимаю тебя. Это не круто.

— Это твоя вина. Твоя и Целести. Это ваша вина, что я с ней расстался.

— Что?

— Это ваша вина. Когда я обнаружил, что она мне изменяет, мне пришлось расстаться с ней, и это ваша вина. У вас с Целести открытые отношения. Это даёт пример, с которым я не могу ужиться. Когда я обнаружил, что она изменила мне, я почувствовал неуверенность, потому, что я не могу жить так, как живёте вы с Целести. Ты можешь забирать её себе, если хочешь.

— Подожди, что? Что ты имеешь в виду, что я могу забирать её?

— Мы больше не вместе. Если хочешь её — действуй.

— Стоп, почему ты думаешь, что я собираюсь сделать это?

— Ты не моногамен. Вы с Викторией нравитесь друг другу, а мы с ней больше не встречаемся.

Разговор продолжался в этом духе около часа и закончился без какого-либо результата. Всё, что я уловил из него, это то, что Уиллу больно, его любимая предала его и почему-то именно я несу ответственность за все грехи мира. Вскоре Уилл вообще перестал разговаривать со мной.

Это было моё первое столкновение с тем, что социолог Элизабет Шефф, почти двадцатью годами позже, назвала «страхом возможности полиамории», тем, что просто живя немоногамно, я становлюсь громоотводом для чужих обвинений, неуверенности и враждебности. Но не последнее. Со временем это стало повторяющейся историей: люди обнаруживали, что мы с Целести женаты, но не моногамны и решали, что это каким-то образом делает нас ответственными за все проблемы, с которыми они сталкиваются в собственных отношениях.

9

Я впервые столкнулся со словом «полиамория» в начале 1990-х. Я заинтересовался новостными группами Usenet, ранней и довольно примитивной формой общения в Интернете, и нашёл группу, называющуюся «alt.polyamory», посвященную обсуждения необычного нового подхода к отношениям.

Я стал общаться в этой группе, размещая там свои мысли о полиамории и вступая в дискуссии с другими людьми, которые разделяли со мной этот новый способ строить отношения. Большинство тех, с кем я там общался, делали приблизительно то же, что и мы с Целести: у них были «основные» отношения, часто брак, и «дополнительные» отношения. Обычно основная пара устанавливала границы того, на что должны быть похожи прочие отношения, порой — очень жёсткие. Право вето, то есть возможность одному участнику пары прекратить отношения другого, встречалось особенно часто. Пары без права вето попадались очень редко.

Эта группа новостей была моим первым контактом с людьми, пытающимися делать то же, что и я. Внезапно, практически за одну ночь, я перешёл от одиноких попыток самостоятельно создать новый вид отношений к общению с другими людьми, со множеством людей, которые прокладывают этот новый путь вместе со мной.

Возможность делиться своими переживаниями была крышесносной. Я чувствовал себя примерно так же, как когда-то в Небраске я, склонившись над своим древним компьютером с модемом на 300 бод, мог впервые связываться с другими людьми, похожими на меня.

Потом, в 1997 году произошло нечто важное.

Сайт xeromag.com первоначально появился в качестве места, где мы с Гаем писали о нашем зине. Тогда он был маленьким, кривоватым и мало посещаемым, если не считать энтузиастов из сообщества зинов.

Мы договорились написать на сайте немного о нас самих и нашей личной жизни, так что каждый из нас сделал по странице. Я выложил в своём разделе сайта некоторое количество своих фотографий. Я всё ещё участвовал о группах Usenet, которые становились всё менее пригодными к использованию из-за нарастающего потока спама. И, так как я продолжал много думать о полиамории, я решил написать там немного и о ней.

Я писал не для аудитории. Я мысленно разговаривал с самим собой десятилетней давности, с тем человеком, который только начал пытаться строить отношения таким образом и так много делал неправильно. Я хотел сказать более молодому себе: «Это нормально. Ты не один. Хотеть того, что ты хочешь — нормально.»

Я писал о выученных мной уроках. Я писал о подходах к отношениям, которые виделись мне удачными и о тех, что приводили к краху. Я не писал подробностей о своей личной жизни, отчасти потому, что моей аудиторией была более молодая версия меня, отчасти — потому что писать об этом всём было и так достаточно страшно. Вместо я этого я сосредоточился на выводах из своего опыта, на техниках и инструментах, с которыми я познакомился в процессе поддержания открытых отношений.

Я также писал о BDSM, освещая мой собственный опыт в области кинка и то, чему я научился, путешествуя по миру нетипичного секса. Я писал об обсуждении кинка с моими партнёршами. Я писал о том, как непохож оказался этот опыт на то, каким я его себе представлял. Я писал списки того, что может попробовать новичок в этой области.

Эти страницы, посвящённые полиамории и кинку оказались куда более популярными, чем я мог представить. Люди ставили на них ссылки. Они становились посещаемыми, куда более посещаемыми, чем весь остальной сайт, посвящённый журналу. Постепенно сайт превратился в «идеи Франклина о необычных отношениях… да, что-то там ещё о журнале.»

А я стал получать электронные письма. Множество писем. Письма от людей, описывавших свой собственный опыт в области немоногамии. Вопросы о кинке. Просьбы о советах по поводу отношений. Громкие слова о том, как я разрушаю мораль. Предложения секса.

Однажды пришло приглашение посетить ежемесячную дискуссионную группу под названием ПолиТампа. Она была создана в 1997 году лесбийской тройкой, столкнувшейся с сильнейшим неприятием со стороны сообщества геев и лесбиянок из-за их немоногамных отношений. Многие их товарищи были в ярости, некоторые даже обвиняли их в том, что они отбрасывают назад движение за равные права. Так что они создали собственную группу, в которой люди, интересующиеся немоногамией могли бы встречаться, разговаривать и поддерживать друг друга.

Я показал письмо Целести: «Что ты об этом думаешь? Прямо здесь, в Тампе есть другие люди, у которых открытые отношения, совсем как у нас! Мы должны пойти!»

Она отнеслась к этому скептически: «То, что у нас открытые отношения — не важно. Но я не уверена, что хочу общаться с толпой чудаков.»

Мы разговаривали об этом неделями. Я полагал, что может быть полезно обсудить то и сё с другими людьми, похожими на нас. Целести опасалась оказаться среди сексуальных извращенцев. В конце концов она согласилась попробовать. Когда пришло время ежемесячной встречи, мы пришли в дом к одной из основательниц первой в нашей жизни полиамурной дискуссионной группы.

Первая встреча оставила противоречивое впечатление. В то время полиамория была тесно связана с нео-языческой духовностью. Многие из пионеров немоногамных отношений были, подобно Блоссом, свободомыслящими адептами религий Нью-Эйдж, рассматривавшими полиаморию как следующий логический шаг, развивающий идеи хиппи о свободной любви из 1960-х и 1970-х. Однако, ни я ни Целести совершенно не интересовались всем этим. Нас совершенно не волновали магия кристаллов, нео-язычество, поклонение Матери Земле и всё прочее, что в те далёкие годы шло рука-об-руку с полиаморией.

Встреча началась с медитации и дыхательных упражнений. Я сжал руку Целести, а она в ответ сжала мою. Мы оба чувствовали себя не на месте.

Но не все там были таковы. Среди тех, кто был на встрече, я узнал девушку, которую я встречал на разных посвящённых научной фантастике конвентах, в том числе на том, на который мы брали с собой Ньютона, что привело к проведению RufusCon-а. Я указал на неё Целести: «Мы её встречали! Тут не только Нью-Эйджеры!»

ПолиТампа была первым случаем, когда я оказался окружён людьми, которые сознательно отвергли моногамию и искали другой способ жить. Конечно, была группа в Usenet, были письма, которые я получал от людей со всей страны. Но встретить других людей, разделяющих мои эксцентричные взгляды на отношения лично, целую комнату таких людей? Это было странно и чудесно.

Была некоторая проблема в том, что многие из этих людей имели опять же эксцентричные идеи по поводу таких вопросов как связь болезней с бактериями и эффективность кусочков кварца при лечении простуды. Это, в некотором смысле, омрачило радость от того, что я нашёл людей, с которыми мог бы в противном случае идентифицироваться. Я всё ещё чувствовал себя чужаком — увлечённый компьютерами рационалист среди нео-хиппи. Но сам факт, что я мог поговорить с людьми, которые знали, которые могли понять мои чувства, был сногосшибателен.

И он добавлял уверенности. До 1990-х полиамория не была чем-то таким, чем занималось много людей и полиаморное сообщество, если и существовало, то всё равно ещё не было вооружено рекомендациями, основанными на опыте. Полиамория была практически исключительно тем, что делают пары. Люди, которых мы встречали на этих ранних встречах ПолиТампы, за некоторыми исключениями склонялись к тоже же подходу, что и мы с Целести: встретить кого-нибудь, влюбиться, объявить эти отношения главными, после чего строить другие, меньше отношения, жёстко ограниченные и всегда подчинённые отношениям главной пары. Дополнительные партнёры могут получить в этой структуре столько пространства, сколько им позволит основная пара и только до тех пор, пока она позволяет.

Мы с Целести стали завсегдатаями ПолиТампы. Группа становилась всё больше. На нашей первой встрече было меньше дюжины людей. Годом позже обычным числом было тридцать. Ещё год спустя не было ничего необычного, если собиралось сорок пять человек. И по мере повышения популярности группы, в ней появлялось всё больше людей, с которыми я мог идентифицироваться. Студенты, «белые воротнички», компьютерщики и подрядчики по ремонту кровель — все собирались, чтоб поговорить об открытой немоногамии.

Встречи всегда проходили в домах участников. Когда тройка, которая начала проводить эти встречи, уехала в процессе построения своих карьер, мы с Целести взяли проведение встреч на себя. Количество людей всё увеличивалось. Целести полюбила проводить эти ежемесячные встречи. Иногда, по специальным случаям, она готовила на всех огромную лазанью. Её лазанья стала в местном поли-сообществе легендарной. В течении двух дней она любовно готовила всё вручную, в том числе лапшу.

Примерно тогда же, когда ПолиТампа переехала к нам, а я по-прежнему встречался с Беллой, я познакомился на конвенте с Марианной. Она была остроумной, живой и чертовски сексуальной. Мы разговорились на вечеринке в чьём-то гостиничном номере и мгновенно оказались сражены. Она сказала, что ищет отношений, которые не мешали бы её научной работе и карьере и дала мне свой номер телефона. Я дал ей свой. Вскоре мы стали любовниками.

Марианна любила флиртовать и обладала необычным чувством юмора. Она, как и я любила тосты. Я помню её, входящую однажды днём в спальню с клубничным тостом в руке, одетую в одну только футболку. «У тебя на кухне остался только один тост» — сказала она, обхватывая меня ногами. «Я трахну тебя за это!»

Она была склонна к экспериментам и восхитительно раскована. Как то раз, в начале наших отношений, мы решили поиграть в игру: «Давайте посмотрим, сколько времени Франклин сможет удерживать Марианну возбуждённой и на грани оргазма, однако не переходя её». Ответ оказался шестью часами тридцатью семью минутами. Именно столько времени прошло к тому моменту, когда она поняла, что ей надо идти домой, чтобы встать завтра утром на занятия. Я проводил её до дверей, по-прежнему дрожащую и неудовлетворённую. Однако, несмотря на это и другие очаровательно ужасные вещи, которые я делал, она продолжала возвращаться.

Марианна представляла собой пример идеального дополнительного партнёра. Ей требовалось довольно мало моего времени. Её основное внимание было приковано к тому, чтоб завершить обучение, а потом заняться карьерой, так что она не была заинтересована в том, чтоб жить со мной или строить более тесные отношения. Как она говорила, её основным партнёром была карьера и это был очень требовательный партнёр. Он оставлял очень мало пространства для традиционной личной жизни.

Во многих смыслах наши отношения выглядели скорее похожими на «друзей-любовников», чем на «любовь». Не было никаких ожиданий постоянства. Мы проводили время вместе тогда, когда наши расписания позволяли это. Мы любили друг друга, но не считали, что нам надо двигаться в сторону традиционных постоянных отношений.

Я не пытаюсь сказать, что это был только секс. Мы делали и некоторые вещи, которые люди обычно ассоциируют с отношениями. Например, мы наслаждались объятиями. Марианна была обнимателем мирового класса, она могла бы получить золотую олимпийскую медаль, если бы только такие соревнования проводились. Мы подолгу прогуливались по пляжу, мы запускали большой воздушный змей с укрепленной на нём управляемой камерой, и она управляла этой камерой по радио. Мы, взявшись за руки, бродили по ночному городу, разговаривая о наших мечтах и надеждах.

Но у нас не было ожиданий друг от друга. И это работало. Мы оба были по-настоящему счастливы. Ни один из нас не чувствовал потребность съезжаться или обеспечивать какие-нибудь привычные отличительные признаки типичного романа. Ни один из нас не нуждался в переходе к «нормальному» пути, по которому обычно двигается любовь.

Целести нуждалась во мне. Марианна — нет. Было ясно, что она может быть счастлива без меня, но она хотела меня. Она выбрала быть со мной потому, что ей нравилось моё присутствие в её жизни, а не потому, что оно было необходимо. И это было здорово. Со мной такого раньше не случалось, и было отрадно быть с кем-то потому, что это был её выбор, а не потому, что она чувствует, что у неё нет другого выбора.

В конце 1998 года у меня начались отношения на расстоянии с Элейн. Она жила в Калифорнии, и мы познакомились в сети за несколько лет до этого, когда она ответила на приглашение бета-тестеров для игры Onyx, которое я поместил на веб-сайте Xero. Её сексуальная креативность была безграничной, захватывающей, она то внушала благоговение, то пугала. Она прислала мне список идей для игровой библиотеки сексуальных актов, и я был сражён наповал её оригинальностью и воображением.

Мы с Элейн продолжали общаться и после окончания бета-тестирования Onyx. Мы проводили один или два вечера в неделю общаясь по сети о сексе, любви, отношениях, компьютерных играх, Шекспире, шахматах, семье и писательстве. Я узнал нечто новое: сексуальная близость может вести к эмоциональной близости, даже если сексуальная близость заключается всего лишь в тексте на экране компьютера. Чем больше я узнавал её, тем больше она мне нравилась.

Мы начали общаться по телефону, не только о сексе (хотя о нём, определённо, немало), но о наших надеждах и мечтах, наших прошлых любовях, о миллионах мелких деталей нашей повседневной жизни. Весь первый год наших отношений, мы общались лишь дистанционно.

И эта дистанция невероятно огорчала нас обоих. Как бы креативны мы ни были, с реальностью разделявших нас трёх тысяч миль мы ничего поделать не могли. Одно дело — говорить с любовником по телефону и совсем другое — проснуться рядом с ним, чувствуя всем телом его тепло. Опасность отношений на расстянии заключается в том, что они могут легко перерасти ограничения, накладываемые расстоянием и, если это происходит, отношения становятся источником боли.

На тот момент я был женат на Целести, встречался с Беллой, состоял в дружески-любовных отношениях с Марианной и общался с Элейн в сети. Целести часто говорила о том, как я был счастлив: «Похоже, ты создан именно для того, чтоб у тебя были жена и три девушки».

Её наблюдения в относительно моего счастья были точными — я действительно был счастлив. Честно говоря я вообще обычно был счастлив, независимо от того, на что была похожа моя жизнь. При отсутствии текущих серьёзных проблем, счастье всегда было моим основным эмоциональным состоянием. Но я чувствовал удовлетворение. Как оказалось, моя способность любить не была бездонной. Похоже, что мои отношения дошли до точки насыщения.

Однако, была одна сложность. Элейн идентифицировала себя как строго моногамную. Расстояние делало наши различные подходы к отношениям совместимыми, так как накладывало ограничения на то, что ей было разумно ожидать от меня. Но она опасалась Марианны. В те дни, когда Элейн знала, что я провожу время с Марианной, она была замкнута и не в настроении. И предпочитала ничего не слышать о том, что происходит между мной и Марианной. За исключением этой проблемы (честно говоря, довольно серьёзной), мы вполне подходили друг другу.

Однажды Элейн пригласила меня прилететь к ней в Калифорнию. Я провёл с ней неделю. Это было прекрасное время. Притяжение, сформировавшееся через посредство компьютера, легко превратилось в настоящее лично притяжение. Мы запускали воздушных змеев на пляже, смотрели на уток в парке (что оказалось несколько пугающе, так как утки — отвратительные, злобные животные, нападающие друг на друга с ужасающей регулярностью), и неудивительно, что мы полюбили друг друга ещё безумнее. Когда я вернулся домой, мы провели множество поздних вечеров, разговаривая по телефону.

В то время, как мои отношения с Элейн развивались, росло и какое-то странное напряжение в моём социальном окружении. Мой друг Гай начал встречаться с женщиной по имени Джессика, с которой он встретился в сети. Через несколько месяцев она переехала к нему в Тампу. Когда мы с Марианной начали встречаться, если это слово подходит для описания наших странных отношений без ожиданий, она прямо-таки пришла в ярость.

Заметьте, она не сердилась на меня. Она была обижена на Гая. Они целыми днями ругались о моих отношениях с Марианной, очевидно потому, что Джессика боялась, что Гай тоже может счесть Марианну привлекательной. Так как я женат, но всё равно могу встречаться с Марианной, думала она, что помешает Гаю захотеть этого же? Что если Гай посмотрит на мой брак и потребует такого же для себя? Не было никаких свидетельств того, что Гай хотел чего-то подобного, что это было не важно — это не мешало Джессике расстраиваться.

Я пожимал плечами и считал это одной из этих странных вещей, которые иногда делают люди, вроде как когда обвиняют меня в своих расставаниях или рассказывают, что предпочитают измены честным отношениям. «Что за странные обычаи у этих людей», — думал я, продолжая поступать по своему.

К осени 2000-го года странные реакции со стороны людей, находящихся за пределами моего круга, уменьшились, жизнь текла очень приятным образом. Вокруг меня образовывалась социальная сеть полиаморных людей. Мы с Гаем были лучшими друзьями. Журнал Xero давал выход нашей креативности и создавал нам уважение в сообществе любителей зинов. Популярность веб-сайта Xero росла со скоростью взрыва. Я получал огромное число писем, в которых говорилось, что мои статьи о полиамории, те самые, что я на самом деле писал для самого себя, являются лучшим ресурсом по полиамории во всей Сети. Люди писали мне о том, как мои статьи помогали им решать проблемы и вообще делали их жизни лучше.

Эти письма продолжали приходить. Люди рассказывали мне интимные детали своих жизней, описывая сложности, с которыми они столкнулись и ища моего совета. Некоторые из этих историй разрывали сердце: измены, разрушенное доверие, дурное обращение со стороны партнёров. Хотя я мало писал о деталях своей собственно личной жизни, похоже, я казался людям близким. Иногда было немного странно, что незнакомцы писали мне как близкому другу, рассказывая о своих тайных радостях и боли, о потерях и триумфах. В течении какого-то времени, я пытался отвечать на каждое письмо. В какой-то момент их просто стало слишком много.

У нас с Беллой были самые стабильные отношения, какие только могли существовать в тех условиях. Мы с Целести были женаты. С Марианной мы виделись всегда, когда это позволяли наши расписания. С Элейн я разговаривал почти каждый вечер.

Onyx достиг точки, в которой регистрации каждый месяц давали доход почти равный арендной плате. Я не мог принимать платежи по кредитным картам, поэтому для регистрации людям приходилось отправлять мне чеки по почте. У Гая был небольшой бизнес, который мог принимать платежи по карточкам. Я попросил его принимать для меня платежи по карточкам за долю в каждой операции. Он согласился. Теперь, когда я смог принимать карточки прямо в Сети, деньги начали прибывать быстрее. Ежедневно я брал журнал транзакций моего кривоватого интернет-магазина и посылал регистрации по электронной почте. Еженедельно, я приносил список номеров карт в магазин Гая и мы обрабатывали его, вводя номера вручную с клавиатуры. Месяцем-другим спустя, Кай выписывал мне чек, за вычетом сорока процентов для него самого. У меня не было ни малейшего представления, насколько замороченный процесс надо пройти для того, чтоб получить возможность обрабатывать карточки самому, так что мне казалось что разумно отдавать ему за эту возможность изрядную долю с каждой продажи, так как альтернативой было просто не принимать их.

1990-ые закончились хорошо, а 2000-ные начинались, казалось бы, ещё лучше. Но это было лишь знаком надвигающихся на нас грандиозных проблем.

10

С самого начала одной из постоянных вещей в моих отношениях с Целести было вето: её право в одностороннем порядке прекратить любые мои другие отношения по любой причине. Целести говорила, что это был способ остановить то, что становится слишком неприятным, слишком пугающим, слишком болезненным.

Как я уже говорил, такие соглашения были совершенно обычными для полиамории в те ранние её дни. На первый взгляд, они казались в высшей степени разумными и практичными. Полиамория — нетрадиционный выбор в отношениях, и многие находят довольно пугающей мысль о том, чтоб дать своим любимым возможность быть эмоционально или сексуально близкими с другими людьми. Право вето кажется хорошим механизмом обеспечения безопасности.

В те давние дни я был прямо-таки чемпионом в отстаивании идеи права вето. Я энергично защищал его в сети, в группах новостей и в разговорах с другими полиаморными людьми. Я говорил о нашем соглашении о праве вето на встречах ПолиТампы. Я защищал вето как способ придать уверенности тем, кому полиамория кажется угрожающей.

С одной стороны, я действительно верил в том, что такая договорённость является хорошим способом обуздать отношения в ситуации, когда возникают проблемы. Как иначе, думал я, пара может справиться с тем, кто может попытаться расстроить их отношения? Что случится без вето, если кто-то почувствует неуверенность или угрозу? Что если участник уже существующих отношений начнёт встречаться с кем-то новым, и новый партнёр покажется старому не подходящим?

Мне казалось, что семье требуется структура. Структура означает иерархию. Я никогда даже не пытался поставить под вопрос это фундаментальное допущение. Если бы у меня было две равные друг другу партнёрши, что бы случилось, если бы они захотели разного? Какое решение было бы возможно для такой проблемы? Казалось, что единственный возможный путь любить более чем одного человека, это любить одного из них сильнее, чем остальных. Не важно, что для любви нет мерила, не важно, что сердце не следует правилам. Кто-то должен быть на вершине, кто-то кого я люблю сильнее, чем остальных, иначе возникнет хаос. Как могут сохраниться мои отношения с Целести, если она отпустит поводья и я смогу свободно любить кого угодно?

Однако, с другой стороны, я замечал краем глаза, что если я не буду защищать право вето, если я просто поставлю под вопрос его полезность, это может создать огромные проблемы между мной и Целести. Я этого не хотел, так что применил один из приёмов своего мысленного дзюдо и полностью выбросил из головы эту мысль и всё, что из неё следовало.

Мы с Целести обсуждали право вето множество раз, но никогда — с точки зрения той, что обнаружит себя на его другой стороне. Основной темой всех наших разговоров на эту тему был страх. Страх того, что может сделать кто-то другой, страх того, что отношения изменятся, страх не быть услышанными.

Чего мы при этом не понимали, так это того, что просто настаивая на вето, мы даём преимущество партнёрам, которые могут совершать разрушительные действия. То есть тем, кто приведёт нас ровно к тому, чему мы боялись.

Как оказалось, эмоционально здоровые люди вроде как предпочитают иметь право голоса в развитии своих отношений. Открыть кому-то своё сердце, позволить себе быть уязвимым, обнажённым эмоционально и физически — очень страшно. Всегда есть опасность, что ваш любимый отвергнет вас и вы потеряете отношения. Это то, с чем нам всем приходится сталкиваться в суматошных делах любви. Мало кому удаётся прожить жизнь с неизраненным сердцем. Мы вручаем другому человеку ужасное и мощное оружие против себя, со словами: «Я верю, что ты меня не обидишь. Я верю, что моё имя в безопасности на твоих губах, а моё сердце в безопасности в твоих руках.»

Знать, что кто-то третий, кто-то не являющийся частью той близости, что вы делите с любимым, тоже может отвергнуть вас и разбить ваше сердце… это требует особенной смелости и особенного безрассудства.

Я не знаю сколько людей посмотрели на мои отношения с Целести и тихо решили не иметь со мной ничего общего. Такие люди обязаны существовать. Множество людей с хорошими коммуникационными навыками, позитивной и здоровой самооценкой, чёткими личными границами и хорошим пониманием межличностных отношений, короче говоря, самые лучшие и желанные партнёры, смотрят на договорённости пары о праве вето и разумно решают, что тут кроется чудовищный риск и никаких достоинств.

У Целести был обычай говорить всем, с кем я предполагал начать встречаться: «Не волнуйтесь по поводу вето. Я никогда не воспользуюсь им без причины. Пока вы уважаете наши отношения, всё будет прекрасно.» Те люди, что выбирали-таки встречаться со мной, неизменно вступали в отношения, сознавая нависающий над ними Дамоклов меч, но определённо считали, что это стоит того.

И вето оставалось гипотетическим много лет.

Двухтысячный год был почти лишён событий, если не считать бесчисленных разговоров о том, что, строго говоря, он не был началом нового тысячелетия.

Я ушёл из компании, занимавшейся предпечатной подготовкой. Я осознал, что, в то время, как они платят мне примерно двадцать долларов в час, клиентам за час моей работы выставляется счёт примерно на двести долларов. Я счёл это достаточной причиной чтоб заняться этой деятельностью самостоятельно. Это оказалось исключительно прибыльным решением. Деньги потекли рекой.

Мой консультационный бизнес расширялся взрывным образом. И по мере его роста и развития контактов с новыми клиентами, начали происходить некоторые странные вещи. В один из наиболее памятных дней, я работал на площадке одного из своих крупнейших клиентов, большой торговой компании с филиалами в нескольких штатах. Я работал с ними уже около года, в том числе и тогда, когда работал на полный день в предпечатной подготовке. В тот раз меня вызвали помочь настроить компьютерную сеть в их рекламном отделе.

Моим контактным лицом в этой компании была милая молодая женщина по имени Эми. Она пригласила меня пообедать. Всё утро мы были заняты установкой и настройкой дюжины новых машин.

Во время обеда, Эми без всякого предисловия посмотрела мне в глаза и спросила:

— Ты ведь женат, правильно? Скажи, ты когда-нибудь изменял жене?

— Определи измену, — ответил я, несколько ошеломлённый этим вопросом.

— Мог бы ты заняться сексом с женщиной, не являющейся твоей женой?

— Мог бы. И это действительно бывает. Но это не измена. Мы с женой не моногамны. У меня есть другие партнёрши, но только с его согласия.

Эми взяла кусочек картошки и на некоторое время задумалась. Потом она помотала головой и сказала: «Нет, это слишком странно.»

Я был несколько озадачен всем этим разговором. Я не совсем понимаю, что именно она хотела спросить. Создавалось впечатление, что она намекала на то, что готова завести со мной роман, но только в тайне от моей жены. Измена казалась ей нормальной, а открытые действия, без лжи и предательства… не нормальными. Я чувствовал себя инопланетянином, с недоверием глядящим на странные и бессмысленные человеческие обычаи.

Я позволил разговору оборваться, и мы вернулись к обсуждению работы. Я видел Эми в последний раз. При моём следующем визите к этому клиенту я обнаружил, что у меня теперь новое контактное лицо.

Эта сцена, с небольшими вариациями, повторилась за последующие несколько лет ещё дважды. Пару раз клиенты, прямо или нет предлагали мне вступить с ними в связь только для того, чтоб сказать «Нет, это слишком странно», когда я говорил, что заинтересован в других любовницах только при условии информированности и согласия моей жены. Я понял, что это часто встречающаяся ситуация, многие участники ПолиТампы описывали похожий опыт.

Мы с Целести решили, что устали жить в квартирах и стали обсуждать возможность построить дом. Земля в северной Тампе стоит недорого, а оформить ипотеку несложно. Мой бизнес идёт прекрасно и у нас куча денег. Почему нет?

На время строительства дома мы переехали в небольшую квартиру у самого края природного резервата. Это была уютная и удобная квартира с одной спальней, которая была бы куда лучше, если бы не соседи — как двуногие, так и четвероногие. Примерно в пятнадцати ярдах от нашей задней двери был большой пруд, полный аллигаторов, что не стало бы проблемой, если бы один из наших соседей не находил весёлым кормить их обрезками курятины. Таким образом, у них вырабатывалась ассоциация людей с едой, что является довольно плохой новостью и для аллигаторов и для людей. По меньшей мере дважды нам приходилось звонить в службу контроля животных, чтоб они прислали ловца, когда особенно склонный к приключениям аллигатор начинал ломиться в нашу заднюю дверь.

«Это всё временно», — говорили мы друг другу. «Мы строим дом!»

Постройка дома была занятием одновременно чудесным и нудным. У нас с Целести были неортодоксальные идеи по поводу возможного использования пространства, так что мы проводили с подрядчиком часы, разбирая чертежи и предлагая изменения. «Можно ли поставить ванну побольше?» — спросила Целести.

— О, это отличная идея, — воскликнул я. — И много места пропадает в этих комнатах второго этажа, там где большой зазор между стенами и крышей. Нельзя ли немного подвинуть стены?

— Я хочу хорошую кухню. Как насчёт плитки вместо линолеума? — продолжила Целести.

— Эта стена, похоже, не несущая. Нельзя ли просто подвинуть её…

На этом месте подрядчик, наконец, сказал: «Достаточно! Мы не проектируем дома на заказ. Стены останутся там, где они должны быть.»

Для нас этот дом был больше, чем просто дом. Создание его вместе с Целести был выражением любви. Это было сознательное решение строить с ней общую жизнь. Мне нравилась идея создавать для нас собственное пространство и делать его именно таким, как мы хотим. Нежелание подрядчика двигать стены не играло важной роли. Наше желание построить дом, кроме желания оставить позади жизнь в квартирах, было также отчасти вызвано желанием иметь больше места для мероприятий ПолиТампы, которая продолжала расти как сумасшедшая.

Созданный нами облик дома: двухэтажный с четырьмя спальнями и огромной кухней и ещё большей жилой комнатой, роскошными хозяйской спальней и ванной комнатой с огромной ванной, которую хотела Целести, выглядел идеальным для полиаморного домохозяйства. Когда я указал на это, Целести помотала головой и повторила, что возможность проживания с нами любовников не обсуждается.

Мы переехали в свой новый дом в феврале 2001-го года. Переезд из квартиры с одной спальней в огромный дом был потрясением. Новое жильё оказалось таким большим, что мы не могли использовать всё имеющееся место. Одна из спален второго этажа оказалась выделена для делаемого мною радиоуправляемого самолёта. В ванной комнате верхнего этажа я устроил фотолабораторию, так как мы редко пользовались ею.

Мой консультационный бизнес процветал. У меня была большая клиентская база, в основном рекламщики и рекламные компании, ценившие мои знания и хорошо платившие за них. Я только что подписал выгодный контракт с компанией, управлявшей международным аэропортом в Тампе. Я ожидал, что 2002-ой будет гораздо более успешным, чем любой год до того.

Но 11 сентября небольшая группа политических и религиозных экстремистов разбила захваченные ими авиалайнеры о башни Всемирного торгового центра.

Самолёты замерли на земле. Путешествия почти прекратились. Конференции отменялись. Авиационные власти прекратили все контракты с внешними поставщиками на дизайн и рекламу. За несколько месяцев три из моих пяти главных клиентов оставили бизнес, а четвёртый сократился с сорока работников до пяти. Мы с Целести оказались на мели практически за одну ночь.

Ежегодно в январе я совершал паломничество на MacWorld — огромную компьютерную конференцию в Сан-Франциско, которая давала мне возможность быть в курсе всех программных и аппаратных тенденций в области дизайна и предпечатной подготовки. Я делал это годами, с того времени, как начал работать в области печати и 2002-ой год не стал исключением, несмотря на упадок дел. Незадолго до конференции я поселился в отеле недалеко от выставочного центра. Я обычно приезжал в Сан-Франциско за день или два до конференции, чтоб сэкономить деньги на авиабилетах.

За день до начала MacWorld 2002 я сидел в кафе недалеко от пристани и завтракал с женщиной по имени Тина. Мы познакомились в сети, когда она стала читать мой блог. Когда я упомянул, что приеду на конференцию, она пригласила меня позавтракать. За чаем и французским тостом я сказал ей, что никогда по-настоящему не интересовался Сан-Франциско.

— Тут слишком холодно и слишком ветрено. И по нему довольно трудно перемещаться.

— Вызов принят, — ответила она. — Сан-Франциско — удивительный город! Пойдём, погуляем. Ты влюбишься в это место.

— Насколько далеко ты хочешь пойти погулять?

— А сколько ты можешь пройти пешком?

— Столько же, сколько и ты, — ответил я.

Я радикально недооценил её выносливость. Следующие восемнадцать часов мы провели осматривая город. Она провела меня по всему парку Пресидио, а потом обратно до района Ноб Хилл. Когда мы вернулись в отель около трёх часов ночи, у меня болело всё. Мои ноги стёрлись и опухли. Тина поехала домой, а я стал взбираться по лестнице в свою комнату, каждый шаг был для меня новым приступом совершенно удивительной боли. Несколько следующих дней я тусовался на конференции и вечерних мероприятиях, мучаясь от боли в ногах. Но оно того стоило. Она была права: я обнаружил в себе любовь к Сан-Франциско.

Целести и Элейн обе были в ярости. Между мной и Тиной не было сексуальной или любовной связи, но это не имело значения. Им обеим удалось каким-то образом убедить себя самих и друг друга в том, что я готов бросить их и убежать с Тиной. Или, возможно, не с ней, а с одной из множества прекрасных женщин, которые вне всякого сомнения окружают меня на компьютерной конференции днём и ночью. К третьему дню Целести и Элейн были убеждены в том, что я конечно же провожу вечера в каком-нибудь пентхаусе, предаваясь непредставимому разврату с супермоделями-миллионершами.

Непонятно откуда у них появилась эта идея. Технические конференции в 2002-ом году были не особенно дружественными к женщинам. Я бы окружён не супермоделями, а бородатыми компьютерщиками в клетчатых рубашках с застёгивающимися карманами. Расписание конференции оставляло мало времени после разговоров с вендорами, посещения демонстраций продуктов, общения с людьми из рекламной индустрии и посещения мастер-классов по предпечатной подготовке. К ночи я обычно был настолько утомлён, что мог только лежать в гостиничном номере пересматривая Закон и Порядок. И я не встречался с Тиной кроме того первого дня.

Но Целести с Элейн были безутешны. Один из вечеров я провёл разговаривая с ними обеими по телефону до четырёх часов утра. Обе они снова и снова говорили мне, что я собираюсь покинуть их, что я конечно же я встретил на конференции бесконечно умную, красивую и богатую женщину, которая убедила меня убежать с ней.

Разговоры были странными до сюрреалистичности. И эта ночь сделала явным полное разрушение доверия. Целести и Елена разговаривали друг с другом почти всё время с того момента, как мой самолёт взлетел по пути из Тампы и, разогревая друг друга, сконструировали такой набор страхов, что поверили в его реальность, вопреки всякому вероятию. Каким-то образом они уверились в том, что в действительности я не хочу быть ни с одной из них, что конференция это только прелюдия к поиску замены для них и, возможно, лёгкому сексу без обязательств, или и то другое сразу.

Я был смущён и немного сердит. Я хотел сказать, что конференция MacWorld совершенно не подходит для поиска изголодавшихся по сексу супермоделей с миллионами в карманах. Я хотел указать на то, что я вложил столько лет в свои отношения с Целести и принял все ограничения, которые она выдвинула, и на то, что я ежедневно проводил часы, разговаривая с Элейн. В конце концов, то, что в четыре часа утра я разговаривал с ними по телефону, в то время как каждая частица моего организма умоляла меня пойти лечь спать, всё это подтверждало то, как сильно я был привержен отношениям с ними. Но, реалистичные или нет, их страхи были настоящими, а я любил их. Поэтому я разговаривал с ними, уверял в том, что после окончания конференции я вернусь домой и не собираюсь их покидать.

Я жаждал понимания больше, чем чего-либо другого. Ни Целести, ни Элейн не могли понять: почему я немоногамен. В каком-то смысле они считали, что это связано с ними, что они недостаточно хороши, что у каждой у них есть какие-то фатальные недостатки, которые вынуждают меня искать общения с другими. Думаю, что Целести придерживалась этой точки зрения на всём протяжении наших отношений. Элейн стала своего рода резонатором для её неуверенности, и страхи переотражались туда и обратно, обретая всё большую силу. Похоже было совершенно невозможно что опровергнуть мнениер что я ищу им замену.

Я чувствовал, что мне не доверяют. Я чувствовал, что меня не слышат. Я чувствовал, что они не понимают меня. Мы преодолели эту конкретную проблему, но у меня надолго осталось чувство, что две женщины, которых я так люблю, похоже, не видят и не слышат меня.

В июле того года Элейн прилетела из Калифорнии навестить нас. Январские проблемы на MacWorld казались забытыми. Я позвал Марианну увидеться с нею. Я немного нервничал, так как Элейн всегда чувствовала себя уязвлённой моими отношениями с Марианной, но они мгновенно поладили. Не прошло и трёх дней, как они начали вести себя как лучшие подруги с детства.

Однако, про Элейн и Целести этого было сказать нельзя. Совершенно. Элейн относилась к Целести с подозрением, а Целести «защищала свою территорию». Обе они выглядели настороженными, кружащими вокруг друг друга, как бойцы на арене перед схваткой.

Я же был позитивен и легкомыслененн. Это был первый раз, когда три моих любимых женщины собрались в одном месте в одно время. (Я хотел собрать в одно место всех, кого любил и пригласил Беллу заехать к нам во время визита Элейн. Она заинтересовалась, но утрясти время не удалось.) Несмотря на напряжение между Целести и Элейн, я был настроен приподнято и оптимистично. Я чувствовал удовлетворение и спокойствие.

Но оно не продлилось долго.

18 сентября 2002-го Целести наложила вето на Элейн. Я до сих пор не понимаю, что именно привело к этому. Целести решила, что мои отношения с Элейн должны закончиться. «Я накладываю на неё вето. Я хочу, чтоб ты прямо сейчас позвонил ей и сказал, что всё кончено» — сказала она. Не было никакого обсуждения, никакого пространства для дискуссии.

Ни одна из наших теоретически-академических дискуссий о праве вето не подготовила меня к реальности. Когда вето случилось в действительности, оно оказалось выворачивающим кишки. Моё сердце было разбито. Казалось, что Целести вырвала его из моей груди. Мне было сказано… приказано прекратить отношения с женщиной, которую я любил. Это непросто даже в самой наилучшей ситуации. Но непонимание причин сделало всё это ещё хуже.

Целести сказала: «У нас есть договорённость. Ты согласился с тем, что я могу наложить вето на любые отношения, независимо от того, есть ли у меня причина. Я накладываю вето на эти.»

К тому моменту, мы с Элейн были вместе больше трёх лет. Но это не имело значения. Значение имела только Целести и её вето, а также необходимость сказать Элейн о том, что всё кончено. «У меня есть кольцо, чтоб повелевать ими всеми», — говорила она. «Я твоя жена. Только наши отношения имеют значение. Все твои остальные отношения вторичны.»

Я не знал, что сказать. Наши правила не оставляли мне возможности ответа. Возражения были невозможны, и я не мог сделать ничего кроме того, чтоб подчиниться.

Я так и сделал. Я позвонил Элейн и сказал, что всё кончено. Она была так же шокирована, как и я. Она спросила: «Почему?» Она, всхлипывая, продолжила: «Что я сделала не так? Я выполняла правила! Я делала всё, так как ты говорил! Я делала всё, как говорила Целести! Я не понимаю, что произошло. Почему на меня наложено вето?»

«Не знаю. Она не сказала мне», — честно ответил я.

Элейн продолжала задавать вопросы: «Ты позволяешь одной из тех, кого любишь, приказывать тебе разорвать отношения с другой любимой? Это справедливо? Какое это имеет отношение к тому, кто полюбил тебя раньше? Если бы ты сначала встретил меня, и только потом познакомился с Целести, это было бы нормально, если бы я наложила вето на твои отношения с ней только потому, что мы встретились раньше? Почему это нормально, что она может ранить меня, но не я её? Разве у меня не должно быть возможность защитить себя? Разве у меня нет хотя бы права узнать — что я сделала не так?»

Я не мог ответить ни на один из этих вопросов. В соответствии с договорённостью, существовавшей между мной и Целести, мне не было позволено даже задать какой-нибудь из них.

До этого момента вето всегда было абстрактной идеей, уютным одеялом, помогающим Целести чувствовать себя увереннее. Но когда момент наступил, оно оказалось громом и молнией с ясного неба. Элейн была права. Она не выходила за тщательно сконструированные рамки, в которых должны были находиться наши с ней отношения. Не было никакого обсуждения. Было совершенно не учтено то, что мы провели три года, становясь всё ближе и уязвимее, взращивая любовные отношения, ослабляя свои защиты.

Вето сработало подобно ядерной бомбе. Мои отношения с Элейн были уничтожены во вспышке света, но ударная волна прошла и через мои отношения с Целести. Получить приказ расстаться с любимой женщиной оказалось больнее, чем я ожидал. Ни один из спокойных предшествовавших разговоров, ни один из рациональных аргументов не подготовил меня к этому. Эхо этой боли переотражалось между мной и Целести.

Я действительно хотел верить в то, что со стороны Целести это не было проявлением произвола. Она не была склонна к подлости или капризам. Какая-то причина привела её к этому вето, возможно — несколько причин. Но я не знал, что это за причина и не знаю до сих пор.

На следующей встрече ПолиТампы я говорил о том, что Целести наложила вето на Элейн и том, какое опустошающее действие оно оказало на меня в комнате, в которой было около тридцати пяти человек. Я описал насколько я ощущал своё сердце разбитым и то как всё ухудшило то, что я не знал причины её решения.

Идея вето была прочно укоренена в медленно развивавшейся культуре полиаморного сообщества. Почти все делили отношения на «основные» и «дополнительные». Почти все на той встрече склонялись в пользу вето. «Если вы хотите, чтоб полиамория работала», — сказала одна из них, глядя на своего мужа: «вам следует понимать что основная пара стоит превыше всего и это не обсуждается. Почему она сделала это — не важно. Достаточно того, что она подумала, что это необходимо. Если вы не ставите свои основные отношения на первое место, как ваши отношения вообще могут существовать?»

Раздался одобрительный ропот. «Без права вето у пар не будет возможности удерживать друг друга от того, чтоб скакать туда-сюда и спать со всеми, с кем захочется» — добавил кто-то другой. Ещё кто-то сказал: «Право вето это единственный способ, который даёт основной паре уверенность в том, что их потребности будут удовлетворены.»

Эти аргументы казались мне пустыми. Я не мог отделаться от мысли, что они смотрят на «дополнительных» партнёров как на угрозы, с которыми надо справляться, а не как на людей, которых надо любить. Я спросил: «А как насчёт остальных участников отношений? Какие у них есть права?»

Самым обычным ответом, безусловно, оказалось «никаких». Только один или двое высказались, что, возможно, у поддержки стабильности через иерархию имеются недостатки. Но этот взгляд не получил сколько-нибудь много внимания.

«Они знали на что идут, когда начинали встречаться с кем-то у кого уже есть основной партнёр. Если им это не нравится — не надо было вступать в отношения с самого начала!» — сказал кто-то. «Ты должен быть счастлив, что твоя основная партнёрша вообще позволяет тебе иметь других партнёрш!»

Несколько человек внесли тему уважения.

— Если кто-то не уважает ваши основные отношения, такой человек недостоин быть с вами, — сказал старый участник группы.

— Не заслуживают ли уважения и люди, находящиеся вне основных отношений? — спросил я.

— Только до тех пор, пока они соблюдают правила основной пары, — многие согласно закивали.

Несколько недель после вето я чувствовал какое-то онемение. Я не мог отделаться от мысли, что я только что сделал нечто ужасное, что разорвав так резко и беспричинно отношения с любившей меня женщиной, я слово бы взял драгоценный дар и швырнул его в грязь. Мне было больно, но куда сильнее я чувствовал, что беспричинно причинил боль другому человеку.

Распутать этические аспекты было непросто. Было ли бы этично отказаться принять вето, если я в явной форме дал Целести это право? Этично ли было разорвать отношения с женщиной, которую я любил и которая любила меня, по слову третей стороны? Ни то, ни другое не казалось мне правильным. В конце концов я пришёл к логическому расчёту: я был с Целести десять лет, а Элейн — лишь несколько. Я был женат на Целести. У нас был общий дом. Принять вето казалось менее разрушительным, чем отказаться сделать это.

Но оно по-прежнему не казалось мне правильным.

Однажды, я сказал Целести, что я больше никогда не приму вето.

— Почему, — спросила она.

— Ты разбила моё сердце. Ты сделала больно и Элейн и мне. Если что-то идёт не так, приди и поговори со мной об этом. Но больше никаких вето.

Но ущерб нашим отношениям был уже нанесён, хотя нам и понадобилось некоторое время, чтобы это осознать.

Мы с Элейн ухитрились спасти из катастрофического вето свою дружбу. Мы по-прежнему обменивались электронными письмами и общались через интернет-мессенджер. Мы оба отчаянно пытались понять, что же произошло, но к концу года мы по большей части адаптировались к дружбе без любовной составляющей.

Мои отношения с Беллой просуществовали после того вето всего несколько месяцев. В январе 2002-го ей предложили работу в Сан-Франциско и она решила принять это предложение.

Распад наших отношений назревал давно. Когда Белла прилетала, чтоб увидеть меня или я прилетал к ней, чтоб увидеть её, всегда наступал момент расставания и горе накатывало на неё как волна. Я помню, как мы сидели в аэропорту обнявшись, а по её лицу струились слёзы. «Я не хочу быть без тебя», — говорила она. «Я люблю тебя. Это фигово. Любовь не должна причинять такую боль.»

У меня не было слов, которые могли бы что-то исправить. Она не могла выносить жизнь вблизи меня, потому, что наложенные Целести ограничения, с которыми я согласился, были слишком суровыми. Она не могла выносить жизнь вдалеке от меня, потому что мы любили друг друга и это было слишком болезненно. Поэтому она делала единственное, что могла: переехала от меня на расстояние, достаточное для того, чтоб смочь отпустить меня.

Я убедил себя в том, что она делает это исключительно в интересах своей карьеры. Я не признавал роли наших отношений в этом решении.

Наши отношения не надолго пережили её переезд. Расстояние слишком сильно давило на нас. Она пару раз приезжала ко мне, но слёз каждый раз было столько же, сколько и улыбок. Нам с ней не было позволено узнать то, на что мы были способны: почти десять лет наши отношения жили под Дамокловым мечом. Даже без явного ущерба, нанесённого использованием права вето, простое знание того, что кто-то другой может приказать нам расстаться, медленно разъедало фундамент наших отношений. Я сказал Целести, что не приму нового вето, но было слишком поздно: мы с Беллой прожили годы в тени вето и урон уже был нанесён.

Официальное завершение наших отношений произошло в телефонном разговоре. Он был коротким, почти деловым. Белла прямо сказал, что она не может оставаться моей партнёршей, пока я остаюсь с Целести, и пока наши отношения происходят на расстоянии. Она сказала, что готова оставить дверь открытой для будущих отношений, если вдруг мы когда-нибудь будем жить неподалёку, но только если со мной не будет Целести. Что есть слишком много всего, чего ей нельзя говорить и делать. Она пыталась десять лет, но оказалось просто невозможно построить со мной отношения, приносящие ей счастье до тех пор, пока я обременён ограничениями, не позволяющими ей быть со мной близкой.

В Сан-Франциско она начала встречаться с мужчиной, блестящим и эксцентричным разработчиком встраиваемых систем и робототехники, обладавшим неортодоксальным вкусом во всём: от музыки до стиля отношений. Мы с ним подружились. В итоге эти двое поженились.

Я принял тот факт, что отношения закончены, но много лет пытался понять — почему Белла завершила их. Я думал: мы были вместе десять лет, почему, после всех этих лет, ситуация стала такой, что она больше не могла быть со мной? Я не понимал это, и было трудно примириться с тем, что мне надо принять завершение отношений, не понимая, в чём его причина. Мне хотелось завершенности, что означало для меня понимание того, что именно пошло не так. Но в тот момент мой взгляд на мир не мог приспособиться к пониманию этой причины. Для того, чтоб понять и принять причины, которые сделали наши отношения неприемлемыми для неё, мне потребовалось много времени. И развод.

Мы с Беллой близки даже сейчас. Степень её терпеливости в отношении меня совершенно удивительна. Её любовь ко мне была глубока, несмотря на всю боль, которую я ей принёс, несмотря на все продемонстрированные мной различные виды плохого обращения, несмотря на мою неспособность постоять за наши отношения. И когда от наших отношений осталась лишь зола, я наконец осознал, что неправильного было в лозунге около церкви из моего детства.

«Твоя жизнь либо сияет светом, либо отбрасывает тень». Всё не так просто. Каждый из нас это смесь света и тьмы, хорошего и плохого. Меня легко любить, как говорили многие мои партнёрши. Я люблю в ответ с безрассудной щедростью. Но при этом я, как оказалось, способен быть беспечным по отношению к чужим чувствам и не понимать их ценности до тех пор, пока не становится слишком поздно.

Если бы мы были аккуратно рассортированы на кучки, отмеченные «хорошие люди» и «плохие люди», жизнь была бы куда проще. Мы бы не могли быть, например, быть теми, кого любить просто, но опасно.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне трудно думать о Белле, не вспоминая о том, как я подводил её. И да, она по-прежнему любит меня с тихой определённостью. Моя жизнь отбрасывает на неё и свет и тень, так же как и на многих других моих любимых.

Оглядываясь назад сейчас, с расстояния нескольких десятилетий, мне совершенно очевидно, что именно произошло с моими отношениями с Беллой и как точно такие же вещи помогли мне разрушить отношения с Руби. Я чувствовал неуверенность не потому, что у Руби начались отношения с Ньютоном. Я чувствовал неуверенность от того, что они символизировали.

С Ньютоном Руби никогда не была человеком второго сорта. Ей никогда не надо было подчиняться чьим-то прихотям, не надо было бояться выйти за пределы поставленных ей рамок. С Ньютоном пределом было только небо. Она могла попросить о чём угодно. Могла защищать свои потребности без страха расправы и иметь разумные ожидания того, что он попробует удовлетворить их. На их пути не было особенных преград, у их отношений не было никаких границ, кроме тех, о которых они сами договорились вдвоём. Её отношениям никогда не надо было прятаться в тени. Когда она была с ним, она могла расслабиться, потому что обратный отсчёт до расставания не был запущен. Он мог предложить ей всё, что хотел, что значило, что он мог предложить ей то, что я не мог.

Все ограничения, наложенные на Руби моими соглашениям с Целести, все тысяча и один способы, которыми я не мог быть с ней — все они ранили её, так же как и Беллу. И хотя я и не мог видеть этого непосредственно, на каком-то глубинном уровне я об этом знал. Меня не беспокоили другие отношения Целести, потому, что другие партнёры не могли предложить ей что-такое, чего не мог предложить я. Отношения Руби с Ньютоном меня беспокоили, потому, что он мог свободно предложить ей то, чего не мог предложить я. Я не взял на себя ответственность за свою неуверенность, я не мог. Потому, что это можно было бы сделать, только если поставить под вопрос основание моих отношений с Целести, что могло привести меня к пониманию того, что наше соглашение неустойчиво.

Поэтому я обвинил во всём Руби. Я винил её за всё, что чувствовал. Я перестал разговаривать с ней и даже относиться к ней как к человеческому существу. Я упаковал все свои страдания и сложил к её ногам, говоря: «Как ты могла сделать это со мной?» И она сделала единственную разумную вещь, которую могла, она ушла.

Мне потребовалось много времени для того чтоб увидеть, что да, соглашения построенные на неуверенности и страхе причиняют страдания тем, кто их заключает, но окружающим они причиняют гораздо больше страданий. Мои отношения с Беллой продержались дольше, чем отношения с Руби потому, что я был мудрее и чуть более зрелым, но я всё ещё не мог понять, что приглашаю людей в своё сердце, не имею возможности позаботиться о них.

11

Я впервые встретил Амбер в 2002-ом, когда мы на встрече ПолиТампы обсуждали вето, наложенное Целести на Элейн. В тот вечер она мало говорила и я обратил на неё не очень много внимания — мои мозги были забиты другим.

Амбер и её муж Рик только что переехали в Орландо из Калифорнии. Они были полиамурны и их приманила репутация юго-западной Флориды в качестве расцветающей мекки полиамории. ПолиТампа существовала уже восьмой год и вызвала появление похожих групп повсюду в штате. Район Тампы приобретал репутацию горячего местечка для полиаморов.

Амбер с Риком столкнулись со сложностями, похожими на те, от которых страдали мы с Целести. У них было совершенно разное представление о том, какими они хотят видеть свои отношения. Амбер хотела быть открытой для любви и связей, какие бы формы они ни принимали. Рик, как и Целести, хотел структурированных, иерархических отношений, обеспечивающих ему безопасную позицию на вершине. Амбер хотела цельности, самоопределения и гибкости. Рик хотел быть уверен в том, что он всегда будет первым, что никто и никогда не приблизится к ней слишком близко, а он всегда сможет контролировать то, насколько далеко заходят её другие отношения.

Их брак шёл ко дну ещё до переезда во Флориду. За несколько месяцев он достиг переломной точки. Они были ещё вместе, когда тем летом впервые пришли на встречу ПолиТампы, а к концу осени уже жили отдельно.

Однако, Амбер продолжала появляться на полиаморных дискуссионных встречах и после того, как они с Риком расстались. Она стала постоянным участником ПолиТампы и похожей группы в Орландо, называвшейся ПолиЦентрал.

В Ноябре несколько завсегдатаев ПолиТампы устроили большую вечеринку примерно за неделю до Дня Благодарения. Они жили в обширном старом двухэтажном доме, имеющем множество уголков и закоулков. В ночь большого полиаморного пира дом заполнился болтающими между собой людьми. Я сидел на полу скрестив ноги и разговаривал с группой людей, с которыми мы с Целести подружились через ПолиТампу. Амбер сидела рядом со мной. Каждый раз, когда наши колени соприкасались, между нами проскакивал электрический разряд.

Я слушал то, как она рассказывала о своей жизни и её мысли об отношениях. Мы говорили о киберпанковских антиутопиях. Она тоже любила мою любимую книгу: Нейромант, в которой действуют хакер по имени Кейс и его партнёрша Молли — кибернетически дополненная уличная самурай с выдвижными бритвенно-острыми лезвиями прячущимися под ногтями.

Я помню, как был поражён умом Амбер, но даже больше того я был впечатлён её мудростью и пониманием себя. Помимо этого, похоже, она была способна к самому глубокому сочувствию из всех, кого я когда-либо знал. Даже в то время, когда они разъезжались с мужем, я был поражён её состраданием к его переживаниям.

Та вечеринка стала знаковой для нас обоих. Эти проскакивавшие между нами электрические разряды побудили нас проводить время вместе. Как-то раз мы провели день, гуляя по маленькому пригороду Тампы с длинной и разнообразной историей. Сначала он был центром производства кубинских сигар, а позже, после кубинской революции стал центром ночной жизни Тампы. Там есть множество клубов и баров, многие из которых располагаются в бывших зданиях сигарных фабрик, построенных в девятнадцатом веке. Я сфотографировал Амбер в винтажном голубом платье из пятидесятых, прислонившуюся к фонарному столбу. Она выглядела удивительно счастливой.

После того, как её брак распался, Амбер покинула Орландо и переехала в небольшую квартиру в Тампе. Из-за сокращения расстояния нам стало проще проводить время вместе. Она настороженно относилась к структуре моих отношений с Целести и это было совершенно разумно. В конце концов, мы впервые встретились на собрании, где я рассказывал о трёхлетних любовных отношениях, на которые без какой-нибудь ясной причины было наложено вето. Ситуация явно не из тех, что способствуют доверию к потенциальному новому партнёру. «Нет уж», — говорила она после той встречи своим друзьям: — «Я ни за что не свяжусь с этим Франклином. Только не все эти их правила. Никогда.»

Но нас всё равно тянуло друг к другу. Было чудесно встретить кого-то, чьи взгляды настолько совпадали с теми, что постепенно сформировались у меня после вето: взгляд на отношения не через призму иерархии. Признание права всех вовлечённых в отношения людей выражать свои потребности и просить о том, чтоб они были удовлетворены.

Трудно переоценить то, насколько революционной была эта идея. Отношения, включающие троих, четверых, возможно, пятерых и каждый может свободно говорить о своих потребностях? Никакой структуры доминирования, подчиняющих одних людей другим? Что-то глубоко внутри меня говорило: «Да! Именно так! Почему нет?»

В декабре 2002-го наши с Амбер встречи стали любовными. Это было абсолютно не похоже на все те отношения, которые у меня были до этого.

Однажды днём, когда мы сидели на чёрном кожаном диване у нас дома, Амбер рассказала мне одну историю. Живя в Калифорнии и страдая от одиночества и депрессии, она обратилась за помощью к психотерапевту. После нескольких сеансов, он сказал ей: «Знаете, ваша депрессия не связана с тем, что с вами самой что-то не так. Вы одиноки, потому, что вы жираф, живущий среди аллигаторов. Разумеется, вы чувствуете себя изолированной! У жирафов и аллигаторов разные потребности и они предпочитают жить в совершенно разных средах. Вы общаетесь с аллигаторами, но не чувствуете с ними общности. Аллигаторы не понимают жирафов. Ищите людей, похожих на вас. Окружите себя жирафами и вы не будете чувствовать себя такой одинокой.»

Амбер была моим жирафом. Из всех, кого я когда либо знал, она первая по настоящему принимала меня, понимала меня, видела меня по-настоящему глубоко. Целести пыталась, но многие вещи во мне были ей совершенно непонятны… а я не понимал многих вещей, важных для неё. Амбер видела меня. Невозможно объяснить, насколько это меня преображало.

Дело в том, что я тоже был жирафом. И я никогда не верил в то, что существуют другие жирафы. Так же как и Амбер, я ощущал себя живущим в мире, населённом аллигаторами. Встретить другого жирафа… да, это прямо-таки пьянило.

Амебер относилась к тому, чтоб начать со мной отношения скептически, так как её собственный брак загнулся потому, что её партнёр хотел ограничивать и контролировать её общение с другими людьми. Она была не особенно уверена в том, что после выхода из этих отношений следует вступить в другие, такие, в которых её возможность быть вместе со мной будет ограничиваться и контролироваться. Я думаю, что получил свой шанс только из-за совершенно экстраординарной ситуации, сложившейся из-за того, что мы обнаружили друг у друга столь схожие взгляды.

Но чего Амбер делать не собиралась, так это хранить молчание, когда у неё имелся вопрос или соображения по поводу отношения к ней. Она была готова бросать вызов всем имевшимся у нас с Целести допущениям, основаниям, идеям и правилам. Мои предыдущие партнёрши всегда просто принимали мою ситуацию и мои условия, даже если они были болезненны и неработоспособны.

Мои отношения с Амбер начались на шестнадцатом году отношений с Целести. Все эти годы я принимал как должное то, что любовь всегда идёт рука об руку со страхом. Моя любовь к кому-либо, кроме Целести означала, что Целести будет бояться потерять меня, а все остальные, кого я любил, всегда жили под угрозой возможного вето. Мы с Целести были вместе бОльшую часть моей жизни, так что представление о том, что любовь и страх это две стороны одной монеты всегда было частью моих любовных отношений. Я не только никогда не ставил эти допущения под вопрос, мне и любому из нас никогда не приходило в голову, что их можно вообще ставить под вопрос.

Мы с Целести принимали как должное идею, что если события принимают серьёзный оборот, над всей суетой должна возвышаться одна единственная пара. Я провёл всю свою взрослую жизнь, говоря людям, что они могут сближаться со мной, но не слишком. Что они могут любить меня, но никогда не могут быть уверенными, что я буду с ними. Могут быть частью моей жизни, но только вот настолечко и никогда — больше.

Думаю, что Целести не доверяла мне полностью с самого начала наших отношений. Она любила меня — в этом я совершенно уверен. Она хотела быть со мной. Но не доверяла полностью. Каждый день в каком-то смысле начинался для неё с мысли, что может быть именно сегодня я брошу её ради другой. Провести почти двадцать лет с кем-то, кто каждый день просыпается с такой мыслью — невероятно болезненно.

Жизнь с партнёром, который считает, что одной ногой вы всегда уже за дверью, разъедает душу. Так как Целести никогда полностью не доверяла мне, я никогда полностью не доверял себе самому. Она считала, что без строгих ограничений я поведу себя как пресловутый ребёнок в магазине сладостей, безрассудно упиваясь новыми отношениями. Она считала, что я не способен на сочувствие, поэтому я тоже верил в это. Она не верила в то, что без всех этих ограничений я буду хорошо обращаться с ней. В результате, в это не верил и я.

У Амбер был способ ставить под вопрос мои допущения. Это всегда начиналось одинаково. Она поднимала палец, её лицо становилось задумчивым, после чего она произносила: «У меня есть вопрос». И неизбежно следующие произнесённые ею слова проходили через мой мысленный пейзаж подобно машине с шаром на тросе, предназначенной для сноса зданий.

«У меня есть вопрос» — сказала она как-то вечером. Мы сидели на длинном чёрном кожаном диване в нашей жилой комнате. Я прислонялся к её плечу, наслаждаясь соприкосновением. «Если ты говоришь, что хочешь любить других людей, почему ты загоняешь их в ситуацию, в которой для них небезопасно любить тебя в ответ? Если Целести может прекратить их отношения в любой момент, как эти люди вообще могут чувствовать себя в безопасности?»

Вопрос в том виде, как она задала его, казался таким простым. Но у меня не оказалось ответа. Я привык отвечать на вопросы о вето в интернете и на дискуссионных встречах. Даже после вето, наложенного Целести и моего последовавшего отказать принять новое вето, я всё равно защищал его как необходимый инструмент, позволяющий паре чувствовать себя уверенно. Я считал, что моё недоверие к вето происходило только из непонимания того, почему оно случилось. Я не видел проблемы в вето как идее. Но за все шестнадцать лет, проведённых мной с Целести к тому моменту, я ни разу не посмотрел на право вето с точки зрения кого-то другого.

— М… почему бы им не чувствовать себя в безопасности?

— Это оказалось безопасным для Элейн?

— Нет.

— Выполняла ли она правила?

— Да.

— Таким образом, если любить тебя не безопасно даже для того, кто следует правилам, действительно ли нормально побуждать кого-то тебя любить?

У меня не было ответа.

Подчас, я отчаивался понять её вопросы. Я понимал каждое слово в отдельности, но сложенные вместе в выбранном ею порядке, они образовывали такую загибающую мозги штуковину, загоняющие меня ровно в мои собственные предубеждения. У меня никогда не было опыта участия в отношениях в качестве «дополнительного» партнёра, так что я не мог полностью осознать каково это, когда мою любовь к кому-то должна быть всегда починена кому-то другому.

Но, тем не менее, несмотря на все её вопросы, Амбер всегда была готова проявить сочувствие. Она никогда не была обвиняющей или сердитой. Она расспрашивала меня мягко, терпеливо и постоянно. Она говорила о своём опыте и том, как он на неё повлиял. Она относилась ко мне с невероятной и безграничной добротой, хотя моя способность видеть мир с её точки зрения и подводила меня.

А вопросы продолжались. «У меня есть вопрос», — сказала она однажды вечером. «Ты говоришь, что любишь, что в твоей жизни есть другие люди. Но почему ты не придаёшь значения их стремлениям?»

Я почесал в затылке. На первый взгляд, вопрос казался абсурдным. Разумеется, я придаю значения стремлениям моих любимых, их праву жить свои собственные жизни! Я спросил:

— Что ты имеешь в виду? Я не хочу контролировать своих партнёрш. Я не хочу, чтоб они были моей собственностью. Как я могу не ценить их стремлений? Они могут делать всё, что хотят!

— Они могут делать всё, что хотят, кроме как любить тебя так, как они хотят этого. Разве это не самое главное?

Она была права. К этому за время отношений с Амбер мне следовало привыкнуть. В вопросах эмоциональной мудрости она часто была права. Я никогда не замечал, что Целести не ценит моих стремлений (или, возможно, не доверяет им). Я не замечал, как соглашаясь на все эти ограничения не пригласив за стол переговоров никого из моих любимых, я договариваюсь о действиях других людей без их влияния и согласия, что демонстрирует, как я не придаю значения их стремлениям.

Это не значит, что наши отношения целиком состояли из того, что Амбер тыкала в стены моих предубеждений и ломала их. Даже в начале мы не только обсуждали природу связывающих нас любовных отношений. Мы провели множество пятничных и субботних ночей танцуя до утра в местном клубе, называвшимся Замок. У нас были сходные вкусы в музыке, и я стал регулярно танцевать впервые с тех пор как я покинул колледж. Я заново открыл в себе радость от танцев.

Марианна и Амбер впервые встретились в середине декабря. Они сразу приглянулись друг другу, и вскоре Марианна присоединилась к нашим экскурсиям в Замок. В один особенно запоминающийся вечер, мы трое пошли танцевать вместе, все одетые в чёрное с ног до головы. На нас с Амбер были надеты ошейники и Марианна держала нас на поводках. Непросто заставить людей оборачиваться на вас в готическом клубе, но нам это удалось.

Примерно за наделю до Рождества, Амбер провела ночь в нашей гостевой комнате. В соответствии с договорённостью, я спал с Целести, а когда она встала, переместился в гостевую комнату. Тем же утром, задолго до того, как мы снова встали, к нам пришла Марианна и заползла к нам в постель, в то время как Целести готовила завтрак. Мы обнаружили, что душ в лаборатории/ванной на втором этаже достаточно велик, чтоб вместить нас троих, хотя и едва-едва. Мы провели чудесное, эротичное время, стиснутые вместе под струями горячей воды. Позже, Целести добродушно прервала нас при помощи тостов и поджареного бекона.

Все мы четверо: Целести, Марианна, Амбер и я достигли точки равновесия. Отзвуки вето всё ещё звучали в наших с Целести отношениях, но они уже затихали. Я начал убеждать себя, что наложение вето на Элейн было отклонением. Я не понимал, почему она это сделала и мне было по-прежнему больно, но начал прощать её

В январе 2003-го я совершил свою ежегодную поездку на MacWorld. Целести работала в новой стоматологической лечебнице и не могла взять отпуск, чтоб поехать со мной. Однако, Амбер работала в интернет-провайдере, что означало, что она могла работать из любого места, где можно было найти подключение к сети. Она предложила мне провести эту неделю в Сан-Франциско со мной.

Мы поселились в маленьком отеле в европейском стиле всего в двух минутах ходьбы от места выставочного центра. Комнаты в нём лишь немного превышали размером размещённые в них кровати, а ванные комнаты отсутствовали, вместо них в каждом холле были общие душевые. Такое размещение было очень уютным, кто-то даже сказал бы — тесным. Но оно было совершенно прекрасным.

Проведённое нам вместе в Сан-Франциско время было чудесным. Амбер всё сильнее и сильнее впечатляла меня тем, с какой полнотой и изобилием она вкладывалась во всё, что делала. Дни мы проводили на конференции, а по вечерам исследовали город. Однажды днём на Маркет-Стрит мы увидели на тротуаре проповедника, держащего огромный плакат: «Нет незаконному сексу». Он оборонялся от грехов «промискуитета, полигамии, презервативов и порнографии». Я сфотографировал его, насвистывая старую песенку из Улицы Сезам: «Одна из этих штук не похожа на другие». Амбер усмехнулась и мы пошли дальше.

Как-то вечером мы шли вдоль пляжа. Мы обнаружили крохотный музей старых компьютерных игр, прямо рядом с руинами бассейна Сутро. Когда мы вошли туда, я с ликованием увидел старую игру Звёздные Войны для компьютеров Atari — я любил её со школьных дней. Я опустил в автомат четвертак. Время не слишком милосердно к игровым навыкам. Ребёнком я мог набрать три миллиона очков с одного четвертака, но теперь — увы. После того, как я убедился в том, что мои славные дни миновали, мы гуляли вокруг развалин, рассматривая сложную систему каналов, по которым вода когда-то попадала в здания и выходила из них. На закате перед нами оказался впечатляющий вид на линию горизонта.

Это была трансформация. В тот момент мы доверяли друг другу интуитивно и безоговорочно. Всё казалось возможным. Любить Амбер было совершенно естественным. Она бросила мне вызов, вынуждая жить сознательно. Её мягкие вопросы, её сочувствие и энтузиазм, всё это вдохновляло мнея стать самой лучшей версией себя.

Конференция закончилась. Мы сели в самолёт, вылетающий обратно во Флориду. Когда вы садитесь в самолёт, вам говорят, что карточка с правилами безопасности находится в кармане сиденья перед вами. В том полёте из Сан-Франциско они забыли предупредить нас о том, что там может также оказаться целая совершенно новая жизнь.

Заглянув в карман сиденья, Амбер нашла в нём книгу, забытую предыдущим пассажиром. Она называлась Каталог будущего и состояла из статей о новейших технологиях в самых разных областях: нанотехнологии, продление жизни, энергетика, генетика. Она читала её, пока мы летели домой. Эта книга воспламенила в ней жадность к знанию о науке и технологии. Где-то далеко-далеко бабочка взмахнула крыльями и изменила будущее.

Приземлившись в Тампе, мы сразу почувствовали как все ограничения, вытекающие из моих договорённостей с Целести, навалились на нас всей своей тяжестью. Противоречие между отношениями, которых мы оба хотели и отношениями, которые нам было позволено иметь, буквально разрывало Амбер на части. Разрывало нас обоих.

Масштаб дисбаланса власти между Целести и Амбер с особенной остротой проявился в тот момент, когда однажды ночью я проснулся от ужасной боли в нижней части спины. Она становилась всё хуже и хуже, пока не стала такой сильной, что я мог только лежать свернувшись на полу содрогаясь и стеная. Целести вызвала скорую, которая доставила меня в больницу.

Оказалось, что это камни в почках. Врач сказал, что с этим мало что можно поделать, кроме обезболивающих и покоя, пока они не пройдут. На несколько дней я стал совершенно беспомощен. Амбер хотела помочь ухаживать за мной. Но Целести не допустила этого. Она сказала: «Нет и никогда! Я его жена. Ухаживать за ним — моё дело.» Посягательство на её территорию было неприемлемым. В споре о том, кто будет за мной ухаживать, мои потребности каким-то образом оказались отброшенными в сторону. Однобокость нашей иерархии стала видна со всей ясностью.

Мы были не единственными, кто играл в полиаморию таким способом, достойным Мюнхаузена. В местном полиаморном сообществе было ещё несколько человек, у которых были похожие правила, чёткие границы того, кому разрешается ухаживать за больным или травмированным человеком, а кому нет. Как и правила вводящие право вето, они казались мне разумными и логичными, до тех пор, пока я не столкнулся в реальности с их последствиями.

Когда здоровые люди обсуждают что произойдёт, если кто-то заболеет, легко настолько запутаться в ожиданиях и ролях, что оказывается забытым самое важное: потребности заболевшего. Мои камни в почках не имели никакого отношения ни к Целести, ни к Амбер. Когда Целести зарезервировала за собой и только за собой право ухаживать за мной, это не было проявлением любви, потому, что мои потребности не были учтены. Теперь, когда я оглядываюсь назад, кажется очевидным, что когда кто-то болен или травмирован, его потребности — самые важные. В кризисные времена полиамория должна быть спасением, а не проблемой, с которой приходится справляться. Если её правильно готовить, она даёт большие возможности для поддержки, когда возникает такая необходимость.

В результате камни-таки вышли. Они выглядели похожими на кусочки гравия, полдюжины маленьких серых крупинок, чуть меньших чем шарики для пневматики. Я был удивлён тем, как что-то такое маленькое могло вызвать такую боль.

Когда я поднялся и снова стал способен к передвижению, ко мне пришла Амбер и сказала:

— Я не чувствую себя уверенно, деля пространство с Целести. Впредь я не хочу проводить ночи в твоём доме.

— Хорошо, — ответил я, смущённый и задетый. Я не понимал, почему она чувствует себя неуверенно, но я также не хотел прости её делать что-либо, чего она не хочет. Так что я просто принял её решение.

В июне 2003-го Амбер переехала обратно в Орландо, полагая, так же как и Белла, что расстояние сделает ограничения более приемлемыми. Ей казалось, что живя в двух часах пути от меня, ей будет проще принять тот факт, что ей нельзя полноценно делить свою жизнь с моей.

У нас с Амбер постепенно вырабатывалась привычка к близости, в то время как Целести всё яростнее и яростнее защищала свою роль в моей жизни. Когда Амбер объявила о своём переезде, Целести глубоко и с облегчением вздохнула.

Я помогал Амбер упаковаться и переехать в Орландо. Я пытался убедить себя в том, что всё так и должно быть, но в глубине души мне было всё сложнее понять, что хорошего в том, чтоб увозить любимых людей подальше от себя. К тому моменту мне стало уже почти привычно, что люди уезжают из города, потому что они больше не могут выносить соседства со мной. В моих мыслях сгущались неясные тени. Я не понимал толком, что они означают, но было ясно, что происходит нечто неправильное.

Мне всё ещё не хватало слов, чтобы понять — что именно. Я всё ещё был захвачен парадигмой, говорящей о том, что есть одни «настоящие» отношения, окружённые несколькими «внешними» отношениями, которым запрещён доступ во «внутреннее святилище». И да, несмотря на растущий дискомфорт я всё ещё не мог увидеть другой способ поддерживать множественные отношения.

После того, как Амбер покинула Тампу, я стал замечать изменения в полиамурном сообществе. Возможно, они происходили только в моём собственном восприятии — я начал ставить под вопрос идеи, которых придерживался годами, так что могла сработать склонность к подтверждению своей точки зрения, но это также могло быть настоящее изменение мнений.

В давние дни мы все были первопроходцами, пытающимися проложить новый путь в ненаселённом бездорожье. Мы знали, что религиозная полигамия (точнее, полигиния) не годится. Мы понимали, что хотим не того же, чего вроде бы хотят свингеры: эмоциональная моногамия плюс секс для развлечения. Мы искали способы иметь более одних устоявшихся любовных отношений, но у нас было мало примеров и мы ещё не выработали моделей устойчивых отношений такого рода.

Практически всё, написанное о полиамории в те давние дни фокусировалось на одной модели: одни настоящие отношения плюс ещё отношения. Если дополнительные отношения угрожали стать слишком близкими, считалось, что дополнительному партнёру надо найти себе собственного основного партнёра. Сейчас это очевидно, однако тогда мы не замечали, что это означает отношение к людям, как к заменимым объектам. (Ты хочешь более близких отношений с Бобом? Вместо этого, сойдись со Стивом! Стив заменит тебе Боба!) Мы приглашали людей в свои сердца, но не дальше прихожей.

Но к 2003-ему году всё больше и больше людей начали подобно Амбер задавать сложные вопросы. Что значит любить кого-то, если действует условие «имеются дополнительные ограничения и исключение, предложение не действительно, если вы не угодили моему основному партнёру».

Предполагалось, что переезд Амбер сделает ситуацию проще. Этого не случилось. Мы оба становились несчастнее день ото дня. Спустя годы, она оглянулась на те дни формирования наших отношений и написала об иерархических структурах вот что: «ведёт к эмоциональной катастрофе особого рода… Потому что иногда мы входим в эту структуру, держа в руке своё сердце и иногда наш партнёр встречает нас там. После чего структура превращается в лабиринт из захлопывающихся дверей и мин-ловушек. Когда партнёр встречает вас подлинной близостью и любовью в поставленных снаружи и необсуждаемых рамках, эмоциональный опыт складывается из одновременного притяжения и отталкивания.»

Амбер думала, что она знает на что подписывается, принимая все ограничения, которым должны были соответствовать наши отношения. Но она не понимала, что там её встречу я.

Я тоже не этого понимал.

12

Где-то в середине 2003-го я обнаружил себя сидящим в съёмной комнате Амбер в Орландо. Вокруг светились рождественские гирлянды похожие по форме на ос. Комнатка была уютной и в ней доминировала большая кровать с красивым красным балдахином. Я чувствовал себя как дома. Быть с Амбер означало быть как дома.

Я был почти в слезах. Она крепко обнимала меня. В моих отношениях с Целести напряжение начало перевешивать радость. Она была убеждена, что я собираюсь её бросить, и её казалось, что каждый прожитый день приближает этот момент. «Мне страшно» — говорил я. «Я чувствую, как будто где-то далеко-далеко в море случилось землетрясение. Слабая рябь на воде. Но приближается цунами. Я не знаю, насколько огромным оно окажется, когда достигнет берега.» Амбер слушала и почти ничего не говорила. Мы оба ощущали тяжесть того, что хотели, но что нам было не позволено иметь.

За годы, проведённые мною с Целести, я пожертвовал ради её комфорта жизненно важными частями своей личности. Когда-то давным-давно я пересёк невидимую линию и даже не заметил этого. Мало-помалу я променял многое важное для меня — жизнь, которую я хотел прожить, путь, которым я хотел идти. И в какой-то момент, уже очень давно, я согласился на то, чтоб отказаться от возможности относиться к людям этично. Каждый отдельный шаг был так мал, что я не замечал, куда меня завели все эти крохотные шажки. Во всех своих отношениях я позволял страху Целести отталкивать прочь любивших меня людей.

Обвинять во всём этом было некого, кроме меня самого. Я ничего не возражал против ни единого из этих шагов. Я верил (я заставил себя поверить) в том, что все эти тысячи маленьких шагов были логичны, необходимы и уместны. Благодаря своему автоматическому мысленному дзюдо, которому я научился в маленькой белой комнате воскресной школы, я прекратил думать о них критически. Каждый шаг сам по себе был проще, чем спорить с Целести о предметах вроде намерений и ответственности и, возможно, рискнуть нашими с ней отношениями. Я позволил своему страху потери отношений сформировать то, как я обращался с любимыми людьми. Я позволил этому страху ограничивать все мои остальные отношения.

И я впервые начал понимать, как эти маленькие акты выбора привели меня к тому, что я пожертвовал своей собственной этикой. Я плохо обращался с людьми. Я не смог защитить своих остальных партнёров. Я стоял в стороне и позволял причинять боль тем, кого любил и даже причинял им боль сам. Я всё это время был слеп к моральным последствиям своего собственного поведения.

Отношения с Амбер открыли мне глаза.

Амбер побудила меня приглядеться ко всему, что я променял на спокойствие Целести. Более того, она побудила меня сделать кое-что получше, то есть стать лучшей версией себя.

Той ночью, в окружении осиного роя рождественских огоньков я сказал Амбер, что наложенное на Элейн вето было землетрясением. Где-то далеко от берега земная кора проскользнула по разлому. Волна идёт через толщу воды. Это была просто рябь на воде где-то далеко в море. Просто крохотное волнение, которое можно легко не заметить. Но я знал, что она приходит. У меня не было возможности узнать: насколько велика она будет, когда достигнет берега. Я боялся того, что тогда произойдёт.

Я чувствовал себя в ловушке. Я мог перестать быть полиамурным не в большей степени, чем отрастить крылья и улететь. Я не мог построить такие отношения с Амбер, как мне хотелось и в то же время остаться в рамках наложенных Целести ограничений. Я не мог представить себя без отношений с Целести. Я страдал и тем самым заставлял страдать других.

Я начал проводить больше времени в Орландо, приезжая туда на выходные, чтоб побыть с Амбер. Меня разрывало на части. Моя семья растянулась на всю ширину Флориды.

Мы с Амбер провели долгие часы, беседуя о том, что значит быть дополнительным партнёром. При каких условиях возможно быть дополнительным партнёром и в то же время ожидать этичного обращения? Какой уровень заботы о своих интересах разумно ожидать как не ведущий к обвинениям в неуважении? Как много права голоса должно быть у каждого участника отношений? Допустимо ли двоим договариваться о поведении третьего, не давая ему слова? Как я могу справедливо относится к своим партнёрам, в то же время помогая Целести чувствовать себя уверенно?

Мы выносили эти вопросы и в более широкое полиамурное сообщество. Они вызвали длинные обсуждения в ПолиТампе и других дискуссионных группах Флориды. В июне 2003-го мы с Амбер, используя результаты этих обсуждений набросали новую страницу (перевод взят отсюда) моего растущего веб-сайта о полиамории. Она включила в себя то, что мы назвали «Предлагаемая декларация прав дополнительного партнёра». С тех пор она менялась, но по-прежнему остаётся частью моего веб-сайта.

Самая первая версия Декларации Прав выглядела примерно так:

В двух словах: я имею право на вежливое и уважительное отношение, на признание важности моего мнения. Это должно быть верно всегда, вне зависимости от формы и статуса отношений. В данном случае под «правом» понимается следующее: «То, чего мне нормально ожидать со своей стороны и нормально давать мне со стороны партнёра».

Кто-то может сказать, что эти «права» представляют собой набор идей, которые должны использоваться в любых отношениях: моногамных и полиамурных, основных и дополнительных, если хочется, чтоб эти отношения были счастливыми. Это совершенно верно. Но увы, легко позабыть, что дополнительные отношения — тоже отношения.

• Я имею право на то, чтобы со мной общались прямо и честно, с состраданием и уважением к моим потребностям.

• У меня есть право и обязанность ясно понимать правила, действующие в данных отношениях. Я имею право на то, чтобы, когда я присоединяюсь к отношениям, мне были бы разъяснены правила и причины их появления, право получить ответы на свои вопросы. «Потому что это так» — не ответ. Если я не понимаю причин возникновения правил, я могу неожиданно нарушить их дух, соблюдая букву. Правила не должны добавляться или изменяться без объяснений. Я вправе не ожидать того что узнаю правила, управляющие моими отношениями только тогда, когда нарушу их или приложусь об них лбом.

• Я имею право участвовать в обсуждении решений, затрагивающих меня, в той мере, насколько это представляется возможным и разумным. Сообщать об изменениях формы отношений и действующих в них правилах post factum не вполне честно. И, хотя мне не разумно ожидать полного права голоса во всех вопросах, касающихся основных отношений, например, у меня может не оказаться права решающего голоса, когда основная пара решает переехать за лучшей работой, но я могу ожидать, что я буду участвовать в обсуждениях, которые будут прямо влиять на форму, которую будут принимать мои отношения.

• У меня есть право и обязанность устанавливать чёткие границы даваемых мной обязательств. Отсутствие основного и/или других дополнительных партнёров не означает что я буду всецело отдаваться этим отношениям. Равно как я не могу, будучи побочным партнёром, рассчитывать на монопольное обладание временем своих партнёров, они не могут рассчитывать на монопольное обладание моим.

• Я имею право просить компромисса и достижения решений, приемлемых для всех. Я не должен быть тем, кто всегда уступает и прогибается под остальных.

• У меня есть право на то, чтоб поддерживать отношения с людьми, а не с отношениями. То есть строить отношения с живыми, думающими и чувствующими людьми, а не с набором правил. И я имею право общаться не только со всеми вместе, но и с каждым по отдельности.

• Я имею право ожидать, что планы, построенные вместе с партнёром не будут отменены в последнюю минуту только из-за того, что у его партнёра выдался тяжёлый день. Будучи дополнительным, я проживаю большинство своих тяжёлых дней в одиночестве и вправе ожидать что неожиданные изменения планов будут происходить в редких и действительно важных случаях.

• Я имею право на сбалансированность того, что я вкладываю в отношения и того, что получаю в ответ.

• Я имею право на отношение как к равной личности (что отлично от отношения как к равному партнёру). Я заслуживаю того, чтоб мои партнёры приходили ко мне, а не только я к ним. Мои вкусы, пристрастия, надежды не должны отвергаться только из-за того что я дополнительный партнёр.

• В разумных пределах, я могу наслаждаться взрывами чувств и новизной отношений без чувства вины и извинений.

• Я имею право на приватность. Детали физической близости или задушевных разговоров не должны распространяться в тайне от меня, а в идеале — без моего согласия. Это не означает права на тайны от других участников отношений, но я должен иметь возможность радоваться той же степенью базовой приватности, что и они.

• Я имею право на то, чтоб мне всегда говорили правду. Право знать о страхах, сомнениях и огорчениях как только они возникают, а не только тогда, когда они становятся невыносимыми. Не надо говорить мне то, что, как вам кажется, я хочу услышать — скажите правду.

• Я имею право на то, чтобы испытывать и выражать все свои чувства. Я прекрасно понимаю и принимаю тот факт, что роль дополнительного партнёра накладывает определённые ограничения (например, обычно семейные праздники и отпуска проводятся с основным партнером, возможность быть рядом и в горе и в радости для дополнительного партнёра обычно тоже ограничена), но это не означает, что я не буду разочарован и даже расстроен в такие моменты. Более того, роль побочного партнёра почти неизбежно связана с проблемами с уверенностью (особенно в начале) и могут возникать ситуации, в которых мне надо будет удостоверяться в отношении ко мне и моём месте в мире моего партнёра. Я обещаю сдерживать проявления чувства вины, вспышки ярости, обиды, но ожидаю от своего партнёра и его/её партнёров в разумных пределах принимать мои огорчения и разочарования.

• У меня есть право на то, чтоб быть не просто приемлемым, но желанным для каждого в основных отношениях. Я имею право чувствовать, что я не проблема и не компромисс, а благо. Кому-нибудь это может показаться глупым, но если я нежелателен для партнёра моего партнёра — это не может не влиять на меня.

Ответ последовал незамедлительно. За одну ночь Декларация Прав Дополнительного Партнёра стала самой помещаемой страницей моего сайта. Она также порождала множество писем, при этом более пылающих ненавистью, чем любая другая страница до или после того.

Меня захлестнул поток писем и большинство из них были сердитыми. Множество, множество людей настаивали на том, что у дополнительных партнёров в отношениях не может быть каких либо прав. Как говорилось во множестве писем, дополнительным партнёром позволяется встречаться с кем-то только по милости основного партнёра этого кого-то. Эта милость является привилегией, которая может быть отозвана в любой момент. Дополнительные партнёры должны быть благодарны за то, что у них есть, и они определённо не имеют права ожидать большего. Значительное количество писем объединяла мысль, что если дополнительный партнёр хочет иметь право голоса, ему надо завести собственного основного партнёра. Значение имела только пара. Пара разрешала дополнительным партнёрам вступить в отношения, пара могла в любой момент вышвырнуть их. Ни у кого не может быть никакого права ожидать чего-либо от человека, уже имеющего основные отношения. Ничего и никогда.

Но среди возмущённых тирад, приходили и письма с благодарностью за то, что я сказал это. Люди рассказывали мне о своей жизни в роли дополнительных партнёров. Люди писали о том, как получив отказ в возможности влиять на свои отношения, они чувствовали полное бессилие. О том, как они оказывались под властью правил, говорящих о том, что им позволено и не позволено чувствовать. О том, как людей наказывали или полностью изгоняли из отношений, так как они преступно испытывали «неправильные» чувства.

Мне писали люди, на которых наложили вето без всякой причины. Те, кто никогда не мог ожидать, что партнёр придёт на свидание, так как свидание могло быть отменено в любой момент просто потому, что так сказал другой партнёр. О том, как люди оказывались покинутыми посреди свидания потому, что другой партнёр почувствовал одиночество и потребовал наконец вернуться домой.

Во всех этих историях снова и снова возникала одна и та же тема: к дополнительным партнёрам относились не вполне как к людям. Их чувства и потребности трактовались в лучшем случае как неудобства, а в худшем — как вина. Пары так боялись того, что новый партнёр плохо обойдётся с ними, что заранее плохо обходили с ним. То, что было бы сочтено недопустимым в отношении друга (и даже домашнего животного!) воспринималось в полиамурных отношениях как нормальное, даже необходимое.

Тем не менее эти письма терялись среди гневных тирад. Меня удивлял уровень ярости в некоторых из них. Полиаморное сообщество, похоже, было в целом не готово к множественным отношениям, расширяющим возможности всех их участников.

Я начал понимать, что ключевая проблема была очень простой — доверие. Целести любила меня, но не доверяла мне. Она не верила в то, что я искренне хотел быть с ней. Так как она не доверяла мне, она не могла доверять и моим любимым. Она считала, что любая из них может превратиться в ту, ради которой я её покину, в ту, которая захочет меня всего для себя самой.

Письма, которые я получал о Декларации Прав Дополнительного Партнёра, отражали недостаток доверия. Под всей это гневной риторикой было скрыто одно единственное опасение, написанное сотнями различных способов: Как без строгих правил я смогу верить в то, что любимые мной люди не покинут меня?

И я начал постепенно понимать ещё одно: нельзя любить без доверия. Правила и условия, которые хотела Целести, были созданы для того, чтоб смягчить мои остальные отношения, отрезать их от всего, что им было необходимо для жизни и развития, потому, что она не верила, что я действительно хочу быть с нею.

Три наихудших момента моей жизни случились в машинах.

Когда мы с Амбер поняли, что её переезд в Орландо не смог улучшить то, что он должен был улучшить, и расстояние только делает несчастнее нас обоих, она вернулась обратно в Тампу. Мы стали чаще видеться. Иногда она составляла мне компанию в моём офисе, где мы работали вместе, радуясь возможности побыть рядом.

Осенью 2003-го мы с Амбер ехали в офис. Мой мобильник зазвонил, когда мы пробирались через загруженные улицы центра Тампы.

— Алло? — сказал я.

— Это я, — ответила Целести. — Послушай. Я хочу, чтоб ты что-то сделал.

— Хорошо. Что именно?

Целести ответила после небольшой паузы:

— Того, что ты завершил отношения с Элейн недостаточно. Я хочу, чтоб ты прекратил и дружбу с ней. Начиная с этого момента, я хочу, чтоб ты никогда больше не разговаривал с ней. По любой причине.

Ослеплённый слезами, я заехал на парковку у фаст-фуда. Мне не верилось, что требование Целести было справедливым, уместным или разумным. Насколько я помню, я никогда не считал, что один участник пары может говорить другому отказываться от друзей. Даже когда я считал, что я не могу ожидать, что кто-то примет мою полиамурность и считал разумным, когда один человек контролирует любовные отношения другого, я никогда не думал, что потребовать от другого человека прекратить дружбу — нормально. На это я никогда не соглашался.

Но когда этот момент пришёл, я подчинился. Я сказал Целести, что не приму нового вето, но когда дошло до дела — я сделал это. Я заглянул в пропасть и зажмурился. Позвонил Элейн и сказал, что больше никогда не смогу с ней поговорить.

Амбер сидела со мной в фаст-фуде, обнимая меня, пока я плакал. Я больше ничего не помню об этом дне.

Понятное дело, Амбер была обеспокоена тем, чем могут обернуться для неё все эти события. Когда Целести потребовала прекратить дружбу с Элейн, стало ясно, что она хочет и готова тщательно контролировать все мои взаимодействия с другими людьми.

13

За несколько лет до этого, примерно тогда, когда Белла переехала в Атланту, Целести пришла ко мне с новым пунктом для наших соглашений. «Я хочу зарезервировать праздники только для нас.» Её родители переехали в Вирджинию. «Я хочу, чтоб мы провели с ними праздники. И я не хочу, чтоб с нами ехал кто-либо ещё. Только ты и я, хорошо?»

Так как её родители не знали о нашей немоногамности, это казалось разумным. Таким образом я согласился с тем, что все главные праздники и, в первую очередь, Рождество будут зарезервированы исключительно за Целести. Следующие полдюжины лет или около того я встречал Рождество в тесной и сыроватой гостевой комнате в подвале дома её родителей, изобретая способы избежать контакта со своими свойственниками. Я устанавливал свой большой и неуклюжий компьютер на шаткий деревянный столик, стоявший в ногах кровати. Гостевая комната была мала, нас двоих она вмещала с трудом. В ней была узкая кровать с жёстким матрасом, покрытым зелёным стёганым покрывалом, в которой нам едва хватало места для сна. Я проводил ночи на краешке, всегда опасаясь с грохотом свалиться на пол посреди ночи.

Мой компьютер делал эту крохотную комнату ещё меньше. Но он давал мне возможность сбежать. Я всегда мог сказать: «Ну, сейчас мне надо сделать кое-какую работу!» и избежать неприятных разговоров с семьёй Целести о политике, или о том как современные дети не понимают каково было в старые времена или о том насколько всё было лучше на родине.

Во время одного из этого визитов, состоявшегося в октябре 2003-го, я начал кое-что замечать в том, как общаются между собой её родители. В тот год напряжение было особенно велико: пара снайперов завела обычай перемещаться туда и сюда вдоль трассы I-95, стреляя в случайных людей, заправляющих свои машины. Одно такое нападение произошло не очень далеко от места, где жили родители Целести. Нервозность была явной. Все разговаривали о снайперах. Заправляясь, люди приседали за своими машинами, качались и подпрыгивали.

Однажды вечером за ужином, отец Целести заговорил со мной об авиамоделях. Он знал, что я интересуюсь запуском радиоуправляемых моделей самолётов и всегда хотел заняться этим сам. В тот вечер мы с ним общались очень легко, это был один из тех редких случаев, когда мы действительно понимали друг друга. Он сказал: «Я только что получил по почте каталог. Мой взгляд упал очень славный учебный самолётик. Мне нравятся самолёты с ДВС, а не электрические. Было бы здорово его получить. Недалеко отсюда есть прекрасное открытое место, где люди запускают модели.»

И тут случилось кое-что интересное. Мать Целести посмотрела на него и сказала: «О, Джой, ты не хочешь делать это!» И на этом разговор прекратился.

В тот приезд я видел как это происходило ещё несколько раз. Как только Джой говорил о чём-то, что его по настоящему интересовало, к чему он чувствовал страсть, но что не включало или не интересовало её, она говорила «О, Джой, ты не хочешь делать это!» тем же самым голосом. И как только она произносила эти слова, о чём бы он не говорил, всё просто… прекращалось.

В предыдущие шестнадцать лет я старался проводить с родителями Целести настолько мало времени, как только мог, поэтому я никогда не замечал такого раньше. Но как только я заметил, стало очевидно, что у этого образа действий есть давняя история.

«О, Джой, ты не хочешь делать это!» — я был расстроен каждый раз, когда слышал это. Было похоже, что они не просто построили отношения, в которых не было места для его собственных интересов, но ни одному из них никогда не приходило в голову, что ему позволено иметь такие интересы.

И я видел, что мои отношения с Целести плавно и незаметно следуют по этому же пути. Подобно её отцу, я так и не выработал привычку защищать свои потребности. Единственный способ сохранить с ней отношения состоял в подавлении себя, в удержании своих интересов и желаний в узде, дабы не расстроить Целести. К счастью она никогда не говорила мне этих слов, но я видел ту же закономерность. С годами её отец в совершенстве освоил искусство затыкать свои потребности ради жены. Когда я смотрел на их взаимодействие, на то как тщательно отец Целести отказывается от себя, ради службы своему браку, это отражало мои собственные действия как зеркало.

В конце того же года, в декабре, Амбер решила, что для неё важно жить вместе со мной. Это было важно и для меня. Отношения с нею разбудили во мне что-то спавшее во мне около десяти лет, то же, что годы назад побуждало меня жить вместе с Руби. Несомненно, я полиамурен не потому, что хочу заниматься сексом с кучей женщин, я полиамурен потому, что так воспринимаю семью, любовь и близкие отношения. Было впечатление, что когда-то я уже знал это, но забыл в результате распада отношений с Руби и всех последовавших волнений. В 2003-ем я вспомнил об этом благодаря Амбер.

Удивительно, но Целести согласилась с тем, чтоб Амбер поселилась с нами. Возможно на это повлияло её понимание ущерба, нанесённого нашим отношениям двумя наложенными на Элейн вето.

Однажды ночью, когда Амбер уже перебралась в одну из гостевых комнат второго этажа, она сказала мне: «Любить тебя похоже на хождение по минному полю с завязанными глазами. Я никогда не знаю заранее, не взорвётся ли то место, на которое я наступаю.» Вне зависимости от того, насколько осторожна была Амбер, было практически невозможно предсказать, что может вызвать взрыв и разбудить в Целести страх возможности оказаться брошенной, как бы добросовестно Амбер ни соблюдала правила.

Я думаю, что Целести искренне хотела понять мои отношения с Амбер. Она пригласила Амбер жить с нами отчасти потому, что она действительно хотела научиться более комфортно сосуществовать с полиаморией. Но она не вполне понимала все следствия из её решения, потому что она, определённо, не понимала моих воззрений на семью. Мы с Целести были в тупике: я не понимал (и до сих пор не понимаю) моногамии, а она не понимала полиамории. Очень трудно доверять кому-то, кого не понимаешь. Наши проблемы усугублялись тем, что Целести не вполне понимала как она причиняет боль Амбер. Это затрудняло возникновение у Амбер уверенности. Мы все пленники своих предрассудков и трудно быть уверенным в том, что вам не сделают больно, если человек даже не понимает почему его действия причиняют боль.

Целести выбрала пригласить Амбер жить с нами. Она была уверена в том, что альтернативой является потеря меня. Она верила в то, что быть одной хуже, чем быть в отношениях, которые не соответствуют тому, что она хочет от жизни.

Но Целести не понимала последствий своего выбора и поэтому я не думаю, что она могла понять как трудно было Амбер жить с нами, зная, что она совершенно не защищена от очень болезненных вещей.

Амбер была в сложном положении. Целести была в сложном положении. Я был в сложном положении. Моя семья была разбита и я не знал как её починить.

Амбер хотела до того, как въехать к нам убедиться, что она не обнаружит себя внезапно и без предупреждения ветированной и бездомной. Все мы уже видели такое в полиамурном сообществе Флориды: кто-то начинает жить с уже существующей парой и, месяцы или годы спустя, оказывается внезапно вышвырнутым из дома. С учётом внезапного прекращения моей дружбы с Элейн по приказу Целести, это не казалось совершенно невозможным. Я пришёл к Целести и сказал ей, что я скорее разведусь с ней, чем пройду через ещё одно вето.

Мы долго разговаривали об этом. «Хорошо» — в результате согласилась она. «Больше никаких вето» — кивнул я.

Вскоре мы уже помогали Амбер разместить её скромный набор мебели в комнате, которая ранее была жилищем моего радиоуправляемого самолёта. Фотолаборатория в ванной комнате второго этажа была свёрнута, так чтоб сделать её более пригодной для исходного назначения. Мы достигли новой договорённости о порядке сна. Думаю, что Целести понимала, насколько близко к краю подвело нас её второе вето, я же научился отстаивать свои потребности. Мы договорились для меня о следующем графике: четыре ночи в неделю в спальне первого этажа с Целести и три на втором этаже с Амбер.

Одним из многих аспектов, объединявших нас с Амбер было наше восприятие Пустоты: эмоциональный результат знания, что однажды мы умрём, не защищённое успокаивающими религиозными идеями о жизни после смерти. Это знание оставило отметины на нас обоих и они были нам видны.

Амбер была воспламенена новыми биомедицинскими технологиями и возможностями радикального продления жизни. Бабочка взмахнула крыльями, в кармане самолётного сидения возникла книга и всё изменилось.

В книге говорилось о новейших технологиях, которые однажды могут решить проблему старения. Это подготовило Амбер к нашей встрече с доктором Ральфом Меркле на конвенте, посвящённом фантастике. Мы оба посетили его лекцию о биомедицинских нанотехнологиях в области продления жизни. Амбер на протяжении всей лекции тянулась вперёд, полностью захваченная происходящим. После лекции мы проговорили с ним больше часа.

Для Амбер смерть стала врагом, свирепым и жадным драконом, и она вышла на битву против него. Она взяла щит и меч борца с драконами, решив стать исследователем в области проблем старения.

Это означало возвращение к учёбе, чтоб получить сначала высшее образование в области биотехнологии, а потом двигаться дальше. Это обещало стать долгой и трудной дорогой. Она хотела заняться чистой наукой, что означало необходимость защиты диссертации. Довольно амбициозный план для того, кто не имеет законченного высшего образования и не учился несколько лет.

Она набросилась на учёбу с яростью, приводящей меня во благоговение. Она никогда не отвлекалась от учёбы, ни на выходных, ни на каникулах. Куда бы мы ни пошли, на её коленях оказывалась книга: учебник по математическому анализу или органической химии. Её расписание — полная учебная загрузка плюс шестьдесят часов домашней работы каждую неделю, оставляло мало места для всего остального.

Она обнаружила в себе неожиданную любовь к чистой математике. Иногда она делала домашнее задание по математике на моём теле, выписывая тонким маркером уравнения по всей его поверхности, в то время как я лежал обнажённым на кровати. Как-то раз мы пошли на секс-вечеринку сразу после того, как она закончила свою домашнюю работу и каждый дюйм моего тела, за исключением головы и подошв был покрыт вычислениями. Всю ночь люди подходили к нам с вопросами.

В январе 2004-го мы с Амбер снова отправились в ежегодное паломничество в Сан-Франциско на MacWorld. Когда Целести везла нас в аэропорт, она выглядела взволнованной и печальной. Она сказала, что впервые осознала, что стены и заборы, всегда ограждавшие мои прочие отношения были несправедливы. Она признала, что причиняла боль Амбер, но не знала как исправить всё то, что произошло между ними.

Я хотел быть этичным человеком. Я хотел, чтоб мои отношения как с Целести, так и с Амбер развивались правильно. Я пытался прийти к этичному способу поддержания множественных любовных отношений и я не справился. Идея того, что один человек должен быть важнее всех не сработала, а больше у меня ничего не было. Когда я смотрел на других людей, ищущих в том же направлении, у меня не создавалось впечатления, что они пришли к чему-нибудь лучшему. Куда бы я ни посмотрел, я видел лишь страх и недоверие. Я хотел начертить новый курс, который позволил бы мне сочувственно относиться ко всем моими любимым, но при этом дать Целести возможность чувствовать себя спокойно и уверенно. Проблема была в том, что я не имел ни малейшего представления, как бы это можно было бы сделать.

Несмотря на все отношения, которые были у неё с другими людьми за то время, когда мы были вместе, Целести по-прежнему считала себя моногамной. Даже во время отношений с Беном, самых эмоционально близких за исключением наших её отношений, она говорила, что на самом деле это не полиамория, так как она его не любит. Так как теоретически лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих, мы с Целести обратились за ответами к более широкому полиаморному сообществу.

Мы присоединились к списку рассылки, предназначенному специально для людей в смешанных моногамно/полиамурных отношениях. Мы надеялись найти кого-нибудь, кто справился с проблемами, возникающими в отношениях включающих как моногамных, так и полиаморных людей, но оказалось, что какого-нибудь волшебного решения не имеется. Целести начала вести блог о наших отношениях, надеясь найти кого-нибудь, находящегося в сходной ситуации и нашедшего решения.

Результаты оказались ни полезными, ни ободряющими. Как и ожидалось, наиболее распространённым ответом на наши вопросы было то, что Целести следует восстановить своё главенство в роли моей супруги и сказать всем моим остальным партнёршам, что они должны либо поступать как она скажет, либо проваливать прочь. «Это ваш дом, а не Амбер. Вы можете делать всё, что захотите. Амбер не имеет права чувствовать что-либо кроме благодарности.»

Некоторые комментарии заставляли вспомнить сердитые отклики на Декларацию Прав Дополнительного Партнёра. Похоже, множество людей оказалось очень привязанными к мысли, что находясь в положении дополнительного партнёра, никто не имеет права ни о чём просить или ожидать нормального обращения. Мы снова и снова слышали что такие люди не заслуживают ничего, кроме того, что достаётся им по милости основного партнёра и они должны быть благодарны за то, что получают.

Рассматривать эти части полиаморного сообщества было подобно взгляду на альтернативную реальность, в которой не было последних двух столетий просвещения и прогресса. Люди говорили о дополнительных партнёрах так же, как могли говорить о женщинах в 1800-х, то есть как о скотине, если не хуже. Некоторые из полученных нами советов напугали бы и консультанта по вопросам домашнего насилия.

Всё стало особенно неприятно, когда участница списка рассылки, описывающая себя как моногамная партнёрша полиаморного мужчины, начала преследовать меня в сети. Она следовала за мной по всем форумам и сообществам, где только могла меня отыскать, включая технические форумы, никак не связанные с отношениями. Она оставляла в моём блоге отвратительные комментарии. Она писала мне с огромного количества адресов о том, каким монстром я являюсь, как непристойно и аморально открыто говорить о желании иметь несколько партнёров и критикуя моё ожидание того, что Целести может быть добра к другим моим любимым. Почти сразу я взял за правило вообще не связываться с ней: не отвечать ни на её письма, ни на комментарии в блогах и на форумах. Это не работало. Она продолжала делать это в течение года. Как заметила Целести, мне повезло, что моя преследовательница жила на другом континенте.

Каждый совет, приходящий из этого списка рассылки оказывался всего лишь эхом испытываемых Целести страхов. Ответов не было. Ответы повторяли то же сообщение, которое несёт в себе любая голливудская романтическая комедия, любой социальный стереотип: Если ваш партнёр любит кого-то другого, всё кончено. Если ему нравится кто-то другой, значит вы недостаточно хороши. В каждый момент времени можно любить только одного человека. Если дать человеку возможность вас покинуть, он так и сделает. Что бы предотвратить это надо ограничить ему возможность общения с другими людьми. Ваш партнёр на самом деле не хочет быть с вами. Он с вами только до тех пор, пока на горизонте не появится кто-нибудь получше. Держите его на коротком поводке. Не давайте ему сблизиться с кем-нибудь другим. И если слушать это всю жизнь, как можно не поверить во всё это?

В какой-то момент я покинул список рассылки. Целести продержалась там несколько дольше, пока тоже не решила, что от него нет никакой пользы.

Мы искали поддержки в местном полиаморном сообществе. Одна женщина по имени Джой особенно сблизилась с Целести. Они стали подругами, потом близкими подругами, потом, однажды… ну, сложно сказать кем именно. Не то, чтоб партнёршами, но и не платоническими подругами. Джой проводила с Целести всё больше и больше времени, иногда оставаясь в нашем доме в те ночи, которые я проводил с Амбер.

Джой и Целести были странной парой. Джой была бесстрашной, страстной адреналиновой наркоманкой, едва сдерживаемой природной стихией. Мне многое нравилось в ней: то как она жила в точности по своим правилам, то, как она следовала по жизни с неостановимой энергией урагана. Она была сильной и уверенной в себе. Она работала медиком спасательной службе и у неё был бесконечный запас баек о рушащихся вокруг неё горящих складах, борьбе с аллигатором, решившим сделать послеобеденную закуску из неосторожного туриста и множестве таких вещей, по поводу которых персонаж остросюжетного фильма мог бы сказать: «Чёрт, ты не могла бы немного замедлиться?» Если у неё было девяносто девять проблем, страх среди них не числился.

Мои отношения с Целести пошатнулись. Мы начали проводить за обсуждениями несколько дней в неделю и быстро обнаружили, что наши навыки в области коммуникации попросту недостаточны для этой задачи. Мы просто больше не понимали друг друга.

В корне проблемы лежало фундаментальное несогласие о норме. Целести, как и раньше, считала, что у меня нет подлинного права быть полиамурным. С её точки зрения, у меня могли быть другие любимые потому, что она разрешила это, а не потому, что это был выбор, который я имел право сделать. И в течение долгого времени я с ней в этом соглашался.

Но через постепенное понимание наносимого мной вреда, через мягкие и осторожные вопросы Амбер, я начал верить в то, что я, как и любой другой, имею право выбирать какие именно отношения я хочу. В моногамии не было ничего, что давало бы ей решительное моральное превосходство над полиаморией. Мы идём по жизни, пытаясь понять, как стать счастливыми. Мы стремимся к этому. Жизнь не такая штука, когда один размер подходит всем. У каждого из нас есть равное право договариваться о том, что может делать нас счастливыми.

Но если у меня было право выбрать полиаморные отношения, у Целести было ровно такое же право выбрать моногамные. И перекинуть мост через такую пучину было непросто. Ни один из нас по-настоящему не чувствовал себя согласившимся на отношения, в которых мы оказались. Целести считала, что раз она любит меня, то ей следует быть в отношениях со мной. Она неоднократно говорила: «Я люблю тебя и это значит, что я никогда тебя не покину.»

Я же со своей стороны, в начале наших отношений я не мог поверить в то, что мог бы найти кого-нибудь, кто позволил бы мне быть полиамурным. С ходом лет и по мере общения с людьми думающими подобно мне это постепенно изменилось… но к тому времени я считал, что вложил так много труда и так много лет в отношения с Целести, что тоже не могу их покинуть. Мы были вместе с очень ранней молодости и наши отношения так жёстко соединены, все выступы так хорошо подходили к пазам, что ни один из нас не понимал, как можно договориться об изменениях, не разрушив их при этом.

Таким образом Целести, Амбер и я решили поговорить с семейным консультантом. Мы сидели в её офисе: мы с Целести на диванчике, а Амбер — напротив нас, зажатая в угол большим растением в горшке. Это был неловкий час. Терапевт задала нам множество вопросов, по большей части о множественных отношениях. Нам рекомендовали её как эксперта в области альтернативных отношений, но, похоже, для неё «альтернативные» означало «отношения между людьми одного пола», что было не тем видом альтернативы, в которой мы нуждались. Получилась, что мы тратили свои деньги на то, чтоб просветить её о полиамории, вместо того, чтоб обсудить проблемы, которые привели нас на этот берег.

Она сказала, что как дополнительный партнёр, Амбер имеет очень мало прав на то, чтоб просить о чём-то. «Я хочу снова поговорить с вами.» — сказала она, когда мы выходили. «С вами и с Целести. Не с Амбер. Амбер на самом деле не имеет к этому отношения.»

Пару недель спустя мы с Целести снова были в её офисе. Я слушал, как она говорила о роли Целести в качестве моей жены и основной партнёрши. Я говорил мало.

По дороге домой, Целести заговорила о том, как Амбер манипулирует мной, вернувшись к учёбе. Она сказала: «Это способ контролировать тебя. Она знает, что ты любишь умных женщин. Она пытается заставить тебя полюбить её сильнее. И как только она заполучит тебя себе полностью, она бросит учёбу. Увидишь!»

У меня отвисла челюсть. Амбер, реализующая такой грандиозный хитрый план для того, чтоб сохранить отношения со мной… это было совершенно неправдоподобно. И как возвращение к учёбе могло бы быть решающим фактором, если к тому моменту мы были вместе уже два года? Ну и защита диссертации в области нейронаук представляется довольно сложным и малоэффективным методом манипуляции.

В глазах Целести, желание Амбер иметь право голоса в наших отношениях тоже было лишь манипуляцией. «Если ей удастся заполучить тебя для себя одной, оно не позволит тебе иметь других партнёрш», — мрачно предупредила меня Целести. «Она только говорит о равенстве, просто для того, чтоб подцепить тебя на крючок.»

— Ты действительно так думаешь? — спросил я.

— Да.

Зажёгся зелёный свет.

— Я хочу развестись, — произнёс я.

Наша поездка завершилась в молчании.

Когда мы добрались до дома, Целести обернулась ко мне.

— Ты действительно собираешься это сделать? Ты собираешься разбить моё сердце.

— Моё ты уже разбила, — ответил я.

14

В тот вечер Целести написала об этом решении в своём блоге. Ответ был мгновенным, ошеломляющим и более чем странным.

За несколько следующих дней блог Целести заполнился комментариями, мнениями и декларациями, по большей части от безымянных людей, с которыми мы никогда не встречались и не разговаривали. Некоторое количество было от моей преследовательницы с той стороны земного шара, которая написала длинную обличительную речь, в которой назвала меня «социопатом», а Амбер — «шлюхой, разрушившей семью.» Создавалось впечатление, что весь Интернет хотел оценить ценности нашего брака или их отсутствие.

Некоторые анонимные комментаторы пришли в наши блоги для того, чтобы сообщить нам, что мы обязаны оставаться вместе, так как на моём сайте выложено много текстов о полиамории и, следовательно, я отвечаю за то, чтоб демонстрировать полиаморию с лучшей стороны. Похоже, представление полиамории с лучшей стороны означало никогда не завершать отношения, во всяком случае, никогда не завершать основные отношения. Завершать дополнительные отношения было, похоже, совершенно нормально.

Основной темой обсуждения развода, особенно между не знающими нас людьми было то, что я пытаюсь поменять одну партнёршу на другую. Вынужденный выбирать между двумя женщинами, я, вместо того, чтобы соблюдать свои обязательства, выбрал новую партнёршу вместо старой.

На самом деле я не выбирал между Целести и Амбер. Передо мной был выбор между двумя способами жить, двумя этическим системами, двумя способами думать об отношениях, двумя наборами ценностей. Целести на самом деле не хотела полиамории, её идеал выглядел похожим на Оззи и Харриет. Напряжённость была вплавлена в наши отношения с самого их начала. Хотя мы оба стремились к компромиссу и оба немало потрудились для того, чтоб построить устраивающие нас обоих отношения, напряжение всегда присутствовало в виден незаметного и привычного фона.

Я предпочёл страху отвагу, а конформности — индивидуальность. Амбер разбудила дремлющую часть моей личности, которая хотела жить без компромиссов. Мне казалось, что я был заперт в тёмном чулане, но теперь, когда я уже почти позабыл об этом, двери раскрылись и я, моргая, очутился на свету.

Мы думали о правилах, которые обеспечили бы нам безопасность, но Амбер всё изменила. Она дала нам возможность понять, что возможно что-то другое, и я выбрал именно это что-то. Она показала мне то, что должно было быть очевидно с самого начала, но по какой-то причине я провёл годы и десятилетия полностью неспособным увидеть, что я могу найти именно то, что ищу.

Она также показала мне, что компромиссы, которых мы достигли с Целести, не были этичными. Я причинял боль тем, кто меня любил. Разумеется, без злого умысла и даже не понимая этого, но боль не становилась от этого меньше. Если бы я продолжил двигаться тем же курсом, я бы продолжал снова и снова причинять людям боль.

Мои ценности изменились. Изменилось и моё представление о возможном. Я больше не мог оправдать свои соглашения с Целести моралью. Теперь я мог ясно видеть последствия обсуждения договорённостей, влияющих на других людей без их участия, а раз я однажды увидел это, вернуться назад было уже нельзя.

Целести была смущена и обижена. «Это не то, на что я подписалась. Я просто хочу нормальных отношений. Разве я слишком много хочу?»

В том, что она хотела, не было абсолютно ничего неправильного, это просто было то, что я не мог ей дать. Она не сделала ничего дурного, но я всё равно не мог оставаться с ней. Я стоял на распутье, и одна дорога вела обратно к отношениям ни-рыба-ни-мясо, которые не давали желаемого ни одному из нас, а вторая… вела куда-то в другое место. Которое позволит мне (и, кроме того, Целести) быть более правдивыми с самими собой.

По правде говоря, мы и так уже были вместе слишком долго.

Не была ли модель отношений с большим равенством, которую я искал всего лишь миражом? Я по-прежнему не видел много людей, которые бы так делали. Но Амбер заронила в меня веру в то, что это возможно. Она была моим жирафом. И если она существовала, может быть существуют и другие жирафы.

Заговорить о разводе было одной из труднейших вещей, которые я когда-либо делал в своей жизни. Расползающаяся по Интернету история — очередной скучный пересказ старого как мир сюжета о мужчине, который захотел заменить надоевшую старую жену на новую возбуждающую любовницу — не помогала.

Комментарии продолжали нагромождаться в блоге Целести, в моём блоге и почтовом ящике. Я взял за правило мне обсуждать наше расставание публично, в том числе в моём блоге и социальном круге. Уровень ярости, продемонстрированной совершенно незнакомыми нам людьми в блоге Целести озадачивал и немного пугал. Я не питал к Целести вражды и не хотел, чтоб кому-то приходилось выбирать между нами. Не хотел я и спорить с незнакомцами о своей личной жизни. На вопросы людей из нашего социального круга я отвечал только: «Мы с Целести решили, что не хотим оставаться женатыми.»

Несмотря на это, наш социальный круг всё равно распался. Девушка Гая, та самая, что злилась на то, что я начал встречаться с Марианной, оставила в моём блоге ряд едких комментариев. В своём блоге она тоже писала яростные тирады, описывающие мои предполагаемые происхождение, мотивы и посмертную судьбу моей души, побуждая незнакомых людей высказывать свои версии. Она вслух размышляла о том, как мы могли прийти к этому решению, придумывая подробности и наши возможные слова в дискуссиях, которым она никогда не была свидетелем.

Это создало грандиозное напряжение в моих отношениях Гаем, как в личных, так и в профессиональных. Я по прежнему принимал на своём сайте плату за регистрацию Onyx через его счёт. В тот момент, когда мы с Целести решили расстаться, Гай должен был мне деньги за несколько предыдущих месяцев регистраций. Не то, чтоб это было особенно много денег — чуть меньше тысячи долларов, но в своём письме он ясно дал мне понять, что этих денег я не увижу ни при каких обстоятельствах. Вот так и прекратилось наше деловое партнёрство, длившееся десятилетиями. Это письмо стало последним произошедшим между нами общением.

Мне пришлось завести собственный счёт, пригодный для приёма денег по карточкам. На это ушли недели, в течение которых запросы на регистрацию копились. Когда я наконец запустил его и присоединил к своему сайту, я оказался немного шокирован полученным количеством денег. Так как я больше не отдавал Гаю сорок процентов и осознал насколько много денег я отдавал ему все эти годы, я почувствовал себя отчасти ослом, из-за того, что не обеспечил себя собственной возможностью принимать платежи гораздо раньше. Я вернул себе ту тысячу долларов, которую он зажал, всего за пару месяцев и ругал себя за то, что не сделал этого годами ранее.

Некоторые люди из местного полиаморного сообщества обращались ко мне лично и сообщали, что они не считали, что Целести хорошо со мной обращается и что мне будет куда лучше без неё. Разумеется, они пытались поддержать меня, и я вежливо благодарил их. Правда же состояла в том, что я не чувствовал себя лучше. Мы с Целести были вместе практически всю мою взрослую жизнь. Моё сердце разрывалось, а я был окружён людьми которые либо оскорбляли меня, либо говорили, что происходящее только к лучшему. Я не верил ни тем, ни другим.

Мы с Амбер уехали из города на несколько дней, чтоб навестить друзей в Бостоне. Был неописуемо прекрасный день, мы сидели в парке и любовались двумя самыми счастливыми щенками, каких мне только доводилось видеть. Они гонялись друг за другом по траве и кувыркались, отбирая друг у друга палку. «Вау!» — сказала Амбер. «Я бы хотела быть ими. Эти щенки, возможно, счастливейшие из живых существ.»

Когда мы вернулись, Целести уже съехала из дома. На следующей неделе, джентльмен в застёгнутой на все пуговицы рубашке и полиэстеровых брюках доставил в мой офис документы по разводу.

Штат Флорида признаёт развод без установления чьей-то вины и позволяет парам разводиться по взаимному согласию без участия юристов. Тем не менее, присланные Целести документы свидетельствовали о том, что она наняла поверенного. Я провёл пару часов перелистывая справочник и обзванивая людей, и в результате тоже нашёл себе поверенную.

С первой же встречи было очевидно, что моя поверенная оказалась самой неприятной из всех людей, с которыми я имел несчастье не суметь избежать встречи. Она была глубоко озадачена моим подходом к разводу.

— Чудесно! — воскликнула она, когда мы обсуждали мои отношения с Целести. — Вы содержали её, пока она училась на ассистента дантиста? Фантастика! Вы имеете право на часть её заработка до тех пор, пока она работает в этой области!

— Мне не нужен её заработок, — ответил я.

Поверенная посмотрела на меня так, как будто я только что отрастил щупальца.

— Что? Почему нет?

— Она мне не враг. Я не хочу её денег.

— Но почему? Мы можем запросто получить их!

— Потому, что я люблю её. Я просто не могу оставаться женатым на ней.

Мы договорились о разводе по взаимному согласию. Он был совершён немолодой судьёй — консервативной христианкой, которая ясно выразила своё недоумение и презрение по поводу того, что у нас обоих за время нашего брака были любовники. «За всю свою жизнь я никогда не слышала ни о чём подобном», — недовольно проворчала она. Бумаги были подписаны и мы были разведены. Кольцо моей матери осталось у Целести.

Моя поверенная вручила мне копии документов. Она была по-прежнему озадачена тем, что я не пытался отсудить денег.

— Просто не понимаю. Вы могли получить так много денег. Она работает в отлично оплачиваемой области. Почему вы не сделали этого?

— Уверен, вы видите много людей, которые ненавидят своих бывших. Но я — нет.

Мы с Целести обнялись. Наши поверенные смотрели на нас как на сумасшедших.

Я долго переживал потерю отношений с Целести. Эхо этой потери дрожало в моих отношениях с Амбер, которая поддерживала меня как только могла. Многие вокруг нас говорили что-нибудь вроде: «Полиамория облегчает расставания. Ты потерял Целести, но у тебя осталась Амбер, так?» Тем не менее невозможно было не горевать о завершении отношений, длившихся почти всю мою взрослую жизнь. На протяжении почти двадцати лет Целести была моей скалой, моей партнёршей и моим другом. Такая потеря — не шутки. С годами горечь потери сгладилась, но так и не ушла окончательно.

Мы с Целести выставили дом на продажу. И сделали это в наилучший возможный момент, как раз до того, как рынок недвижимости провалился на дно. Когда дом был продан, мы с Амбер вместе переехали в квартиру с номером 404. Мы называли её «Дом не найден».

Однажды на закате, мы гуляли по большому парку. Мы молча шли держась за руки и отошли от машины примерно на полмили, когда услышали в кустах жалобное мяуканье. Мы остановились и обернулись. Крошечная чёрно-белая кошечка выскочила из-за куста и бросилась на руки к Амбер, вцепившись в них с определённостью уличного самурая из антиутопии, при этом непрерывно урча.

Мы вернулись к машине. Каждый раз, когда мы проходили мимо людей, кошка шипела и прятала мордочку в сгибе руки Амбер. Она отказывалась покинуть это место до самого дома.

Мы назвали её Молли.

Эпилог

Когда вы не знаете, кто и каков я,

Не знаю и я кто вы и каковы,

Другие для мира проложат дорогу

И, следуя к дому неверного бога,

Мы можем забыть имя нашей звезды

Уильям Стаффорд, Ритуал чтения друг другу

Мы не всегда можем предсказать направление, в котором пойдут наши жизни. Наше будущее иногда подвешено на тончайших нитях, и мельчайшие события, такие мелкие, что их легко совершенно не заметить, могут разорвать эти нити и изменить наши жизни.

С того момента, как мы с Целести подписали документы о разводе, прошло почти двенадцать лет. Мы по-прежнему иногда общаемся, когда это вызвано какими-либо обстоятельствами. Вскоре после нашего развода, она прекратила свои неясные не-отношения с Джой и переехала из Тампы. Она встретила нового мужчину и вышла за него замуж. За кого-то, кто мог предложить ей жизнь, более похожую на ту, что она всегда хотела. Я не знаю подробностей их совместной жизни, но поначалу она казалась счастливой. Через несколько лет они развелись. Мы с ней никогда не обсуждали — почему.

Мы с Амбер остались в жизнях друг друга, однако, пожалуй, не таким образом, как ожидали.

Целести верила, что новая карьера Амбер была просто хитростью с целью удержать меня. Какая ирония — всё оказалось ровно наоборот. Решив вернуться к учёбе, Амбер встала на путь, который однажды должен был разойтись с моим. Она надела плащ победителя драконов, решила провести остаток жизни в битве с самой фундаментальной проблемой человечества, с нашей смертностью.

Сила воли Амбер впечатлила бы и Уинстона Черчилля. Если она что-то решила, то от этого решения её не оттащить и собаками. Она одна из самых сильных людей, каких я только знал.

Жизнь свела нас вместе, а потом, спустя несколько лет, растащила нас в стороны. Она уехала получать образование, я — переехал в Атланту работать. Перед переездом мы обменялись кольцами. Наши кольца сделаны из титана, а внутри у них выгравированы надписи. Моя гласит: «Нет судьбы, кроме той, что мы делаем сами.» Её — «Победитель драконов».

Амбер яростно привержена к тому, что для неё важно. Она не предпочтёт удобную иллюзию неприятной правде. Люди меняются. Амбер — не тот человек, кто прячется от изменений.

Наши пути развели нас врозь, но мы остались близки. Долгое время мы встречались каждую неделю. Она могла поехать в Атланту на автобусе, с книгой по биоинформатике или нейробиологии на коленях или я могу приехать навестить её. Со временем еженедельные поездки превратились в поездки каждые две недели, потом — раз в месяц. Наши отношения медленно менялись.

Другие наши отношения тоже менялись. После моего развода, мы с Марианной отдалились друг от друга. Расставания как такового не было, никакой ясной границы, означавшей конец отношений. Они просто тихо и плавно растаяли в ничто. Я думаю, она опасалась, что без отношений с Целести я могу захотеть от неё большего, чем она может дать. Не думаю, что это было так, но в конце это уже не имело значения, так как отношения мало-помалу исчезли. Мы иногда встречаемся на конвентах, мы по-прежнему дружески настроены, но мы уже очень долго не являемся любовниками.

Окружающее нас полиаморное сообщество изменилось. ПолиТампу стали проводить другие люди. Пришла новая, молодая шпана. Идеи, казавшиеся такими укоренившимися всего несколько лет назад: о важности иерархии, о правилах и роли дополнительных партнёров, казались новым людям странными и даже пугающими. Письма против Декларации Прав Дополнительных Партнёров приходили всё реже. Отношения с Амбер глубоко изменили мой образ мысли и мои тексты о полиамории. Это повлияло и на людей, говоривших мне, что мои писания затронули их судьбы.

Когда я начинал писать о полиамории, мои слова были адресованы более молодой версии меня. Тому мне, который чувствовал себя потерянным и страдающим, тому, что причинял страдания другим. Я не ожидал, что у этих слов окажется такая большая аудитория. Несмотря на все гневные письма, возможность затронуть столь многих людей давала спокойствие и удовлетворение. Бесчисленные люди говорили мне, что я помог им сделать свои жизни лучше. Это было чудесно.

С тех пор, как наши с Целести пути разошлись, я изо всех сил старался стать лучшей версией себя. Я последовал по пути, ведущему к большей любви и большему доверию, и на этом пути я пытался строить связи с людьми, уважая то, кем они являются. Строить связей не пытаясь ограничивать тех, кого я любил. Я встретил новых постоянных партнёрш. Сейчас их у меня пять и у каждой из них есть другие партнёры. Это чудесно и удивительно, это работает.

Я узнал, что, говоря словами одной из моих партнёрш, полиамория это не просто много любовей, но много разновидностей любви. Некоторые из моих любимых выбрали тесно переплести свои жизни с моей. Некоторые предпочитают более самодостаточный подход к жизни и любви. Все эти отношения продолжают развиваться благодаря уважению, которое мы все проявляем к стремлениям друг друга и весомой доле человечности. Перефразируя Карла Сагана: мы все живём на этой бледной голубой точке, висящей в пустоте космоса и необъятности времени, и именно любовь делает эту пустоту терпимой.

Аудитория моего веб-сайта о полиамории продолжала экспоненциально расти вместе с самим полиаморным движением. В 2014-ом году Ив Рикерт — одна из моих партнёрш и я опубликовали внушительную обработку того, что мы и другие люди узнали о полиамории. Мы назвали эту книгу «Больше двух: практическое руководство по этичной полиамории» (More Than Two: A Practical Guide to Ethical Polyamory). Она тоже стала популярной. Теперь нас приглашают выступать на конференциях о полиамории. Мой веб-сайт о полиамории, который сейчас находится по адресу morethantwo.com имеет около миллиона посещений в год. Всё это привело к тому, что недавно цитата из меня оказалась на плакате около церкви: «Жизнь вознаграждает тех, кто следует путём наибольшей отваги». Я пытаюсь применять это правило к каждому выбору, который мне приходится делать и моя жизнь теперь наполнена безграничной радостью.

В любых отношениях может наступить момент, когда через забытую заднюю дверь или трещину в потолке в них просачивается хаос. Так бывает. Мы все рождены из слабости и заблуждений. Я бросил это дело — вкладывать своё сердце в чужие руки и принимать чужое. Я узнал, что когда наступают таким моменты, в самом начале, нам надо делать выбор. Иногда это крохотный выбор, мимолётное мгновение, которое очень трудно заметить, но он всегда есть: выбор между сочувствием и его отсутствием. Направим ли мы свои сердца по верному пути или вздохнём, отдадимся разочарованию и двинемся в сторону «Проклятье, у меня был план посмотреть вечером телевизор и, возможно, помыть собаку. Что-то более прикольное, чем разбираться с людьми и их потребностями. Почему вы не можете быть удобнее?» Амбер научила меня, что выбирать путь сочувствия всегда, всегда лучше. Благодаря ей, я люблю более полным сердцем. Я должен ей и мой долг никогда не может быть выплачен.

Амбер оказала на мою жизнь большее влияние, чем кто-либо другой, возможно исключая моих родителей. Она показала мне , что я живу не в соответствии со своими идеалами и, более того, она показала мне, кем я могу быть.

Мы с Амбер по-прежнему семья, хотя наша семья и необычна, но мы уже давно не являемся романтическими партнёрами. Это не произошло в какой-то конкретный момент, но несколько лет спустя это стало совершенно ясно. Мы по-прежнему очень любим друг друга. Мы по-прежнему поддерживаем друг друга и в хорошие и в плохие времена. Но Амбер бьётся с драконами, а если вы любите победителя драконов, ваши отношения не всегда будут складываться комфортно. Наши отношения могут выглядеть необычно, но они не становятся от этого менее настоящими, и я счастлив, что она является частью моей жизни.

Амбер взяла щит и меч бойца с драконами. Более высоких ставок просто не существует. И я уверен, что она не положит оружие до тех пор, как дракон будет убит или убьёт её.

И, если бы я был драконом, я был бы очень, очень обеспокоен.

Об авторе

Франклин Во охарактеризовал себя как «отчасти сумасшедший учёный, отчасти чокнутый журналист», описание не совсем верное, учитывая, что он куда более сумасшедший инженер, чем сумасшедший учёный. Он является соавтором книги Больше двух: практическое руководство по этичной полиамории и автором наиболее популярного сайта о полиамории: morethantwo.com. Он пишет и читает лекции о нетрадиционных отношениях и является соучередителем исследовательской компании в области технологий.

Франклин начал практиковать немоногамные отношения с того самого момента, как заметил разницу между мальчиками и девочками. В 1997-ом он начал писать об этом. За десятилетия он совершил почти все ошибки, возможные в полиаморных отношениях. Правильные суждения происходят из опыта, а опыт происходит из плохих суждений.

Сейчас у него пять партнёрш, он живёт в Портланде, штат Орегон и проводит много времени за написанием текстов обо всём от этики отношений до трансгуманизма и информационной безопасности.

Content

Смешение карт: воспоминания о разрушительной любви

Предисловие

Благодарности

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог

Об авторе