Андрей Батуханов

«Ход конём»

© Батуханов А.Б., 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *

Выражаю огромную признательность Андрею Ивашкину, открывшему мне этот эпизод войны, за его замечания и предложения, безусловно обогатившие мой рассказ.

С любовью и благодарностью моей жене Свете

Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя.

Ев. от Иоанна. 15, 13

Мороз стоял такой крепкий, что темень вокруг дрожала, как воздух после удара в било[1]. Казалось, крикни громко – и всё осыплется и разлетится, как хрусталь. Рассвет намёком показался на горизонте, и тьма стала терять свою чернильную непроглядность. Деревья и спины впередиидущих стали обрисовываться чётче, постепенно проступая, как на фотоснимке. После нескольких сот метров быстрой ходьбы на лыжах Алексей разогрелся. И тут его нос, проявив своенравную самостоятельность, потёк и предательски захлюпал. Пришлось дышать через рот, со свистом втягивая воздух сквозь сомкнутые зубы. Но и их скоро стало сводить от холода. Алексей поднёс ко рту овечью варежку, пытаясь прикрыть ею рот.

– В лесу как надо себя вести? – в нетрезвом свете утренних сумерек к Алексею приблизились седые от инея брови и борода Поликарпа. – Тебя батя как учил? Ты – молчком, и зверь – торчком. А так – вернёмся несолоно хлебавши. Бабы с мальками засмеют.

Кто-то из группы коротко хохотнул.

– Цыть, я сказал! – осадил весельчака злым шёпотом Изюбрин. – Идём тихо. Маленько осталось.

Цепочка из семи охотников на широких лыжах пошла дальше.

Как ни странно, но после этой выволочки Алексей забыл о морозе. Он поймал ритм движения взрослых охотников, и разум зажил отдельно от тела. Неожиданно появилась мысль, что так он может идти долго, до края леса, да что там край леса – до края земли! Это открытие его окрылило. Всё вокруг радовало и удивляло. И эти звезды, всё ещё горящие над головой, и эти посеребрённые ели, стоящие по обе стороны от лыжни, и скрип снега под лыжами, и даже морозный воздух. В другой раз спел бы или пошёл вприсядку. Но дело сейчас важней!

Поликарп иногда оборачивался на Алексея – и тогда был виден смутный диск из седых бровей и бороды, но это был уже не укор, а одобрение. И Алексей ещё усердней работал на лыжне – он очень хотел, чтобы его первая настоящая охота не стала последней. Пацаном он с отцом и сам ходил на уток, бил зайца, но на волка шёл впервые.

Через полчаса Изюбрин, шедший первым, неожиданно остановился на небольшой поляне и молча вскинул руку. Движение смялось, и неровная цепочка замерла. Поликарп присел, поднял голой рукой комок снега с чьим-то следом. След рассыпался – значит, свежий. Видимо, волки вошли в урочище на днёвку. Старик повернулся к остальным охотникам и жестом указал в сторону.

Пятеро бесшумно отделились и ушли в урочище проверить, нет ли выходного следа. Через некоторое время вернулся Игорь Викторов и отрицательно мотнул головой. Выходного следа не было. Немногословный и в жизни, он молча достал из заплечного мешка катушку со шнуром с красными флажками. Нацепив её на какой-то сучок, двигаясь спиной, он стал аккуратно разматывать бечеву. Пятясь назад, Игорь поминутно оглядывался. Поликарп метнул на Алексея осуждающий взгляд, и тот кинулся помогать напарнику – перехватил катушку, а Игорь, потянув свободный конец, стал уходить в лес, где четверо других так же обкладывали волков.

Пока ребята разматывали верёвку, Изюбрин обежал окрестности. Вернулся и знаками расставил ребят. Игоря отправил подальше от себя влево, а Алексея поставил перед двумя берёзами, растущими из одного корня, в пределах прямой видимости справа от себя.

* * *

Стоять неподвижно в течение долгого времени оказалось очень тяжело. На стволе был сучок или нарост, который как шило впивался между лопаток. Некоторое время Алексей старательно не замечал этой помехи. Даже слегка подался вперёд, но вскоре от напряжения заныла поясница. Он снова откинулся на берёзу, и всё повторилось. Вначале было простое давление, потом жжение, а под конец спина стала нестерпимо чесаться, как будто туда забрались муравьи. Но откуда им взяться зимой?! Оглянулся на ствол – там чисто. И он опять привалился к дереву. Следующие несколько минут были, наверное, самыми утомительными и продолжительными в его жизни. Алексей немного потёрся спиной о дерево. Показалось, что шум поднялся на весь лес, но на мгновение стало легче. Он посмотрел в ту сторону, где должен был стоять Поликарп. Но тот растворился в сиренево-сером лесу; его фигура едва угадывалась среди деревьев. Лица с такого расстояния рассмотреть было нельзя, но от страха, а может быть, из-за слёз, выступивших на глазах, показалось, что Изюбрин смотрит на него осуждающе. Алексей чиркнул варежкой по глазам и снова попытался застыть. От напряжения опять навернулись слёзы. Пейзаж задрожал, стал двоиться, приобрёл нереальные изогнутые очертания. Брызнувшие солнечные лучи добавили яркости и нереальности пейзажу.

Наконец терпение кончилось, и он решил, не отрывая спины от дерева, чуть присесть. Медленно вниз, затем наверх, снова вниз, вверх, опять вниз… Зуд исчез. Присев на корточки, Алексей в блаженстве прикрыл глаза. Ему показалось, что прошла одна или две секунды, но, открыв их, он уткнулся в немигающий взгляд янтарных глаз матерого волка. Тот пригнул голову и изучающе смотрел. Чётко были видны две светлые точечки над глазами и опушка усов возле носа, покрытая хрупкой пудрой инея. Это длилось всего лишь миг, а показалось – вечность. В прозрачных глазах волка зажглись – Алексей готов был спорить на что угодно – шальные искры! Серый качнул от плеча к плечу головой, оскалился, шерсть на загривке встала дыбом. Алексей попытался подняться и вскинуть ружьё, но именно в этот момент нога предательски поползла по насту в сторону. Махнув рукой, он шлёпнулся на снег. А волк прошёл над флажками.

* * *

Алексей ткнулся лицом в снег, кожу обожгло и засаднило. Он поднял голову, но вместо матерого увидел перед собой оскаленную пасть немецкой овчарки из лагерного конвоя. Доли секунды пёс смотрел на пленного, потом метнулся серой пружиной. Алексей крутанулся волчком. Пёс пролетел мимо, но, едва коснувшись земли, развернулся и снова бросился на него. Алексей сумел ногами перекинуть его над собой. Ударившись плашмя о землю, собака не заскулила, а тут же вскочила и попыталась схватить его за горло. Ухо опалило жаркое дыхание. Закрываясь одной рукой, другой Алексей ударил псину локтем в челюсть. Но вымуштрованная собака умудрилась схватить воротник лагерной робы и стала теребить его, мотая заключённого из стороны в сторону. Пена полетела во все стороны. Алексей левой рукой схватил овчарку за загривок, последним, но мощным усилием оторвал её на мгновение от себя. Та оскалилась для новой атаки. Правая рука заключённого вошла в пасть, впиваясь ногтями во влажный и скользкий собачий язык. Рычание тут же захлебнулось.

Охранники концлагеря растерялись – впервые на их веку Альба с кем-то не справилась! И с кем – первостатейным доходягой! Первым пришёл в себя унтер-офицер. Он заорал:

– Шальке, свинячий сын! Делай же что-нибудь!

Окликнутый солдат кинулся к катающемуся клубку. Овчарка из последних сил рвала задними лапами штаны полосатой робы, а заключённый, перемазанный кровью и грязью, как непобеждённый волк, старался вцепиться зубами в шею, ища яремную вену. Сквозь грязь на куртке мелькнула красная мишень «склонного к побегам». Тощий Шальке нелепо пытался схватить и оттащить Алексея. К ним кинулся ефрейтор с собачьим поводком в руке. Унтер-офицер взвыл от этой нелепой картины и заорал проводнику собаки:

– Кауфман, стреляй, недоносок!

Кауфман беспомощно водил дулом винтовки, не осмеливаясь нажать на курок.

– Не могу, герр офицер, жалко Альбу! Мы с ней уже второй год, – оправдывался ефрейтор.

– Кретин! Боже, почему Ты окружаешь меня идиотами?! – в бессильной ярости офицер задал небу вопрос.

Пока человек и собака рвали друг друга на части, другие охранники, не обращая внимания на эту схватку, поставили у обочины на колени ещё четверых беглецов.

Серые безвольные лица были пусты, как оловянные миски. Глаза потухли, скулы и носы заострились. Даже лёгкий ветерок побрезговал играть с волосами, похожими на сгнившую паклю.

За спинами заключённых быстро выстроилась шеренга лагерной охраны. Толстый капрал, явно получая от процедуры удовольствие, взмахнул рукой и встал на цыпочки. Конвой вскинул ружья. Рука упала вниз, раздался сухой залп.

Унтер-офицер, видя никчёмность своих солдат, дёрнул из поясной кобуры уставной вальтер. В этот момент Шальке ударил заключённого сапогом в живот, и тот отлетел от Альбы. Кауфман кинулся к собаке, а рядовой вскинул свою винтовку, но его остановил унтер-офицер.

– Отставить, Шальке! Это организатор побега. Завтра утром вздёрнем его на плацу. Синий язык повешенного – лучшее назидание противникам воле Рейха!

Вымещая свою бестолковость и страх, кто-то из охранников несколько раз врезал Алексею сапогом по печени. Потом его брезгливо схватили за ворот робы и поволокли к машине. Тёмная кровь из разодранной руки почти сливалась с чёрной придорожной жижей.

Крохами ускользающего сознания он удивился чистым сапогам одного из охранников. Потом неожиданно возникли розовые облака на выцветшем зимнем небе. Короткий полет и удар спиной о доски кузова, который разом выбил из Алексея сознание.

Грузовик лагерной охраны рычал и фыркал что есть мочи. Его кидало из стороны в сторону по скользкой дороге. Это даже была не дорога, а всего лишь направление движения.

Солдаты ругали проклятые югославские дороги, проклятый город Биха, проклятую погоду и, конечно же, проклятого недоумка Дитриха, который вёл этот трижды проклятый грузовик.

Алексей пришёл в себя; грузовик скользил по грязи из стороны в сторону, на ухабах и рытвинах его подбрасывало и подкидывало. Он лежал лицом вниз и сквозь щель в полу смутно видел мелькавшую под колёсами дорогу.

Очередная кочка подкинула машину и отозвалась болью во всём теле. Израненная Альба отозвалась грозным рыком на его стон. На спину Алексея тут же опустился сапог Кауфмана.

– Спокойно, Альба! Загрызть его я тебе не дам. Сам бы хотел, но нельзя. А ты, моя хорошая, не переживай – завтра всё равно он сдохнет, – с радостью утешил пса проводник.

Через какое-то время дорога выровнялась, машина поехала быстрее, а солдаты повеселели. Страх, который всю дорогу выедал солдатские души, потихоньку исчез. Съездили на задание, с партизанами не встретились, живы остались, беглецов поймали, так что можно рассчитывать и на поощрение от командования! Обменявшись шутками с охранниками на КПП, солдаты запели «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин», отбивая такт сапогами, демонстрируя всем окружающим свой несокрушимый воинский дух и готовность с честью и блеском исполнить любое приказание начальства.

Объехав пулемётную вышку, прикрывающую главный въезд в лагерь, где стоял невозмутимый часовой, грузовик затормозил возле штрафного барака.

Солдаты выпрыгнули из машины, следом сбросили на землю окровавленного Алексея. Двое рядовых, стараясь не испачкаться, поволокли беглеца к зданию.

– Куда его? – спросил солдат у унтер-офицера.

– В карцер, пусть проветрится до утра. Но учтите, если он неожиданно сдохнет, то завтра утром я вас в петлю запихну, причём двоих в одну. Понятно?

– Так точно, герр офицер! – солдаты синхронно кивнули головами и поволокли заключённого дальше по коридору барака.

Загремели засовы, заскрипела дверь, Алексея бросили на бетонный пол карцера. Он упал плашмя и даже не пошевелился.

– Сдох, что ли? – спросил один из конвоиров.

– Желательно, чтоб он был жив, – сказал один из охранников и приложил два пальца к шее заключённого. Сосредоточенное выражение сменила улыбка. – Жив, собака!

Он подцепил носком сапога руку и подбросил её вверх. Она безвольно упала на пол. Никакого эффекта. Охранники испуганно переглянулись. Первый сплюнул в сторону и ударил заключённого сапогом в живот. Тот застонал.

Солдаты, препираясь, ушли. Дверь в карцер закрылась, и наступила темнота. И в помещении, и в сознании Алексея.

* * *

Полненькая проводница, мягко ступая по коридору пассажирского вагона, заглянула в открытое от духоты купе. Пассажир, ехавший до Пензы, спал головой к выходу. Женщина потянула руку к его плечу.

Сознание разведчика сработало мгновенно. Ещё просыпаясь, он уже сел на полку, одной рукой перехватил чужую руку, а другой – зажал горло. Женщина попыталась закричать, но у неё ничего не получилось. Из горла вырвался лишь сип. Красная пелена спала, он ослабил хватку.

– Ой! Вы чего, мужчина?! – изумлённо выдохнула женщина. – Да я милицию сейчас…

Сигнал тревоги тут же затих. Алексей вспомнил, что война закончилась. Он по дороге домой в Пензу. Руки сами собой разжались, и он отпустил проводницу.

– Привычка, – извинился Алексей, – простите. Война из меня с трудом выходит.

– Ну и привычки у вас, мужчина! А ещё в костюме! – суетливо шептала проводница, приводя в порядок форму. – Вот и пускай для таких мягкие вагоны с проводниками, как до войны… Через полчаса прибываем.

– Я не хотел.

– Ага! Знаем мы, кто и как не хотел, – женщина стала привычно заводиться. – Выпили, так ведите себя прилично!

Потом, видя искреннее недоумение на лице пассажира, сменила гнев на милость:

– Ладно, я не злопамятная.

И, как ей показалось, гордо и независимо вышла из купе. Алексей потёр ладонями лицо. Прильнув к вагонному окну, попытался что-то высмотреть за ним. Но там была тьма, лишь редко-редко пролетали искры из паровозной трубы.

Выйдя в пустой коридор, он услышал, как вагон скрипел, храпел и постанывал. Раскачиваясь, как на корабле, Алексей направился в тамбур. «Интересно, а где мягкие вагоны были во время войны? В санитарных эшелонах? Старые привели в порядок или уже новые успели построить? Вот они, железнодорожные символы прошлой жизни. Со скрипом и визгом и даже храпом, но всё возвращается к прежней жизни. Ещё не довоенной, но уже нынешней. Поставлю дом, перевезу семью, и заживём!»

Проходя мимо купе проводницы, он встретился с нею глазами. Прижал руку к груди и слегка поклонился, извиняясь еще раз за своё поведение. Но та уже его простила.

– Скоро Пенза. Стоим сорок минут. Домой? – поинтересовалась пострадавшая. – Военный?

– Был. Потом партизанил.

– Оно и видно, как клещ вцепился, – вроде бы спокойно ответила женщина, но при этом осторожно прикоснулась кончиками пальцев к шее.

– Скоро станция?

Мужское очарование пассажира пересилило пустячную обиду, и женщина полезла смотреть график движения.

– Прибываем через двенадцать минут.

– Пара затяжек, и пойду за чемоданом, – заверил Алексей.

Алексей вышел, закурил сигарету и закрыл глаза. Почему-то поездной тамбур напомнил ему карцер концлагеря. Только там была ужасающая тишина, а тут – ужасающий грохот. Перестук колёс напоминал короткие автоматные очереди, которые на железнодорожных стрелках станционных разъездов перерастали в ожесточённую пулемётную перестрелку невидимых врагов.

«Уже почти четыре года мир, а я до сих пор воюю: то отстреливаюсь, то сижу в засаде, вздрагиваю от любого шороха и подозреваю в любой смутной фигуре врага. Для мирной жизни обыкновенному человеку нужно как можно скорее стереть из памяти войну, а вот народу этого категорически делать нельзя, иначе первая, даже слабенькая орда сотрёт эту нацию с лица земли», – глотая горький дым сигарет, обдумывал этот парадокс Алексей.

* * *

Алексей открыл глаза, и взгляд упёрся в бланк подписки о невыезде, который совал ему следователь пензенского отделения МВД. Он смотрел на пляшущие буквы и строчки и никак не мог понять: «Как же это произошло?»

– Подписывай, Подкопин! Я тут с тобою нянькаться не стану! И попробуй мне только куда-нибудь исчезнуть! – зарычал следователь.

Он был маленький, почти карлик. Тучный, с наголо бритой головой; под висячим носом чернела щёточка усов – «мыслеулавливателей». Под кустистыми бровями метались два ствола злых серых глаз. С каждой его фразой они наливались кровью.

Утром двое в штатском из областного МГБ забрали гражданина Подкопина Алексея Леонидовича из дома его родителей на окраине города. Как за несколько часов, да ещё ночью, органам стало известно о его прибытии? Это было для него полнейшей загадкой! Кто донёс? Видимо, слишком рано он перестал делить людей на своих и врагов!

– Подписывай! Или сразу к стенке! – с толстых губ майора слетала слюна.

«Как у собаки из концлагеря. Кажется, ту звали Альбой», – вспомнил Алексей и неожиданно для себя буркнул:

– До стенки дорасти ещё надо!

Следователь вскочил со стула. Новенький мундир не обмялся и сидел на нем пузырём. Погоны задрались вверх колом, отчего майор сразу стал походить на летучую мышь, нетопыря. Он яростно тыкал пальцем в пачку листов протокола допроса.

– Твоих художеств на десять стенок хватит! Сам бы лично шлёпнул! Может, ты с врагом сотрудничал?! Или к тёплой сиське в Югославии своей прижимался, пока весь советский народ вместе с товарищем Сталиным проявлял чудеса героизма и храбрости…

Алексей вскинул глаза на следователя. «И ведь не знает, сука, что немножечко прав. Или им на самом деле всё известно?» – мелькнула в мозгу мысль.

– Ты мне тут глазами-то не зыркай, Подкопин! Не смотри, что на дворе сорок девятый год! Выяснять – это наша служба! Мы все твои документы досконально проверим. Воевал или уклонялся, партизанил или сотрудничал? Тебе что, мало фашистского плена? Так ты, дурак, ещё с Тито снюхался. Давай подписывай!

– Я только вчера вечером приехал. В чем меня подозревают? – уставший после восьмичасового допроса, глухо поинтересовался Подкопин.

– Органы оперативно работают, – заулыбался следователь.

Ему, кажется, всё было нипочём, двужильный мужик. Как будто и не было этих утомительных часов обоюдного изматывания душевных сил.

– Вечером приехал, – радовался майор, – а утром уже у нас. Подозревать – это наша прямая обязанность. Особенно таких, как ты. Я смотрю, ты прямо герой какой-то! И в разведке служил, и за линию фронта ходил, и в плену побывал, не сломался, и с этим продажным Тито фашистов бил! Как-то всё празднично у тебя получается! Осталось только на плакат нарисовать и в ножки бухнуться! Повезло тебе, Подкопин, что сейчас не военное время, а так давно был бы у нас в подвале на мушке!

– За что?! Я исполнял присягу! Вы же свои, товарищ следователь…

– Для тебя я – «гражданин начальник». Свои с фашистами бились, а не по Югославиям шлялись.

– Я воевал, а не шлялся. И не в тылу отсиживался, между прочим.

– Ты на что намекаешь, гнида?! Да я боевой офицер, я…

– Гражданин следователь, главное для меня было бить фашистов. А здесь или в югославском тылу – это уже не важно. Лишь бы их уничтожать! – И Алексей так яростно сжал кулаки, что следователь некоторое время не мог оторвать от них взгляд.

– Разберёмся, – немного остыв, заговорил майор, – где, с кем и что ты делал! Не жуй сопли, подписывай. Быстрей! И так, – тут следователь достал часы с крышечкой, любовно нажал на кнопку и посмотрел на циферблат под откинувшейся резной крышечкой, – восьмой час с тобой валандаюсь. За таких, как ты, орден нужно получать и молоко за вредность!

В этот момент дверь в кабинет открылась и в образовавшуюся щель пролезла голова кого-то из сотрудников. К появившейся голове добавилась рука и стала изображать, будто бы она что-то ест. «Сейчас!» – поморщился майор.

– Понять хочу… – упорствовал бывший югославский партизан.

Такую наглость следователь стерпеть не мог. Мало того, что этот тупица упирается весь день, хотя обо всем говорит складно и ни разу не сбился, так он хочет что-то понять, когда и понимать-то нечего! В расход без суда и следствия! Но нельзя. А вдруг за ним кто-то стоит, может быть, очень важный? Следователь побагровел, на шее вздулись жилы и задёргалось веко.

– Что ты там хочешь понять?! Я тебе сейчас так пойму, – заорал он и стал дёргать ящик стола, пытаясь вытащить оттуда оружие, – что ты у меня! Либо подпишешь, либо я тебе сейчас пятьдесят восьмую прим прямо промеж глаз вклею!

И тут случилось странное и плохо объяснимое – разведчик Подкопин дрогнул. «Свои! И вот так?! Предупреждали же меня югославы! И дёрнул меня черт рвануть домой!»

– Где подписывать? – подавленно спросил он.

– Внизу бланка допроса на каждой странице пиши: «С моих слов записано верно». А теперь – под подпиской о невыезде. Дёрнешься куда-нибудь, найду и сам, без трибунала загрызу! – скрипел в ярости коричневыми от табака зубами майор.

Выйдя из здания МГБ, Подкопин вздохнул полной грудью. После спёртого воздуха кабинета на улице его встретил прохладный, густой и вкусный ветерок. Конец апреля сорок девятого года выдался тёплым и ласковым. Буквально через неделю город захлестнёт яростная зелёная волна, а пока деревья ещё робко выпускали молодую листву. Город уже готовился ко сну после длинного трудового дня. Опустошённый Алексей побрёл к себе.

Родительский дом встретил его давно забытыми запахами домашнего очага и раннего детства. В годы войны здесь жил кто-то из эвакуированных, но чужие люди отнеслись к временному жилищу с душой. Не ломали и не гадили. Даже фотографии на стенах сохранили. И любовно копались в саду, сохранив его в том состоянии, в котором Подкопины оставили его в момент неудачного отъезда накануне войны под Смоленск, к родственникам отца. Жильцы правильно подрезали деревья, а стволы деревьев в саду побелили от земли до первых веток. Отец так никогда не делал. Да и соседям спасибо, которые после отъезда эвакуированных аккуратно следили за домом. Вот он и достоял до его приезда. Как он хотел привезти сюда свою жену! Поводить её по саду, по комнатам. Но…

Снедаемый стыдом за свой страх и поведение у следователя, Алексей стал нервно метаться из угла в угол, прикуривая одну сигарету от другой. «Как же так?! Попался, как желторотый курсант-первогодок… А почему чутье подвело?.. Или теперь и от своих бегать?..» – метались в голове сумбурные мысли.

Прекратив ходить, как зверь в клетке, Алексей уткнулся лбом в переплёт оконной рамы и закрыл глаза.

В памяти тут же всплыло лицо следователя, что-то беззвучно орущего и брызгающего слюной. Тут же вспомнилось, как он собственноручно выводил: «С моих слов записано верно» и ставил свою подпись. Невероятно! Дурной сон!

Отойдя от окна, Алексей пару раз прошёлся из угла в угол большой комнаты и неожиданно ударил в стену кулаком. Посыпалась побелка. Боль слегка отрезвила его и вывела из панического состояния. Помахав рукой в воздухе и прижав ко рту содранные костяшки, Алексей пошёл к дверям в сени.

И тут бывший партизан и полковой разведчик преобразился. Походка стала грациозно-кошачьей, тело напружинилось, от него волнами при каждом шаге пошла звериная, волчья агрессия. Нога уже бесшумно ступала на пол с носка на пятку. Ни одна половица не скрипнула.

Он присел на корточки перед дверьми и мягким движением кисти тихо открыл их. «Гусиным шагом» подкрался к узенькому окошечку сбоку от двери и стал просматривать улицу. Он почувствовал кожей, что за домом кто-то ведёт наблюдение. В сгущающихся сумерках возле штакетника дома на другой стороне улицы метнулся чей-то тёмный силуэт. Может, это была только игра теней, но в таких случаях внутренняя сторожевая система предпочитала объявить учебную тревогу, нежели пропустить нападение врага. «Ага! – радостно мелькнуло в голове. – Вы сами объявили на меня охоту, обложили красными флажками, но я матёрый, я уйду. Так что теперь – око за око, зуб за зуб!»

* * *

Вслед за матерым выскочил переярок. Оглядевшись, он помчался по глубокому снегу. Наткнувшись на верёвку с красными флажками, он высоко подпрыгнул, и в этот момент его настигла пуля. Волк закрутился на снегу, окрашивая его в красный цвет. Изюбрин вскинул ружьё. Алексей со смешанным чувством страха и брезгливости наблюдал за расправой. В этот момент рядом с ним бесшумно возник ещё один серый силуэт. Подкопин замешкался, затем стал поднимать винтовку, но она за что-то предательски зацепилась ремнём. В этот момент волчица оскалилась. Алексею даже показалось, что она иронично фыркнула, сказав: «А вот шиш вам!», и одним прыжком перемахнула через верёвку с красными флажками. «Вот даёт!» – восхитился Алексей. В ту же секунду в ствол берёзы, у которой он барахтался, на уровне пояса впилась пуля. Подкопин удивлённо повернул голову. Поликарп плюнул с досады и опустил винтовку.

– Ушла, шельма! А ты чего бельма вылупил? Опять овец резать будет, только теперь злее и бессмысленнее. Мстить за сородичей станет. С волком шутки плохи. У него либо свой, либо чужой. Волк предателей не терпит. И тебе от него благодарности не будет!

– А мне его благодарность не нужна!

– Ой, не говори гоп, пока не перепрыгнул. В жизни никогда не знаешь, что в масть, а что против шерсти! Ладно, побудь здесь, а я посмотрю, может, он петлю закладывает. Если опять на тебя выйдет, не церемонься – пали!

Оставшись один, парень с опаской и любопытством подошёл к раненому. Тот ещё был жив, бока часто ходили и мелкомелко подрагивали, на брылах кипела кровь, лопаясь и пузырясь, стекала по клыкам на снег. Алексей присел перед волком. Неожиданно тот поднял голову и лизнул ему руку. Дальше, не понимая и не осознавая, что делает, действуя по чьей-то воле, он просунул обе руки под брюхо, поднял волка и, прижав к себе, понёс в глубь леса.

Вскоре животу стало тепло и влажно, кровь пропитала одежду, но Алексей всё шёл и шёл по снежной целине, уходя всё дальше и дальше от флажков. Он тащил волка, руки постепенно немели.

На небольшой поляне, где он остановился передохнуть, его встретили волки. Обступили полукругом и замерли, уставившись своими пронзительными глазами. Алексей понял, что его сейчас загрызут. Вспорют горло – и ага!.. Не отпуская волка, он опустился на колени в снег, запрокинул голову и стал прощаться со своей такой короткой жизнью. Возник эпизод, как они с отцом ходили на покос, как приятно было рано утром быть среди взрослых мужиков. Потом мелькнул школьный эпизод, где его распекали за то, что он в распутицу не ходил на занятия. Мелькнула улыбающаяся мать, вытирающая руки об передник. И сестрёнка, которая так любила вместе с ним петь: «На улице дождь, дождь вёдра поливает…» И всё… Воспоминания оборвались. Пять, максимум десять секунд.

От стаи отделилась волчица с хитрыми глазами. «Сейчас кинется… Горло… Не хочу помирать молодым! Пятнадцать – не возраст для покойника!» – пронеслось в голове у парня. И тут волчица упала перед Алексеем на спину, извиваясь и смешно перебирая в воздухе лапами, стала кататься по снегу. Потом подошёл ещё один волк и стал кататься так же, как волчица. Очень быстро образовался круг из извивающихся серых тел. Последним к парню степенно направился тот самый матёрый волк, который первым ушёл за флажки. Алексей протянул свою ношу ему. Волки перестали кататься и встали на лапы. Волчицы принялись вылизывать раненого, а матёрый, сделав пару шагов, посмотрел на Алексея. Хотя волк и глядел на него снизу, но смотрел он на подростка сверху вниз. Ни сопротивляться, ни бежать сил уже не было, да и волю его парализовало.

«А вот теперь точно сожрут, покуражились, и будя! И руки, как назло, затекли!» – подумал он и крепко зажмурился. Что-то несильно толкнуло в грудь, потом в лицо повеяло горячим дыханием. Алексей открыл глаза. Матёрый встал лапами ему на плечи и пристально смотрел в глаза. Стало ясно, что никто не станет его убивать. Отныне и навсегда он свой, потому что спас волка и рисковал ради него своей жизнью. Теперь всегда и везде он может рассчитывать на помощь волков или их сородичей, где бы и когда бы они его ни встретили. Волк лизнул его своим шершавым языком, одним движением закрывая всё лицо. Это напоминало средневековое посвящение в рыцари какого-то ордена. Солнце, вставшее над деревьями, ударило в глаза, выжигая из них страх. Алексей теперь стал одним из этой серой стаи. И от этого было почему-то очень радостно.

* * *

Тем же «гусиным шагом» Подкопин вернулся в комнату, встал и подошёл к окну. Во дворе и в саду никого не было. Он толкнул створки окна, те без стука распахнулись. В комнату вместе с порывом ветра ворвался далёкий лай собак на соседней улице и шелест листьев целого сада.

– А вот вам шиш с маслом! – с мечтательной улыбкой произнёс Алексей.

Он нырнул в комнату, схватил с вешалки свой пыльник и кепку. Чемоданчик так и оставил у вешалки. Не выясняя, что это за игра теней у забора дома через улицу, бывший полковой разведчик перекатился через подоконник во двор.

Было тихо. Тучи скрыли луну. Собаки замолкли, только далеко-далеко на станции подавал голос маленький паровозик «кукушка». Прикрыв створки окна, чтобы не сразу обнаружили его отсутствие, Подкопин, пригнувшись и касаясь плечом стены, стал пробираться к углу дома. Оттуда, по-прежнему не поднимаясь в полный рост, побежал через садик к забору между участками. Там, не глядя, нащупал известную ему ещё с детства доску. Отодвинув ее, он с трудом протиснулся в образовавшуюся щель и растворился на соседском участке.

Стрелочник потоптался вокруг стрелки. Мимо проскочил голосистый маневровый паровозик, приветственно пискнул, а старик радостно помахал машинисту рукой. Когда он обернулся, рядом с ним стоял Алексей. Старик в ужасе собрался закричать. Подкопин двумя пальцами прикрыл ему рот, отрицательно покачал головой и прошептал:

– Не надо. Где составы на запад?

– Там, – старик неопределённо махнул рукой себе за спину.

– Спасибо, отец, за молчание и подсказку. А теперь забудь меня. Не было меня, я тебе померещился. Понятно?

Старик согласно кивнул головой. Алексей исчез в указанном направлении. Стрелочник, воровато посмотрев из стороны в сторону, трижды перекрестился.

Товарняк уже тронулся и набирал ход, двигаясь мимо небольшого косогора, на который взбежал беглец. Пропустив закрытые теплушки и цистерны с нефтью, он прицелился на насыпной вагон. Ему повезло: песка было не так много, так что можно было вполне комфортно и незаметно покинуть родные края.

Алексей разбежался и прыгнул. Приземление прошло удачно. Мягко, профессионально кувырнувшись, Подкопин закатился в угол, плотнее запахнул пыльник и закрыл глаза.

Он прислушивался к грохоту колёс на стыках рельсов, как к сладкой музыке, которая выбивала бывшему разведчику: «Ура! Домой! Ура! Домой!»

Родина не приняла смелого, мужественного, но доверчивого человека. Отныне его дом был в южных горах, среди деревьев сливово-вишнёвого сада, за тридевять земель от Отчизны, на которую ещё сутки назад он так стремился.

Жизнь не заканчивалась, скорей всего, она только начиналась, но её предстояло строить заново и без оглядок. Он молод, у него есть любимая жена, которая ждёт его. Там, под небом, круто посоленным яркими звёздами Млечного Пути, со стрекотанием цикад по ночам и радостными лучами утреннего солнца, которые играют в гроздьях винограда, он построит новую жизнь.

* * *

Штаб полка располагался в бревенчатом здании сельского клуба, который возвели перед самой войной, и он чудом уцелел после многочисленных бомбёжек. Почернел от бесчисленных дождей, но остался добротным и целым.

Солдаты интендантской роты чуть подлатали кровлю, перевесили несколько дверей, и командование заселилось. Хотя здание и стояло на пригорке сразу после правого поворота сельской дороги, от любопытных глаз его скрывали густые кроны многочисленных деревьев. От клуба лучами расходилось несколько улиц главной усадьбы, образовав небольшую площадь. Сейчас по ней постоянно кто-то сновал, приезжали и отъезжали машины, приходили и убегали люди. На гулком крыльце толпилась, курила, ругалась и чего-то требовала куча военного народу. Во всех комнатах, включая большой кинозал, кипела штабная жизнь.

В бывшей каморке киномеханика лейтенант Самохин, белобрысый крепыш с пшеничными бровями и ресницами, вцепился в майора Кирющенко – сухопарого чернявого хохла с висячими усами, заместителя командира полка по боевой части, который был родом из Запорожья, поэтому говорил на густой смеси русского и украинского языков. Все прекрасно знали, что у этого с виду добродушного мужика снега зимой не допросишься. Но и лейтенант был командиром роты полковой разведки. Он никак не мог уронить своего звания и поэтому нудно добивался поставленной перед собой цели. А майор методично занимался своими делами, отмахиваясь от Самохина как от назойливой мухи, заранее зная, что лейтенант вот-вот выдохнется, взбеленится и побежит кружить по штабу, проклиная его, Кирющенко, и жалуясь на него первому встречному-поперечному.

– Ну ты шо, Самохин, – гудел Кирющенко, – совсем сказився, чи шо? Хде ж я тоби сейчас во время наступления человика пошукаю? И заметь, ты хочешь не просто человика, и не на колхозную свинарню, а бойца в полковую разведку. Ты холовой думай! Это тебе не горобцам[2] дули крутить!

– Товарищ майор, – додавливал Самохин, – вы же не меня лично без ножа режете, вы всю полковую разведку враз обескровливаете. Нам человек во как нужен!

И лейтенант картинно провёл ребром ладони себе по горлу. На майора это не произвело никакого впечатления. В этот момент раздался стук в дверь.

– Открыто, – крикнул Кирющенко, – войдите!

Дверь распахнулась, и, как принц из сказки, в комнате появился Алексей. Он чеканным строевым шагом подошёл к столу, браво отдал честь и представился:

– Старший сержант Алексей Подкопин прибыл из госпиталя после ранения для дальнейшего прохождения службы!

– О! Красава! – восхитился майор. – Слухай, Самохин, а вот твоя судьба постучалась в мою дверь, – радовался замком полка тому, что можно будет сейчас избавиться от уже порядком надоевшего командира разведчиков. – Кто тут ныл: «Дайте мне человика, дайте мне человика сейчас и немедленно»! Так вот на! Человик пришов, доложився по всей форме. Так ты ж его и получай во всей красе и положении!

Майор чинно вышел из-за стола и, восхищённо цокая языком, как цыган на базаре, обошёл Подкопина по кругу, похлопывая по предплечьям и тряся за руки. Так старый опытный ветеринар осматривает новое пополнение стада.

– На новобранца не похож, – после осмотра поставил диагноз Кирющенко.

– На фронте с первого дня войны. Сейчас из госпиталя. Контузия. Накрыло при наступлении под Изюмом. Это двести километров отсюда, товарищ майор!

– Теперь усё в порядке?

– Так ведь выписали! Доктора говорят, годен к службе в войсках. Всё честь по чести! И бумаги есть, – достал документы Подкопин.

– Прекрасно! – восхитился майор. – Скоро и моё родное Запорожье освободим! Освободим же?

– Безусловно, – заверил майора Подкопин, как будто он был Верховным главнокомандующим и досконально знал планы Ставки.

– Самохин! Человек обстрелянный, холова, руки, нохи на месте, шо тебе зараз нужно?

– Товарищ майор! – взмолился лейтенант. – Мне боец нужен, а не… госпитальный доходяга. Когда я из него нормального разведчика сделаю?

Кирющенко поскрёб подбородок, двумя руками подкрутил концы пышных усов, практически вырвал документы у старшего сержанта и вернулся к столу.

– Так и запишем: «От пополнения отказався», – на ходу хитро забормотал Кирющенко, в одну секунду превратившись в штабного чинушу. – Я тохда ехо, зараз, Лазуткину перекину… Он мужик смышлёный, своё счастье за версту чует. Верхним чутьём, как хорошая легавая. Не то что некоторые.

– Записывай на меня, – торопливо капитулировал Самохин, понимая, что в очередной раз проиграл опытному крючкотвору и ничего лучше он уже не получит.

– А чо торховался, як жид на ярмарке? Ой, любишь ты это, Самохин. Забирай свою удачу, и шоб духу твоего не было. Уразумел?

– Так точно!

– А если «так точно», то сполняй и желательно бехом! Свободен!

– Есть исполнять! – рявкнул Самохин и развернулся на каблуках.

– Старшой сержант, – обратился к Алексею Кирющенко, – поступаете до распоряжения лейтенанта Самохина, командира наших славных полковых разведчиков. Ясно?

– Так точно! – вытянулся в струнку Алексей. – Разрешите идти?

– Идите!

Подкопин, козырнув майору, повернулся и вышел следом за своим новым командиром.

Лейтенант пулей выскочил на крыльцо, злобно прогрохотал по нему сапогами и резко повернул за угол клуба. За ним поспешил Алексей.

Повернув, он упёрся в разъярённого Самохина. У того разве что дым из носа не шёл, а глаза метали молнии во все стороны. Лейтенант схватил старшего сержанта за грудки.

– Слушай сюда, боец, – зашипел командир разведчиков. – Если ты… то смотри у меня… Я и мои парни… Как Тузик тряпку… И тогда…

Подкопин движением плеча сбросил свой вещмешок себе под ноги, сбивая захват самохинской руки, от второй он легко освободился и отодвинул от себя. Самохин опешил от такого поведения, выпучил глаза и некоторое время хватал ртом воздух.

– Ты меня? Это ты как? – спросил он после паузы.

– По лесам, по долам много хаживал, с разными людьми и зверьём сталкивался. Так что, товарищ лейтенант, начнём с того, что я к вам не напрашивался, а мне приказали и я исполняю. И ваши приказы буду исполнять усердно, точно и в срок. А теперь второе. Прежде чем пироги хозяйские хаять, съешьте хотя бы один. Может быть, на душу мягко лягут. Иной раз распробуют некоторые, а их потом за уши и не оттащишь! Я не пирожок и не булочка. Есть не рекомендую, как бы с желудком чего не вышло. Хоть вы и не мишка из сказки, но медвежью болезнь заработать можете.

– Боец, это ты меня трусом назвал? – сиропным голосом спросил командир полковых разведчиков.

– Товарищ лейтенант, вы меня сначала в деле испытайте, а потом в бутылку лезьте сколько вашей душе угодно. Если напортачу, то разорвёте, как Тузик тряпку. Слова не скажу.

– А ты наглый, – радостно, отчасти восхищённо, сказал разведчик. – Я бы даже сказал, наглючий. Но это хорошо. Испытать, говоришь? – задумался лейтенант. – Это мы, конечно, организуем. С превеликим удовольствием! Причём по высшему разряду пойдёшь. А там посмотрим. А пока… – и уже нормальным голосом продолжил: – Вообще-то меня лейтенантом Самохиным зовут. Сергеем Алексеевичем.

– Старший сержант Алексей Леонидович Подкопин.

– Покажи, как ты это изобразил?

Алексей снова показал приём освобождения от захвата.

– Любопытно, – растягивая слова, Самохин повторил движения Алексея. И у него получилось. – Ну пойдём посмотрим… старший сержант… Подкопин… какой из тебя… Леонидыч, Денис Давыдов получится.

И лейтенант, не оборачиваясь, двинулся по одной из деревенских улиц. Он шёл, как гладиатор к арене цирка, плотно ставя ноги на пыльную дорогу, накрытый, как плащом, прозрачным июньским небом с редкими облаками и сухим выгоревшим солнцем. Единственными яркими пятнами в этом мареве было большое мокрое пятно на спине потёртой самохинской гимнастёрки и хрустящее, с иголочки, обмундирование Подкопина. Алексей подхватил свой новенький вещмешок и устремился за своим новым командиром.

* * *

Из пелены сентябрьского дождя, через бруствер окопа бесшумно соскользнул Самохин, за ним появился молчаливый бурят Бодьма Николаев. Они приняли сверху тело в немецкой форме, голова была замотана какой-то тряпкой. Через мгновение в окоп скатился самый молодой член разведгруппы – рядовой Илья Ларочкин. Последним в окоп скатился Алексей.

– Фу! Все целы? – переводя дух и тяжело дыша, спросил Самохин.

– Вроде… – за всех ответил Илья Ларочкин.

– Подкопин и Ларочкин, отконвоируйте фрица в штаб, а я с бойцами – спать.

– Товарищ лейтенант… – заныл Ларочкин.

– О еде, Ларочкин, молчи! Усё буде, как говорит майор Кирющенко, но опосля и в лучшем виде.

Перед самой околицей Алексей неожиданно рванул к кустам орешника, что стояли в стороне от дороги.

– Что, прижало, Леонидыч? – обманчиво ласково и предельно искрение спросил у старшего по званию рядовой Ларочкин.

– Прижмёт, когда штабной особист на губу сошлёт за неуставной вид. Ещё царь Петр I наставлял: «Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальства». А мы с тобой любое начальство такими сапогами не только смутим, но и разозлим. Так что пошли наяривать.

– Так мы же с задания!

Пока Подкопин сдавал с рук на руки немецкого языка, Ларочкин умудрился где-то урвать котелок каши с тушёнкой и, ополовинив его, теперь в благодушном настроении токовал перед связистками полка. Естественно, разговор шёл о подвигах славных разведчиков, «ибо они – самая соль всех родов войск Красной армии». То ли девушки и в самом деле были так увлечены рассказом, то ли, спасаясь от штабной рутины, делали вид, что им это всё безумно интересно. Но они всякий раз улыбались и смеялись, где того требовала канва повествования, а где надо, вскрикивали от страха и удивления. Ларочкин, слегка порозовев от удовольствия, вещал «о подвигах, о доблести, о славе».

– Мы даже поначалу и не обратили внимания, куда он делся. Беру я, значит, фашиста на прицел и вижу… Как-то странно, против ветра, колышется бурьян. А фрицу невдомёк, смотрит куда-то в сторону. Видно, светлое будущее своё высматривает. Думаю: «Пора снимать, слишком долго он в кустах семафорит» – и целюсь ему в плечо. А он вдруг брык… и пропал. Не успел я удивиться, как вижу в прицел, что на месте немецкой башки появляется голова Подкопина. И улыбается в тридцать два зуба, как Любовь Орлова.

В этот момент на крыльце штаба появился старший сержант и сразу заметил самозабвенное токование Ларочкина. А тот прикрыл глаза, поднял руку к лицу и, отбивая такт своим словам, вещал. Женщины, стоя возле Ильи, впали в гипнотический транс от его рассказа.

– Рядовой Ларочкин, не крутись в этом цветнике, как медведь на пасеке. Знаю я тебя – всё потопчешь! Берегитесь, девушки, рядовой Ларочкин – наше секретное оружие. Выпускаешь его на фрицев, а он их всех давит интеллектом.

– Так мы не фрицы! – задиристо ответила одна из девушек.

Крепко сбитая, но при этом изящная и прекрасная в своей южнорусской красоте. Лицо круглое, брови черные вразлёт, темно-вишневые глаза, полные лукавого света, волосы цвета вороного крыла заплетены в толстую косу. Сочные, хорошо очерченные губы. И дополняли эту красоту две очаровательные ямочки на щеках.

– Он, Катюша, – коротко кивнул Ларочкин.

– И откуда это такой строгий старший сержант появился? – заинтригованная рассказом Ларочкина, вступила в игру Катюша, решив сама попробовать на зуб и язычок хвалёного разведчика.

– Где был – уже нету, а где буду – отсюда не видно, но куда ни приду – всюду домик пряничный, окошечки из мятной глазури, ставенки марципановые, крыша блинком накрыта, а сверху петушок сахарный кукарекает, зовёт чайком побаловаться.

– Врать-то ты, я смотрю, горазд.

– Не любо – не слушай, а врать не мешай.

– И как жена тебя такого терпит?

– Совершенно спокойно.

– Это почему? – испугалась запретной темы на войне Катя.

– Поскольку я холост и неприхотлив в быту!

– Будете в наших краях, – обрадовалась девушка, что не задела ничьего горя, – заходите на огонёк. Петушок сахарный, чай, не зря кукарекает.

Катюша поняла, что ей не переговорить старшего сержанта. Этот балагур её, известную хохотунью и грозу штабных волокит, сейчас обходил, а может, и объезжал на кривой козе.

– Как же не зайти, зайдём, коль петушок кричит, надрывается. Желаем здравствовать, барышни.

– До свидания!

Девушки стали прощаться, а Илья, оглядываясь и махая рукой, направился вперёд. Подкопин пристроился к нему в спину.

– Рядовой Ларочкин, отставить беспричинное рукомашество! Если эдаким краковяком пойдёшь, то у тебя шея свернётся, придётся тебе неуставную косоворотку подыскивать. А в разведку таких не берут.

Катюша понимала, что балагурную дуэль с этим весёлым парнем она проиграла. Но больше её задело или удивило то, что старший сержант добровольно покидает поле боя, а не она его отсылает. Что он не заглядывает ей в глаза, ища в них одобрения и поощрения. Надо, чтобы все-таки последнее слово было за ней.

– Старший сержант, – крикнула в спину Катюша, – если чаю надо будет, Катю Семенову спроси. Каждый покажет, где меня искать.

– А за подсказку – поклон вам и огромное гран мерси, барышня! – ответил, остановившись, Подкопин.

– Вообще-то я – старшина, – грозно намекнула задире Катюша.

Одержав победу в этой словесной перепалке и оставив ошарашенную Катюшу и смеющихся связисток у крыльца штаба, Ларочкин и Подкопин победоносно скрылись за углом клуба. Лишь на доске, карнизом окаймлявшей фундамент клуба, сиротливо остался стоять котелок с недоеденной кашей.

Быстро пройдя длинную деревенскую улицу, разведчики вышли за околицу и двинулись в расположение своей роты. Подкопин топал молча, а у Ларочкина чесался язык до невероятности.

– Леонидыч, ты чего летишь как сумасшедший? – спросил запыхавшийся Ларочкин.

– Кому как, а мне живот от голода уже сводит.

– Вот черт! Да я же нам котелок с кашей раздобыл, а ты так рванул, что я про него и забыл.

– Илья, ты что, больной? Боевой товарищ, можно сказать, уверенно загибается, а он котелок с кашей забыл! Ты просто чудовище желудочное какое-то! Как так могло случиться, что солдат забыл о жратве? Не понимаю! То-то я смотрю, ты так спокойно перед связистками важным тетеревом ходил. Небось свою-то утробу набил?

– Я сбегаю назад?

– Куда? Отставить «сбегаю»! Туда двадцать минут, назад двадцать…

– Двадцать – это ты перебрал.

– Ладно, – согласился Алексей, – пускай пятнадцать плюс пятнадцать, итого в сухом остатке тридцать минут и один труп.

– Чей?

– Ну не твой же! – возмутился Подкопин. – Это же не марафонская дистанция. Да и потом, через пять минут на нашей кухне будем. А там, наверное, повар расстарался. Борща наварил густого, красного, и картохи жареной с лисичками сбацал. Ничего вкуснее борща, а потом жареной картошки с грибами я не знаю.

– Так я часть своей порции тебе могу отдать. Я все равно почти не голоден.

– Не часть, а половину.

– Почему?

– Потому что наказан.

Ларочкин решил сменить неприятную для него тему. Он и сам не понимал, как мог забыть про кашу, которую оторвал от себя ради своего же товарища, со времени его появления в их подразделении ставшего ему больше чем братом.

– Ну нет, ты видел, какие она тебе авансы выдавала? – восхищённо зашептал он.

– Такая аванс выдаст, в зарплату – по миру пустит.

– Да ты чего, Леонидыч, такой фарт в руки прёт!

– Кому – Леонидыч, а кому – товарищ старший сержант.

– Понял, товарищ старший сержант, – не поняв перемены в настроении Подкопина, обиделся Илья. Поджав губы, он несколько минут шагал за Алексеем молча. Старший сержант сам прервал затянувшееся молчание.

– Ничего-то ты не понял! Фарт обёртку любит! – мечтательно протянул Алексей.

– Да уж. Под неё каждый новичок клинья бьёт. И наш лейтенант глаз положил. Да и много других подкапывают и подкатывают. Почти каждый вновь прибывший в штаб. Только бреет она всех поголовно, как овец в отаре.

– Это хорошо. Свежо, и шея не потеет.

– Кажись, пришли.

– Прийти-то пришли, но кому-то – двигать на кухню организовывать праздничный обед по случаю удачного завершения боевого задания.

– Кроме моей кандидатуры, – уточнил Ларочкин, – я, так понимаю, других претендентов не предвидится?

И Ларочкин мгновенно растворился, а Алексей через пятнадцать минут уже сидел за кухонным столом. Он уминал за обе щеки большую миску густых, светлых, с бисерными кружками жира, щей. Великолепие его миски довершал айсберг мозговой кости. Хотя это был и не борщ, но Подкопин по-гурмански крутил головой и с остервенением вгрызался зубами в горбушку чёрного хлеба.

С таинственным лицом, слегка пританцовывая, появился Илья. В правой руке он держал большую сковородку, накрытую крышкой. Торжественно водрузив её на стол, он эффектным жестом открыл сковороду. В воздух ударил столб пахучего пара.

– По многочисленным просьбам героев боевых полей – жареная картошка с грибами!

– Лисичками?! – с надеждой воскликнул старший сержант.

– Бери выше! Белыми.

Алексей, не боясь обжечься, уткнул нос в сковородку, втянул воздух и простонал:

– Амброзия! Пища богов!

– Вот! – воскликнул Илья. – Вот настоящая амброзия, только что со склада!

И гордо вынул из-за спины левую руку с солдатской фляжкой спирта.

– Живём, братуха! – улыбнулся Алексей.

* * *

На небольшую поляну, ступая по октябрьской траве, из-за деревьев вышла группа разведчиков: Самохин, Подкопин, Ларочкин и Бодьма Николаев. Последний нёс на себе связанного немца с кляпом во рту. Он был без сознания, и на каждый шаг бурята реагировала только его белобрысая чёлка. Шедший впереди Ларочкин резко заметался. Самохин злым шёпотом спросил его:

– Ларочкин, в чем дело?

– Сбился я, товарищ лейтенант, не пойму, куда идти… – занервничал Илья.

– Отставить панику в подразделении! – отрезал Самохин. – Говорил же, запоминай ориентиры. «Я помню! Я помню!» Всем искать дорогу! Разошлись быстро!

С пленным остался Николаев, остальные разошлись по разным направлениям. Некоторое время Подкопин двигался неподалёку от Самохина. Вдруг Алексей улыбнулся и загадочно произнёс:

– Сейчас найдём. По волчьему следу выйдем.

– Где ты тут волка видел? – удивился лейтенант.

– Параллельным курсом идут, сторожат нас, – уверил командира старший сержант.

– С чего это?

– Волк своего никогда не предаст.

– А кто из нас «свой»?

– Я.

Сказал и исчез за деревьями. Самохин продолжил патрулировать лес своим курсом. Сделав несколько шагов, Алексей припал к траве, потрогал её и быстро двинулся по следу. Зверь явно ходил кругами, сбивая со следа кого-то нежелательного, нежданного. Алексей не стал раздражаться, хотя были дороги каждая минута и даже секунда. Раздвинув кусты орешника, он увидел маленькую поляну, на которой в окружении молодой поросли стоял красавец ясень с немного подобранной вверх кроной.

Алексей подошёл к дереву и, обхватив его ствол, прижался к нему всем телом.

Лес мгновенно растворился в пространстве, время остановилось. В первое мгновение он даже задохнулся, в грудь ударила упругая волна. В него мощным потоком потекла терпкая энергия недр земли, её чрева. Тело загудело от напряжения. Силой распирало каждый мускул, каждую клеточку тела. Тревога растворилась в корнях, как дождевая вода. В нем была только своя сила, помноженная на мощь природы, ощущение покоя и собственной несокрушимости. Понятно, почему воинственные древние викинги сделали ясень основным стержнем своего мироустройства, а их потомков призвали княжить на Руси.

Алексей открыл глаза и увидел волка-двухлетку, который спокойно смотрел на него. Чистым немигающим взглядом волк приглашал заблудившегося брата последовать за ним. Уговаривать сержанта не надо было. Волк вскочил и побежал, Подкопин расплылся в улыбке и пошёл за ним.

Разведчики собрались на поляне, где остался Бодьма с пленным.

– Ларочкин, и чего ты молчишь? – наседал на Илью Самохин.

– Могу расплакаться, если хочешь, – огрызнулся Ларочкин, – но я ничего не нашёл. Ни одного следа, ни одного знака, всё как сквозь землю провалилось. Это нас леший водит!

– Отставить чертовщину! – приказал лейтенант.

– Это ты правильно говоришь, – сказал появившийся откуда ни возьмись старший сержант.

– Ну что? – спросил Самохин.

– Курить хочу, не могу, – простонал Алексей, – так бы лежал и курил одну за одной.

– А у тебя губа не дура, – отметил командир.

– Нашёл? – спросил Ларочкин.

– Нашёл, нашёл. Как говорит Кирющенко: «Усё в лучшем виде!»

– Тогда чего разлеглись?! Встали и пошли! – приказал Самохин.

Разведчики поднялись, на этот раз немца взвалил на себя Ларочкин. Они цепочкой пошли в ту сторону, откуда появился Подкопин.

– Волки? – вкрадчиво спросил командир, проверяя, насколько спятил его товарищ.

– Они.

– А про волков это ты серьёзно? – поинтересовался лейтенант.

– Абсолютно, – ответил Подкопин.

* * *

На крыльце штаба вся разведгруппа лейтенанта Самохина появилась выпукло и вольготно, как на праздничном выходе перед деревенскими танцульками. Шинели у всех не по уставу распахнуты, а ушанки лихо сбиты на затылок. Над правым карманом каждой гимнастёрки красовалась рубиновая звезда на фоне серебрёных многолучевых листочков, перекрещённой сабли с винтовкой, – орден Отечественной войны II степени.

– Ничего, что II степени! – несколько смущенно рассуждал командир полка Петелин, награждая своих разведчиков. – Это покамест II степени! Так сказать, временно! Но зато новый орден! А на I степень, – восторженно тряся награждаемым руки, утверждал полковник – я уверен, вы в ближайшее время навоюете! Вон какие лихие ребята! Красавцы! Орлы на загляденье!

Разведчики гордо оглядели площадь. Но в эту минуту она, как назло, была пуста. Всегда шумный людской водоворот почему-то иссяк. Даже не перед кем было похвастаться заслуженными наградами. Гордо и независимо пройти невзначай мимо, но так, чтобы рубиновая звезда с серпом и молотом в центре, расцветающая на груди, была видна каждому.

И именно в этот момент из-за угла клуба, как чёрт из табакерки, выскочил недавно прибывший в полк начальник особого отдела, капитан НКВД Сонин, прославившийся как особо злостный зануда и любитель распекать младших по званию за всё и везде. Дел у него пока было немного, так он проявлял рвение и отрывался на любом солдате. Понимая, что им не раствориться в воздухе и не провалиться сквозь землю, Самохин тихо прошептал своим бойцам:

– Принесла нелёгкая. Уходим.

Разведчики развернулись, надеясь скрыться в штабе, но их остановил грозный окрик Сонина:

– Стоять!

Вся группа застыла. Капитан стремительно, почти бегом, подошел к ним.

– А-а, славные разведчики лейтенанта Самохина вместе с командиром, – притворно обрадовался капитан. – Так-так! И все, как один, не по уставу одеты. Какой пример вы подаёте своим солдатам?

– Да вот только что из штаба вышли, не успели оправиться.

– Очень плохо, – начал читать мораль Сонин, – у хорошего бойца на это всегда есть время, он должен постоянно думать о том, как он выглядит. У него должно быть в крови пристрастие к порядку и опрятному виду. Солдаты доблестной Красной армии, а выглядите, как цыгане на ярмарке. Получается, товарищ лейтенант, что если не на передовой, то можно слабину дать? Это как же вы в разведку ходите?

– Нормально ходим, товарищ капитан, – слабо огрызнулся лейтенант, – языков добываем, хлеб свой фронтовой не зазря едим.

– А на что это вы, товарищ Самохин, намекаете? – мгновенно окрысившись, спросил энкавэдэшник.

– Я, товарищ капитан, хлопец крестьянский, академиев не кончал, говорю без намёков. Моё дело воевать, а не каверзами заниматься. Вы, товарищ капитан, лучше к нам на передовую заглядывайте. Там и посмотрите, как мы под пулями и снарядами воюем. Как за линию фронта ходим, какие ценные сведения для армии добываем! Родина зря ордена не раздаёт.

– Я тоже не на курорте нахожусь! – взъярился Сонин. – Как ты со старшим по званию разговариваешь?! Дерзишь? Смотри, в штрафбате иную песню затянешь! Могу путёвку оформить. Хочешь, лейтенант?

– Никак нет, товарищ капитан!

– Вот то-то. Оправиться всем!

Разведчики быстро затянулись и застегнулись на все пуговицы и крючочки.

– Так-то лучше будет, – заключил Сонин. – Смирно!

Шеренга во главе с лейтенантом застыла неподвижно.

– Ещё раз увижу, что без нужды ошиваетесь в расположении штаба, гарнизонной гауптвахты вам не избежать. А теперь – налево! К себе в расположение, бегом марш!

Развернувшись, разведчики строем пошли от штаба.

– Я кому сказал – бегом?

– Вот сука! – тихо заметил Подкопин.

– И ведь не отвяжется. Это ему слаще мёда и крендельков, – едва слышно процедил Самохин. И уже во весь голос подал команду: – За мной, бегом! Марш!

Завернув за угол клуба, солдаты продолжили вынужденный кросс.

– Прямо как с салагами в учебке, – пузырился от злобы Самохин.

Пока они бежали по улице, им в спину из-за угла здания смотрело улыбающееся лицо Сонина.

– Это он из-за наших орденов, – уверенно определил Илья.

– Да дались ему наши ордена! Всё ищет, вынюхивает, лишь бы галочку себе поставить. Хотя… Ему ж такого не заслужить! Расстраивается человек, вот и лает, как пёс шелудивый, – подвёл итог Самохин.

– Зря пса обидели, – заступился за собак Алексей. – Он сторож, работничек, а этот… шакал. А шакал рано или поздно всегда предаст и человека, и волка. И не из страха, а так – из душевной подлости. Однако ордена обмывать надо! – стремясь уйти от неприятной темы, начал подводить философскую базу Подкопин.

– О! Вот за что люблю тебя, Леонидыч, так это за краткость изложения и образность мышления. Ларочкин, дуй за спиртом, а мы тем временем полянку обустроим.

– Есть дуть за спиртом! – несказанно обрадовавшись, заулыбался Ларочкин. И пулей сорвался с места.

Наблюдая за тем, как мчится по улице его солдат, Самохин обнял себя под грудью одной рукой, а второй сгрёб в кулак подбородок и философски-меланхолично заметил:

– По резвости бега армейского низового звена могу предположить, что все-таки у нашего рядового есть карьерная перспектива. По ширине шага ему определённо светят офицерские погоны.

– Ошибаешься, командир. Таким аллюром он и до генеральских добежит, а вот для маршальских – ногу ставит без излишнего пиетету и живот пока ещё маловат, – романтично подхватил командирское умозаключение Алексей.

– Как росомаха бежит, – по-охотничьи заметил необычно словоохотливый в этот день Николаев.

И разведчики, вполне довольные собой, засмеялись.

Вечером, уже после того как ордена неоднократно обмыли и основные герои забылись сном, Бодьма застал Алексея за странным делом. Он сидел на корточках перед маленьким костёрчиком и плавил в крышке солдатского котелка сахар.

– А так не можешь? – поинтересовался бурят.

– Леденцы с детства люблю. Пару раз батя приносил. С той поры их я и недоел.

– А я сахар так люблю. В тайге ножом наколешь полкружки и кипятком, – закатил зрачки и погрузился в нирвану воспоминаний охотник.

Потом неторопливо достал кисет, молча протянул Алексею, но тот отказался. Сахар расплавился, запузырился и когда из янтарного стал коричневатым, Алексей снял крышку с огня, чуть-чуть подождал и вылил сахар в две огромные солдатские ложки. Когда сахар застыл, стал ножиком потихоньку скоблить сахарные овалы, слизывая с лезвия сахарную стружку. Бодьма, внимательно следивший за операциями, вытащил свой охотничий нож и стал что-то выстругивать из большой щепки.

– Шибко нравится, однако, – сказал он Алексею, протягивая готовую, идеально круглую палочку для леденца.

* * *

Был тот редкий и непредсказуемый блаженный момент тишины, когда в комнату связистов никто не совался, ничего не требовал и не просил. Этим он и был прекрасен. Катюша, воспользовавшись моментом, приводила в порядок причёску. Как тут волосам не растрепаться, когда с самого начала смены всё бурлило, кипело.

В комнату связистов с загадочным лицом, сверкая серыми огромными глазищами под белой натуральной чёлкой, просочилась Лиза Сотникова. С этой девушкой Катя достаточно быстро сблизилась, они часто оказывались в одной смене, поэтому многое уже понимали без слов. К достоинствам Лизы относилось то, что при известной доле любопытства она была не болтлива. Да и чувством юмора бог девушку не обделил.

– О, ты уже прихорашиваешься!

– Да, а вдруг следом за тобой зайдёт моя судьба, а я как Золушка накануне бала.

– Так ты вообще, – разочарованно протянула Лиза, – а я думала, ты уже знаешь?!

– А что я должна знать?

– Там, – изящный жест пальчиком в сторону выхода из штаба, – твой пряник марципановый нарисовался. Крутится возле штаба, как пчела возле цветка. Не тебя ли он ищет?

– Может быть, и меня, как знать.

– Ну, если ты не знаешь, – нарочито серьёзно заговорила Сотникова, – то я, наверное, тогда сама к нему пойду, чай со сладким пряничком… попью. – Потом, сверкнув глазами, спросила: – Ты не против? На войне сладкое не повредит моей фигуре?

– Конечно, сходи, попей, попей. От пуза напейся. Смотри, чтобы от эдакого чайку тебя потом не скособочило или не разорвало. В последний раз любая еда слаще мёду.

– В последний раз? – наигранно удивилась Лиза. – Убьёшь, что ли?

– Убить не убью, а вот глаза твои бесстыжие выцарапаю.

– А вот это правильно! Вот это по-нашему, по-связистски! Лично я так бы и поступила!

– Прикроешь?

– А то! – многозначительно фыркнула Сотникова.

И Катюша опрометью выбежала из комнаты.

В коридоре штаба, чтобы особо не привлекать к себе внимание, она шла неторопливым будничным шагом. Хотя ей хотелось сорваться с места и пулей выскочить на крыльцо.

После той встречи с разведчиками у клуба девушка с удивлением обнаружила, что думает о старшем сержанте чаще, чем этого требовал «кодекс хорошо воспитанной девушки». В памяти навязчиво возникали его улыбка и необычные тёмно-вишнёвые глаза. «Интересно, какие губы у него? Хорошо бы мягкие и тёплые», – подумала старшина. «Ты что! Не смей даже об этом думать! – воскликнул внутренний голос. – Ты же приличная девушка! Бровью поведёшь, и таких, как он, к тебе набежит миллион!» – «Конечно. А я и не думаю, просто интересуюсь!» «Ой, смотри не попадись! Заведёт тебя этот твой червонный интерес туда, где Макар телят не гонял», – нудил внутренний голос. «Не зуди, проскочим!»

Открыв дверь, Семенова выскочила из штаба и «ювелирно» налетела на капитана Сонина. Ударила его в грудь, да так, что того даже откинуло.

– Солдат, что вы себе позволяете!

– Простите, товарищ капитан, я не хотела.

Одёргивая форму, капитан Сонин оценивающе осмотрел девушку. Она ему понравилась, и в глубине его глаз затлел плотоядный огонёк. «Боже! Ещё один прилипала нарисовался», – с тоской подумала Катюша.

– Были б… вы, старшина, были мужиком… не спустил бы. Представьтесь.

– Старшина взвода связи Екатерина Семенова. Я вас не сильно зашибла? – без задней мысли и мило улыбаясь, поинтересовалась Катюша.

– Главное, не до смерти.

– Если срочная госпитализация не требуется, то разрешите идти, товарищ капитан?

– Срочное сообщение? От главнокомандующего? – стал выяснять Сонин.

– Никак нет, торопилась по личному вопросу.

– Личному? А как же война?

– Война не война, – снова улыбнулась девушка, – а жизнь, она следует в верном для неё направлении. Тем более наша, девичья. Разрешите идти?

– Отставить «идти». Вот вы, старшина, мне и поможете.

– Есть, товарищ капитан, – сникла Катя.

– Вообще-то меня Василием зовут, – принялся флиртовать капитан.

– Субординацию нарушать не стану.

– Это поначалу, а потом проще будет, – продолжил заигрывать Сонин. – Пойдёмте, старшина, пойдёмте!

– Товарищ капитан, в комнате связи дежурит рядовая Сотникова, она вам поможет и на все вопросы ответит. Быстро и чётко, – в последний раз попыталась спасти ситуацию Катя.

– Я считаю, что старшина лучше обеспечит мне связь, чем рядовой. Идите.

В коридоре связистка пыталась отстать от капитана, а тот, наоборот, галантно пропускал её вперёд себя. Так и шли по штабу до комнаты связистов, то ускоряясь, то притормаживая. И все он норовил взять её под локоток. А Катюша с трудом сдерживала дрожь омерзения.

Капитан замелькал в штабе недавно, и она, естественно, его не выделяла из общего числа солдат и офицеров. Мало ли кто и где появился! Теперь, когда он сорвал ей возможное свидание со старшим сержантом, безразличие переросло в неприязнь. Раздражали его пухлые губы, водянистые глаза навыкате, безвольный подбородок, слишком курносый нос, прыщи на висках.

В комнату связистов сначала вошла Катя, за ней капитан. Лиза подняла удивлённые глаза, а Катя своим видом показала, что она ничего не могла с этим поделать. Сотникова вскочила и суетливо отдала честь.

– Здравия желаю, товарищ капитан! Дежурный по узлу связи рядовой Сотникова.

– Свободны, рядовой Сотникова. Оставьте нас со старшиной одних.

– В комнате связи посторонним находиться…

– А я не посторонний. Вы что, рядовой, знаков различия не видите и войсковой принадлежности?

– Вижу.

– Ну, тогда какие вопросы?

– Я буду в соседней комнате, – больше для Катюши сказала Лиза.

– Если будет необходимо, – интонацией надавил капитан, – мы обязательно обратимся, но я думаю, что старшина справится. Выполняйте приказание!

– Есть! – козырнула и развернулась Сотникова.

У дверей Лиза жестами показала, что будет начеку.

– За вас боится? – спросил капитан.

– Так ведь на самом деле не положено, – невесело сказала Катя.

– А что, я похож на шпиона? Или я такой страшный? – продолжал гнуть свою линию Сонин.

– Кому-то, может быть, и страшный, а мне бояться нечего. Я службу знаю, устав не нарушаю, должностные обязанности исполняю.

– Хороший вы боец, старшина, любому мужику сто очков форы дадите.

– Мне чужого не надо, но и своего не отдам.

– Вы на верном пути, Катюша. Приступим?

– Слушаю вас, товарищ капитан.

Сонин достал из нагрудного кармана несколько сложенных вчетверо листков, аккуратно их развернул и стал диктовать скучнейшее донесение в штаб дивизии о моральном состоянии полка. Чтобы случайно не возник посторонний разговор, Катя работала на пределе своих возможностей. На вопросы, не относящиеся к делу, отвечала быстро и односложно. Ей хотелось быстрее избавиться от капитана. Через полчаса мука закончилась. Уходя, тот игриво сказал:

– Спасибо, Катюша. Вы прекрасно работаете. Быстро и, главное, без ошибок, а то я просто физически не переношу тех, кто ошибается. Если в документе ошибка, то такое ощущение, что он в грязи измазан. А то и того хуже. Надеюсь, до скорой встречи.

И ушёл из комнаты, почему-то окрылённый. Как только за ним закрылась дверь, в комнату вбежала Сотникова.

– Ну и чего?

– Да нудятина одна.

– А капитанчик-то запал! Чем ты всех новеньких привораживаешь?

– Как запал, так и выпадет. Все на коленки пялился. Фу, мерзость! Вспоминаю его взгляд, а по коже мурашки, как от жабы.

– Одно маленькое слово, а как много сказано. Что-то в последнее время их слишком много развелось в округе. Ты не находишь? Даже при моем кошмарном дефиците сладкого – полное непрохонже. А как пряник марципановый?

– Наверное, склевал кто-то другой, – расстроилась Катя.

– Не горюй, Катюха, и мы пройдём по улице с оркестром!

На всякий случай Катюша всё же выскочила на крыльцо, оглядела окрестности, но старшего сержанта нигде не было видно. Грустно. Было желание посмотреть за углом, но Семенова себя осадила. «И так о нём слишком много и часто думаю. Пусть сам пошевелится», – успокаивала себя девушка.

Прошло несколько однообразных и невыразительных, как октябрьские дожди за окном, штабных дней. На южном направлении готовилось одно из крупных осенних наступлений сорок третьего года, и работы было безумно много. Штаб напоминал растревоженный улей или муравейник. Нервозность нарастала как снежный ком. Катя и другие девушки едва доползали до кроватей и забывались мгновенным сном.

Но прежде чем уснуть, Катя умудрялась несколько раз прокрутить в голове короткую встречу у крыльца клуба. Старший сержант, как верный караульный, как стойкий оловянный солдатик, не покидал своего поста в мыслях штабной связистки. Утром он сменялся и до вечера исчезал, а перед сном, как штык, был снова тут как тут! И впервые в жизни Кате это очень нравилось.

Хорошо, что никто из своих об этом не пронюхал. Всегда найдётся хоть один человек, которому эта маленькая девичья радость будет как кость в горле. «Так что обнаруживать себя не будем. Дождёмся безоговорочной капитуляции, тогда и контрибуция будет толще», – убаюкивала себя девушка.

В какой-то из дней неожиданно вышел из строя телеграфный аппарат. Эта тонкая, но массивная техника всегда ломалась в самый неподходящий момент. Надо было сдать старый и получить новый. Аппарат был тяжёлый, как камень.

– С таким только топиться от неразделённой любви, – усмехнулась Лиза.

С трудом, но агрегат запихнули в вещмешок, и Катя, как лицо материально ответственное, отправилась на склад. Сдала и получила новый очень быстро. Хоть что-то радостное.

Но только Катя вышла со своим грузом из дверей, как к ней прицепился Сонин, как назло ошивавшийся рядом.

– Вот и свиделись, Катюша! Я же сказал: «До скорой встречи», – стал виться вокруг неё капитан.

При этом «галантный кавалер» даже не подумал предложить девушке донести её тяжёлый груз. «Тоже мне, мужчина и офицер!» – разозлилась Семенова.

Катя решила промолчать и пошла дальше, но в этот момент она споткнулась. Капитан Сонин подхватил её за руку и удержал от падения. Девушка снова невольно ткнулась в грудь своего «спасителя». Тут Сонин попытался её поцеловать. Хорошо, что промазал и попал в щеку. Катя быстро пошла вперёд, насколько это было возможно в её ситуации.

– Катюша, погоди, странная ты девушка, – капитан кинулся её догонять. – Так я же пошутил…

– Мы уже на «ты», товарищ капитан? Странным девушкам не нравится ваше… тактильное чувство юмора. Почему вы, товарищ капитан, шутите на ощупь?! Я вам не ППЖ![3] И держите себя в руках!

– В твоих, Катя-Катерина, согласен! – пошло пошутил Сонин.

– Для вас, товарищ капитан, отныне и навсегда я старшина Екатерина Васильевна Семенова. И в случае повторения обострения вашего чувства юмора и любознательности вынуждена буду доложить об этом вышестоящему начальству!

Капитан Сонин в два шага догнал Катюшу, схватил за плечи и развернул к себе. По инерции, из-за тяжёлого груза, Катя ещё раз прошлась лицом по сонинской гимнастёрке. Кожу неприятно засаднило.

– Э, нет, Катя-Катерина! Думаешь, я не видел, как ты мне глазки тогда строила? Надеялась хвостом покрутить, поулыбаться мило, а потом – в кусты? Не, не выйдет! Не на того напала. Василий Сонин женщинам этого не спускал и спускать не намерен!

– О как! – девушка встретила эти слова капитана кривой улыбкой. Потом её взгляд, исполненный презрения, стал стальным. Но, видимо, на небесах всё рассчитано по секундам и даже мгновениям! Кажется, уже всё пропало, и вдруг – вот оно, спасение! Вовремя и к самому месту из-за угла появился милый «марципановый пряник»!

Увидев «обнимающихся» Катюшу и Сонина, Алексей резко остановился. В следующую секунду Подкопин развернулся, чтобы уйти прочь от неприятной ему картины. В этот момент девушка пошла на прямое нарушение уставной субординации и окликнула разведчика.

– Товарищ старший сержант! Товарищ старший сержант! Подойдите, пожалуйста, сюда!

На прямых ногах Алексей подошёл к «милующейся» парочке и нарочито выполнил всё по уставу.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться к товарищу старшине?

«Грозный женский разоблачитель» тоже не ожидал такого развития событий и только промямлил:

– Обращайтесь.

– Товарищ старшина, старший сержант Алексей Подкопин по вашему приказанию прибыл!

Сонин медленно опустил руки и волком посмотрел на Подкопина. А тому хоть бы хны! С волками жить – по-волчьи выть!

– Товарищ старший сержант, не поможете бедной девушке донести тяжёлый мешок? Я не справляюсь, а товарищу капитану уже не по дороге, – от волнения очень громко сказала Катюша.

– Отчего же не помочь?! – сразу разобрался в ситуации Алексей. – С удовольствием! Если старший по званию не возражает, то я могу помочь. Разрешите, товарищ капитан?

– Таскать и носить – удел рядового состава, – процедил сквозь зубы Сонин.

– Вот мы и потащим, – радостно сказал Алексей. Снял с Катюшиных плеч злополучный вещмешок и перекинул его себе на спину. И тут же не удержался и выпалил свою главную новость: – А я вам, товарищ старшина, гостинец наладил!

И, как заправский фокусник, извлёк из кармана шинели сахарного петушка. Мутного, кривого, покрытого табачными крошками, но, несмотря на свою явную непрезентабельность и кривобокость, как-то залихватски сидевшего на своей «жёрдочке».

– Ой! Красивый какой! Ещё закричит на всю округу! Мне петушков до сих пор не дарили. Товарищ старший сержант, пойдёмте, не будем мешать товарищу капитану.

Они повернулись и пошли от Сонина. Но до того ещё долетали реплики.

– Вы мой спаситель!

– Всегда пожалуйста! С превеликим удовольствием!

– Признайтесь, вы – великий волшебник! Вы всегда появляетесь вовремя, чтобы спасти бедную девушку?

– Бедную, но прекрасную?

– Да.

– Тогда – всегда!

– Постойте, – у Кати округлились глаза от удивления, – а если это просто бедная девушка?

– Просто бедная? Тогда тем более её надо спасать!

Катя подпрыгнула от восторга и пристроилась рядом с Подкопиным так, как когда-то ходила в детстве с отцом по набережным Ленинграда, обрадованная и сияющая. Она даже слегка подскакивала при каждом шаге. Не хватало только банта в косе для полного сходства с первоклассницей.

Сонин проводил их ненавидящим взглядом, потом плюнул им вслед.

– Ну-ну. Мы ещё поглядим, кто и как… кукарекать будет.

Так славный полковой разведчик и красивая полковая связистка приобрели самого лютого и яростного врага. Но на фоне бравурной музыки их в унисон бьющихся сердец они этого не осознавали.

– Старший сержант, вы меня просто спасли, как сказочную принцессу из лап страшного дракона!

– Дракон, он, может быть, и дракон, но не страшный, а противный. И больше на жабку смахивает.

– Согласна! – И Катя закатилась счастливым смехом.

– Я несколько дней назад был в штабе по делам, искал вас…

– Не вас, а тебя, – многозначительно поправила девушка.

– Искал тебя, – тут же сориентировался Подкопин, – но как-то не повезло. Мне показалось, одна из ваших заметила, побежала за тобой…

– Да, так оно и было. Но тогда меня подло перехватила жабка…

– Будь она трижды неладна!

– А можно, я петушка сохраню?

– Он теперь твой, делай что хочешь. Но зачем?

– Сувенир, – слегка растягивая слово, расплылась в улыбке Катя.

– Так я таких ещё наклепаю – будь здоров! Лавку кондитерскую можно будет открывать, – с удовольствием стал плести девушке Алексей.

– Ты ничего не понимаешь! Это же – первый!

– А я бы смолотил. И потом, что я зря пальцы жёг, паёк переводил?

– Какие жертвы! – сказала Катя и, глядя в глаза Алексею, лизнула петушка в бок. – А вкусный какой! – обрадовалась девушка.

Расстояние до штаба преодолели быстро, и в помещение связи Катюша впорхнула с сияющими глазами. Лиза посмотрела на неё и язвительно заметила:

– Такое ощущение, подруга, что ты свой марципановый… – но последнее слово застряло у неё в горле, потому что «пряник» вошёл следом.

– Как удачно всё вышло. И компания приятная, и доставка до места, – улыбаясь, на одном дыхании совершила крутой словесный вираж Лиза. – Товарищ старший сержант, распакуйте чугунные игрушки хрупких девушек.

– Будет исполнено!

Алексей снял вещмешок и тяжело поставил его на пол. Тут в коридоре раздалось: «Майор Телешев, погодите!»

– Начальство! – в один голос крикнули девушки.

– Что делать? – запричитала Катя.

– В кладовку! – быстро среагировала Лиза.

Катя ударом каблука открыла дверь темной комнаты, приспособленной связистками под кладовку. Помимо мотков кабелей, деревянных коробок полевых телефонов, у самой двери, как ружья в пирамиде, стояли три или четыре швабры и пара пустых вёдер с напольными тряпками. Возле них притулились панцирная сетка, железные спинки и свёрнутый матрас.

Катя, схватив Алексея за грудки, втолкнула его в темноту и прижала спиной к сетке. Сержантская спина вошла в раму, как одна матрёшка в другую. Лиза умудрилась одной ногой задвинуть за ребятами мешок с телеграфным аппаратом и прикрыть дверь.

«Ой!» – слабо пискнула Катя, понимая, что сейчас сядет на аппарат. Но Алексей обнял её за талию и прижал к себе. Девушка с удовольствием приникла к его груди, а для большего удобства обняла сержанта двумя руками за шею. Она чувствовала, как над её правой грудью бешено колотится его сердце. «Из-за меня или от испуга?» – мелькнуло у связистки в голове. «Из-за меня!» – восхитилась и успокоила себя девушка. И её сердечко затрепетало гораздо быстрее сержантского. Катины волосы приятно щекотали Алексею щеку, а она, как будто поступала так уже тысячу лет, уткнулась носом в шею и вдохнула его запах.

В комнату вошёл майор Телешев, командир роты связи.

– А где Семенова?

– Пошла на склад получать новый телеграфный аппарат. Наверное, через полчаса будет, – чётко и без запинки отрапортовала Сотникова.

– Зачем вам, нерожавшим девчонкам, такую тяжесть на себе таскать? – возмутился Телешев. – Сказали бы – организовал бы. Зря, что ли, под боком целый взвод дармоедов?!

От того, что губы Алексея касались её мочки, щекотали ухо, а горячее дыхание скользило по шее и затекало в ложбинку под затылком, тёплая волна восторга в один миг вскружила Кате голову.

– Ты что, с ума сошла?

– Молчи, у нас, может быть, каждый миг посчитан, – выдохнула она ему в подбородок. Катя носом и губами прижалась к его шее. И взлетела куда-то ввысь и растворилась, как туман над лугом.

Его душа и сердце тоже летали вместе с Катиными, а вот голова была вынуждена «отдуваться» за всех, оставаясь ледяной.

Неожиданно слабо щёлкнул Катин ремень и пополз вниз, девушка слабо ойкнула. Алексей в последний момент поймал ускользающую деталь и что есть силы прижал Катю к себе.

– Я же теперь синяя буду, – с радостью прошептала девушка.

– Зато не под трибуналом!

– А ты что, меня раздеваешь?

– Так ведь само вышло!

– У вас, у мужиков всегда всё само выходит, а мы, женщины, виноваты!

– Я могу… – и Алексей стал ослаблять свой захват.

– А вот этого не надо! Так приятно!

Катины ладони ожили и отправились в удивительное путешествие! Они то касались ушей Алексея, то скользили вдоль шеи к затылку, то возвращались назад, устремляясь к подбородку. Её губы то и дело касались его плеча, ямочки под ключицей.

– От всего женского состава подразделения спасибо вам, товарищ майор, за заботу! – прониклась Лиза. – Не рискнули отвлекать вас по пустякам. Решили сами справиться.

– «Сами справиться!» – передразнил Телешев. – А кто пацанов после войны рожать будет? Я или Пушкин?

– Александр Сергеевич уж точно никак не сможет.

– Вот и я о том же! Как появится Семенова, направь её ко мне!

– Слушаюсь!

И, погруженный в свои мысли, капитан вышел.

– Пойду и я на крыльцо. Проветрюсь, минут на двадцать, двадцать пять, а то страху натерпелась! – нарочито громко сказала Лиза и, уходя, со значением стукнула дверью.

– Ну ты и рисковая, старшина! – выдохнул Алексей.

– С этого момента для тебя я не старшина Семенова, а Катя, Катенька, Котеночек, – стала быстро шептать девушка, – потому что ты теперь мой! Только мой! И попробуй только отказаться!

Вместо попытки отказа старший сержант крепко, до головокружения, поцеловал старшину связистов.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я такая доступная, неразборчивая? – после пятнадцати жарких минут неожиданно спросила Катя у Алексея, устыдившись своей активности.

– Глупенькая, ты же верно сказала, у нас каждый миг посчитан! А от того так сладок он. Завтра, может быть, поляжем где-то посреди своей Родины! Так в страшный миг воспоминание о такой несказанной радости согреет душу! Я уже скоро третий десяток разменяю, людей, поди, различать научился. У охотников и разведчиков глаз и нюх острый.

– Алёша, а ты откуда родом?

– С окраины Пензы.

– А я из Питера. Вернее, из Ленинграда. С Васильевского острова.

– Никогда там не был.

– Так теперь у тебя есть повод побывать там. С родителями знакомиться не собираешься? – стала напирать Катя. – Война – не повод увиливать.

– Понял. И увиливать не буду.

– Это хорошо. А твои живы?

– Перед войной уехали к родне отца под Смоленск. С тех пор о них сведений нет.

– Грустно. У моего отца бронь, он жутко секретный физик. Мама вместе с ним в эвакуации, а я ушла добровольно. Теперь вот тут с девчонками.

– Понятно.

– Что тебе понятно?! Чтоб с сегодняшнего дня – ни с кем и ни-ни!

– Я, конечно, не басурман какой-то, но и командования ещё пока никому не сдавал! – сказал Алексей и ласково провёл ладонью по её щеке.

Катя прижалась к руке, беспрекословно подтверждая сейчас возникшую его власть над ней, поводила головой из стороны в сторону и зажмурилась, как кошка.

– Ладно, басурман, – промурлыкала Катюша, – сейчас Лиза придёт.

– Так ты ж мне пути эвакуации перекрыла! – искренне удивился Подкопин.

Катя, напоследок протяжно поцеловав Алексея, нехотя, но очень счастливая, вышла из комнатушки.

Когда через полчаса рядовая Сотникова вернулась в комнату связи, то с некоторой оторопью наблюдала, как идеально одетая и причёсанная старшина Семенова издали, но с искренним любопытством наблюдала за старшим сержантом Подкопиным, устанавливавшим на положенное место телеграфный аппарат. При этом она с невинным видом интересовалась, для чего нужен этот винтик или этот красненький проводочек. Полковой разведчик ей терпеливо объяснял. Кладовка была закрыта, все пуговицы и крючочки застёгнуты и затянуты. Но в воздухе всё ещё витали флюиды любви. Не дай бог в этот момент в комнате объявился бы кто-нибудь из начальства. А тем более капитан Сонин. Не сносить бы всем присутствующим голов.

– Осталось только подключить, – сказал Подкопин Лизе, руками демонстрируя свою работу. А глаза при этом чистые и такие честные!

– Так у нас для этого целый взвод дармоедов есть! – прикрывая своё смущение, неожиданно процитировала Телешева Лиза. – Прошу прощения, но чайком в служебном помещении побаловаться не придётся. К сожалению, нельзя. Устав. А тебя, Семенова, командир ждёт.

– Нельзя так нельзя, мы, рабочие войны, не гордые. Счастливо оставаться, – сказал сержант и растворился в воздухе.

– Ну, что? Пряник марципановый? – не выдержала Лиза.

– Ты когда-нибудь в детстве сахарную вату языком пробовала?

– Один раз всего!

– Так вот, это в миллион раз слаще! – раскрыла тайну подружке Катя.

– И чего это я сама не потащила аппарат на склад? И не прогулялась, и чайку… не попила! – с притворной грустью подытожила Сотникова. И девушки, не сговариваясь, залились смехом, зазвенев как два серебряных колокольчика.

* * *

Войны на фоне романтической ситуации, случившейся в штабе полка, никто, увы, не отменял. Тем более что на носу было наступление. В штабной комнате командир полка полковник Петелин и начальник штаба майор Замковой уже минут сорок колдовали над картой. Наконец полковник не выдержал.

– Да что мы с тобой, как две старые цыганки, на картах гадаем? Один черт! – взорвался Петелин. – Язык, Александр Анатольевич, нужен до зарезу!

– А кто говорит, что я против! Языка так языка!

Замковой, грузно отойдя от стола, широко распахнул дверь и закричал:

– Лейтенанта Самохина ко мне!

Самохин, как степной вихрь, через пять минут явился перед ясны очи начальства. Оборвав скороговорку доклада Самохина о его прибытии, полковник подозвал его к столу и ткнул в карту.

– Вот тут, лейтенант, противник явно что-то изобразил, но «что» и «как», мы конкретно не знаем. Вот тебе задача: сходить в разведку, вынюхать, что там противник натворил, и желательно заодно добыть языка, чтобы знать, к чему он готовится.

– Языка желательно или?.. – осведомился Самохин.

– Желательно будет у тёщи на блинах, а нам он тут нужен до зарезу. Твои соображения?

– Разрешите, – спросил Самохин, скинул шинель и углубился в карту.

Он минут пять сопел над ней, почти разрезая её ногтем, зарываясь носом и беззвучно шевеля губами. Со стороны могло показаться, что старший лейтенант колдует или нашёптывает заговор на будущий поход. Петелин и Замковой, зная лейтенанта больше года, не мешали ему. Затем, глядя куда-то под потолок, Самохин минуты две терзал свой затылок и наконец разродился.

– Товарищ полковник, и туда скрытно уйдём, и языка возьмём, это понятно, и это дело техники, – достаточно нагло, но как само собой разумеющееся, сказал Самохин. – А вот как назад фрица из немецкого тыла волочь через нейтральную полосу? Вот где собака зарыта.

– Ошибаешься, Самохин. Это-то как раз не проблема! У нас в запасе сутки, максимум двое. Уйдёте вы через…

– Три часа! – сказал лейтенант.

– Соответственно, через сутки… – задумчиво проговорил полковник.

– Суток мало, Михаил Юрьевич, – поправил его Замковой и, глядя на Самохина, морщась, как от зубной боли, сказал: – Но больше тридцати часов, лейтенант, не дадим, у самих нету!

– Значит, через тридцать часов, а… – полковник посмотрел на свои часы, – точнее, в шесть ноль-ноль, мы сымитируем начало наступления наших войск. Сам понимаешь, завяжется суматоха, а в нужном месте наши ребятки будут вас ждать. Примут как родных.

– И где же? – поинтересовался Самохин.

– Вот в этом квадрате, – полковник ткнул карандашом в карту, – будет в самый раз.

– Согласен, – поддержал командира начштаба, – у вас будет минут сорок – пятьдесят, потом артиллерия прекратит обстрел, а войска отойдут на прежние позиции.

– Кто встречать будет? – поинтересовался лейтенант.

– Это зона ответственности капитана Быкова.

– Он мужик тёртый, – обрадовался Самохин.

– Ну, тогда вперёд и с песней! – закончил разговор Петелин.

Через три часа Петелину доложили, что разведчики благополучно миновали передовую и скрылись во вражеском тылу.

На немецкой территории разведчики обложили дорогу, которая связывала немецкие передовые позиции со штабом. Дорога была грунтовая и узкая, но короче той, по которой двигались основные войска. Штабным машинам не приходилось выписывать вензеля на дороге, разбитой грузовиками и танками. Вдобавок она находилась глубже от передовой, а поэтому считалась более безопасной.

День был потрачен на рекогносцировку на местности и определение точного места засады. Ночь провели в небольшом лесочке неподалёку от дороги, зарывшись в снег, как ездовые собаки. С рассветом размялись, сбросили с себя снежное оцепенение и принялись ждать. Роли в группе были давно распределены, поэтому каждый занял свои штатные позиции. День был ясный, только иногда ветер поднимал снежную позёмку, которая клубилась над самой землёй, но это было только на руку разведчикам. Главное было – не заснуть в этом белом безмолвии. Глазу не за что было зацепиться. Только покачивание голых веток иногда говорило о существовании времени. Подкопин спасался тем, что с такой же тщательностью, как старый пёс обгладывает сахарную косточку, поминутно перебирал в памяти мгновения в каптёрке связистов. И мороз его не брал!

После обеда из морозной бесконечности вдруг возник звук автомобильного мотора. Вскоре на горизонте появился «хорьх» в сопровождении мотоцикла с пулемётом на коляске. Как только машина вынырнула из-за очередного поворота, около засады пронзительным посвистом оживилась дикуша, птица не из этих мест. Но немцы не знали об этом, поэтому кричи Николаев хоть павлином, подавая сигнал членам своей группы, он бы никого не выдал.

Захват прошёл как по нотам. Двумя короткими очередями Ларочкин срезал мотоцикл с пулемётчиком, и тот улетел в кювет. Бодьма из оптической винтовки пробил задние колеса автомобиля, Подкопин через стекло своим ППШ уложил охрану. Немецкий офицер удивлённо крутил головой и непонимающе хлопал глазами. Самохин, не дав опомниться, оглушил и связал его.

– Теперь быстро уходим! Не нравится мне это, – с заметной тревогой в голосе ответил Самохин.

– Что именно?

– Слишком всё гладко прошло. Без сучка и задоринки.

– Меня это тоже настораживает, – оглядываясь, сказал Алексей.

Замаскировав место и следы нападения, разведчики быстро исчезли от дороги.

Пока группа Самохина возвращалась в условленный квадрат, в блиндаже на передовых позициях суровый капитан Быков, его ординарец, молодой лейтенант и полковой связист проверяли готовность к встрече.

– Лейтенант, после артподготовки начинаем атаку. Что бы ни случилось, твоя задача – встретить разведгруппу лейтенанта Самохина и тут же доставить их в штаб. Задача ясна?

– Так точно, товарищ капитан.

– Исполнять!

– Есть! – Козырнув, молодой лейтенант затопал из блиндажа.

– Теперь ты, связь, – нервно гоняя по углам рта спичку, заговорил Быков. – Если, как в прошлый раз, в середине боя останемся глухими, то берегись. Зуботычиной уже ты не отделаешься, даже госпиталь тебя не спасёт. Сдам тебя под белы ручки капитану Сонину, и пусть он у тебя роды принимает. А какой он акушер, мы с тобой знаем.

– Не надо Сонина, связь будет.

– Обнадёживает. Всё, по местам!

Снегопад прекратился всего полчаса назад. Зайцы и белки не успели оставить свои ажурные вензеля. Нетронутый снег пышными, но невесомыми шапками украсил деревья, превратив их в белые крылья невиданных птиц, а опушку леса – в сказочное Берендеево царство. Не хватало только Деда Мороза с посохом и розовощёкой Снегурочки. Поздняя луна добавляла серебристо-синей сказочности всему пейзажу. На освещённых склонах снежная целина отливала, как чешуя какой-то гигантской рыбины, выброшенной на берег. Почти предрождественская ночь с её неясными синими тенями и мерцающими искрами, перекликающимися с мигающими звёздами на чёрном небе. Но более внимательный взгляд разглядел, как на опушке берёзовой рощицы, в небольшом овражке, сосредотачивались разведчики. Очарование ночи разрушил подползший к лейтенанту Бодьма.

– Ну? – поинтересовался Самохин.

– Тихо. Метров пятьсот, шестьсот.

– Во сколько? – спросил у Самохина Николаев.

– Обещали в шесть.

– Однако, около шести и есть, – проворчал Николаев.

В этот момент воздух задребезжал от пронзительного свиста артиллеристского снаряда, следом взлетели черные комья земли.

– Как и обещали! А ты, Николаев, не верил! – обрадовался лейтенант. И высунулся из-за пригорка.

По снежному полю на немецкие позиции бежали белые фигурки солдат. Среди хитросплетения немецких окопов один за другим вырастали черные султаны взрывов, превращая пейзаж в черно-белую литографию.

Быков вёл своих солдат вперёд. Он бежал впереди волнистой цепочки, призывно махал пистолетом в руке и что-то кричал. Солдаты белыми комочками торопились за ним. Вот они добежали до немецких окопов и посыпались в них. Начался рукопашный бой.

Командир разведчиков опустил бинокль.

– Пора! – выдохнул Самохин и первым выскочил из-за укрытия. Теперь было важно как можно быстрее присоединиться к своим и вместе с ними вернуться на позиции.

Стоя у бруствера вражеского окопа, капитан пропускал своих солдат вперёд, торопя отставших за собой.

– За мной! Вперёд! Ура!

Солдаты, те, что были поближе, подхватили его «Ура!» и кинулись в окопные траншеи.

Быков ринулся было за своими, но в этот момент его настигла пуля. Он сделал один-два неуверенных шага и упал плашмя на землю. Ординарец наклонился к своему командиру и получил пулю в затылок. Из головы ударила струя крови, которая залила лицо бегущему следом. Отбросив от себя винтовку, как неожиданно ожившую змею, он с ходу развернулся и резво побежал обратно. За ним второй, третий… Бойцы дрогнули, попятились, и вот уже обезумевшая толпа покатилась назад.

Небольшая группа, ответственная за встречу разведчиков, наблюдала за боем. Солдат, увидевший отступление своих, закричал лейтенанту, перезаряжавшему в окопе автомат:

– Наши бегут!

– Как?! – не поверил тот. – Твою мать! – закричал лейтенант и одним махом выскочил наверх. Но его тут же нашла одинокая шальная пуля, и, взмахнув руками, молодой лейтенант затих. А в окоп, мимо его сапог, один за одним соскользнули разведчики Самохина. Они разминулись с командиром встречающей группы буквально на пару секунд и на целую лейтенантскую жизнь.

На полковом КП связист протянул трубку полевого телефона Замковому. Через секунду начштаба что есть силы орал кому-то на том конце провода:

– Прекратить панику! Кто сейчас из старших по званию рядом? Самохин? Дай-ка его на провод!

Трубка закурлыкала басовитым сорванным голосом лейтенанта.

– Самохин, дорогой, временно принимай командование ротой, а я сейчас пришлю тебе подмену. Да всё сам понимаю! Сделаем мигом!

Самохин выскочил из блиндажа. Пробегая мимо Николаева, крикнул:

– За языка отвечаешь головой. Остальные – за мной!

Командир разведчиков помчался по окопу, за ним растянулась его группа. Через пару поворотов они лоб в лоб сошлись с капитаном Сониным, который, выставив свой пистолет вперёд, хищно скользил по пустым позициям.

– Кто дал приказ отступать? – фальцетом спросил он у лейтенанта.

– Такого приказа не было! – спокойно ответил Самохин.

– Кто командир?!

– Теперь я, старший лейтенант Самохин!

– Уже старший! – оскалился Сонин. – Вот оно, твоё разгильдяйство! Твои солдаты драпают! Предатель! Изменник Родины!

– Это люди погибшего Быкова. Я назначен пять минут назад!

– Так они у тебя уже пять минут и драпают! – взвизгнул капитан. И, вскинув пистолет, дважды выстрелил. Пули симметрично, справа и слева, вошли в грудь Самохину на уровне сердца. Над отверстиями появился лёгкий парок, потом два красных фонтанчика стали расползаться темными пятнами, а дымок на глазах иссяк.

Кавалер двух боевых орденов и нескольких медалей, командир полковой разведгруппы, имеющий за плечами несколько десятков рейдов в тыл противника, добывший множество языков, старший лейтенант Сергей Самохин с выражением непомерного удивления на лице осел мёртвым на дно мёрзлого окопа.

Солдаты оцепенели от произошедшего, и только старший сержант серой тенью кинулся на энкавэдэшника. Подкопин никак не ожидал, что Сонин проявит фантастическую изворотливость и умение за себя постоять. За короткую, но яростную схватку окружающим казалось, что ещё мгновение – и кто-то сдерёт с противника шкуру живьём. К всеобщему разочарованию, Сонину удалось вскочить на ноги первым. Тяжело дыша, он с удовольствием направил ствол своего ТТ на лежащего Алексея.

– Охренел, капитан?! Ты моего командира убил! – утирая кровь из разбитой губы, прошипел Подкопин.

– Я убил изменника Родины!

– Ты что буровишь, капитан? – сам того не замечая, старший сержант перешёл с капитаном на «ты». – Мы только что пришли из-за линии фронта. Языка взяли!

– Мне насрать, откуда вы сейчас! Я наблюдаю, что у бездарного командира малодушные бойцы бегут! Забыли двести двадцать седьмой приказ? – окинул всех взглядом Сонин. Люди под его взглядом невольно съёжились.

– Ты же пойдёшь под…

– Это ты у меня пойдёшь! Прямиком туда! – заорал капитан госбезопасности и указал в сторону немецких позиций. – И остановишь солдат!

– Из нас двоих офицер – ты!

– Ошибаешься! Это ты для них сейчас старший по званию!

– А ты, капитан?

– Я – надзирающий и карающий орган советской власти! Так что… пошёл!

И картинно махнул стволом в сторону немецких позиций. Атаку Ларочкина на спину капитана Алексей засёк краем глаза. Но, видимо, в карательных органах тоже неплохо готовят своих сотрудников. Илья получил оглушительный удар локтем в лицо. Зажимая руками разбитый нос, разведчик упал на колени. Сонин взвёл курок и направил ТТ на Подкопина.

– Пошёл! Пошёл, вперёд, пока не понесли! Петушок сахарный!

– Капитан, ты что творишь?! Да тебя надо…

– Молчать! Считаю до трёх! Или останавливаешь дезертиров, или ложишься рядом, – хладнокровно, неторопливо, почти вполголоса сказал Сонин. И неожиданно сорвался на крик: – Два!

Затравленным волком, не сводя взгляда с капитана, Подкопин медленно вылез из окопа.

Оказавшись под пулями, Алексей, по возможности пригибаясь максимально близко к снегу, побежал зигзагами. Пока он оказался возле первой линии бегущих навстречу, ему пришлось пару раз уткнуться в снег. Так что паникёров он встречал уже в хорошем градусе бешенства.

Первого несущегося ему навстречу он безжалостно ударил в лицо прикладом. Тот с визгом присел, закрыл лицо руками, сквозь пальцы закапала кровь. Второй, увидев это, заметался как заяц, но и его загривок нашёл автомат Подкопина. Солдат упал на четвереньки и, громко воя, пополз назад к своему окопу. Алексей уже занёс ногу для удара, но чей-то выстрел в спину оборвал его скулёж. Солдат мешком обмяк на снегу. Скорей всего, стрелял Сонин, напоминая полковому разведчику о себе. Третьего Подкопин развернул руками за плечи и пинком под зад отправил в атаку. В этот момент его настигла пуля. От удара в плечо Алексея развернуло вокруг себя. Показались верхушки деревьев и тёмное небо с гирляндами звёзд. Затихли звуки боя, свет стал меркнуть. Земля скользнула над головой, потом, бешено вращаясь, исчезла, оставив после себя одну лишь глухую и непроглядную тьму.

До пересменки у штабных связисток оставалось часа полтора. Аппараты не стрекотали уже целых пятнадцать минут! В этой неожиданно образовавшейся тишине после полутора суток бессонницы Катюша стала засыпать прямо за столом. Глаза слипались, голова безвольно склонялась набок. Девушка подпёрла голову ладонями и стала таращить глаза перед собой. Лиза Сотникова сдалась минутой ранее.

Алексей, седой, почему-то одетый в длиннополую кавалеристскую шинель с жёлтыми маршальскими звёздами в петлицах, прошёл мимо неё, даже не повернув головы.

– Алёша, ты уже стал маршалом сухопутной авиации? А где твой самолёт? – удивилась Катюша. Но Подкопин, не сбавляя шага, растворился в утреннем клочковатом тумане.

Голова Кати сорвалась с рук, и девушка ударилась лбом о стол. От удара она проснулась с протяжным стоном. Сон мгновенно улетучился, но оставил после себя липкое чувство безотчётной тревоги. Лиза наклонилась над ней.

– Ты чего, Катюша?

– Да сердце неприятно сжало.

– Может, что-то приснилось?

– Да, какие-то невнятные тени, – растирая лицо, пожаловалась Катя.

– Так выйди на улицу, постой на ветру. Отпустит.

– Уже отпустило.

Катя встала и подошла к окну, распахнула форточку. Морозный ноябрьский воздух немного отрезвил девушку. Она прижалась к окну, но, кроме своего лица, отражённого стеклом, ничего не увидела.

Вернувшись к столу, старшина тихо выдвинула ящик и достала оттуда что-то завёрнутое в тряпицу. Воровато оглянувшись по сторонам, она развернула сахарного петушка. Он уже был не такой «боевой», как прежде, сильно зализанный, но всё же узнаваемый. Катя взяла леденец за палочку-щепочку и лизнула петуха в одно «крыло», потом в другое. Зажмурилась от удовольствия, потом помахала им в воздухе, чтобы он высох, и, улыбаясь, убрала обратно в стол.

* * *

Ларочкин с истошным криком опять кинулся на капитана. Но тот тем же ударом свалил рядового на землю.

– Следом, сука!

– Это же верная смерть!

– Товарищу твоему смерть, если не поможешь. Да и тебе, если не пойдёшь.

Ларочкин понял, что сегодня капитана ему не одолеть. Он поднялся, зачем-то отряхнул форму и вылез из окопа.

Так же петляя, как и старший сержант, Ларочкин побежал в сторону лежащего Алексея. Он перевернул его на спину и, упираясь каблуками в развороченную снарядами землю, на боку, помогая себе локтем, потащил назад. Теперь в его руках была жизнь Алексея.

Опомнившиеся немцы открыли пулемётный огонь. Пуля вошла Илье в подбородок снизу, и его не стало. В одно мгновение. Род Ларочкиных оборвался вместе с его двадцатилетней жизнью.

Солдат из роты капитана Быкова, наблюдавший за всем этим, повернулся к капитану Сонину.

– А вдруг они ранены?

– Третьим будешь?

Солдат активно замотал головой. А Сонин, как ни в чем не бывало, убрал в кобуру свой пистолет и с необъяснимой весёлостью заявил:

– Придётся самому завершить задание. Где тут у вас язык?

Солдат повёл его по окопу. По тому, с каким лицом появился капитан из-за поворота траншеи, Бодьма сразу всё понял. Но на его узкоглазом бурятском лице, невозмутимом как у капищного идола, нельзя было прочесть ни одной эмоции. Шага за два он стал подниматься, одновременно вытаскивая из-за сапога кривой охотничий нож, но тот предательски блеснул. Кто-то кинулся сзади, двое с боков, и Николаева быстро скрутили.

– Заговор? Отлично! – обрадовался Сонин. Эта ситуация очень взбодрила капитана, да и вообще этот день для него был удачным. Соперник уничтожен. Так что путь к сердцу девушки открыт. Поплачет, порыдает, а потом забудет. Не случайно говорят: девичья память короткая. А кто лучше приласкает, тот и будет в её сердце. Главное – настойчивость. Штурм и натиск. Смелость, она города берет, а тут сердце какой-то штабной связистки!

– Этого связать, – Сонин махнул на бурята, – и ко мне, оставим его на десерт, а вот этого, – он указал на немца, – мы доставим в штаб.

И, зная, что всё будет исполнено, пошёл по окопу. Так и не пришедшего в себя немца понесли следом, а Бодьму стали вязать. Пока его связывали, он умудрился прокусить руку одному из солдат, тогда ему исподтишка надавали по печени и запихнули кляп в рот. Николаев что-то промычал, но что, уже никого не интересовало. Его подняли двое и потащили туда, куда велел капитан.

* * *

Когда рассвело, немцы стали обходить позиции, на которых пару часов назад кипел отвлекающий бой.

Рыжий фриц подошёл к двум русским солдатам. Оба лежали на спине, но по широкому и короткому следу было понятно, что один, которому пуля разворотила всё лицо, тащил своего товарища назад, задрав к самому подбородку зелёную телогрейку, которую он так не выпустил даже после смерти. Из-за неё руки первого солдата торчали над землёй, как какие-то черные коренья или сухие ветки. Фашист собрался было уже уходить, но из педантичности решил всё же проверить. Понятно, что тот, кто тащил, – мёртв, а вот второй… Немец пнул по руке сапогом, и… раздался стон. Солдат заорал в окопы:

– Ганс! Тут живой русский!

Из окопа донеслось:

– Клаус, тебя что, в детстве мама уронила? Зачем тебе живой русский? Они только мёртвые не опасны.

– Зови сержанта, и ко мне, – потребовал Клаус.

– И послал же Бог тебя на мою голову! Уже бегу.

В это время в штабе полка полковник как будто впервые с недоумением изучал лицо капитана Сонина. Он надеялся найти в его глазах признаки душевного расстройства, какого-нибудь безумства, но нет, на него смотрел психически здоровый человек!

– Капитан, ты что, совсем спятил? Ты в одну секунду положил мою лучшую полковую разведгруппу. У них рейдов в тыл было больше, чем у тебя волос на макушке! Они столько сведений добыли, стольких языков доставили, мы им недавно правительственные награды вручили, к новым представили, а ты их…

– Командиром отступающего подразделения Самохина назначили вы.

– Всего на пять минут! На пять! До прибытия нового командира!

– До прибытия нового командира старший лейтенант Самохин не предпринял решительных действий по предотвращению панических настроений на этом участке наступления. Его солдаты массово дезертировали с поля боя!

– Капитан, вся эта шумиха с боем была затеяна для прикрытия возвращения этой разведгруппы… Капитан Сонин, вы за самоуправство под трибунал пойдёте! – сорвался командир полка.

Упоминание о трибунале и крик полковника не на шутку взбесили капитана.

– Заткни пасть, полкан! И не советую портить бумагу на рапорты. Всё равно поверят мне, а не тебе.

– Вот здесь ты прав, сука! – тихо произнёс Петелин и неожиданно с разворота провёл правой рукой великолепнейший хук, аккуратно прилепив свой кулак в ямочку на подбородке Сонина. Тот снопом рухнул на пол. Полковник улыбнулся, переступил через капитана и вышел из комнаты.

* * *

За неделю шумиха вокруг капитана и полковника в полку утихла. Петелина, не понизив в звании, перевели в другой полк, на соседний участок фронта. Сонина хотя и вызывали в штаб дивизии для дачи показаний, но оставили на прежнем месте, и он ходил по штабу гоголем. Правда, первое время от него жутко несло луком. Местные острословы утверждали, что видели, как капитан отчаянно пытался сводить синяк репчатым луком, но отпечаток полковничьего кулака никак не сходил с лица. И его стали сторониться, не откровенно, но всё же… И руку подавали лишь в случае крайней необходимости. Предпочитали по уставу козырять.

Бодьма Николаев на всех дознаниях говорил одно и то же: остался в окопе сторожить языка, что произошло, не видел, слышал только выстрелы и крики, но на войне это бывает сплошь и рядом. По сути дела, он не сказал ни слова лжи. Его показания полностью совпали с показаниями бойцов и капитана НКВД. А то, что нож блеснул, так то рукоятка случайно за рукав гимнастёрки зацепилась. А злого умысла никакого не было. Случайность была, а умысла – и в помине. Так что от наследника хана Бату быстро отстали. Вообще в этом деле чувствовалась какая-то нефронтовая спешка. Наконец допросы и выяснения обстоятельств закончились, всё пошло своим чередом. И на войне существует своя рутинная работа.

А через пару дней после прекращения дела, уже ближе к ночи, капитан Сонин шёл из штаба к себе. То ли штабной чай, то ли еще что-то употреблял майор, но прижало его организм по малой нужде всерьёз. А поскольку путь Сонина лежал по берегу большого пруда с несколькими облетевшими деревцами и кустиками ракиты, то он решил воспользоваться случаем и совместить необходимое с приятным. Встал возле дерева и принялся изливать свои горячие чувства на природу. Тёмная ночь, глубокое чёрное небо, необыкновенно яркие звезды, да и на душе с каждой секундой становилось всё свободней и легче. Капитан предавался процессу и любовался природой, получая от этого совмещения истинное удовольствие.

Как только Сонин иссяк и наклонился, чтобы полностью оправиться, чья-то сильная рука схватила его за шиворот и развернула, прижав спиной к берёзе. Локтем нападающий заблокировал голову и нажал на горло так, что у капитана поплыли круги перед глазами. Но все же он узнал Николаева. У того в руке блестел тот самый охотничий нож.

– Дерьмо ты человек, однако. Гадишь везде. Друзей моих убил, подло. Ты страшней росомахи, – тихо произнёс бурят.

– Что ты себе позволяешь?! – сипел капитан. – Да я тебя…

– Это я тебя сейчас. И никто не заплачет, радоваться станут. Одним говнюком меньше.

Бурят откинул назад руку, намереваясь нанести удар, но в этот момент Сонин поднял свою, защищаясь от удара. Николаев брезгливо ухмыльнулся углом рта, а из вскинутого рукава капитанской шинели сверкнул маленький язычок пламени и хлопнул выстрел. Бодьма с выражением необычайного удивления сначала застыл, потом осел. Энкавэдэшник повторно выстрелил и схватился за горло. Его стало выворачивать под ту же берёзу. Проблевавшись, Сонин толкнул ногой Бодьму, тот был мёртв. Капитан завернул правый рукав шинели. На его ладони красовался маленький женский браунинг, который он носил на резинке. Он ожидал подобной ситуации, поскольку понимал, что многое из сделанного им отдаёт не только низостью, но и подлостью. Николаеву не повезло, он привык честно ходить на зверя, у которого, кроме клыков, никакого оружия не было. Кто же знал о пистолетике в рукаве?

Сонин окончательно пришёл в себя, пнул изо всех сил безжизненное тело.

– Сука! Тварь! Теперь ты будешь рыбок кормить.

Чтобы не оставлять следов, Сонин взвалил мёртвого на плечо и понёс его к воде. Там его же ремнём привязал к солдату тяжёлый камень, сдёрнул пилотку и сбросил тело в воду. Николаев чуть-чуть пузырился на поверхности и исчез в безымянном пруду. А Сонин, используя николаевскую пилотку как тряпку, стал затирать свои следы, махая ею из стороны в сторону. Убедившись, что следы уже неразличимы, положил в пилотку прибрежный булыжник и что есть силы бросил. Описав дугу, пилотка ударилась о лёд и осталась лежать на поверхности. Капитан похолодел. Он бросил несколько камней, но все они пролетели мимо. И вдруг, булькнув, пилотка тоже ушла на дно. Всё! Следов больше не было! Сонин трясущимися руками прикурил сигарету и глубоко затянулся. Постепенно трясучка прошла, и докуривал капитан уже спокойно. На всякий случай убрал окурок в карман.

* * *

Многие детали инцидента с разведчиками не разглашались, и история обросла множеством слухов и домыслов. В одних – сержант погиб, спасая своего командира старшего лейтенанта Сергея Самохина, в других – был в числе тех, кто бежал, но в это мало кто верил, а в третьих – всю группу под монастырь подвёл капитан Сонин. К последней версии склонялось больше всего народа. Но Катюшу, после известия о гибели старшего сержанта Алексея Подкопина при выполнении боевого задания, детали уже не интересовали. Любимого не вернуть! Она по-прежнему ходила в форме, но казалось, что в чёрной вдовьей одежде. Она не могла улыбаться. По темным кругам под глазами было понятно, что девушка не спит ночами. Но и рыдающей её никто не видел. Она замкнулась. Даже Лиза не могла до неё достучаться. А быть излишне настойчивой Сотникова не хотела.

Новый командир полка не стал вникать в суть истории. Погибших не вернёшь, Сонина всё равно не убрать, да и некогда было этим заниматься. Началось наступление. Продвинув вперёд фронт, полк опять застрял на новых рубежах. Штаб теперь находился в сельской школе.

Полк продолжал жить и готовить очередное наступление. Тем более что в армию пришла уверенность, что врага можно бить, и бить жестоко. Появился охотничий азарт достать его и уничтожить, справедливо карая за то, что он творил на родной земле с первых дней войны.

В это утро Катя торопилась заступить на дежурство по узлу связи. Она шла вдоль помещения штаба, когда из-за угла появился капитан Сонин с каким-то свёртком в руках. Он караулил именно её. Девушка попыталась уклониться от встречи, но Сонин перекрыл ей дорогу.

– Вот и свиделись! – фальшиво затянул Сонин. – А я вам, Катюша, гостинец наладил, – специально использовал это словосочетание капитан.

От слов «наладил гостинец» Катюша вздрогнула, у неё по коже побежали мурашки. Её утомила многодневная недосказанность, общее молчание, как будто ничего не случилось. Обыкновенные боевые потери! А Лёши нет.

– Всё, что могли, товарищ капитан, вы уже наладили!

– Катюша, я же просил! Для тебя я Василий, Вася! – нарочито не слыша Катиной интонации, забубнил капитан.

– Я тоже вас просила, товарищ капитан. И предупреждала, что в случае чего подам рапорт.

– А в случае чего? – полюбопытствовал Сонин.

– Сами прекрасно знаете.

– Не держи на меня зла, Катюша!

– Для вас, товарищ капитан, я по-прежнему старшина Семенова.

– Что, так и будешь дуться?

– С чего вы взяли, что я на вас дуюсь, держу зло? Так только с друзьями или близкими поступают. А наши с вами отношения за рамки служебных не выходили, а дуться – это категория личная.

– Так в чем же дело? – весело стал настаивать капитан.

– Желания моего нет.

– Так и его тоже нет! – обозлился Сонин.

– Кого его? – Катя притворилась, что не поняла, о ком идёт речь.

– Да сержанта твоего! Петушка сахарного!

– Начнём с того, что он не мой, хотя я бы очень этого хотела. И петушка я с чаем сгрызла. Так хоть что-то на память осталось бы.

Капитан стал бледнеть, но старался не показывать своей злости и не давать ей воли. А Катюша, прекрасно осознавая, что своими словами она хоть в чем-то делает этому недочеловеку больно, цинично глядя ему в глаза, продолжила. Это был единственно доступный способ как-то отомстить ему за гибель любимого. Давно известно, что иные слова из уст женщин ранят сильно, бьют навылет!

– Поцелуи его крепкие и ласки жаркие теперь только в моей душе. – Катя с упоением наблюдала за тем, как при упоминании о поцелуях и ласках исказилось лицо Сонина. – Ни при каких обстоятельствах вы, товарищ капитан, ему даже в подмётки не годитесь!

– Катя, ты говори, да не заговаривайся! А то…

– А то что? Ударите меня? Или в штрафбат сошлёте? Хорош кавалер! Думаете, припугнули хрупкую девушку, и она уже сама в койку прыгнет? Вы же всех по себе равняете. Мыслите тараканьими категориями. А я – другой породы. У вас ни способностей, ни фантазии состязаться с ним не было, вот вы его под пули фашистские и послали.

– Это ты о чем, Катя-Катерина? – раздувая ноздри и сворачиваясь в пружину, как змея перед броском, спросил капитан. – Это надо доказать. И уж тем более не тебе, а военному трибуналу!

– Доказывают, когда что-то непонятно, неизвестно, а в данном случае – всё ясно как божий день. Я всё знаю! Он мужчиной был, орлом, а вы так… одно недоразумение.

– Ты говори, да не заговаривайся. Это всё твои бабские выдумки! Свидетелей-то нет!

– А вот вы и оправдываетесь, товарищ капитан. Значит, я права! – злорадствовала Катя.

– Ты смотри, Катюша, не заиграйся. Это ведь я пока добрый.

– Знаешь, что… Вася, а не пошёл бы ты… темным лесом к бабушке с пирожками! – и, скривившись от презрения, протянула: – Красная Шапочка!

И тут же завернула такую нецензурную многоэтажную словесную конструкцию, что некоторые полковые умельцы по этой части ей бы позавидовали, а у капитана мигом в голове вспыхнуло алое марево. Он набычился и замахнулся для удара, но девушка вскинула на него глаза. Её зрачки расширились, и радужка исчезла и стала угольно-чёрной, как у ведьмы или цыганки. И такой силой и холодом повеяло из этих глаз, что капитан НКВД Василий Сонин предпочёл скорее ретироваться. Он развернулся, отбросил в сторону теперь уже точно не нужный свёрток и стал уходить. Катя проводила его презрительным взглядом, и впервые за много дней её лицо осветила улыбка.

А кличка Красная Шапочка к капитану прилипла насмерть. Кто уж рассказал, неизвестно, но теперь его в полку иначе и не называли.

* * *

В тишине немецкого тылового госпиталя, возле массивного стола поста дежурного медперсонала, врач Иоахим Кляйн, только что вернувшийся после обхода палат, тихо, но настойчиво флиртовал с медсестрой Ингрид Мюллер. Этот флирт был такой же обязательной процедурой дежурства, как и ежедневная постановка термометров больным. И вдруг тишину больницы нарушил топот сапог. В кабинет стремительно вошли военный и мужчина в штатском. Кляйн поднялся, увидел гостей и уныло понял, что штурм сердца Ингрид откладывается.

– Он в сознании? – спросил штатский. Иоахим жестом указал вошедшим на дверь больничной палаты.

Ингрид кинулась было подать им белые халаты, но посетители отмахнулись и пошли в указанную сторону.

На койке у окна в небольшой узкой палате с зарешеченными окнами лежал Алексей с открытыми глазами. Двое крадучись подошли к кровати. Военный в серебряно-чёрной форме остался стоять в ногах, а гражданский сел на стул и заглянул Подкопину в лицо. Потом повернулся к военному, кивнул ему и снова повернулся к больному. По-русски он говорил почти без акцента.

– Тебе повезло, солдат. Великая Германия даёт тебе шанс начать жизнь заново и правильно.

– Это как же? – еле слышно спросил Подкопин.

– Ты можешь принести огромную пользу великому рейху. Это, – переводчик указал на военного, а тот многозначительно кивнул, – штурмбанфюрер[4] Фриц Дитц, он хочет забрать тебя в разведшколу абвера.

– Чтоб я чему-то у фрица учился? Я закончил разведшколу Самохина – лучшую в Советском Союзе!

Штатский старательно переводил. При упоминании фамилии Дитц, наморщив лоб, задал вопрос:

– Господин штурмбаннфюрер в абвере с тридцать девятого года. И всё это время он занимается русскими шпионами. Но никогда не слышал о такой разведшколе. Где она находится?

– Это самая секретная школа. Поэтому про неё никто и не знает.

– Ты сможешь показать её расположение? Рассказать об её структуре, основных учебных планах? Тогда тебя сразу примут в абвер.

Алексей сначала долго смотрел в потолок, скользя взглядом по трещинам, потом и вовсе прикрыл глаза. Дитц решил, что пленный принимает решение.

– Расскажешь подробно господину штурмбаннфюреру о школе, и тебя ждёт прекрасное будущее! Отдельная комната, усиленный паёк, индивидуальный график занятий! А в случае успеха – и женщины, – перевёл штатский.

– Пусть он наклонится, такой секрет только ему шепну.

Дитц наклонился.

– Ближе, – потребовал Подкопин.

Чего от него хотят, немец понял и без перевода. Он склонился почти к самым губам русского. И тут Подкопин попытался плюнуть фашисту в лицо, но плевок не получился. Тягучая слюна застряла в углу спёкшегося рта. Эсэсовец по-боксёрски резко и без замаха ударил Алексея в лицо. Потом ещё раз и ещё. С неимоверным грохотом на пол полетела капельница, стоявшая возле кровати. Но Дитц продолжал избивать потерявшего сознание Подкопина. Переводчик попытался урезонить своего начальника:

– Герр Дитц, успокойтесь! Допрос же не окончен!

Услышав на посту шум и крики, в палату ворвался доктор Кляйн.

– Герр штурмбаннфюрер, я три недели своей жизни потратил на то, чтобы вытащить этого русского с того света, а вы за минуту перечёркиваете весь мой труд! Зачем тогда просили поставить его на ноги?

– Только из уважения к вашему труду, – прошипел Дитц и выскочил из палаты. Переводчик и доктор переглянулись и ринулись за ним.

Из распахнувшейся двери Ингрид стала с любопытством наблюдать, как в коридоре появился разъярённый эсэсовец, перепуганный переводчик и невозмутимый доктор, который, следуя рефлексу аккуратности, педантично прикрыл открытую дверь палаты. Военный, широко шагая, морщился и тряс окровавленной рукой.

– Позвольте осмотреть рану, герр штурмбаннфюрер! – до конца оставаясь доктором, предложил Кляйн.

– Ничего серьёзного, поверхностный порез, но, чтобы исключить неприятности, я бы рекомендовал обработать рану. – И приказал медсестре: – Ингрид, бриллиантовый зелёный!

Девушка среагировала профессионально быстро. Пока она доставала пузырёк с зелёнкой и наматывала на палочку вату, Дитц высказывал переводчику:

– Одно слово – «азиаты». Этого русского куда-нибудь… чтобы сгнил побыстрей! – и, несколько раз щёлкнув пальцами здоровой руки, приговорил Алексея: – На Балканы! В каменоломни. Сколько сможет, прослужит Германии, а там… Ай! – спирт зелёнки неприятно защипал рану. – Благодарю вас, фрау…

– Фройляйн Ингрид Мюллер, – с многообещающей улыбкой поправила военного девушка.

– Целую ваши ручки, фройляйн Мюллер! – басовито зарокотал Фриц Дитц.

– Я понял вас, герр штурмбаннфюрер! Я подыщу ему прекрасное местечко! – сказал переводчик.

Дитц строевым шагом направился на свою передовую.

– В управление! – приказал офицер.

И парочка, к огромному облегчению доктора, стремительно пошла к выходу из госпиталя. Провожая гостей глазами, Кляйн мысленно перекрестился. Из задумчивости его вывели слова медсестры.

– Иоахим, а вы смелый мужчина. Не растерялись и не испугались этого майора!

– Если честно, то я испугался за вас, милая Ингрид! Мог бы начать размахивать тут оружием. Бог знает, что могло произойти.

– Вы настоящий рыцарь, Иоахим!

Бюст и ноги Ингрид Мюллер были в шаговой доступности, и Иоахим Кляйн ринулся на абордаж!

– Ингрид, прежде чем закончатся невыносимо долгие часы сегодняшнего дежурства и мы с вами отправимся в ресторан «Альт Зальцбург», вы всё-таки сходите к русскому?

– Одну секунду, Иоахим, – тепло и многообещающе ответила медсестра.

Ингрид пошла по коридору специальной походкой для доктора Кляйна. У дверей в палату она ненароком бросила молниеносный взгляд на пост, чтобы убедиться в достигнутом эффекте.

В этот момент дверь палаты открылась, девушка вскрикнула и отпрыгнула к противоположной стене коридора. Из палаты в больничной пижаме, запачканной свежей кровью, практически выпал Подкопин. Его лицо представляло собой сплошную рану, сочившуюся кровью. Кровавый пузырь вздулся на месте рта. Увидев расширенные глаза медсестры, русский впился в них взглядом. Пузырь лопнул, и Алексей хрипло сказал:

– А вот шиш вам с маслом, суки!

И рухнул на пол. Ингрид побледнела и тихо сползла по стене, задирая халат и юбку. Доктор Кляйн кинулся к девушке.

* * *

Кирка, звонко звякнув по камню, соскочила и попала Борису Егорову по ноге. Он со стоном повалился на землю. Крови было немного, но удар был очень болезненным. К нему подскочил охранник, передёрнул затвор автомата и собрался нажать на курок. В этот момент между ними встал недавно прибывший заключённый и знаками показал охраннику, что пострадавший сейчас поднимется и продолжит работу. Охранник что-то проворчал, но отошёл.

Новенький показал Егорову, что надо подниматься. И протянул руку. Борис ухватился за неё и поднялся, но стоять он не мог. Хорошо, что до конца смены было не более часа. До назначенного времени Борис кое-как имитировал работу, а новичок молотил по камням за двоих. Хотя «молотил» – было слишком большим преувеличением. Три удара по своему камню, один по Борисову. И только пятый, егоровский, ложился в общую копилку. Слабый и чахлый. Может быть, всё гасила какофония, создаваемая другими заключёнными.

И даже при таком способе обработки каменной глыбы им удалось отколоть от неё солидный кусок. Остаток времени они размолачивали его. Наконец завыла долгожданная сирена, смена была окончена. При помощи своего спутника Борис поковылял на плац общего сбора.

– Русский? – прилаживая его руку себе на шею, тихо спросил его защитник.

– Ага!

– Эк ты грамотно по ноге себе заехал.

– Издеваешься?

– А так бы не узнали друг о друге, – весело улыбнулся новенький.

После отбоя он согнал с соседних нар румынского дезертира и полностью оккупировал их. Чему Борис был даже очень рад. Концлагерь и работа в каменоломне и так изматывала, а тут под ухом часами что-то скулят на незнакомом тебе языке.

– Алексей, – сказал новенький и протянул руку, – из Пензы.

– Борис Егоров. Я из Ленинграда.

– Слыхал, красивый город.

– Серенада, а не город.

– Наших здесь много?

– Достаточно. А что?

– Да так… Потом. Спать пора, – сказал Алексей и буквально через две секунды захрапел.

Утром, увидев, как Борис ковыляет на своей опухшей ноге, новенький нажевал хлебный мякиш из части своей пайки, потом в дальнем углу барака намотал на него висевшую там под потолком паутину, а из барачной печки-буржуйки скребанул золы. Хорошо всё перемешал, слепил плоскую лепёшку. Оторвав подшивку своей лагерной робы, ловко закрепил эту импровизированную «пилюлю» самодельной лентой на ноге Бориса. Тот изумлённо наблюдал за всеми этими манипуляциями.

– Эх, каплю мёда бы! Зажило бы как на собаке.

В завязавшемся разговоре Алексей узнал, что Борис – по образованию физик, достаточно секретный, ушел на фронт, будучи не в состоянии оставаться в тылу, когда другие погибали.

– Теперь сдохнешь здесь, – сурово сказал Алексей.

– Возможно, но совесть моя будет чиста.

– И много это тебе даёт?

– Ощущение того, что я человек, а не шакал.

– Волк?

– Не знаю, но предавший своих всегда шакал. Пассивность – это тоже род предательства.

За этим разговором они дошли до места работы. Периодически Алексей поддерживал Бориса, когда тот оступался, ковыляя по камням. Смена с трудом, но прошла. И снова Алексей прикрывал своими ударами по камням слабые шлепки своего нового друга.

Борис на удивление быстро стал поправляться. Через неделю рана затянулась, Егоров смог, хотя и хромая, самостоятельно передвигаться.

– Ты буквально поставил меня на ноги! – поблагодарил Алексея физик.

– А вот я их скоро протяну.

– Я могу поделиться с тобой пайкой, – Борис мгновенно напрягся и быстро отреагировал на намёк, послышавшийся ему в словах бывшего полкового разведчика.

– Хоть ты и достаточно секретный физик, а дурак! – возмутился Алексей. – Урежешь свою пайку – погибнешь. А тут я такой красивый и сытый красоваться буду! – ранее немногословный Алексей неожиданно зло разговорился. – Не в жратве дело, эта работа убьёт нас через месяц, максимум полтора! Надо бежать!

– Одним не справиться. Есть тут несколько человек…

– Так чего же ты молчал?! – задохнулся целитель.

– Есть и стукач. А избавиться он него нельзя, так мы знаем, кого опасаться, а иначе обязательно появится новый, неизвестный. Пока вычислим, успеет кого-нибудь сдать. Тут нужна другая стратегия.

– А с другими сведёшь?

– А у меня есть выбор?

– И вечером найдёшь способ показать стукача.

После смены, когда раздавали баланду, Борис оступился и задел белобрысого парня с бесцветным лицом. Парень уже занёс руку для удара, но кто-то его схватил за кулак, словно железными клещами. Парень обернулся и увидел Подкопина.

– Нехорошо, мил человек, сам оступился и сам же бучу поднимаешь.

Парень что-то зашипел по-польски и ушёл к своим нарам.

– Надеюсь, ты понял, с кем я собачился? – улыбаясь во все тридцать два зуба, спросил Алексея Борис.

– Ну уж не дурнее паровоза, – жадно жуя, промычал Подкопин.

Группа образовалась на удивление быстро. Нашлись люди, которые не собирались превращаться в покорное стадо. «Лучше умереть стоя, нежели жить на коленях!» – агитируя остальных, твердил Борис. Агитатор из него был ещё тот, но люди понимали, что если для побега созрел этот очкастый доходяга, то дольше тянуть нельзя. Самого же Бориса удивило другое – это то, как остальные быстро и безусловно признали право лидерства за Алексеем. Он же разработал план. Бежать решили под самый Новый год.

В каменоломне Борис уже почти один справлялся со своей работой. Но Алексей по привычке делал несколько ударов по камням соседа по шконке. В этот момент Егоров мог хотя бы немного передохнуть.

– Ладно, понятно, что дома усидеть не смог. Попал на фронт. Кстати, где служил? – неожиданно спросил Алексей.

– На Четвёртом Украинском. Был наводчиком. Считать я всегда умел.

– А в плен как попал? – между ударами спросил бывшего физика бывший полковой разведчик.

– И смех и грех. Я перед боем никогда наркомовские сто граммов не пил. Физически не переношу алкоголь. Да и какой я потом наводчик? Так я свой страх глушил музыкой.

– Это как?

– Я обычно слушал Пятую симфонию Бетховена до минор. В голове проигрывал. Я её в Ленинградской консерватории слушал раз сорок точно! Под неё думалось удивительно легко. Все операции были по тактам и аккордам разложены, руки сами всё выполняли.

– А как же грохот пушек?

– Сначала было трудно. Но это как раз и помогало отвлечься от страха. Я был всё время сосредоточенным, потому что пытался вернуться к тому месту, с которого меня прервали. А потом уже и без антрактов обходилось. Навёл орудие на цель под скрипочки и… ба-бах! Обычно я уши затыкал, отворачивался и приседал. А потом продолжаешь слушать. Весело было! И что самое интересное – совершенно безвредно для печени!

– Ты, кажется, с образованием перепутал.

– Мама в детстве из меня пыталась музыкального гения сделать, отдали в школу при консерватории. Четыре человека из двухсот пятидесяти претендентов! В числе них оказался и я, но через год музыкальную карьеру перекрыли – не прогрессировала моторика руки. Родителям посоветовали меня забрать. А быть посредственностью в оркестре мне не хотелось, да и маме её гордость не позволила. Вот меня и забрали.

– Я не о музыке.

– А о чем же тогда?

– Тебе бы врачом быть. Вон как за печень переживаешь.

– Опять шутишь?

– Сейчас серьёзно. Ну и как твои оркестрово-пушечные симфонии тебя до соло на кирке довели?

– Во время Мелитопольской операции нашу батарею накрыло. Я только третью часть играть стал. Очнулся, оказалось, меня только контузило. Передо мной – трое фашистов. А я не то чтобы табельное оружие поднять, я говорить не мог. Голова гудела, ничего не слышал, только зенками лупал. Так меня и приняли трое архангелов в немецкой форме. Гнали, гнали, потом эшелоны. Только в поезде стал приходить в себя. А потом сюда попал.

– Понятно. Ладно, скоро мы этот пункт вычеркнем, – уверенно заверил приятеля Алексей.

Вечером в бараке, сидя на нарах, Подкопин пытался привести «колотушки» – лагерную обувь на деревянной подошве – в рабочее состояние. Борис украдкой за этим наблюдал. Неожиданно Алексей спросил Егорова:

– Слушай, а где обычно физики работают?

– Чаще всего в школах, иногда в институтах преподают. Я работал в Институте физических проблем. Его организовал физик Пётр Капица, который открыл сверхтекучесть гелия…

– Э, брат, ты мне так совсем мозги сломаешь. Сверхтекучесть… – Подкопин от удивления покрутил головой. – Ты мне лучше про себя расскажи, чем ты занимался.

– Ладно, попробую объяснить, не сломав тебе головы. Любая вещь на свете состоит из более мелких деталей. Например, дом состоит из кирпичей, вода – из капель. И так далее. В физике самая маленькая неделимая частица называется атомом, в химии – молекулой. Из них собрано всё в мире.

– А что мельче – атом или молекула? – поинтересовался Алексей.

– Атом, конечно. Из них уже создаются молекулы. В конце девятнадцатого века было открыто, что есть более мелкие частицы. Глазом их увидеть невозможно. Судить об их присутствии можно только по косвенным событиям. Чтобы увидеть следы взаимодействия этих частиц, сидел в комнате в полной темноте несколько дней. Темнота странно действует на человека. От панического ужаса, когда я хотел уже бежать и стучаться в дверь, чтобы меня выпустили, до какого-то опьянения жизнью, когда мне казалось, что я самый гениальный человек на земле. Зрение стало как у кота или волка. Всё во тьме различал, – радостно вспомнил своё состояние и свои переживания Борис.

– И за эти вывихи ума тебе платили зарплату?

– Не только. Как у нас говорили – придумать и поставить опыт – это не фокус, фокус – за это деньги получить.

– Да уж! И куда начальство смотрело? – беззлобно иронизировал старший сержант. – Теперь ты мне объясни, где могут работать секретные физики?

– Где угодно! Где идут физические процессы. Если секретный, то это может быть ядерная физика, физика низких температур, физика скоростного горения…

– Ладно, зайдём с другой стороны. Сколько у вас в институте работало человек?

– Около тысячи.

– Мать честная! Мне надо узнать, работал ли с тобой физик Семенов?

– Так у нас три Семеновых было. Какой именно?

– Василий.

– Был такой, но он работал в другой группе, по другой тематике. А тебе-то зачем?

– Да так. У нас в штабе, кажись, его дочка служила. Боевая девчонка.

– Я не был с ним знаком. Даже не знаю, была ли у него семья. Он занимался физикой сверхбыстрого горения. Сверхбыстрое горение – это взрыв.

– Нет, ты своего все же добился. Голова у меня вспухла, что твой кочан. Всё! Спать.

Лёг на кровать и с поразительной быстротой заснул, едва коснувшись головой полена, которое служило Подкопину подушкой. Вернее, он заснул по пути до изголовья своей шконки. Борис последовал его примеру, но, в отличие от Алексея, заснул не сразу, а ещё долго вспоминал свою довоенную жизнь. Походы на концерты в консерваторию, работу в институте, свой дом на набережной Мойки.

Последняя неделя прошла в интенсивных приготовлениях к побегу. При этом приходилось соблюдать строжайшую конспирацию, чтобы поляк, который периодически появлялся ниоткуда и исчезал в никуда, чего-нибудь не заподозрил. Больше трёх не собирались. Всю информацию от группки к группке переносил Егоров. Он шутил, что является в их коллективе «свободным электроном». Секретный физик, одним словом. Ни слова в простоте.

Началась последняя перед рассветом смена караулов. От шеренги солдат, обходящих периметр барачной зоны, отделился один и направился к караульному предыдущей смены. Они обменялись какими-то шутливыми репликами, похихикали и поменялись местами. Фельдфебель скомандовал, и цепочка пленных пошла к следующему посту.

Алексей, Борис и остальные притаились возле стены барака, который отбрасывал длинную и жирную тень, образовывая мёртвую зону для света. Луч прожектора скользнул мимо кучки заключённых и пошёл в сторону.

– Пора, – шепнул Алексей и по-пластунски пополз к столбам с колючей проволокой.

Повернув голову, он увидел, как вдалеке охрана скрылась за углом последнего барака. Размахнувшись, кинул на колючку заранее тщательно измазанную золой, свёрнутую в комок робу. Она описала плавную дугу и, развернувшись, повисла на натянутой проволоке. Что-то звякнуло и щёлкнуло, и над лагерем завыла сирена, а Алексей резво пополз обратно. Луч прожектора стал истерично шарить вдоль лагерной ограды. К полосатой тряпке уже бежали со всех ног солдаты, стреляя на ходу из автоматов.

Подкопин с остальными беглецами помчался в темноте подальше от шумихи, но чуть приотстал и стал подгонять задыхавшегося Бориса. Тот бежал изо всех сил.

– Давай, Борька, давай! Не то сам пропадёшь и нас погубишь.

Сердце Бориса уже клокотало в самом горле, холодный воздух обжигал лёгкие. Красные круги поплыли перед глазами. Ноги стали ватными. Егоров понял, что теряет сознание.

Заключённых из барака Бориса и Алексея построили в длинную шеренгу. Робу, измазанную золой, дали понюхать огромной немецкой овчарке.

– След, Альба, след! – приказал проводник.

Собака добросовестно обнюхала тряпку, чихнула, взвизгнула и с выражением собачьей тоски в глазах беспомощно уселась у ног своего хозяина.

– Она след не возьмёт, всё зола перебивает, – оправдал Альбу проводник.

– С вами всё ясно, Кауфман, – сказал офицер. – Кто зачинщик побега? – обратился он к шеренге. Заключённые молчали. – Ладно, – сказал начальник лагеря. – Это не моё желание или дурные наклонности, а ваше поведение меня к тому вынуждает.

Махнув рукой одному из своих подчинённых и заложив руки за спину, он двинулся вдоль строя. За ним последовал унтер-офицер с автоматом на шее. Остановившись возле первого заключённого, он долго и пристально на него смотрел. Но не увидел того, чего ожидал. И еле заметным движением подбородка указал на второго, стоявшего следом.

– Этот, – вяло и буднично произнёс он и продолжил мерно шагать дальше.

Короткая очередь. Заключённый дёрнулся, роба вздулась от крови и пуль, а человек рухнул на землю. Офицер, не оборачиваясь, продолжил движение. Остановившись возле третьего, он повернулся через плечо к автоматчику и доверительно сказал ему:

– С детства не люблю чётные числа, – и, указав на четвёртого в строю, бросил: – Этот!

Автоматчик нажал на курок. Ещё один выпал из строя.

Перед офицером плыли лица заключённых. Одно. Второе. Перед каждым новым он делал небольшую паузу, пленный молчал, опускал глаза или голову. Комендант указывал пальцем и продолжал обход. Появилось лицо молодого парня с широко открытыми голубыми глазами. Он сглотнул слюну и зажмурился.

– И?.. – спросил офицер. Заключённый отрицательно замотал головой. Но парень был нечётным, поэтому рядом молчавший чётный упал в снег. Голубоглазый беззвучно заплакал, давясь слезами.

Молчание этого полосатого стада потихоньку стало выводить из себя начальника лагеря, но он всё же решил дать им шанс. Это мало что изменит, но поупражняться в риторике никогда не мешает. Когда-то он брал первые места на историческом факультете. Правда, хорошо подвешенный язык сломал его штабную карьеру и привёл его сюда, но это всё равно было лучше, чем Восточный фронт.

– Я не садист и не животное. Просто я честно делаю свою работу. А солдат должен выполнять приказы своей Родины! Я убью каждого второго из всего отряда. Спасти свою жизнь и помочь Тысячелетнему рейху можно, указав на того, кто задумал этот наглый ночной побег. Хороший паёк, снижение дневной нормы против девяти граммов свинца. Решайте! Я докуриваю сигарету и получаю главаря. Остальным я сохраню жизнь. Слово немецкого офицера. Я солдат, а не палач.

Офицер достал сигарету, унтер-офицер услужливо поднёс ему огонёк. Он курил, сладко затягиваясь, ветерок сносил сигаретный дым в лица заключённым. Через семь минут сигарета закончилась. Указательным пальцем комендант отщёлкнул окурок в сторону. Искря, он шлёпнулся в скользкое снежное крошево и погас.

– Я жду, – многозначительно сказал начальник лагеря.

Над строем повисла тишина.

– Понятно, – офицер снова пошёл вдоль строя. – Этот.

Офицер неторопливо приближался к Егорову и Подкопину, которые стояли последними в шеренге. Неожиданно поляк, стоящий перед Егоровым, кинул на Алексея быстрый злой взгляд. Стало понятно: этот тип все-таки что-то пронюхал. Алексей еле заметно усмехнулся. Провокатор собрался открыть рот. Но его на мгновение опередил Егоров.

– Герр комендант! Позвольте обратиться? – он на хорошем немецком обратился к начальнику лагеря.

– О! Ты говоришь по-немецки! Уже хорошо. Слушаю тебя.

Борис одним движением вытолкнул провокатора из строя и, изображая страх, захлёбываясь, выпалил:

– Это он, герр офицер! Он всех подговорил! Он угрожал мне ножом! А я хочу жить! Меня ждут дети!

– Нет, герр офицер, – заверещал поляк, отчаянно мешая польские и немецкие слова, – это не я! Они всё врут. Не я! Это всё они! Не я! Сами всё придумали!

Офицер мгновенно выхватил пистолет и выстрелил. Выражение ужаса сменилось гримасой боли, и белобрысый упал на снег. Комендант лагеря подошёл к Борису и потрепал его по щеке, как обычно делал Адольф Гитлер.

– Хорошо. Хорошо! Молодец! Я всегда знал, что если с людьми по-хорошему, то и они к тебе по-хорошему, – радовался офицер. – Вот, – обвёл он глазами строй, – образец, достойный подражания! Хотя что они могут понимать? – обратился он к Борису. – Это же язык Канта и Гёте.

Егоров, великолепно игравший свою роль, тоже осклабился жалкой улыбкой. Неожиданно комендант, не вскидывая оружия, выстрелил. Борис неподдельно удивился, посмотрел на расплывающееся кровавое пятно у себя на груди, кинул взгляд на Алексея и упал к ногам офицера. Подкопин закрыл глаза, и у него на скулах заходили желваки. Начальник лагеря носком сапога повернул голову физика. Убедившись, что тот мёртв, обратился к заключённым:

– Всю жизнь не любил предателей. Им не место даже среди такого скота, как вы. Как я и обещал, остальным я сохраняю жизнь. Но не рекомендую злоупотреблять ни моим доверием, ни моим терпением. В случае повторения попытки побега зачинщика ждёт показательная и мучительная смерть. Уж это я ему обещаю! Теперь, когда истина восторжествовала, отряд может приступить к работам. Увеличить им смену на час. – Закончив своё назидание, он бросил унтер-офицеру: – Уводите!

– Есть! – козырнул унтер и заорал на шеренгу: – Пошевеливайтесь, скоты!

Люди, перестраиваясь в колонну по двое, развернулись и пошли с плаца на работу. Алексей последний раз бросил взгляд на своего мёртвого друга. Удивлённое выражение лица уже превратилось в белую маску. Подкопин до крови закусил губу.

Вечером всему бараку на полосатые робы нашили красные кольцевые мишени. Большую – на спину, маленькую – на грудь, в районе сердца. На официальном лагерном языке это гласило: «Агрессивен, склонен к побегам». Их взяли на особую заметку и в случае чего церемониться не будут – откроют огонь на поражение! Теперь уже надо было бежать в память о Борисе. И Подкопин принялся собирать новую группу.

* * *

Автобус сильно качнуло на какой-то яме, и Алексей был вынужден схватиться за дужку сиденья. Рукав пыльника задрался, и из-под него всем окружающим блеснули его наручные часы. Три парня, сидевшие на заднем сиденье и ржавшие всю дорогу до райцентра, затихли и уставились на диковинку. Подкопин сменил руку, и рукав опустился почти до кончиков пальцев.

Автобус не довёз его до железнодорожного вокзала где-то метров шестьсот. Толкаясь при выходе из автобуса с гоготавшими парнями, Подкопин сориентировался и, поправив задравшийся в толкучке пыльник, отправился пешком по темной улице.

Летний вечер в небольшом провинциальном городке был по-янтарному прозрачен. Всё не то чтобы застыло, но двигалось очень медленно. Было ощущение, что птицы летят только благодаря первому взмаху крыльев, а на втором – отдыхают. Речка еле-еле несла свои вязкие воды, ветер застревал в кустах и деревьях. Только паровозы на станции пытались сопротивляться этой монотонности, вспарывая провинциальную тишину клинками гудков.

– Эй, дядя! – кто-то выплюнул слова ему в затылок, но Алексей и не думал останавливаться. Мало ли кому орут в ночи в этом городе.

– Я тебе сказал, дядя! – снова прозвучало сзади, и раздался дружный топот ног. Кто-то попытался со спины схватить его, но Подкопин резко дёрнул плечом вперёд и развернулся, тем самым «провалив» преследующего.

Перед ним стояли три парня с заднего сиденья. Чуть впереди оказался невысокого роста паренёк в тельняшке под серым грязным пиджаком. Это он предпринял атаку на бывшего полкового разведчика. Он буравил его из-под кепки недобрым взглядом.

– Я кому сказал: стоять, – грозно цедил «тельняшка» и для усиления своих слов цыкнул сквозь зубы слюной под ноги Алексею.

– Так это вы мне? – иронично сказал Подкопин. – Что-то я не припомню, чтобы мы с вами за одним столом выпивали.

Ирония этого явного фраера бесила обладателя тельняшки, да к тому же до чесотки хотелось получить в руки блестящие иностранные часы.

– Котлы гони!

– А лицо не потрескается? – ласково поинтересовался Алексей.

– Буреешь, сука! – удивился парень и достал из кармана пиджака нож. Он был очень уверен в своей победе и в том, что фраер обязательно струхнёт. Картинно перекидывая нож из руки в руку, он зигзагом двинулся на залётного. – Давай сюда часики, я кому сказал! – заорал он и неожиданно нанёс резкий колющий выпад. Лучше бы он этого не делал.

Алексей движением влево исчез с линии атаки, потом левой рукой схватил «тельняшку» чуть выше запястья, а правой – заломил его кисть вниз. Нож полетел на землю. Не разжимая стальной захват, бывший полковой разведчик повернулся вокруг себя, закинул чужой локоть на плечо и резко дёрнул руку на себя. Раздался сильный хруст. Через секунду воздух огласил не крик, а рёв парня. Алексей разжал ладонь, и «тельняшка», скуля и охая, сел на дорогу.

– Ты мне руку сломал, сука, – плачущим голосом сообщил он.

– Не будешь хапать чужое, – ответил ему Подкопин.

– Наших бьют! – заорал до этого застывший от изумления второй парень.

Он был на полголовы выше первого, но весь какой-то растопыренный. Руки вниз, локти в сторону. Широко расставляя ноги, он побежал на Подкопина. Тот его встретил чудовищным ударом с двух рук. Левый кулак нашёл висок, а правый – челюсть. По инерции парень сделал шаг и бревном рухнул к ногам старшего сержанта.

– Мужик, я тебя запомнил! Мы тебя найдём и порвём! – убегая прочь, сообщил Подкопину третий.

– Буду с нетерпением ждать встречи! – заверил он убегающую спину.

Не обращая внимания на скулёж «тельняшки», Алексей направился к вокзалу. Идя по виадуку над путями, он сунул руку в карман пыльника в поисках сигарет, но их там не было. Другой карман был так же пуст. И самое противное, что и портмоне с деньгами тоже не было. «Вот суки!» – ругнулся Алексей и вернулся назад.

На месте баталии уже никого не было. Он тщательно поискал в округе. Бумажник валялся в кустах, но уже без денег. «Пошлые карманники, а не честные хулиганы», – зло констатировал Подкопин. Но средств, чтобы куда-то уехать, уже не было. Надо было что-то срочно придумывать.

Опять поднявшись над путями, Алексей посмотрел на железнодорожную кутерьму, непонятную непосвящённому человеку. Под ним пробежал паровоз, обдав снизу клубами пара, другой вдали слабо вскрикнул. Подкопин автоматически вскинул руку, чтобы посмотреть, который час. Увидев циферблат «часов раздора», грустно улыбнулся. Время теперь было не важно.

По улице, примыкающей к вокзалу, в летнем чесучовом костюме шёл гражданин с внешностью бухгалтера или мелкого чиновника. Он уверенно нёс свой живот, помахивая туго набитым дерматиновым портфельчиком. И вдруг из вечерних сумерек перед ним материализовался Алексей. «Бухгалтер» вздрогнул и поправил очки на носу.

– Дорогой товарищ, подскажите, а на улицу Розы Люксембург я правильно иду?

– Вам надо на два квартала назад вернуться, – успокоился «бухгалтер», – в другую сторону от вокзала.

– Видимо, в темноте перепутал. Я не местный. А не подскажете, который час?

– А вот с этим не помогу, нет у меня часов. Не накопил.

– Может, мои купите? Недорого, – протянул часы Подкопин.

– Украл? – насторожился «бухгалтер».

– Свои. На ремешке одна дырочка просверлена шилом. Мужчина посмотрел и удостоверился: действительно, последняя дырочка не заводская.

– Деньги нужны. Жена вернулась сюда после эвакуации. Видимо, на новом месте решила начать всё заново. За другого замуж вышла. Не дождалась. А наш полк в Европе задержали. Насилу отыскал. Думал, встретит как родного, устроюсь на работу, а тут… Нужно уехать, а денег на обратный билет не приготовил.

– Все они так, – посочувствовал мужчина. – А хоть хорошие? – разглядывая часы, засомневался он.

– Часы? Отличные! Из Европы. Говорят, император Наполеон любил часы этой фирмы.

– Наполеон? А не брешешь?

– Если не хотите, так и скажите, – «оскорбился» Алексей и потянул руку к часам.

– Ну ладно, давай. Умеешь ты уговаривать. А куда едешь-то?

– На запад, на Украину, там… кореш фронтовой, он поможет.

Мужчина сначала порылся в портфеле. Удивлённо хмыкнув, полез по внутренним карманам пиджака и выудил оттуда деньги.

– Вот, возьми. Всё, что есть. До Москвы хватит. А дальше, извини, ничем помочь не могу.

– И так выручили! Главное – уехать, а там…

– Бабам веры нет, – безапелляционно заявил мужчина, – моя вон дома сидит, а что она делает, пока я ишачу? Вот то-то и оно, что никто не знает. Или кто-то все-таки знает?

– Спасибо, – поблагодарил Алексей, запихивая деньги в карман. – Это очень хорошие часы, старайтесь заводить их в одно и то же время. Пятнадцать поворотов головки, а то сорвёте пружину.

– Удачи тебе. Ты себе найдёшь и покрасивше, и получше. Хохлушки – бабы видные.

– Это точно, – согласился Подкопин и заторопился в сторону вокзала.

«Бухгалтер» проводил его долгим взглядом, потом приложил часы к уху, долго слушал ход и расплылся в улыбке. То, что вещь хорошая, он понял сразу, а то, что досталась за смешные деньги, только увеличивало её ценность! Потом не торопясь, аккуратно убрал часы в кармашек дерматинового портфельчика и, степенно помахивая им, продолжил свой путь.

Пройдя через весь вокзал, Алексей занял очередь в кассу. Поднял глаза на потолок, а там на фоне синего звёздного неба развевалось красное знамя с тяжёлыми жёлтыми кистями на флагштоке. То ли оно осеняло путь всего пассажиропотока, то ли кому-то персонально салютовало, Алексей определить не успел.

– Мужчина, билеты будем брать? – окликнул зазевавшегося пассажира следующий по очереди. Подкопин протянул в окошко кассы мятые бумажки.

– Один до Москвы. На ближайший! – попросил он кассиршу. – Общий.

Кассирша выписала билет и протянула его вместе со сдачей.

– Отправление в двадцать три сорок, со второго пути, девятый вагон.

– А место?

– Все места ваши, – развеселилась кассирша, – какое займёте, то и ваше. Это же общий!

– Спасибо, – поблагодарил женщину Алексей.

Куря на перроне в ожидании поезда, Подкопин пытался всерьёз подсчитать, сколько же дней на колёсах он провёл за последние два месяца. Поезда были разные – чистые и ухоженные в Европе, разболтанные или же плюшево-помпезные в Советском Союзе. Он усмехнулся: включать ли в этот список товарно-насыпные?

За этими подсчётами прошло время до поезда. Тут Алексею немножко повезло: его девятый вагон остановился входным тамбуром прямо напротив него. Так что он первый занял козырное место рядом с купе проводника.

Подкопин дремал, надвинув модную шляпу на лицо. Но когда разномастная публика захрапела, сон исчез. Подчиняясь общей пассажирской привычке, Алексей уставился в окно. А там была темнота, потом пронеслась будочка путевого обходчика, где монументальная женщина держала в руке фонарь и намотанный на палку жёлтый флажок. «И ведь светит каждую ночь, каждому поезду. Сигнализирует машинисту и нам, что всё хорошо! Путь свободен! Двигайтесь дальше, товарищи!» – подумал Алексей. Будочка растворилась во тьме. Теперь в окне отражалось его уставшее лицо с кругами под глазами. Смотреть на себя не хотелось, и он закрыл глаза.

* * *

Алексей очнулся и, шипя от боли, с трудом сел, прижавшись к стене. Хотя спина и болела, но не так сильно, как израненная рука и расцарапанный собакой живот и бедра. Детальное изучение ран радости не добавило, надо было что-то делать, и чем скорей, тем лучше. Из глубины сознания пришло решение. Осмотрев свою одежду и найдя на ней более-менее чистое место, Алексей оторвал полоску ткани, смотал её в небольшой клубок и помочился на него. Хорошо, что почки не отбили. Мокрыми кусками робы он перевязал раны. Снова зашипел от боли, через какое-то время жжение утихло. Подкопин откинулся и попробовал забыться в полусне.

Постепенно, против его воли, начался стандартный для него сон-кошмар, который мучал его с весны сорок второго года, когда по войскам поползли слухи о зверствах фашистов на оккупированных территориях.

Мимо немецкого офицера, сидевшего на люльке мотоцикла спиной к пулемёту, несколько полицаев из местных конвоировали жителей села и загоняли людей в старую конюшню. Сопротивлявшихся били прикладами и со вкусом пинали. Кто-то из них вытащил из толпы девушку, почти подростка. У Алексея остановилось сердце. Сестра! Она кричала, цепляясь за женщину с растрёпанными волосами. Матушка! Она пыталась прижать девочку к себе. Удар приклада отбросил мать в глубь сарая. Полицай схватил сестру за шкирку, та крутилась и вертелась, пытаясь освободиться. Подонок развеселился от этого, по его мнению, уморительного действия и заржал во всё горло. Двое немецких солдат споро заколачивали широкие двери конюшни досками, которые подносили два полицая. Они же и подожгли сарай. Офицер развернул пулемёт и нацелил его на двери. Крика сестры Алексей не услышал, он ощутил его кожей! В ушах застучала кровь.

Взрыв. Комья земли взлетели вверх, и безлунная январская ночь сорок четвёртого года брызгами разлетелась по окрестным горам и лесам. Новолуние и умиротворённость охраны лагеря – два лучших фактора для нападения большого партизанского подразделения Народно-освободительной армии Югославии! Решение об атаке на концлагерь неподалёку от города Биха было принято днём, а уже ночью отряд командира Драгана Крижича мощной волной накатывал на геометрически правильный периметр лагеря. Внезапность и натиск почти опрокинули охрану. Но со сторожевой вышки перед входом в лагерь надсадно стучал пулемёт, прижимая атакующих к земле. Один смельчак с гранатой бросился вперёд. Но, пробежав несколько шагов, получил пулю в голову и замер на земле. Командир отряда, срывая связки, что-то прокричал своим людям, находящимся сзади.

Дым от занимающейся конюшни тянулся к небу. В глазах офицера зажегся огонёк плотоядного веселья. Он положил палец на спусковой крючок и дал короткую очередь по конюшне. Пули прошили сарай насквозь, и из пулевых отверстий тоже пополз дымок.

Сквозь сон Подкопин понял: что-то не так. Его сознание раздвоилось. Один Алексей следил за своим сном, пытаясь запечатлеть каждое мгновение и лицо врага, чтобы потом отомстить каждому. Второй – не мог сообразить, почему на два хода затвора раздаётся три выстрела?

Старший сержант открыл глаза и понял, что пулемёт строчит уже не во сне. По характеру стрельбы стало понятно, что он методично накрывает широкий сектор. Подкопин, опираясь плечом на стену, встал на ноги. Но и стоя, он не смог дотянуться до узкого окошка под потолком. А по ту сторону жестоко поливали кого-то свинцом. «Массовый побег?» – с недоверием подумал Алексей.

Из-за спин атакующих появился боец с трофейным фаустпатроном. Он встал на одно колено и нацелился на вышку. Но немец опередил его, послав пулю в живот. Сгибаясь от боли, партизан всё же произвёл выстрел. Снаряд взрезался в угол исправительного барака. От взрыва угол лопнул, и осколки разлетелись во все стороны.

Ударная волна накрыла всех, кто был рядом, и засыпала Алексея кирпичной крошкой. Он инстинктивно прикрыл голову руками. Охранника с автоматом подкинуло вверх, понесло по коридору и припечатало к стене. Мёртвые руки сжимали автомат.

Пыль осела. Сквозь пролом в стене Алексей отчётливо услышал звуки боя и пополз наружу, чтобы своими глазами увидеть, что творится вокруг.

Опытный глаз разведчика заметил, что пулемётчик на вышке не даёт атакующим поднять головы. Даже у крайне слабого Подкопина от вида боя закипела кровь. Враг его врага – друг!

В это время один из партизан, находившийся рядом с Крижичем, вскочил, чтобы метнуть гранату, но рухнул как подкошенный. Через секунду раздался взрыв. Командир партизан родился в рубашке: его даже не царапнуло осколками. Он схватил молодого парня, указал на вышку и скрестил руки. Вместе с благообразным дедом с седой апостольской бородой они побежали на более выгодную позицию.

Вырвать автомат из рук уже окоченевшего фашиста у Алексея с первого раза не получилось. Скудный паёк последних дней и тяжёлая работа на каменоломнях превратили Подкопина в прозрачного доходягу. Сейчас он был слабее Бориса Егорова. Последний побег и избиение после исчерпали все силы старшего сержанта. Дёрнув в последний раз оружие, он затих рядом с врагом. Пару минут полковой разведчик, медленно вдыхая и выдыхая воздух, восстанавливал дыхание. Затем, используя неподвижный автомат как рычаг, зажал руку немца у плеча своими ногами, а телом повернулся по оси. Хруст ломающихся пальцев показался ему оглушительным. Но автомат теперь был его в руках! Отдышавшись, Подкопин выполз на улицу. Хорошо, что в суматохе боя никто не следил за бараком.

Дед, в надвинутой почти на глаза кепке, никак не мог поймать на мушку пулемётчика. В оптический прицел было видно, что тот крутился на своём пятачке, как уж на сковородке, постоянно прикрываясь столбом вышки. Старик решил сменить точку обстрела и жестом показал молодому, куда идти.

Пока партизаны меняли позицию, сменил её и Алексей. Преодолев несколько метров до вышки, он плюхнулся на землю. Сердце и лёгкие работали на пределе возможностей. Холодный воздух обжигал лёгкие. Очередная короткая перебежка вызвала почти полуобморочное состояние. Сердце колотилось, воздуха не хватало.

Дед Вук неторопливо приладился стрелять, взяв объект на мушку. Палец уже лёг на курок, теперь можно без суеты уложить эту вертлявую скотину. В прорези прицела возникла каска, и старик едва уловимым движением опустил ствол ниже.

Алексей, совершив гигантский шаг-скачок, упал под сторожевую вышку. Ногу свело судорогой, но полковой разведчик перевернулся на спину, вскинул автомат и с диким криком боли и ненависти открыл огонь снизу. Пули с остервенением стали рвать в щепки доски деревянного настила, потом на него грузно упал немец. Сквозь щели потекла кровь. Подкопин потерял сознание.

От усердия дед Вук даже высунул кончик языка и облизнул верхнюю губу. Палец на курке начал плавное движение. И тут фашист, дёрнувшись несколько раз, осел. Пулемёт ещё послал несколько пуль вверх и захлебнулся. Старик взглянул на Горана, тот лишь удивлённо пожал плечами. Вук открыл затвор – там лежал целый промасленный патрон.

Как только с вышки прекратили стрелять, партизаны поднялись в атаку и быстро подавили очаги сопротивления. Первым пристрелили унтер-офицера, который пытался скрыться за углом барака. В окно, где была огневая точка Кауфмана, влетела граната, и через секунду его душа простилась с телом. Разбившись на маленькие группки, партизаны кинулись к воротам бараков и стали выводить людей.

Крижич увидел группу партизан, среди которых были дед Вук и Горан, сгрудившуюся над чем-то под вышкой. Он направился к ним, бойцы расступились перед командиром.

На земле, раскинув руки, лежал узник лагеря. Худой, с заострившимися скулами. Неопрятная, куцая бородёнка торчала жёстким клином над неподвижным кадыком. Лицо и грудь были густо залиты кровью, на месте глаз образовались небольшие лужицы. Драная роба стояла колом, сквозь прорехи виднелось измождённое тело, по которому впору было изучать анатомию. Даже мимолётного взгляда было достаточно, чтобы понять – он мёртв.

Изучив убитого, Драган Крижич спросил:

– Кто это, Горан?

– Не знаем, но он точно герой! – пафосно, но печально ответил тот.

– Дед Вук, а теперь объясни мне внятно.

– Я только взял эту вертлявую гниду на мушку, – ткнув пальцем наверх, приступил к обстоятельному рассказу старик, – смотрю: он задёргался. Я даже успел подумать: «Кто это его успокоил?» Теперь понятно, что этот парень.

– Получается, он нас всех спас! – подытожил сказанное дедом Горан.

– Получается, – подтвердил командир. И для проформы спросил: – Жив?

– Нет, вроде бы не дышит, – подтвердил худшие опасения молодой.

– Тогда, – распорядился Драган, – его надо похоронить как героя. Со всеми почестями. Горан, ты всё и подготовишь.

– Есть!

Несколько человек подошли к погибшему и с большой предосторожностью стали его поднимать. Едва тело поднялось на несколько сантиметров, «мёртвый» неожиданно открыл глаза.

– Царица Небесная! Жив, что ли? – изумился дед Вук.

– Жив он, жив! – заорал Горан. – А чего же ты, друг, молчал, для чего прикидывался? Весь в крови!

Оживший знаками показал, что это кровь убитого немца. Горан, у которого от радости голова пошла кругом, кинулся переводить остальным жесты почти оплаканного героя, хотя многие и так всё понимали.

– Не его это кровь! Фашиста!

Так же, знаками, узник попросил дать ему закурить. Все кинулись за табаком. Но первым успел Горан, он протянул сигарету и зажёг спичку. «Воскресший» с удовольствием затянулся, но тут же зашёлся в кашле. Это почему-то вызвало всеобщую радость и веселье.

– Кури, друг! Кури, брат! – кричал радостно молодой партизан. – На здоровье кури!

– Ты откуда, парень? – принялся выяснять у Алексея командир, но, увидев непонимание в глазах, решил помочь: – Поляк? Француз? Болгарин? Русский?

– Русский.

– Русский он, ребята! – зашёлся в восторге Горан.

– Ты не переживай, друг, мы сейчас тебя в госпиталь отправим… – начал было Крижич.

– Госпиталь. Лечить, – с сильным акцентом по-русски заговорил Драган.

– В госпиталь не надо, – скривился русский. – Я полковой разведчик. Воевать хочу.

– Тебя как зовут? – спросил Крижич.

– Алексей. Алёша.

– Товарищ Алёша, с нами воевать будешь? – предложил командир.

– Один хрен, где фрицев колотить, лишь бы колотить. – Алексей поднял глаза и понял, что его не понимают. – Согласен! – он закивал головой для подтверждения своего выбора.

Новые друзья заулыбались.

– Подкормить бы его. Вон как отощал, – повернул дело в практическую плоскость дед Вук.

– Вот этим ты и займёшься. И лекаря нашего к нему приведи.

– Ладно, не учи меня, Драган. Не первый год живу на земле, – преисполненный собственной важности, заворчал дед Вук.

* * *

Напоследок обдав людей на платформе паром, поезд уткнулся в Белорусский вокзал и затих. Москва с размахом праздновала Первое мая сорок девятого года. На небольшой площади, перед перронами поездов дальнего следования, возле памятника Ленину, стоял небольшой духовой оркестр и играл «От тайги до британских морей Красная армия всех сильней!». В глаза назойливо лезли транспаранты: «Мир. Май. Труд», «Слава великому Сталину!», «Жить стало легче, жить стало веселее!», «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!». В серой и унылой толпе приезжих ярко выделялись радостные встречающие. Они обнимали и целовали не отошедших от перестука колёс и вагонной качки друзей и родственников.

Сюда же вышел Алексей. Опытным взглядом разведчика он прочесал толпу встречающих, но следивших за ним конкретно не обнаружил. Сердце потихоньку успокоилось. Звуки оркестра и вид празднично одетых москвичей прояснили его лицо.

Алексей направился к арке выхода. Но перед тем как войти в неё, на всякий случай ещё раз внимательно огляделся – нет ли за ним слежки. Все было чисто.

До югославского посольства Алексей решил пройтись пешком. Не так далеко от вокзала, и если что, то «наружка» сразу обнаружит себя. Заодно и полюбуется на красоты столицы. А то скоро ли теперь выпадет такая возможность?

Город был почти пуст – все уже сидели за праздничными столами. По улице Горького он направился к площади Маяковского, там свернул на Садовое кольцо, а оттуда – к Киевскому вокзалу. На Смоленской немного задержался, любуясь стройкой одной из высоток, на Бородинском мосту придирчиво понаблюдал, как берега Москвы-реки одевают в серый гранит. Страна оживала, переходя к мирной жизни. Значит, не зря пролита кровь, не зря столько жертв. Скоро всё уляжется, и его жизнь тоже войдёт в спокойную колею. На всём пути он краем глаза следил, не увязался ли за ним кто-нибудь в штатском.

Подойдя к зданию посольства, он взялся за ручку.

– А вы куда, гражданин? – упирая на последнее слово, спросил невесть откуда появившийся бдительный милиционер.

– Я к товарищу Стадичу, – не моргнув глазом, на сербском ответил Подкопин, – с личным поручением от маршала Тито.

– Чего?! – изумился страж закона.

Подкопин заговорил на русском с сильным сербским акцентом, подкрепляя свои слова жестами.

– Я – Горан Златич, – прикрылся чужим именем Алексей. Не он же затеял всю эту игру. – Из Югославии. От маршала Тито. Слыхали? К товарищу Стадичу приехал. Он у себя?

– А я почём знаю? Сейчас кого-нибудь вызову.

Минут через пять появился советник посольства, и Алексей на сербском сказал, что ему требуется помощь. Советник улыбнулся и сказал милиционеру:

– Это наш товарищ. Не знаю, почему его не встретила посольская машина.

– Ага. Понятно. – И, помахивая рукой, сказал Алексею: – Иди, иди.

В посольстве искренне обрадовались соратнику товарища Тито. Чтобы Алексей мог без проблем решить свои вопросы, к нему прикрепили персонального сотрудника посольства – советника Олеко Блажича, того самого парня, что встретил его на крыльце посольства.

Алексей решил не скрывать от молодого человека всего, что с ним произошло. Вряд ли парень как-то связан с НКВД. Разве что с югославской разведкой. Он и сам не лыком шит – раскусит шпиона в два счета! Разговаривая с молодым человеком, он следил за его руками, глазами, следил за речью, периодически выводя его на одни и те же вопросы, пытаясь разобраться, не ведёт ли посольский двойную игру. Но Блажич с каждой минутой вызывал у него нарастающую симпатию. Открытый, улыбчивый, смотрел только в глаза, а не в переносицу, как большинство следователей. Подкопин понял, что Олеко вряд ли будет сдавать его московским чекистам. Во-первых, он боготворил Тито и всех его соратников, а во-вторых, и без того непростые отношения между странами сильно напряглись после того, как Тито решил не исполнять волю «вождя народов», отказавшись создавать Балканскую Конфедерацию. У маршала были свои взгляды на развитие Югославии. И на родине его многие поддерживали.

Блажич внимательно выслушал Подкопина и грустно сказал:

– Всё равно какое-то время придётся подождать, пока я полностью не выясню ситуацию. Сейчас все государственные органы СССР чинят нам трудности по любому вопросу.

– Я понимаю.

– Если что, то мы попробуем другой путь.

– Какой?

– Объездной. Сделаем большой круг, но он надёжнее. В жизни прямая не всегда кратчайшее расстояние между двумя точками, – указал Олеко на большую карту Европы. И его палец заскользил от Москвы к Балканам.

* * *

В карстовой пещере над красочной картой Южной Европы, испещрённой разноцветными стрелками, дугами и линиями и ярко освещаемой ацетиленовыми лампами, склонилось несколько мужчин. Их разговор гулким эхом разносился под сводами.

Огромные и толстые, маленькие и тоненькие, спускались с потолка сталактиты. Несмотря на свой неприглядный грязный вид, местные жители дали им весьма поэтичное название – «фата земли».

К тому, что свисало сверху, с пола тянулись сталагмиты. Мелкие – как грибы, большие – как огромные свечи, с бесконечными наплывами и натёками. Их, видимо, забыл в страшной спешке в своей пещере одноглазый великан Полифем[5]. Если отключиться от посторонних звуков и долго всматриваться в каменные наросты, находящиеся на удалении, то возникнет впечатление, что перед вами загадочный Тибет. А в прозрачном высокогорном воздухе на другом отроге гор гордо высилась череда буддистских ступ, возведённых монахами.

Постоянные налёты немецкой авиации заставили уйти в подполье, вернее, под землю, Верховный штаб Народно-освободительной армии Югославии. В пещерах, протянувшихся на несколько километров под землёй, был обустроен большой укреплённый район. На глубине шло очередное оперативное совещание. Большинство из присутствующих было в военных френчах и знаменитых югославских пилотках. Группа расположилась плотным полукругом возле огромного каменного стола. Свет шахтёрских ламп порождал огромные дрожащие тени фантастических чудовищ, которые причудливо скользили по стенам и потолку, придавая окружающему пространству ещё бо́льшую нереальность. Но людям у стола были гораздо важнее рисунки на карте, чем игра теней вокруг них. Даже падающие сверху капли почти не отвлекали собравшихся. Чья-то рука смахивала воду, и разговор продолжался.

Офицер связи, молча козырнув, протянул донесение тонкогубому брюнету с зачёсанной назад пышной шевелюрой и нависающим над верхней губой носом. Скользнув глазами по бумаге, мужчина отложил её в сторону.

– Не томи, Милован, – произнёс кто-то из присутствующих.

– Немецкими фашистами, – сообщил один из руководителей партизанского движения, Милован Джилас, – против соединений Национально-освободительной армии Албании брошены усиленные мотопехотные части. Немцы усилили давление по всему фронту.

– Гитлер, как всегда, опоздал, – с некоторым высокомерием заявил плотный красивый мужчина с властными чертами лица, с которого, из-за опущенных уголков рта, не сходило недовольное выражение. Зачёсанные назад волосы открывали и без того большой лоб. На его тонком и интеллигентном лице обращали на себя внимание водянистые, но при этом весьма колючие глаза. Звали этого человека Иосип Броз. В партийных кругах он получил прозвище Тито. Его руководящие наклонности проявились на самых ранних этапах революционной борьбы. Он постоянно указывал своим соратникам: «Ты сделаешь это, а ты – то». По-хорватски «ты – то» звучало «ти – то». Очень быстро фамилия и прозвище слились в единое целое – Броз Тито. Под этим именем он навсегда вошёл в историю послевоенной Европы. – Теперь ему нас не остановить! В ближайшее время мы все освободим родные страны от оккупантов! Куда направлены основные удары?

– Немцы развивают наступление по трём основным направлениям, – ответил Джилас и пальцем показал стрелки на карте. – Вот, вот и вот. По информации из только что полученного сообщения, наступление развёрнуто повсеместно, вплоть до границ Греции.

– Нашими активными действиями мы облегчим положение албанских товарищей и поможем главному союзнику всех людей труда – Красной армии. Слушаю ваши соображения, товарищи. Александр, начинай, – обратился к стоявшему рядом с ним человеку.

– В течение ближайших суток надо перегруппировать полки Первой Пролетарской бригады и направить их в этом направлении… – поправив на носу круглые очки, стал спокойно показывать третий руководитель партизанского движения Югославии – Александр Ранкович.

Движение полков и дивизий всего лишь отражает волю и военный талант того или иного военачальника, но не отражает настроения его войска. Поражение или победа решается на уровне конкретного солдата. Жадность и блеск военной добычи может иногда на короткий срок придать силы захватчику. Но они достаточно быстро иссякнут. Защитник же всегда охраняет конкретных людей – своих родных и близких. И если он понимает, что стоит на последнем рубеже, то творит настоящие чудеса героизма.

Можно проиграть конкретную битву, но не всю кампанию целиком. Всех не уничтожишь, к каждому кусту не поставишь своего солдата, а внуки или правнуки рано или поздно отомстят за честь своих дедов. Враг, завоевав страну, через некоторое время всё равно из неё уходит, столкнувшись с хорошо организованным подпольем. У захватчика в буквальном смысле горит под ногами земля. Ощетинивалась сама природа. И опасность нёс уже каждый овраг, холм, куст или поворот дороги. И чем дольше длилась эта борьба, тем серьёзнее увязал в ней поработитель. Захват Германией Югославии это доказал ещё раз.

В начале ноября сорокового года военный министр Югославии объявил своему правительству, что вооружённые силы королевства не в состоянии вести военные действия против фашистской Германии и единственное спасение страны – это взаимовыгодный договор. Уже в конце ноября был подписан пакт о ненападении, а через месяц югославам было сделано предложение о присоединении к Тройственному союзу. В марте следующего года правительство так и поступило. Но в столице начались массовые демонстрации протеста под лозунгами: «Лучше война, чем пакт!» и «Лучше гроб, чем рабство». Народ оказался более свободолюбивым, чем его правители.

На волне этих выступлений группа офицеров югославских ВВС во главе со своим командующим совершила государственный переворот, свергнув князя-регента, и возвела на престол семнадцатилетнего короля Петра II. Новое правительство полностью отказалось от ранее достигнутых договорённостей с Германией.

Гитлер посчитал подобный факт предательством и решил отомстить, ликвидировав Югославию как государство. В надежде на помощь Советского Союза, в конце марта сорок первого года был заключён договор о дружбе и ненападении с СССР. Но это не спасло страну, и в начале апреля немцы начали широкомасштабную операцию «Наказание».

После одиннадцати дней беззубого сопротивления правительственных войск фашисты захватили страну. Территория Хорватии досталась союзникам Германии, местным националистам – усташам[6], которые создали там независимое государство. Движение усташей в 1929 году в Италии создал Анте Павелич. На других покорённых территориях хозяйничали немецкие и итальянские фашисты, румыны, венгры и болгары. Свора шакалов пыталась растащить на мелкие кусочки некогда сильную и богатую страну.

Уже в мае часть югославских офицеров, оставшихся верными эмигрантскому правительству короля Петра II Карагеоргиевича, создала своё освободительное движение, получившее название «четники». Оно было построено по принципу небольших автономных групп – «чет», которые вели военные действия. Возглавил повстанцев Драголюб, или Дража Михайлович.

В день нападения Гитлера на СССР в лесах возле города Сисак был создан 1-й Сисакский партизанский отряд, которым руководили коммунисты. Немного позже на нелегальном съезде в Белграде был образован Верховный штаб партизанского движения, который возглавил Иосип Броз Тито. Так что основная борьба за власть в Югославии развернулась между этими группировками, хотя существовали и другие вооружённые отряды с иной идеологией и без неё, но они были столь малочисленными, что особого влияния на расстановку сил не оказывали.

Изначально Тито и Михайлович пытались делать одно дело сообща, но потом непримиримые противоречия разрушили и без того зыбкое равновесие, и, как это часто бывает в жизни, союзники стали заклятыми врагами. Четники воевали с коммунистами и усташами, усташи нападали на четников и партизан Тито, а те, в свою очередь, громили и тех и других и активно отбивали территории у фашистов.

Вот в такой лихой замес людей, настроений и идей угодил старший сержант Подкопин.

В концлагере фашисты в целях дезинфекции постоянно сбривали заключённым волосы. Как он выглядел, мало заботило полкового разведчика. Главной задачей было – выжить и сбежать.

Через несколько дней после освобождения из лагеря Алексей увидел себя в первом попавшемся зеркале и вздрогнул. Ему недавно стукнуло двадцать девять лет, а из зеркала на него смотрел почти старик. Морщины стали глубже и резче, глаза поблекли, но больше всего несуществующих лет добавляла седая щётка волос и клочковатая бородёнка. Решение созрело мгновенно: бриться наголо. Так было комфортно, проще и, опять же, безопасней.

Он избавился от волос несколькими движениями опасной бритвы. После этого на его лице явственней проступили черты матерого волка. Высокий от природы лоб теперь совсем открылся. Глубокие носовые складки, удлинившийся нос и опустившиеся углы рта лишь увеличивали сходство с серым хищником. И только глаза остались прежними – тёмно-вишнёвыми, глубоко посаженными. Они могли рассказать внимательному человеку о пережитом. А вот взгляд стал жёстким и оценивающим, даже когда старший сержант улыбался. Но после лагеря делал он это крайне редко. Новое выражение, появившееся в его чертах, как ни странно, не отталкивало, а наоборот, придавало его лицу какой-то особый магнетизм, окутывая его особым притягательным флёром.

После концлагеря исчез балагур и весельчак, а появился немногословный и замкнутый человек. Поскольку он предпочитал действовать, а не говорить, умел слушать, а не рассказывать, то быстро завоевал популярность в отряде. Хотя у его молчаливости была и другая сторона. Сербский хотя и близкий славянский язык, но всё-таки чужой. Очень часто незнание языка помогало ему отгородиться от всех непониманием, что позволяло целиком погружаться в свои размышления и воспоминания. Но уже через месяц он мог спокойно выражать на сербском достаточно сложные мысли. Другое дело, что он не часто это делал. Но ни ему, ни его новым друзьям это не мешало. Воевать с товарищем Алёшей, как его теперь звали все партизаны, было спокойно и надёжно. Он был как заговорённый. Действовал дерзко и быстро, и всегда удачно. Казалось, что пули и осколки облетали его стороной, что он уже выбрал весь запас неудач, предназначенных для него судьбой. И в отряде сформировалось устойчивое мнение, что любое задание, в котором участвует Подкопин, пройдёт с минимальными потерями, а то и вовсе без них. И все мечтали попасть с ним в одну боевую группу.

Бойцы отряда Драгана Крижича прибыли на место проведения операции ещё затемно. Когда рассвело, то стало видно, что грунтовая дорога, прорезанная между холмами, в этом месте делала на подъёме двойной зигзаг. Сначала направо, потом налево. Кусты близко подступали к дороге, скрывая любого наблюдателя. Идеальное место для засады.

Свинцовое небо от горизонта до горизонта пыталось сровнять тяжёлыми серыми облаками всё, что было под ним, готовя землю ко всемирному потопу. Вода, пролившаяся с небес, зальёт всё на свете. И в это огромное зеркало будет бесконечно смотреть небо и любоваться собою. Ни парящая птица, ни шелестящие деревья, ни своенравные горы не отразятся и не испортят воистину прекрасной картины. Не будет никого – лишь тишина да покой. А главное, не будет людей, постоянно разрушающих и без того хрупкую идиллию.

Прикопав вместе с Радованом Митричем на обочине самодельный фугас, сделанный из артиллерийского снаряда, Алексей жестом показал, что надо протягивать провод. Радован потянул его с катушки и побежал к кустам, расположенным в отдалении от дороги на небольшом взгорке. Бывший полковой разведчик, убедившись, что место закладки не бросается в глаза, тихо свистнул необычной для этих мест дикушей. Но кто это знал и понимал? Только дед Вук поинтересовался, но когда Алексей ему рассказал про озеро Байкал, своего друга Бодьму Николаева и доверчивую птичку, старик благосклонно принял этот сигнал.

Другой партизан, который возился на обочине ниже, показал в ответ поднятый вверх большой палец. Несмотря на то что бой не начался и противника не было поблизости, Алексей, пригибаясь к земле, побежал к кустам, где его уже поджидал Радован. В этот момент у Подкопина из нагрудного кармана гимнастёрки выпала пачка трофейных сигарет.

Взбежав на пригорок и расположившись рядом, Подкопин взглядом спросил Митрича: «Все ли готово?» Небритый, а от того кажущийся хмурым, Радован улыбнулся и подмигнул, показывая, что всё в порядке.

– Товарищ Алёша, всё готово к встрече дорогих гостей! Они от нашей встречи ахнут.

– Не скажи «Гоп», пока не перепрыгнул, – заворчал Алексей и полез за сигаретами, но карман оказался пуст. Повертев головой вокруг себя, старший сержант курева поблизости не нашёл. Он бросил взгляд на дорогу и сразу увидел сигареты. Жёлтая пачка слишком бросалась в глаза. Бывший разведчик решил вернуться, но Радован схватил его за шиворот:

– Куда?! Операцию провалишь!

– Вот черт! – по-русски ругнулся Алексей. – Сигареты потерял. Трофейные, – по-сербски ответил он.

– Мой табак не хуже немецкого. – Радован протянул Подкопину кисет с табаком. – Или ты немецкие из вредности куришь?

– Контрибуция всегда сладка, – ответил Алексей, скручивая самокрутку.

Ровно через две затяжки раздался условный сигнал. Показалась небольшая колонна серо-зеленых пятнистых машин. Алексей мысленно поблагодарил Радована.

В головной машине немецкий ефрейтор отчаянно воевал со сном. От монотонной работы двигателя, однообразного пейзажа за окном его тянуло в дрёму, и он постоянно клевал носом. Его голова то безвольно падала на грудь, то опять вскидывалась кверху, и он незряче таращил глаза на дорогу. В очередной раз что-то жёлто-золотистое мелькнуло на дороге, ефрейтор сфокусировал взгляд и увидел пачку своих любимых сигарет «Ланде». «Мы два часа как отъехали от нашего гарнизона, а до следующего час. Откуда пачка?» – лениво зашевелилась в сонном мозгу мысль. Посмотрев на сосредоточенного шофёра, ефрейтор, окончательно проснувшись, неожиданно истошно завопил:

– Поворачивай, осел пучеглазый, поворачивай! – и вцепился в баранку грузовика, пытаясь её повернуть.

Когда головной грузовик стал разворачиваться, стало понятно, что прекрасная позиция может обернуться провалом. Алексей махнул рукой Радовану, тот резво крутанул ручку динамо-машины и утопил кнопку большим пальцем. Взрыв подкинул машину вверх и опрокинул набок. Она удачно перекрыла собою всё дорожное полотно. Из неё повалил дым, а из окна водительской дверцы вырвалось пламя. Из смятой кабины на дорогу попытался выбраться горящий ефрейтор. Его страдания выстрелом из винтовки оборвал дед Вук.

Алексей, находясь на пригорке, пронзительно свистнул, и замыкающую машину бросилась атаковать засада. Партизаны, словно привидения, появлялись из леса и жалили, как дикие осы.

Из машин конвоя на дорогу посыпались немецкие автоматчики. Они грамотно заняли оборону возле своих машин, используя их как прикрытие. Подкопин, как заправский дирижёр, взмахнул рукой, и Митрич с удовольствием и азартом, оскалив прокуренные зубы, снова крутанул ручку. Вдоль обочины смертельным вихрем пронеслась череда взрывов. А дирижёр нападения, установив на пригорке трофейный пулемёт MG-42, прозванный в войсках «пилой Гитлера», стал распиливать оборону немцев. Сопротивление фашистов хотя и огрызалось автоматными очередями, но в целом было уже подавлено. Партизаны кинулись добивать врагов.

Сбежав по склону холма, Горан ввязался в самую гущу боя. В прыжке бросив гранату, он уничтожил активную группу охраны, а сам залёг у дороги. Едва автоматчики затихли, Горан, как бегун, выбрасывая ноги далеко вперёд, изо всех сил помчался к головной машине. Неожиданно полог одного из грузовиков откинулся и раздался выстрел. Пуля вошла Горану между лопаток. Сделав два шага, он уронил свой автомат и зарылся лицом в дорожную пыль. Прозвучал ещё один выстрел, и немец, с дыркой в виске, безвольно повис на досках кузова. Дед Вук опоздал на какие-то доли секунды. Наплевав на догорающий бой, старик побежал к Горану. Склонившись, Вук закрыл парню глаза и, обняв его, почти запел:

– Царица Небесная, почему Ты допускаешь, чтобы погибала соль земли нашей? Почему не забираешь меня? А какую свадьбу мы тебе, Горан, сыграли бы после войны! Скольких бы детишек ты родил и воспитал. Ты мне почти как сын… был. Вместо моего Младича.

Погрузив провиант и боеприпасы из грузовиков на подводы, партизанский обоз исчез в лесу. И в этот момент, смывая следы боя, небеса разверзлись и плотная стена дождя обрушилась на землю.

Спешно пройдя несколько километров от места операции, партизаны остановились, чтобы дать передышку лошадям да и самим перевести дух и покурить без опаски.

Все затянулись и замолчали. Через несколько минут, погасив окурок, старик неожиданно произнёс:

– Горана надо похоронить как героя, по-особому.

– Если в вишнёвом саду над Унацем? – серьёзно спросил Алексей.

– Вишня – это хорошо, это правильно. Каждую весну будет радостно лежать. Девушки, собирая вишню на вино, заведут свои песни, он и обрадуется. Хорошо будет, – сказал Вук и, не стыдясь своих слез, заплакал.

* * *

В конце совещания Верховного штаба Тито поставил точку в обсуждении дальнейших планов и перспектив партизанского сопротивления.

– Я думаю, что сегодняшний план мы примем как основное руководство к действию. Вопросы есть?

За всех ответил Александр Ранкович.

– Мы воюем на своей земле, и она даст нам силу!

Тут неприметный мужчина, который за все совещание не проронил ни слова, сделал едва заметное движение. Он вообще не любил много говорить, он умел внимательно смотреть, слушать и вовремя определять грозящую опасность. Таким был руководитель личной охраны Тито, Душан Глигорич. Тито тут же отреагировал:

– Какой вопрос у товарища Глигорича?

– Надо увеличить численность вашей личной охраны.

– Ты думаешь, что Гитлер сам примчится меня арестовывать? – под общий смех спросил своего охранника Тито. – Тогда мы его возьмём в плен! И война сразу закончится! – соратники снова засмеялись. – Я все-таки маршал, а не кисейная барышня! Или товарищ Глигорич предлагает мне скрываться, вместо того чтобы выполнять свою основную работу?

– Нет.

– Всё останется как прежде. Если у членов Верховного штаба больше нет вопросов, предлагаю окончить это совещание и приступить к выполнению наших решений, – подытожил Тито.

Возражать ему никто не стал, и все направились к выходу.

Уже в переходах между пещерами маршала настиг Винко Броз и тронул его за рукав. Тито обернулся.

– Что случилось, племянник?

– Мы настаиваем на увеличении охраны, дядя.

– Что, угроза так велика?

– Среди нас обнаружены агенты Михайловича и немцев, – тихо сказал Глигорич.

– А кто, черт побери, отвечает у нас за контрразведку?! – накинулся Тито. Вопрос руководителя был встречен всеобщим молчанием. – Надо связаться с Москвой, попросить помощи её контрразведки. Нас с русскими – двести миллионов, и нас никому не победить. Мы – самая реальная сила.

– Руководство такой силы нуждается в охране, – опять еле слышно произнёс главный телохранитель.

После несколько театральной паузы маршал выдал очередную многозначительную сентенцию, обращённую куда-то в пространство:

– Идти против мнения большинства глупо. Подыскивай, Душан, кандидатов.

* * *

В середине января сорок четвёртого года в кабинете рейсхканцелярии шло совещание штаба. Адъютант Гитлера оберштурмбанфюрер[7] СС Фриц Даргес докладывал первым лицам Германии о ситуации на Балканах.

Он важно водил указкой по огромной карте, которая закрывала три четверти массивного дубового стола. Кроме Гитлера на совещании присутствовали руководитель СС Генрих Гиммлер, командующий люфтваффе Герман Геринг, начальник государственной пропаганды Йозеф Геббельс, почётный обергруппенфюрер[8] CC Мартин Борман, шеф разведки адмирал Вильгельм Франц Канарис и ряд высших штабных офицеров.

Последние несколько месяцев понимая, что события развиваются не по его сценариям и что инициатива стремительно ускользает из рук, Гитлер становился всё более непредсказуемым, язвительным и истеричным.

– Разведка Южного фронта получила сведения, что Тито активизировал связь с Москвой, – продолжал Даргес. – Партизаны Тито запросили у русских специалистов по дешифровке, диверсионной деятельности и контрразведке. Аналитики предполагают, что югославы заподозрили у себя утечку информации. Пытаются обезопасить себя перед активными действиями.

– Это всё, что они просят у русских? – спросил Гитлер.

– Они просят увеличить поставки оружия, мин и взрывчатых веществ.

– И что большевики?

– Планируют проводить переброску силами военно-транспортной авиации, создав воздушный мост.

– Негодяи опять оживились?! Пусть этим займётся Геринг со своими хвалёными асами из люфтваффе! – усмиряя тик левой щеки, с раздражением прокричал Гитлер.

– Мой фюрер, доверьтесь моим пилотам, и небо над Балканами будет чистым. Мои лётчики не подведут!

– Если бы вы знали, Генрих, как мы на них надеемся! А что делают Черчилль и Рузвельт?

– Кроме налаживания контактов с Тито продолжают подкармливать отряды Михайловича.

– Фюрер, этого слесаря пора раздавить, – банально предложил Геринг.

– Герман, это большая политика! Лучше занимайтесь самолётами и вашими асами. Это получается у вас лучше. Как только красные приблизятся к южным рубежам, Балканы запылают в огне! Англичане с американцами вот-вот откроют Второй фронт, и Германия попадёт в чудовищные жернова, Герман! У нас уже не те силы, чтобы воевать на два фронта! И если нам в спину вонзит нож этот бывший австро-венгерский унтер-офицер Броз – случится катастрофа! А это недопустимо!

– Мой фюрер, если мне будет позволено сказать несколько слов… – вкрадчиво произнес Гиммлер. – Надо упредить партизан на Балканах, пока Москва не сделала Югославию своей опорой.

– Я не узнаю вас, Генрих! Вы перестали мыслить масштабно и нестандартно! Вам это скажет любой из отрядов гитлерюгенд! – снова занервничал Гитлер и накинулся на начальника абвера. – Есть ли сведения о действиях Черчилля и Рузвельта?

– По агентурным данным из нескольких источников, – промямлил Канарис, – пока активных действий не ожидается.

– Вашими данными можно подтереться, Вильгельм! Надо смотреть дальше собственного носа!

В кабинете повисла гнетущая тишина. Высшие офицеры рейха, которые руководили судьбами миллионов человек и вершили историю, посылая на смерть не только дивизии, но и целые армии, затихли, как нашкодившие мальчишки, и перебрасывались вороватыми взглядами. Понимая, что долго это продолжаться не может, Гиммлер взял на себя инициативу.

– Мой фюрер, нам нужна дерзкая и молниеносная операция.

Гитлер вперил в него свой взгляд. Шеф СС выдержал его и слегка кивнул головой. Но тут перехватить инициативу решился Геббельс.

– Мой фюрер, Сталин захочет влезть на Балканы, – с невероятным апломбом заявил руководитель имперской пропаганды.

– Он обязательно влезет, если уже не влез по самые уши! – закричал, брызгая слюной, Гитлер. В последнее время его безумно раздражали соратники! Их глупость росла в геометрической прогрессии. Они перестали выдавать хорошие идеи, приходилось самому тащить на себе весь воз государственных проблем. – Адмирал Канарис, узнайте, что готовит Москва. Разработайте специальную операцию и создайте специальное подразделение, которое займётся решением этой задачи вплотную! Если необходимо, то доверьте уничтожение Тито дивизии «Бранденбург». Не жалейте ни сил, ни людей!

– Слушаюсь, мой фюрер! – отчеканил Канарис, хотя это было уже бесполезно.

– Нас мучают старые проблемы, нам нужен свежий взгляд на вещи, – не обращаясь ни к кому персонально, сказал куда-то в пространство Мартин Борман. Потом, пожевав губами, то ли пошутил, то ли приговорил кого-то: – Когда в борделе падает выручка, меняют девочек, а не освежают интерьеры.

Через несколько дней судьба Канариса была решена. Его ведомство переподчинили СС, а самого адмирала отправили в отставку. Естественно, всё это произошло не без «доброго» участия Генриха Гиммлера. Главный мистик и поклонник всего оккультного не любил откладывать дела в долгий ящик. После одного из совещаний, когда его адъютант, штандартенфюрер[9] СС Вернер Гротманн, с гордостью демонстрировал свою коллекцию личного оружия, Гиммлер вернулся к теме Балкан и Тито. Переходя от стенда к стенду, он методично давал Вернеру указания.

– Фюрер опасается, что миссии союзников у Тито помимо переманивания его на свою сторону готовят плацдарм для открытия Второго фронта. Этого нельзя допустить категорически! Всю информацию, связанную со Вторым фронтом, взять на особый контроль. Хотя этот слесарь – наш враг, но мне хотелось бы, чтобы у нас в Германии был десяток таких Тито. А вот эта игрушка как вам?

– Норвежский «Конгсберг», калибр одиннадцать двадцать пять миллиметра, ёмкость семь патронов, состоит из сорока трёх деталей, очень надёжен.

– Прекрасно, Вернер. Перед нами поставлена задача: добиться перелома на этом театре военных действий. И мы добьёмся этого! Нам сейчас необходима пусть маленькая, но удача. Ничто так не поднимает воинский дух, как скромная победа. Без захвата знамён и генералов, без салюта и трёхдневного разграбления города, но победа. Иногда такой маленький успех переламывает ход большого сражения в твою пользу. В войне очень часто выигрывает не количество пушек, штыков и патронов. В сражении побеждает желание одних идти до победы, стоять насмерть и нежелание вторых победить и отдать свою, зачастую никчёмную, жизнь, ради общей победы. Даже талант полководца тут ни при чём! Вот из этих двух противостояний и складывается окончательная историческая картина.

– Куда конкретно будут направлены удары, рейхсфюрер?

– Основной удар: Дрвар – по дислокации главного штаба мятежников. Задача: его уничтожение, захват связи и нарушение управления всеми частями. Милая вещь, Вернер, не правда ли? – Гиммлер ткнул пальцем в тяжеловесный, сияющий никелем, пистолет.

– Финский «Лахти Эль – тридцать пять», калибр девять миллиметров, магазин на восемь патронов. Единственный «полярный» пистолет, создан для эксплуатации при низких температурах. Особое внимание – защите от грязи. Короткий и лёгкий спуск и незначительная отдача, что позволяет вести точную стрельбу. Снабжён необычным для пистолетов узлом – ускорителем отката затвора, обеспечивающим высокую надёжность в любых условиях.

– Вы поражаете меня, Вернер!

– Рейхсфюрер[10], я стреляю с пяти лет, – расплылся в гордой улыбке Гротманн. В его словах даже проскользнула нотка пренебрежения, что не скрылось от внимания шефа. – У отца превосходная коллекция стрелкового оружия. Моему собранию ещё расти и расти до неё.

– Я тоже неплохо стреляю, но как вам удаётся держать в голове столько информации?

– Иногда в детстве отец в качестве наказания за мои шалости оставлял меня в нашей оружейной коллекции. Волей-неволей я все изучил. Сначала я страдал, а потом увлёкся. Даже специально шалил, чтобы попасть в заветную комнату. Правда, отец быстро это понял и перестал меня там оставлять.

– Знания очень часто оборачиваются против своего владельца. Берегитесь.

– За себя я всегда смогу постоять.

– Не буду вас разубеждать, – неприятно усмехнулся Гиммлер. – Но учтите, за самонадеянность мы платим столько же, сколько за самообман, если не во много раз дороже. Главная задача операции – это пленение, а в случае невыполнимости этой задачи – физическое уничтожение Тито. Фюрер приказал начать переподчинение абвера, его функции перейдут к нам. Канарис полностью себя дискредитировал. Надо разработать план молниеносной операции, найти достойных исполнителей и не провалить её, как операцию «Шварц» в сорок третьем году. Тогда Тито удалось ускользнуть, а мы понесли значительные потери. Ситуация не должна повториться. Ясно? А вот как вам этот образчик?

– Так ведь это же штатный «Вальтер П тридцать восемь» от «Маузер», под патрон девять миллиметров…

Гиммлер неожиданно навёл пистолет на адъютанта.

– Надеюсь, вам не стоит напоминать об особой секретности данной операции, а то и защититься не успеете…

За бликами света в стёклах его пенсне трудно было понять, шутит он или говорит всерьёз. Адъютант шумно сглотнул, согласно кивнул и с ужасом посмотрел на направленное на него дуло. Никогда не знаешь, чего ждать от этого человека. И ведь не моргнув глазом, попортит шкурку и тогда прости-прощай, Вернер Гротманн!

* * *

– Сегодня он опять приходил. Прошёл мимо. Опять в маршальской шинели…

– Лицо белое?

– Нет вроде. Но волос на голове нет, – пересказывала Лизе свой сон Катюша.

– Непонятно. Если лицо не белое, то живой. А если седой, то страдает. А тут – поди разбери. Всё, подруга, пора выметаться.

Девушки схватили мешки с личными вещами и выбежали из избы, в которой жили. У штаба, возле открытого капота полуторки с тентом, возился сорокалетний мужчина – шофёр Семён Гущин.

– Старшина Семенова и рядовой Сотникова, только вас и ждём! Можем опоздать! Живо в кузов! – сердито сказал капитан.

Девушки тихими мышками юркнули под тент, где их дожидались остальные связистки. Теперь капитан обозлился на шофера Семёна.

– Гущин, скоро ты там?

– Товарищ капитан, это же всё-таки механизм. У него свой норов имеется, – заступился за машину водитель.

– Гущин, сейчас ты мой норов узнаешь! Давай скорее! У меня приказ!

– Да тут-то делов! Там на полниточки закрутить, здесь на полниточки подтянуть, – сказал и нырнул по пояс в моторный отсек. Капитан нервно закурил.

– Готово, товарищ капитан!

– Давай, Гущин, не томи!

Гущин закрыл кожух, сел в кабину. Поплевал на ладони, ласково нажал педаль акселератора. Машина мелко затряслась всем телом, выражая своё недовольство, но всё-таки тронулась с места.

Грузовик, натужно ревя мотором, поднялся на пригорок. Неожиданно на дорогу выскочил капитан Сонин и замахал рукой. Гущин не то чтобы остановился, но сильно сбавил ход, тем более что дорога начинала крутой спуск и поворот направо. Сонин вскочил на подножку с пассажирской стороны.

– Капитан, подбрось до Заскочино, – то ли попросил, то ли приказал он.

– Не могу, товарищ капитан, у меня предписание – срочно следовать за штабом. Мне полковник и так голову снимет.

– Мне тоже срочно. И срочней твоего! – настаивал Сонин.

– Если я опоздаю, штаб без связи останется! Вы понимаете, товарищ капитан?!

– По-хорошему прошу, капитан, подбрось, – вроде бы ласково просил особист.

– А хоть по-хорошему, хоть по-плохому, но у меня приказ.

Капитан Сонин побледнел лицом, вытащил пистолет и начал водить стволом перед носом связиста.

– А вот этот приказ ты видал? Пристрелю тебя, как дезертира, и вся недолга. Понял?

Что ни говори, а это был убийственный аргумент в споре двух капитанов. Штабной сдался и спросил у шофёра:

– Гущин, Заскочино это далеко?

– Я не местный, товарищ капитан, не знаю.

– Это небольшой крюк, километров семь-восемь, – подсказал Сонин.

– Ну, если семь-восемь… – стал тянуть штабной капитан.

– Так это же в одну сторону минут двадцать, а то и все полчаса выйдут! – изумился Гущин. – Глядишь, туда-сюда – час и вылезет.

– Да ладно тебе час, минут сорок, – весело убеждал Семёна Сонин.

– Дорогу знаете? – спросил штабной капитан.

– А то! – озорно ответил Сонин. – Мы мигом. На развилке направо и потом, как петляет дорога, прямо в деревню и упрёмся. Не переживай, капитан, это быстро.

– Ладно, но в кабину пассажиров, – особо выделив это слово интонацией, отомстил Сонину связист, – не положено, садитесь в кузов.

– Вот это другой коленкор. Благодарю за службу!

Убедившись, что Сонин залез в кузов, капитан приказал Гущину:

– Поехали, на развилке повернёшь направо.

– Есть, – безрадостно подчинился шофёр.

Ввалившись в кузов, Сонин оглядел девушек.

– Теперь понятно, почему меня брать не хотели. Здравствуйте, девушки!

Связистки ответили вразнобой не по уставу, но Сонин не заострил на этом внимания. Капитан подсел к Катюше, которая сидела ближе к кабине.

– Вот так встреча, красавица! Нравится тебе, не нравится, а будем некоторое время попутчиками.

– А мне-то что, машина не моя, казённая.

Машина рывком тронулась, и капитан полетел к кабине. Катюша инстинктивно схватила его за гимнастёрку, а тот с удовольствием прижался к ней.

– Спасибо, Катя-Катерина. Без тебя убился бы.

– Вы, товарищ капитан, садитесь лучше на лавочку, а то зашибётесь ненароком. А с повреждённой головой вы ни армии, ни органам, ни будущей жене не нужны будете.

Кто-то из девушек прыснул, но тут же осёкся под взглядом Сонина. Такой взгляд ничего хорошего не сулил.

– Не переживай, Катюша, я своё место в строю всегда найду.

– Тогда я пойду ближе к краю сяду, а то меня укачивает. Не дай бог, вас испачкаю.

И, несмотря на тряску, Катя ловко перебралась к краю кузова. Сонин кинул на неё злобный взгляд, но выяснять отношения не стал.

Полуторку качало и кидало, как будто она ехала не по дороге, а угодила посреди степей и суши в жесточайший девятибалльный шторм. Мотор то надсадно выл, то жалобно скулил, но с горем пополам тянул. Иногда машина застывала на вершине дороги, мотор замолкал, и казалось, что он вот-вот умрёт, а они встанут или ухнут вниз. Но проходили одна-две секунды, и сухопутное плавание продолжалось.

После очередного подъёма полуторка повернула почти под прямым углом. Капитан и шофёр одновременно увидели, как на них движется колонна, которую возглавлял немецкий танк. За ним, из клубов дыма и дорожной пыли, выруливали бронемашина «Ханомаг», мотоцикл с коляской и крупнокалиберным пулемётом на ней, и в самом конце величаво катил легковой автомобиль.

– Поворачивай! – крикнул капитан.

– Какой поворачивай?! Задний ход!!! – опомнился шофёр.

Полуторка застыла. В этот момент капитан Сонин решил, что настало время показать дорогу водителю. Он снял фуражку и высунул голову из-под тента прямо над водительской дверцей. Слова указаний застряли у него в горле, когда он заметил немецкую технику. Он мгновенно юркнул в кузов и побежал, насколько это было возможно, к заднему борту. Ему очень мешала фуражка, и он, вечный блюститель устава, выбросил её из кузова в малюсенькую щель, появившуюся на мгновение между пологом и кузовом.

– Вы что, уже приехали, товарищ капитан? – наивно спросила одна из девушек.

– Да, забыл кое-что важное, придётся возвращаться, – пролепетал он.

В это время водитель изо всех сил дёрнул рычаг переключения скоростей и положил педаль газа на пол кабины. Машина, бешено вращая задними колёсами, понеслась назад, пытаясь скрыться за поворотом. Сонин чудом не вывалился под колеса грузовика.

Немцы отреагировали быстрее, колонна остановилась, а танк, опустив ствол оружия, выстрелил.

Снаряд разорвался прямо в кабине полуторки. От взрыва машину подкинуло, и она встала на дыбы. Несколько метров автомобиль пролетел на задних колёсах, а потом рухнул на бок. Сонина выбросило из кузова в кювет, в нескольких метрах от горящей машины.

От колонны к грузовику побежал автоматчик. Из развороченной кабины вырывался огонь. Вряд ли там был кто живой. Немец пошёл к заднему борту грузовика и наткнулся на лежащего капитана. Он или сломал, или вывихнул ногу, встать у него не получалось, а телом он придавил свою кобуру.

– Я готов сотрудничать, – заблеял капитан и попытался достать пистолет.

Автоматчик от страха выпустил в капитана длинную очередь. Капитан выгнулся дугой и разом осел, как будто кто-то выпустил из воздушного шарика воздух.

Потеряв всякий интерес к убитому, автоматчик стволом автомата осторожно отодвинул сбитый клапан тента. Весь кузов изнутри был забрызган кровью, тела связисток лежали в самых причудливых позах. Могло показаться, что это старые детские куклы, как попало разбросанные злым капризным ребёнком. Дальше всех от входа лежала Катюша. Во время взрыва её откинуло в глубь машины.

Когда немец просунул голову в кузов, Катюша пришла в себя и посмотрела на фашиста. Пока он пялился на девушек, на их молодые красивые тела и задранные юбки, Катя попыталась потихоньку вытащить свой автомат.

Немец высунулся из-за машины и крикнул людям, сидящим на «Ханомаге»:

– Тут есть полуживая девка. Что делать?

– Так тащи сюда, рядовой, разберёмся! Тут настоящих мужчин много! – заржал офицер.

Автоматчик снова заглянул в кузов. И обнаружил направленный на него ствол автомата. Правда, он не обратил внимания, что ППШ был без магазина.

– Сдавайся! – заорал он.

Катя с трудом различала мутный и пляшущий силуэт на светлом фоне, но попыталась прицелиться. Автомат заходил ходуном, связистка хотела второй рукой остановить пляску, но не смогла. Фашист следил за движениями автоматного дула. Но тут Катя потеряла сознание. Немец снова дал длинную очередь. Пули входили в девичью грудь, но на залитой кровью гимнастёрке этого уже не было видно. Катя расширенными глазами смотрела на этого рыжего парня, а он всё стрелял и стрелял. Наконец, последний раз дёрнувшись, Катюша сползла на обнажённые ноги одной из своих подруг.

– Чуть не убила, дура! – Немец от испуга сплюнул себе под ноги.

Переведя дух, он затрусил к своим. Его встретил хохот солдат на броневике.

– Клянусь! Это была ведьма! Глаза огромные, черные! – продолжал оправдываться солдат.

«Ханомаг» опять завыл и захрюкал от хохота.

– Да, рядовой, при таком подходе к женщинам ты детишек для великой Германии не настругаешь! – сквозь смех подытожил шутник.

Новый взрыв хохота. Автоматчик плюнул на насмешников и пошёл к легковушке. Рядовой успел заскочить в машину сопровождения, и колонна продолжила свой путь.

А грузовик с мёртвыми связистками так и остался на дороге. Капитан Сонин стал непреодолимой преградой на пути к счастью этих девушек. Если бы не он, неизвестно, как сложилась бы их судьба. Может быть, бог войны Марс сжалился бы над ними и они смогли бы увидеть салют Победы.

* * *

Выстрелы гулко отдавались в пещере и били по ушам. Отряд четников зажал небольшую группу подчинённых Крижича и не давал им вырваться наружу. Они накатывали яростными волнами, стремясь уничтожить разведывательный дозор партизан. Наткнувшись на жестокий отпор, бойцы Дражи Михайловича перегруппировались и продолжали наседать. Когда двое партизан, прикрывавшие вход в пещеру, погибли, внутрь ринулась обезумевшая от ненависти толпа, жаждавшая крови.

Пробежав несколько метров, четники неожиданно поняли, что двигаются под звук собственных шагов и своего дыхания. Из тёмного чрева пещеры тянуло холодом и смертельной опасностью.

Враги метались тёмными тенями на фоне светлого входа в пещеру. И дед Вук находил их своим оптическим прицелом и укладывал одного за другим. Вот один из них попытался встать на ноги. Плавно двинулся курок, сухо щёлкнул боек. Выстрел. И тень навсегда слилась с полом.

Оскорблённые четники с новой силой начали атаку. Но и ответный огонь тоже не утихал. Особо тщательно работал у партизан Тито трофейный немецкий пулемёт, на мгновения освещая поле боя короткими вспышками. Вскоре то ли патроны кончились, то ли сила духа у четников исчезла, но они отошли из пещеры.

В звенящей после боя тишине робко прозвучал вопрос самого молодого партизана в группе, недавно появившегося в отряде Пейвела:

– Крижич подкрепление обещал! Где оно? Что делать будем?

– Делать одно – заряжай, стреляй! – проскрипел Вук. – Продержаться надо. Только вот патронов надолго ли хватит?

– Дед Вук, мы что, погибнем? – со страхом поинтересовался парень.

– Хоть я и самый старый, но помирать мне рановато! Эх! Узнать бы, как там снаружи? И как улизнуть из этого чёртова мешка? Но кто прикроет, если что…

Откуда-то из темноты ответил Подкопин:

– Я прикрою.

– Это хорошо, но только я этих мест не знаю, – расстроился старик.

– Моя деревня в пяти километрах отсюда, – обрадовался и затараторил Пейвел. – Славонский Брод, может, слыхали? Я могу посмотреть. – Парень горел желанием доказать, что он совсем даже не струсил.

– Давай, сынок, а я тебя у входа покараулю, – приободрил парня старик.

Оба, не рискуя подняться в полный рост, стали пробираться к выходу. Их негромкое движение по пещере сопровождало натужное дыхание что-то ворочавшего и поднимавшего Подкопина.

Пейвел, убедившись, что в округе никого нет, скрываясь за выступами скалы, побежал прочь. Прижимаясь к каменной плите, он ужом заскользил вдоль скального карниза. Через минуту его спина исчезла из виду. Дед довольно хмыкнул и скрылся, заняв позицию у входа в пещеру.

За уходом молодого партизана внимательно наблюдал командир четников. Опустив бинокль, он дёрнул подбородком, и двое партизан сползли вниз по склону.

* * *

Лопата тяжело входила в землю, из которой торчали остатки прошлогодних табачных кустов и какой-то мусор. Вук отбросил последний ком земли, оперся на лопату и оглядел свой участок на южном склоне холма. Теперь всё было готово к посадке табака. Он чувствовал лёгкий ветерок, скользивший по коже. Хорошо. Вдруг кто-то свистнул.

Старик открыл глаза. Солнце, пройдя часть своей дуги по небосклону, играло лучами у него на лице. Свист повторился. Вук вскинул винтовку и приник к окуляру.

Неподалёку от входа Пейвел махал рукой. Старик обрадовался возвращению парня и не обратил внимания на скованность его движений.

– Пейвел вернулся! Все нормально, можно идти! – крикнул Вук и отправился забирать оставшиеся на позиции вещи.

Бойцы потянулись к выходу, Подкопин что-то завозился возле своего трофейного пулемёта.

– Дед Вук, иди, я следом.

– Я подожду, вдвоём веселей, хуже ожидания только одиночество.

Партизаны осторожно, ещё не веря в такую удачу, стали выходить из пещеры. Увидев своего разведчика, кто-то даже вскинул приветственно руку. Одновременно с этим раздался выстрел. Пуля прошила парню висок и кровавым облаком вылетела над ухом. Пейвел осел на землю. Из засады по людям у входа открыли ураганный огонь. За считанные секунды в живых не осталось никого. Четники, как гиены, почуяв запах мертвечины, с жутким хихиканьем кинулись на свою добычу, так же воя кинулись в чёрный зев пещеры.

Внутри нападающих встретила тишина. От испуга кто-то дал автоматную очередь, подхваченную раскатистым эхом. Уверенности выстрелы не прибавили, страх разъедал нападающих изнутри, и они двумя ручейками стали расходиться в стороны, прижимаясь к влажному камню и хоронясь за натёками на стенах пещеры. Кто-то зажёг ещё одну трофейную шашку и осветил карстовый зал. В неестественном химическом свете антрацитово сверкали лужи крови, но людей не было видно. Командир четы удивлённо спросил у своих товарищей:

– Где трупы? Крови много, а тел нет. Они что, воспарили?

Шашку подняли выше. И перед изумлённым взором возникла адская картина. Продолжением каменного вала на полу стала стена баррикады, аккуратно сложенная из тел убитых людей. Их руки безвольно свисали к полу, а чьи-то лица пятнами белели во тьме.

– Матерь Божья! – выдохнул командир. – Ничего святого! Смотри! Даже нашего Среко использовали. Скоты! Пойди, забери парня, надо же похоронить по-людски, – приказал он стоявшему рядом.

Первый шаг совпал с пулемётной очередью. Пулемёт, озорно и весело грохоча на всю округу, поливал свинцовым дождём врагов. Алексей просунул ствол своего оружия сквозь просветы между тел и теперь не жалел патронов. Он тут же положил несколько человек. Часть оставшихся залегла, часть бросилась к выходу из пещеры. Последнего бегущего назад настигла винтовочная пуля. Стрельба затихла. Кто-то попытался этим воспользоваться, но винтовочный выстрел успокоил торопыгу навеки. Никто даже не помышлял двинуться в тусклом свете догорающей шашки.

Дед Вук высунул голову из-за валуна и осмотрелся. Вроде бы никого не видно, но тут из-под свода его накрыл многократно повторенный эхом голос Алексея:

– Дед, ты жив?

– У смерти моей одышка, не подняться ей в го…

Дедову речь оборвал выстрел с другой стороны, и Вук исчез за камнем. Оживший пулемёт, уничтоживший противника, через мгновение слишком резко затих. Раздался возглас Подкопина:

– Твою-то дивизию!

Старший сержант яростно дёрнул затвор. Он двигал его к себе и от себя, но патроны не поступали. Алексей обречённо осел рядом с уже ненужным оружием, прикрыл глаза.

* * *

Волчица, лёжа на боку, лениво грелась на солнце. В невысокой траве рядом с ней, под её расслабленным взглядом, резвился её выводок. Неожиданно на поляне появился матёрый. Уже наученные щенки лохматыми шариками закатились под ветви кустарника, но любопытство было пока ещё сильнее страха. И они, нарушив всякую маскировку, бусинками глаз внимательно следили из-под куста за каждым движением взрослых. Мать подбежала к главе семейства, припала к земле и закрыла морду лапами. Через секунду подскочила, играючи куснула самца за плечо и, как кошка, изогнувшись подковой, отпрыгнула в сторону. Самец остался неподвижен и невозмутим, как скала. Тогда самка резко его толкнула и обнажила клыки. Волк принял приглашение, и некоторое время парочка носилась по поляне, пытаясь беззлобно цапнуть друг друга. За родителями пристально наблюдали малыши. В другое время они бы не посмели, но азарт игры захватил их, и они оголтело кинулись друг на друга. Образовав пушистую кучу малу, они, как и родители, пытались ухватить соседа – кто за плечо, кто за лапу, кто за холку.

* * *

Подкопин огляделся вокруг. На глаза ему попалась поясная кобура с пистолетом одного из мёртвых четников. Ещё не веря в удачу, он достал вальтер и проверил его. Оружие исправно и готово к бою. Глаза Алексея в надежде скользили по трупам, из которых он сложил баррикаду. У одного из мёртвых он отстегнул с пояса нож.

– Прости, Милун, так надо, – извинился он перед партизаном, которого убили в самом начале боя.

Нож исчез в рукаве. Подкопин, нелепо изогнувшись, лёг у пулемёта и двумя трупами накрыл себя. Стало тяжело и противно. Запах крови разъедал ноздри. Полковой разведчик подавил рвотный спазм и закрыл глаза…

Двое полицаев, упираясь ногами в землю, придерживали дощатые двери, двое других крест-накрест приколачивали длинный брус. Кто-то из немцев поднёс зажигалку к факелу, он с готовностью вспыхнул коптящим пламенем. Мотоциклист развернул оружие в сторону сарая. И в тот же момент немец выгнулся дугой, дёрнулся, из его груди вырвалось несколько фонтанчиков крови…

Четники посчитали, что пауза слишком затянулась, и снова вошли в пещеру. Кто-то наступил на мелкий камешек, и мерзкий скрип на высоких частотах резанул по сердцу каждого. Старший сержант напрягся. Нападающие застыли. Кто-то из них от страха дал в сумрак пещеры длинную автоматную очередь. Ответа не последовало. Другой бросил в баррикаду гранату. Взрывом у одного из трупов оторвало руку. Звук затих, дым рассеялся – и тишина. Безответной была и следующая автоматная очередь.

Командир нападающих кивком отправил вперёд своего разведчика. Тот, где ползком, где скрываясь за складками пола пещеры, добрался до груды тел. Он дышал, как агонизирующий бульдозер, и его слышно повсюду. Четник полез через тела, образовавшие верхнюю кромку баррикады.

Хриплое дыхание подсказало Алексею, что враг рядом. Подкопин, открыв один глаз – второй закрывал чей-то локоть, – едва различил ползущего. Как в замедленном кино, он увидел сначала горло ползущего, грудь, а затем и живот.

Обнаружив несколько бездыханных тел возле пулемёта, разведчик с радостной улыбкой обернулся к своим, торопясь обрадовать этим открытием. Но буквы застряли в горле, потому что живот ему вспорола финка Алексея. Разведчик выпучил глаза, пытаясь что-то сказать, но кровь хлынула горлом. Он повис и возмущённо забулькал. Его клёкот оборвал пистолетный выстрел.

После секундного ступора четники открыли беспорядочный огонь из всех стволов. Пока они обстреливали баррикаду, у входа в пещеру появилась обещанная ранее партизанская подмога во главе с Крижичем и с ходу атаковала врага.

Численное превосходство на этот раз было на стороне партизан. Вдобавок испуг парализовал и без того не очень уверенных в себе четников. Их судьба решилась в считаные секунды и не в их пользу.

Сломив сопротивление, партизаны подожгли факелы. За валуном обнаружили лежащего без сознания деда Вука. Кто-то припал ухом к его груди.

– Дедуля-то наш – бронебойный! Дышит!

– Несите его к выходу, – приказал Крижич. – Ищите других.

– Командир, подойди, – подозвал Радован Митрич.

Крижич в два шага оказался у баррикады, но среди клубка тел и крови было ничего не разобрать.

– Дайте ещё факелов! – требует Драган.

Принесли огонь. Из-под убитых торчала рука Алексея, сжимавшая окровавленный нож. Убрали одно тело, второе, под ними лежал вымазанный кровью бывший полковой разведчик. Крижич с протяжным вздохом стянул свою пилотку.

– Товарищ Алёша! Мы… – он обвёл взглядом угрюмые лица своих соратников, – мы отомстим за тебя.

Радован и кто-то из партизан потянулись к старшему сержанту. Герой погиб, и тело должно быть придано земле со всеми подобающими воинскими почестями! В этот момент Алексей открыл глаза.

– Кто-нибудь даст закурить? – с некоторой ленцой спросил русский.

Люди синхронно вздрогнули от неожиданности и отдёрнули руки.

– Чтоб тебя разорвало, Алёша! Когда же ты свои закуришь? – разозлился Радован.

– У меня чуть сердце не лопнуло, – признался второй.

– Мои в крови, но моей, – невозмутимо сказал «погибший герой».

– Ты вечно залезешь в самую… – распалялся Радован. – Когда же ты накуришься?

– Кури, Алёша, сколько влезет, лишь бы жив был. И не пугай нас так больше.

Радован достал сигарету, прикурил и протянул её Подкопину. Алексей с наслаждением затянулся. Ожил командир отряда, стоявший рядом.

– Кто-нибудь скажет мне, почему этот русский всё время сухим из воды выходит? Заговорённый он, что ли?

– Нет, из стали отлит! – пошутил кто-то.

– Понятно, что не из деревяшки выточен. Но устроить такое… – и Драган изумлённо обвёл рукой тела.

– С детства любил молоко нашей коровы Милки. Всю семью кормила, а фрицы её прирезали.

– Так ты их всех под нож из-за молочка? – удивлённо спросил Митрич.

– Это же четники! – недоумевал второй.

– Друзья моих врагов – мои враги.

– Теперь я буду с тобой аккуратнее, – выдавил Радован.

– Я не мстительный, мне животных жалко.

Через секунду вся пещера смеялась во весь голос.

– Я обязательно доложу о твоих подвигах в штаб и лично маршалу Тито! – заверил всех смеющийся Крижич.

* * *

Холмы и горы образовывали чашу, где и прятался от непогоды и врагов малюсенький городок Дрвар. Для югославского лидера неподалёку от горы Градинана построили небольшой скромный дощатый домик. Его спрятали в расщелине отвесной скалы высотой около ста пятидесяти метров. Камни нависали над ним, практически обнимая его, так что он стоял в глубокой нише. Перед домом оставался небольшой проход, по которому можно было укрыться в глубине огромной пещеры. Чуть ниже было небольшое расширение тропинки перед поворотом, откуда открывался вид на долину.

Тито задержался на небольшой площадке, созерцая пейзаж, который был преисполнен ожиданием весны. Прозрачное небо, перестав давить на землю, воспарило над холмами. Деревья потеряли зимнюю жёсткую графичность, в кронах появилось еле уловимое зеленоватое марево. Несколько дней – и вспыхнут цветом плодовые деревья. Ветви станет лизать белое, нежно-розовое и ярко-розовое пламя цветов. Потом появится молоденькая влажная листва, которая с каждым днём все сильней будет перешёптываться с многочисленными ветрами. Как огромное дерево во дворе родительского дома.

Маршал вдохнул воздух полной грудью. «Прячемся в темноте, как клопы… Но и, как клопы, больно кусаем. В борьбе с врагом можно побыть и клопом. Свобода и власть этого стоят», – размышлял Тито. Прикрыв глаза, он подставил лицо начинавшему слегка пригревать февральскому солнцу. Это не тепло марта, но тоже приятно. Уже понятно, что весна рядом. Еще немного – и она появится из-за дальнего косогора.

На губах Тито цвела довольная улыбка. Со стороны штаба подошли Глигорич и Крижич и, не шелохнувшись, застыли за его спиной. Они искренне боялись вспугнуть великие мысли своего соратника и руководителя. Прошло минут пять, прежде чем маршал открыл глаза. При виде личного телохранителя зажглись весёлые огоньки. Была, пусть представленная всего одним человеком, но публика, которую маршал очень любил.

– О! Салют, Душан! Надеюсь, опасности нет? И я могу вдоволь налюбоваться родными просторами? Или мне опять кто-то угрожает?

– Сегодня угроза минимальна, а вот завтра… Это счастье надо пестовать, а беда приходит сама. Безопасность – моя служба.

– Как бы я хотел, чтобы ты, Душан, забыл об этой службе и не охранял день и ночь старого солдата. Чтобы мы сеяли и строили, как до войны, а не взрывали и разрушали.

– Этот «старый солдат» даст сто очков форы многим молодым из вашей «личной гвардии»!

– А не льстишь ли ты мне?

– Зачем? Лесть нужна слабому, а вам…

– Раньше мне не довелось у тебя спросить, мы всё дрались и стреляли… Кем ты работал до войны, Душан?

– Плотником. Строил дома, делал мебель, ходил по деревням и кричал: «Пилить, строгать, ремонтировать! Крыши крыть, латать заборы!»

И Душан так точно повторил знакомый, и не только в югославских деревнях, крик странствующих работников, что мужчины невольно заулыбались. Даже у Крижича на лице против воли появилась улыбка.

– Да… Голос у тебя сильный… Тебе бы в церковный хор… Прославился бы… – уверенно сказал Тито.

– К старости поздно меняться. Я не пел, я стружку снимал.

– Неужели тебе не нравилось то, чем ты занимался? Это же прекрасно – создавать людям новое! Новый дом, новая семья, детишки, счастье! – спросил руководитель Верховного штаба.

– Любил. Всю округу исходишь, в пятницу домой, к своим детям. Я до сих пор люблю запах свежеструганного дерева. Бывало, идёшь вдоль дороги, смотришь на ветки деревьев, а там олень или лесовик притаился.

– Красиво говоришь. А я был слесарем, ковырялся в железках. Иной раз руки по локоть в масле, лицо перепачкано, а на душе радость – какое же это удовольствие, когда груда мёртвого железа оживает! Когда мотор рыкает, как лев. Как я любил гонки и гоночные автомобили! Нет ничего краше, когда машина твоей команды первой пересекает финишную линию. А улыбки на лицах людей? А потом империалистическая, плен, возвращение и борьба. Тогда-то я и понял, что свободу люблю больше всего на свете. Какие новости?

– На этот раз хорошие новости! Вот! – Глигорич указал жестом на своего спутника. – Они от лучшего командира нашего лучшего отряда, Драгана Крижича. Они вчера в тяжёлом и героическом бою одолели четников.

– Отличная новость, товарищ Крижич! Прекрасно, что мы даём по зубам негодяям, грабящим бедный народ! Рад встрече с одним из героев! – Маршал сделал шаг к Драгану и с удовольствием пожал ему руку. – Расскажите поподробнее.

Крижич машинально достал сигарету, запихнул её в рот и вытащил спички. Глигорич осёк его взглядом, но того, в свою очередь, остановил Тито.

– Что ты, Душан! Я простой человек, и дворцовые этикеты тут ни к чему! Товарищ Крижич, не стесняйтесь. Вы же в кругу друзей и соратников!

Крижич с видимым облегчением прикурил и сладко затянулся. Выпустив дым, он стал рассказывать, а не докладывать свою историю.

– Наши разведчики выяснили, что один из отрядов Дражи Михайловича решил сжечь небольшое село, а его жителей повесить. А они оказывали нам поддержку. Мы оперативно послали туда небольшой отряд. Думали сковать их, а затем основными силами уничтожить.

– А почему не сразу всем отрядом? – поинтересовался Тито.

– Они скоры на расправу, а пока весь отряд встанет под ружье, перебазируется… Одни бы трупы на деревьях висели да зола по полям носилась. Бывало, заходили в деревню, а там всё разорено, везде головёшки горят да жирное вороньё нагло ходит по дворам вперевалочку.

– Бедный народ! Один угнетатель сгинет, так на его место сразу двое более злых придут. Вы правильное решение приняли. И что же дальше?

– Имея численное превосходство, четники смогли запереть наших в пещере. Ещё немного – и всё, погибли бы все. Но у нас в отряде есть парень. Русский, бывший военнопленный, полковой разведчик, он проявил чудеса мужества и бился до конца.

– Погиб?

– Да нет, товарищ Тито! Этот и чертям в аду такой переполох устроит, что те сами с плачем сбегут! – разоткровенничался Драган. Глигорич, видя шальные искры в глазах Тито, тихо усмехался себе в усы. – Кончились патроны, так он ножом стал резать противника. Очень смелый человек. А тут мы всем отрядом подоспели. Если бы мы опоздали на минуту, то всё было бы кончено.

– А как зовут твоего героя?

– Товарищ Алёша.

– Прекрасное русское имя! Поздравляю тебя, командир, с таким солдатом!

– Так вот я и подумал, товарищ Тито, – заговорил Душан, поняв, что рассказ закончен и пора выводить разговор на тему, ради которой он был затеян. – Может, возьмём его в нашу «личную гвардию»?

– Исход войны зависит от результатов сражений на советско-германском фронте, поэтому нам нужно всеми возможными действиями оказать Красной армии помощь. Такой человек нужен на передовой. Безумству храбрых поем мы песню! Место героя в бою! В отряде есть такой герой, а ты, можно сказать, командира хочешь правой руки лишить!

– Слишком много вражеских агентов, мы выявляем их, но они засели, как жуки-короеды. Одного здесь прихлопнешь, а завтра уже появляются двое в другом. – Подчёркивая свою мысль, Драган громко хлопнул своими огромными ручищами. – Поэтому нельзя исключать попыток нападения на вас, товарищ маршал. Охрану нужно усилить.

– Кто о чем, а вшивый о бане, как говорят русские. И что обидно – свои же… Везде иуды! – Тито прикрыл ладонью лицо, выдержав должную паузу, и тихо, по-домашнему, обратился к Драгану: – Товарищ Крижич, может, отдашь нам бойца?

Такая постановка вопроса для командира партизанского отряда была что острый нож в сердце, но разве он мог возразить самому товарищу маршалу Тито!

Драган был уверен, что с приходом Подкопина его отряд стал действовать намного лучше. Ничего не изменилось в тактике и стратегии. Тут Крижич владел просто высшим пилотажем. И бил фашистов задолго до появления товарища Алёши. Но с приходом русского в отряде обосновалась Удача! Её на вес не взвесишь и пальцами не потрогаешь. Но она появилась! Хотя странно представить крылатую воинскую богиню Нику в образе бритого наголо русского старшего сержанта, но все же… Чем чёрт не шутит? И уж очень не хотелось своими же руками передавать кому-то другому эту птицу удачи. Но теперь, видимо, придётся. И вслух неуверенно произнёс:

– Ну, если для пользы общего дела…

– Товарищ Глигорич, для общего дела? – спросил Тито начальника своей охраны.

– Для общего, общего, – мгновенно уловив настроение разговора, согласно закивал тот.

– Если так… Жаль, конечно, хороший боец, отличный товарищ. Удачливый черт! Но забирайте! – сказал, то ли от досады, то ли в азарте разговора махнув рукой, Душан.

– Вы не переживайте, товарищ Крижич. Чтобы хоть как-то компенсировать потерю такого хорошего бойца вашим отрядом, мы вам первым выделим новое оружие и боеприпасы.

– Спасибо, товарищ маршал! – неискренне поблагодарил Тито Крижич.

Поскольку аудиенция была окончена, Глигорич и Крижич оставили Тито одного.

«Как девку продал да ещё и выкуп взял. Что я за человек?! Но новое оружие поможет нам с наименьшими потерями побеждать врага. Ведь и до товарища Алёши мы неплохо воевали, значит, сможем и дальше. Главное – не смотреть ему в глаза. Я ведь всего лишь командир маленького партизанского отряда, а тут сам маршал Тито приказал!» – К этим мыслям Крижич неоднократно возвращался по дороге в лагерь своего отряда.

Глигорич, помимо молчаливости, обладал ещё одним бесспорным достоинством – бульдожьей хваткой. Один раз вцепившись, он не разжимал челюсти до тех пор, пока «жертва» не переставала трепыхаться.

Прошло несколько дней. Уже ближе к вечеру, после очередного заседания Верховного штаба, Тито вместе со своим любимцем псом Тигром слушали, как внизу журчит ручей. О чем думала, да и думает ли собака вообще, никому не было известно. Четвероногий друг просто был рядом с хозяином и вожаком. Это наполняло его существо небывалым покоем. Было тепло, скоро будет еда, а за вожака он загрызёт любого.

А Тито, глядя на то, как огромный, цвета настоящей иранской хны, солнечный диск неумолимо скатывался за горизонт, подумал, что ведь так происходит и с людьми – восход, зенит и закат.

Вспомнилась старая притча, которую он услышал в сельской школе, о том, как царь Соломон приказал дворцовым мудрецам написать историю человечества. Через неделю первые сказали, что будут писать двадцать лет и в сочинении этом будут тысячи томов. «Я могу умереть завтра, не прочитав и строчки из вашего труда», – ответил царь. Вторая группа мудрецов обещала выполнить его желание за десять лет, а труд их будет состоять из сотни томов. Но и эти сроки не устроили Соломона. Царь стал мрачнее тучи, дворец замер от страха… В этот момент появился полуголый бродяга и заявил, что правитель не успеет допить вино из кубка, а история человечества будет уже написана. «Что тебе нужно для этого?» – спросил нахала обескураженный Соломон. «Чернила, папирус и перо». Резвые слуги тут же принесли требуемое. Папирус был хорош, бродяга поцокал языком и оторвал крохотный клочок, что-то быстро черкнул на нём и, согнувшись в поклоне, протянул Соломону. Царь прочёл написанное и захохотал. «Дайте ему столько золота и драгоценных камней, сколько он унесёт». Приказание было исполнено. А на огрызке пергамента было начертано четыре слова: «Они рождались, жили и умирали».

«И этот ход событий ничем не изменить», – думал маршал. Можно только попытаться сделать так, чтобы от тебя самого зависело максимально многое, тогда ты будешь получать всё что захочешь. Он с самого детства знал, что умелое балансирование между жизнью и смертью, когда ты скользишь по острому лезвию настоящего, между прошлым и будущим приносит оглушительную любовь толпы и хорошую выручку. Она кормит тебя каждый день, а любовь толпы, непредсказуемая и переменчивая, как майский ветерок, приносит власть! Или, по крайней мере, ощущение власти в руках. И пока ты наверху – ты король! Ты можешь распоряжаться их мыслями и помыслами и, как умелый повар, готовить самые изощрённые блюда. А упади ты вниз… Но лучше об этом не думать. Тито не знал конечной точки своего пути, но всем своим нутром чувствовал, что только на этом узком, не толще человеческого волоса, пространстве можно получить всё. Если правильно рискнуть.

«Когда-то и у меня наступит закат», – думал Тито. Конечно, хотелось бы, чтобы он не наступал как можно дольше. Обидно думать, что твой путь находится в зените, а на самом деле ты близок к закату. Тогда становятся бесполезными все усилия, которые потрачены для того, чтобы уйти от предначертанной судьбой вечной нищеты как духа, так и тела.

Неожиданно для него самого память покатила, понесла его в детство.

С высоты птичьего полёта он увидел своё родовое село Кумровец, входившее тогда в австро-венгерскую Хорватию. Черепицу родного дома, красную с черными подпалинами времени. Комнату с вышитыми занавесками на окнах.

Сначала мир маленького Йожи, как звали в семье самого маленького, седьмого ребёнка, не выходил за пределы двора и сельской улицы. Потом он бегал с братьями и сёстрами в горы, которые окружали село. Он обожал выбежать на луг, раскинувшийся на пологом берегу реки, сесть на сочную траву, смотреть, утыкаясь взглядом в горизонт, и фантазировать: а что находится там, за этой вечной линией, которую ему пока не удалось пересечь? Она видна из окна дома, с крыльца, даже с вершины холма и горы. А что делают люди, которые живут за этой чёткой границей?

Брозы жили тяжело, как и многие другие деревенские семьи. Из пятнадцати детей его матери Марии в живых осталось только семеро. Будущий маршал был последним. Она была красивой, дородной словенкой. Именно такой – красивой, улыбчивой, с густыми русыми волосами – осталась она в его памяти. Мама всегда, особенно в детстве, самая прекрасная женщина в мире! Он не помнил её старой, потому что умерла она, когда он был в России. Маршал ощутил кожей её грубые и натруженные руки, вечно пахнущие козьим молоком. Но как нежно она гладила его голову!

Глаза невольно наполнились влагой, и Тито подставил свое лицо под налетевший ветер. Слёзы быстро высохли. Потом всех женщин Иосип сравнивал с её образом. Кроме красоты, другим её достоинством был необыкновенный голос. За любым праздничным столом односельчане всегда просили её спеть. Даже немногословный отец вторил гостям. Как же она пела! Казалось, что все реки округи звучат и звенят в её сильном, прозрачном и звонком голосе. Наверное, за этот голос и взял хорват Франц в жены русоволосую словенку Марию.

Отец был полной противоположностью матери. Если она была день, то он – ночь. Он не был злым, но он был каким-то тёмным, как ночной лес за околицей деревни. Всё то время, которое Иосип прожил дома, отец напрягал все силы, пытаясь прокормить большую семью и свести концы с концами. Наверное, глубоко внутренне он любил своих детей, но никому не давал спуску. Получить подзатыльник было проще, чем услышать ласковое слово. Иосип давно простил отцу его затрещины, упрёки и нравоучения. Что ни говори, но ведь именно он научил его упорству. От него он перенял манеру идти вперед, не торопясь, мелкими шагами постоянно продвигаться к намеченной цели.

Наверняка жилистый Франц Броз мечтал устроить жизнь для своих детей как можно лучше, но судьба не дала ему такой возможности. Им достались в наследство лишь звон оплеух и подзатыльники. В конце жизни отец окончательно разорился и пошёл в батраки.

В семь лет, как и во всех семьях Кумровца, Йожа уже трудился по дому. Выполнял мелкую работу по хозяйству: приносил воду на кухню, поливал деревья, поил и кормил скотину. В крестьянском доме всегда найдётся занятие для пострелёнка. В двенадцать начал зарабатывать себе на жизнь – пошёл в пастухи к своему дяде. У того было большое стадо. Дядька пообещал купить своему пастушку пару новых башмаков. Год в обществе бурёнок в обмен на новую обувку? Он лишь молча кивнул головой. Но дядя слова своего не сдержал. Даже наоборот. Он забрал башмаки Иосипа, отремонтировал их и отдал своему сыну, а своему родственнику дал обувь хуже прежней. Первый и жестокий урок. Но слёзы высохли в материнских объятиях.

Но не случайно он был седьмым ребёнком в семье. Семь – счастливое число! Медленно, трудно, но он шёл вверх по ступенькам. Кто-то там наверху пристально следил за ним. И не просто следил, а старательно исправлял, периодически спрямляя слишком извилистый путь, буквально вытаскивая своего подопечного из огнедышащей пасти истории. Иначе чем объяснить ту удачу, которая выпала на долю этого человека?

Отправить своего Йожу, который к тому времени уже стал Иосипом, в Америку родителям не удалось. Как ни крутился отец, а скопить средства на дорогу за океан не удалось. Если бы тогда нашлись эти жалкие гроши, то, безусловно, судьба младшего Броза сложилась иначе. Но Америка так и осталась несбыточной мечтой его родителя. Неизвестно, кем бы он стал за океаном, а теперь он здесь – самый главный!

Налетевший ветер донёс запах костра, и он вспомнил, как сбежал с ненавистной кухни ресторана, куда его отдали в ученики. Он делал всё не так, как хотелось шеф-повару. Сковородки чадили, масло горело, жар стоял нестерпимый. Как казалось мальчику, в аду и то было бы легче! Глаза вечно слезились от дыма, и постоянно горело ухо, которое ему выкручивали за его нерасторопность. Последней каплей стало то, что он едва не убился об угол плиты и сжёг руки, когда поскользнулся на разлитом другим поварёнком жире. Руки пошли волдырями, ухо, за которое его опять оттаскали, покраснело и распухло. Терпение лопнуло, и однажды ночью он сбежал в небольшой городок Сисак. Как потом окажется, сбегал он часто и умело. Как это ни странно, но каждый побег становился ступенькой к достижению его мечты о власти и богатстве.

В Сисаке его взяли в слесарно-механическую мастерскую. Удивительно, но запах калёного железа больше пришёлся ему по душе. Шум и гвалт мастерской, запах окалины и перегретого машинного масла так не изводили его. Всё блестело, крутилось, чихало, вращалось. Но самым важным было то, что его здесь не таскали за уши. А ведь одно время он всерьёз переживал: не станет ли многострадальное ухо больше, чем второе? То ли работал он хорошо, то ли мастер – маленький, кривоногий, круглый толстяк – не мог дотянуться до его ушей, поскольку маленький Иосип прилично вымахал в росте. Мастер периодически сверкал своими черными глазами, но за уши своего подмастерья не дергал.

В мастерской он увлёкся гоночными автомобилями и автогонками. Работа была тонкая и кропотливая, но хорошо оплачивалась. Он настолько хорошо освоил ремонт гоночных болидов, что уже мог на звук определить проблему машины. Скорость требовала от автомобиля красоты. А там, где красота и скорость, всегда крутились нувориши всех мастей, а вместе с ними невиданной красоты женщины.

Через три года, когда ему стукнуло восемнадцать, он перебрался в Загреб и пошёл работать на машиностроительный завод компании «Даймлер». Новые люди, новое место, новые знакомства и взрослая, никем не контролируемая жизнь!

В городе уже стали мелькать холеные молодые люди, носившие модные костюмы и разъезжавшие в шикарных авто. Рядом с ними обязательно мелькали восхитительные дамы в дорогих нарядах, увешанные драгоценностями, курившие сигареты в длинных мундштуках и попивающие вино из высоких бокалов. Молодой механик работал в то время на самой престижной из всех возможных для него работ: чинил гоночные автомобили на многочисленных популярных автогонках. Его уже почтительно величали «мастер», хотя ему едва стукнуло девятнадцать.

Он всегда с завистью наблюдал за роскошной публикой, витавшей вокруг модного увлечения богатых. И чтобы приблизиться к этому блестящему миру, он учил иностранные языки, брал уроки игры на фортепиано и фехтовал. Мало ли что произойдёт в жизни? А этим можно произвести хорошее впечатление на женщин. Некоторые из них провожали молодого автомеханика весьма заинтересованными взглядами. Удивительно, но у него было тонкое аристократическое лицо, хотя он происходил из самых низов. Поклон маме Марии!

В Загребе молодой слесарь почувствовал, что его привлекает богатая жизнь со всеми её атрибутами. У него появилось стойкое и непреходящее желание как можно меньше делать что-то своими руками. Прекратить возиться всю жизнь с железками, не торчать по пояс в чреве очередного агрегата, пачкаясь по уши в масле, а работать головой, вернее, руководить всеми и пожинать сочные плоды такого руководства. Он не понимал как, но понимал, что рано или поздно он своего добьётся. Тогда еще Броз не знал, что больше всего денег и роскоши даёт власть. И лучше, если она авторитарная.

Окончательно мысль не сформировалась, но на уровне смутных желаний слесарь понимал, что надо как-то менять эту ситуацию. Начальным порывом было просто отобрать у богатых и наслаждаться вырванным на песочке пляжа где-то у тёплого моря. Но это опасно. Полиция во все времена с воришками расправлялась быстро и жестоко.

А ему нравились красивые девушки. Но шанс пробиться в высшее общество с их помощью у молодого слесаря был мизерным. Соотношение – один к ста миллионам. Зовущая улыбка аристократки могла мгновенно превратиться в гримасу презрения, которого он не выносил больше всего на свете! Его волновал и шелест их платьев, и тонкий аромат духов, и непонятные полуулыбки и призывный смех. Этот путь вынуждал от кого-то зависеть, поэтому не подходил. Это от него должны все зависеть. Это его должны все ждать. А формировать ситуацию под себя будет только он. Всегда и единолично!

Нужно было искать какой-то иной путь достижения своей мечты. Женщины женщинами, но власть даёт много больше и женщин мечты в придачу. Так устроен мир, что женщины всегда падки на мужчин, облечённых властью. И Иосип Броз всё сильнее стал увлекаться тем, что позволяло достичь желаемой цели и было одной из самых азартных вещей в жизни – политикой.

Тяга к роскоши дополнялась у молодого слесаря любовью к чтению. Именно оно несколько раз кардинально меняло его взгляды на окружающий мир. Он мог с полной уверенностью сказать о себе, что был испорчен литературой. После приключенческих романов о пиратах и разбойниках он тут же вцепился в «Капитал» Маркса. Голова распухла от прочитанного и собственных мыслей. Но весь сумбур, который возник в голове юного автослесаря, развеял призыв в армию Австро-Венгерской империи.

Иосип вспомнил, что больше всего изумил запах казармы. Бившая в нос вонь табака, дёгтя и немытых тел. Даже в ремонтной мастерской не было столь спёртого воздуха, как в казарме. Но потом унтер-офицер выбил из него все удивления и мысли. Остались только два желания – есть и спать. Хотелось не только мяса, картошки, хлеба, но и сладкого, причём больше и сильнее, чем всего остального. Во сне молодого солдатика преследовали большая сахарная голова и яблочные пироги его матушки. Через месяц он втянулся, даже стал находить свои прелести в армейской жизни. Живот, благодаря стараниям унтер-офицера, стал ближе к позвоночнику, а руки и ноги налились стальной силой.

В действующей армии он проявил себя хорошим солдатом и очень скоро получил чин взводного. Ещё одна жизненная ступень была пройдена.

Следующая началась с того, что переброшенный на Сербский фронт, к тому времени уже унтер-офицер, Броз оказался в русском плену. Во время отчаянной атаки какой-то русский казак угодил ему пикой в спину. Рана зажила, а вот казаков он с тех пор недолюбливал. Но безымянный казак резко изменил судьбу Йожи. Может быть, в столь странных одеждах на землю сошёл один из его ангелов-хранителей?

Последующие одиннадцать месяцев прошли в палате госпиталя, который находился в Успенском монастыре города Свияжска под Казанью. Удивительную панораму слияния Волги и Свияги, которая открывалась с холма над пристанью, с храмами под зелёными крышами мужского монастыря на другой стороне реки, теперь уже пленный Броз не видел. Он находился на грани жизни и смерти, переболев воспалением лёгких и сыпным тифом. Как только он поднялся на ноги, его перевели в чувашский город Алатырь на реке Сура.

В конце лета 1916 года его молодые ноги нащупали новую ступеньку. Иосипа переправили в лагерь для военнопленных под Кунгуром. Всех заключённых гоняли на строительство железной дороги. При скудном лагерном пайке кидать грунт лопатами и месить его ногами было тяжело, но всё же это было лучше, чем ходить под пулями.

На стройке он впервые попал в кружок, который организовали рабочие-большевики. Один из них, ясноглазый весельчак, под большим секретом дал почитать пленному югославу некоторые работы Ленина. То, что потом произошло с бывшим слесарем, нельзя назвать прозрением, но это походило на удивительно правильный и логичный план действий. Всё смутно ощущаемое и плохо осознаваемое приобрело чёткие черты. Стало понятно, в какую сторону идти и что делать. Он не был аристократом по крови, но, возглавив революционное движение у себя в Югославии, он мог стать её правителем. Путь трудный и долгий, но выбора у пленного не было. Цель сформировалась, а труды Старика, как когда-то звали подпольщики Ленина, указали будущему маршалу пути её достижения.

За этими размышлениями-определениями его и застала Февральская революция. Вместе с рабочими, входящими в революционный кружок, он бежал из Кунгура в Петроград. Новые товарищи помогли ему устроиться на Путиловский завод. Слесарь-то Иосип был высококлассный! За годы войны руки не забыли тяги к железу.

Великая Российская империя бродила, как квас, выталкивая на поверхность фанатиков, авантюристов и проходимцев. Первые придумывали революцию, вторые её делали, а третьи беззастенчиво пользовались её благами. Большевики умело подбрасывали в этот бурлящий котёл «пьяные дрожжи» агитации и пропаганды. В июле начались выступления против Временного правительства. Все были всем недовольны, не верили никому, и в воздухе пахло кровавым бунтом.

Большевистские агитаторы окончательно промыли мозги молодому хорвату. Он понял, что, встав во главе этой неуёмной силы, может прийти к желаемой власти. В этой среде он был полностью своим, здесь никто не спросит, почему на нём так неуклюже сидит фрак или смокинг и в каком порядке надо использовать вилки за обеденным столом. Он понимал, что именно через тонкую щёлочку между жерновами классовой борьбы аристократов и пролетариев он сумеет проскользнуть туда, куда ему надо! И молодой Броз заторопился домой. Пора было своими руками делать революцию, ковать символы его персональной власти.

Но дотошные и неторопливые финские пограничники завернули его, когда он через Финляндию попытался отправиться на Балканы. Его снова арестовали, отправили в Петроград и посадили в Петропавловскую крепость. Через три недели его снова ждала Сибирь! Круг замкнулся? Кажется, тупик? Но только не для молодого и к тому моменту пламенного борца за права рабочего класса.

В конце октября эшелон прибыл в Омск. Больше всего запомнился белокаменный железнодорожный вокзал с арочными окнами, с кучей башенок и труб, торчащих из крыши, как иголки ёжика. А в самом городе удивила раскатанная извозчиками до состояния жидкого теста главная улица – Любинский проспект. Пронизывающий ветер со снежной крупкой принёс известие об Октябрьском перевороте. Прямо с поезда югослав записался в ряды интернационального отряда Красной гвардии, в котором стал воевать за рабочее дело. Через несколько месяцев красногвардейцы были наголову разбиты Колчаком.

Несведущему в истории человеку может показаться, что Иосип в России уныло опускался всё ниже и ниже по лестнице судьбы в самый мрачный подвал жизни. А высоколобый историк скажет, что было ещё несколько ступенек вниз по лестнице, вынесшей будущего маршала наверх. Бывшему унтер-офицеру удалось затаиться в маленьком селе Михайловка, где у зажиточного крестьянина была паровая молотилка. А такому востребованному на селе агрегату нужен квалифицированный слесарь. И снова любовь к железу выручила Иосифа Францевича Брозовича. Именно так он теперь именовался в документах, которые бережно носил на груди.

Михайловка, может быть, и находилась на задворках цивилизации, но ни в коем случае не была нижней точкой на жизненном пути начинающего революционера! В этой затерянной в уральских степях деревушке молодое сердце бывшего слесаря машиностроительных заводов «Даймлера», бывшего австро-венгерского унтер-офицера, бывшего красногвардейца прикипело к видной деревенской красавице по имени Пелагея. Её руки так же пахли козьим молоком и рожью, как и у его матери. И разве Первая мировая война и революция могли остановить два влюблённых сердца? Конечно же, нет! Тито с нежностью вспомнил эту крестьянку, которая быстро и без боя покорила его. А он и не сопротивлялся. Уже в мае молодые сыграли свадьбу.

Любовь – дело приятное, расслабляющее и парализующее волю, но только не для Иосифа Францевича. Он несколько раз ещё до взятия Омска войсками Красной армии выезжал туда и участвовал в агитационной работе югославской коммунистической организации, которая к тому времени уже имела свою секцию при РКП(б). Его первые и робкие шаги по-прежнему вели куда-то наверх. После кровопролитных боев столица сибирского казачества окончательно сменила белый цвет на красный. И молодая супружеская пара Броз через Эстонию, Германию и Австрию отправилась в Загреб.

Город почти не пострадал и не изменился за время его отсутствия. Изменились люди. Как будто их заморозила Снежная королева из сказки Андерсена. Пропали улыбки, доверие и благожелательность. Но самым страшным ударом по возвращении стало известие о смерти матери. Она умерла в восемнадцатом. Певчая птичка смежила очи. Голод и холод доконали ее. А Иосип так хотел, чтобы мама научила невестку петь так же, как она.

Отец ещё больше замкнулся в себе, высох, поседел и подался в лесничие неподалёку от села Купинац. Видимо, лес был единственным местом на земле, где никто не лез к старому Францу с вопросами и расспросами, здесь он целый день был предоставлен сам себе и своим невесёлым думам. С этим старым молчуном пришлось оставить на некоторое время беременную Пелагею, чтобы поехать в Загреб устроиться на работу. Но как только его взяли в механическую мастерскую Филиппа Баума, он тут же перевёз жену в город. Там и появился на свет его первенец – карапуз Жарко.

Работа давала хлеб и кров, но не приближала к осуществлению заветной цели. Правда, к кому примкнуть и кого возглавить, долго искать не пришлось. Вместе с ним из Советской России вернулись тридцать пять тысяч молодых людей, мечтавших свергнуть монархию Карагеоргиевичей. Тридцать пять тысяч молодых и жарких сердец – это хороший боевой отряд, с которым можно идти в бой, свергать царей и совершать революции! Его и надо было возглавить и организовать! Иосиф Францевич Брозович исчез где-то на границах, и дальше по лестнице наверх стал подниматься появившийся Иосип Броз! Сначала он стал членом компартии Югославии, потом вступил в Союз рабочих-металлистов, который он и возглавил. Именно тогда к нему прилипло прозвище Тито. Теперь его всегда можно было отличить от других. Товарищ Тито. Коротко, звучно, скромно и легко запоминается.

В эти дни его жизнь стала напоминать захватывающий дух боевик. Пальба, стрельба и бешеный ритм тапёра! Арестовали, восемь дней в тюрьме, отпустили за отсутствием доказательства преступления. Арест, но уже в должности организационного секретаря Загребского горкома партии, и через два месяца опять свобода. Компартия Хорватии запрещена и разгромлена. Снова арест, допрос, побег через окно и крышу суда. Тито с улыбкой вспомнил, как колотилось тогда его сердце. И больше всего он боялся не погибнуть от пули тюремного конвоя или попасться погоне, а подвернуть ногу на скользкой крыше, а потом на булыжной мостовой. Достаточно было огрызка яблока, гнилой сливы и… Тогда храбрость превратилась бы в глупость, а побег – в дешёвую клоунаду. Но чего сейчас об этом думать, в тот момент ведь пронесло же! Ангельская бригада старалась не за страх, а за совесть.

Правда, прыгуна все-таки поймали на съёмной квартире. Четырнадцать месяцев тюрьмы, суд и приговор к пяти годам и семи месяцам каторги за коммунистическую пропаганду и хранение оружия.

За почти шесть лет на каторге он сплотил вокруг себя партийную ячейку численностью в сорок три коммуниста! В эти годы Тито с упоением восстанавливал пробелы своего образования, где-то черпая знания из книг, а где-то слушая импровизированные лекции политических сидельцев.

Казалось бы, человек был отброшен далеко назад на пути к своей цели, он опустился вниз сразу на несколько пролётов! Причём все эти пролёты – тюремные. Шесть лет просто вычеркнуты из жизни. Но опять неверно! Выйдя из тюрьмы, Тито вскоре стал уже членом Политбюро Югославской компартии. Началась внутрипартийная фракционная борьба. Она потребовала новых связей с коммунистической элитой Советского Союза. Вернувшись из Советского Союза, он точно будет иметь в рукаве все козыри из карточной колоды. В 1934 году он добился, чтобы коллеги единогласно отправили будущего маршала в Москву.

В феврале следующего года в столицу Советского Союза с австрийским паспортом прибыл Йозеф Гофмайхер, а поселившись в двести семьдесят пятом номере гостиницы «Люкс», он неожиданно превратился во Фридриха Фридриховича Вальтера, который, как представитель Компартии Югославии, с головой погрузился в работу Профинтерна.

Он своими глазами видел, как набирал силу Советский Союз и с каким энтузиазмом работал на благо партийной элиты народ бывшей Российской империи. Он тоже хотел в элиту, но в свою. «Лучше быть первым в деревне, чем последним в городе», – когда-то изрёк Юлий Цезарь, и Иосип Броз Тито был с ним абсолютно согласен.

Женщины никогда не исчезали с его горизонта. Правда, с женой Пелагеей и сыном Жарко встреча была недолгой, сумбурной и малоприятной. Пока старший Броз был занят личным самообразованием на каторге, его товарищи в двадцать девятом переправили его семью в Москву. Жену определили на учёбу в Коммунистический университет национальных меньшинств Запада имени Юзефа Мархлевского, а сына – в детский садик. «Огромное им за это спасибо, – подумал маршал, глядя на удивительный закат, – ведь жена одного из лидеров партии так же священна, как и он».

В тридцать втором году Пелагея благополучно окончила университет, и её направили работать в Казахстан. За время разлуки они стали, к сожалению, совершенно чужими людьми. Пелагея так и не научилась петь, а многолетние переживания сильно состарили её лицо. Лидеру партии предъявлять такую спутницу жизни своим соратникам и миру было нельзя. «С той же стремительностью, с какой она поумнела и стала строптивее, она постарела». Мешки под глазами, седина в волосах, морщины на лице… И глаза, её восхитительные глаза больше не лучились, не вспыхивали при виде него. Да и его сердце билось без каких-либо упоительных перебоев, как когда-то в той затерянной на Урале деревне Михайловка. Это печально, но, к сожалению, закономерно. «Надо вовремя избавиться от ненужного груза», – вспоминал своё решение Тито. Так что в тридцать шестом брак распался, о чём бывалый революционер нисколько не жалел.

Свято место пусто не бывает, и в этот же год Фридрих Фридрихович сочетался законным браком с Люцией Бауэр. Вальтер и Бауэр. Что-то грозное было в этом сочетании, почти как Смит и Вессон. Он собирался оставить своего мальчика на попечение молодой мачехи после переправки Жарко и Люции в Югославию. Но НКВД решил иначе. В тридцать седьмом арестовали Люцию, а Жарко передали на воспитание в Ивановский детский дом для сотрудников Коминтерна. Иосип сжимал кулаки, играл желваками, грыз по ночам подушки, но цель оправдывала средства. Публично хлопать дверью было нельзя. Это не только угрожало его жизни, но и могло порвать тонкие нити связей с элитой международного коммунистического движения. А такую жертву коммунист-интернационалист принести был не готов. Тем более что соратники по партии и борьбе вновь затребовали его на родину. Правда, пришлось два года пережидать, когда прекратятся репрессии против югославских коммунистов. Жена в лагерях, сын в детском доме, а Тито с головой в революционной борьбе. Из её гущи было проще не видеть, что происходит под боком.

Гражданская война в Испании ненадолго, но смешала карты. Карты не только Европы, но и те, которые уже теплели в руках коммуниста Броз Тито. В родной Югославии он вербовал добровольцев на войну с фалангистами Франко[11]. И в который раз ступеньки, ведущие вниз, понесли Иосипа наверх. В те трудные дни он создал будущий костяк своей партии – Джилас, Ранкович и Кардель. Вместе они отстранили руководство партии, находившееся в Вене. Москва благосклонно приняла известие о прекращении раскола в рядах её подопечных. После двух лет частых командировок и отчётов о проделанной работе Москва утвердила руководителем Югославской компартии Иосипа Броз Тито. Жертва принесла свои плоды! Так он стал новым лидером и будущим новым аристократом югославской жизни! Он был в шаге от тотального господства в своей стране. Он был рядом с мечтой своей юности – богатством и женщинами! Но тут его победному шествию помешала фашистская Германия. Нацисты, к своему несчастью, не знали извечную привычку Тито – двигаясь вниз по лестнице, подниматься наверх.

Война в Европе становилась все неотвратимее, лидеры континента в панике метались по столицам, пытаясь создать какие-то союзы, в призрачной надежде защититься от немецкой военной машины. Хотя было понятно, что это невозможно. Югославское правительство Симоновича отказалось от прогерманского курса и 5 апреля 1941 года подписало Договор о дружбе и ненападении с Советским Союзом, а 6 апреля фашисты пересекли югославскую границу.

Армия капитулировала через две недели. Пришлось брать ситуацию в свои руки, а вместе с ней и оружие. Предстояло организовывать партизанское подполье. Самыми сложными и опасными были первые четыре месяца. Освободительное движение было разрозненным, успехи минимальными, а потери многочисленными. Но потом, шаг за шагом, югославским коммунистам, которыми он теперь руководил, удалось создать свою партизанскую республику. Фашисты стояли во всех крупных городах, а села контролировали партизаны.

Именно в те дни как часть общей формы и появилась знаменитая «титовка». У всех бойцов на головных уборах были пришиты красные звёзды, вырезанные из плотной ткани. А на пилотке у Тито сверкала кем-то подаренная настоящая эмалированная бордовая советская звёздочка с золотыми серпом и молотом. Стоя у ручья, Тито почти с благоговением потрогал эту звездочку у себя над лбом. Меняется время, меняются и амулеты, защищающие его обладателя.

Прикоснувшись к пилотке, Тито вспомнил один из самых страшных за время фашистской оккупации эпизодов. У реки Неретвы их партизанский отряд с четырьмя тысячами раненых зажали в горах немецкие и итальянские войска, а усташи и четники, зная родные горы, перекрыли им все лазейки. Тогда в суматохе боя по ошибочному приказу одного из командиров взорвали мосты через реку. В первое же мгновение он понял, что на этот раз его ангелы-хранители не справились со своими обязанностями. Тито вспомнил, какое его тогда охватило бешенство. Он готов был размазать и утопить этого рохлю и недоумка, но вовремя спохватился. Надо было думать не о карательных мерах, а о том, как спасать собственную жизнь. По ту сторону огня прекрасно понимали, что коммунистам уже не вырваться. Но соратники Тито не сдались. Пока противники ликовали и ждали скорой победы, партизаны навели понтоны и вышли на самое слабое звено вражеского смертельного кольца – четников, которые вскоре дрогнули. И партизаны, как полноводная весенняя река, ушли. Тито до и после этого боя был кем угодно, но только не трусом, поэтому командовал последним отрядом, покидавшим ловушку. В этот момент его ранило в руку. Лёгкое ранение могло стать смертельным. Тогда его любимый пёс Люкс, повинуясь законам стаи, спас своего вожака, приняв в свое тело осколок мины. Теперь вместо Люкса его охраняет Тигр.

После этой операции словенская делегация в составе ЦК сама предложила, вернее, её навели на мысль присвоить ему звание маршала. Тогда он впервые осознал, что достиг того положения в партии и жизни, когда может делать самостоятельные шаги, не оглядываясь на Москву. Вообще ни на кого не оглядываясь. За это время он прошёл шахматное поле и по законам этой мудрой игры превратился из пешки в ферзя. Не в королеву, а в ферзя, который обладает бо́льшими возможностями, чем король. И право крови здесь не играет роли, власть принадлежит достойнейшему и сильнейшему!

За время немецкой оккупации партизаны отбили в общем итоге семь генеральных наступлений и теперь контролировали половину страны. Есть чем гордиться. И он – руководитель этой силы! У него в руках была власть, которая не только грела душу, но и привлекала нужных людей и… красивых женщин. Пятьдесят два года – это настоящий расцвет для мужчины! Как говорили русские за Уралом, серьёзная пьянка начинается с полтинника.

Теперь он был полностью самостоятелен и мог проводить собственную политику. После войны он сможет ездить на дорогих машинах, курить хороший табак, пить отменное вино и ласкать прекрасных женщин. И все будут смотреть ему в рот и восхищаться им. Он поднимется над всеми. А это так желанно и приятно. Остался один крошечный шаг – сковырнуть фашистов. Их военная машина пришла в негодность, и разрушить её – дело нескольких месяцев.

Всё это время стайка ангелов-хранителей следовала за ним, упорно не давая своему подзащитному оступиться и упасть уже с приличной высоты, на которую он забрался по своей лестнице. На земле небесных защитников дублировала «личная гвардия». Каждый кандидат становился «гвардейцем» лишь после личной встречи с «объектом охраны». А вдруг тому что-то не понравится? И вдруг это будет предостережение? Маршал очень доверял своей интуиции и прислушивался к ней.

Неожиданно сидевший рядом Тигр, которому Тито теребил кожу между ушей, угрожающе зарычал. Маршал открыл глаза и увидел перед собой мужчину, очень похожего на молодого волка. Когда складки рта ещё можно принять за улыбку. Такой же поджарый, большелобый. С одним только отличием – глубокими темно-вишнёвыми, почти черными глазами. Он сразу понял, кто перед ним.

– Спокойно, Тигр, спокойно, – по-сербски сказал собаке маршал, но та всё же не удержалась и сдержанно гавкнула. Пришлось взять её за ошейник. – Свои, Тигр, свои. – Пёс успокоился, и Тито заговорил с Алексеем на русском: – А ты, я так понимаю, товарищ Алёша.

– Так точно, товарищ маршал! Приказано срочно прибыть в расположение штаба! – по форме доложил Подкопин, взглядом подавляя и контролируя Тигра.

– Не возражаешь, если поговорим на природе?

Кто же в армии возражает старшему по званию, а тем более настолько старше? Подкопин согласно кивнул.

– Только этот разговор между нами, договорились? Без лишнего чинопочитания. А Тигр никому не расскажет, – с серьёзным видом пошутил Тито. – Я за него ручаюсь. Откуда ты?

– Родители из-под Смоленска, но осели в Пензе, есть такой город в Советском Союзе. Оттуда и призывался.

– Слыхал, что ты не даёшь фашистам спуску.

– Так воспитали.

– Хорошее воспитание – половина успеха.

– Значит, эту половину батя в меня ремнём навечно вогнал.

– Переходи служить в охрану Верховного штаба. В мою «личную гвардию».

Худшие подозрения Подкопина подтвердились. Теперь было понятно, почему приказ явиться в ставку Крижич с мрачным лицом процедил сквозь зубы. Несмотря на огромную разницу в чинах, Алексей решил так просто не сдаваться и не принимать этот приказ начальства без обсуждения.

– Ребята мне жизнь спасли, а я их предам?

– Почему предашь? Я же не враг?! – опешил маршал.

– Не враг. Но пока жив хоть один фашист, моё место на передовой.

– Спасибо, товарищ Алёша! За смелость, храбрость и честность. Можно один вопрос?

– Так точно, товарищ маршал.

– Мы же договорились – без чинов и званий.

Алексей слегка смутился своего солдафонства, за которым пытался спрятать свою обиду на командира отряда. Его без его же ведома женили! К чему эти все слова о высокой миссии, настоятельной необходимости? Мог же просто отдать приказ. Во время войны почти все солдаты, кроме детей и стариков. Есть приказ – подчиняйся. А тут… Но и обижаться было глупо. Служба не дружба, хотя тоже не допускает предательства. Не он затеял эту игру… И маршал всё время держит его под прицелом.

Югославский лидер, кажется, понимал, что происходит в душе у русского. Он не торопил его с ответом, а пока тот раздумывал, подыскивал в уме веские аргументы. Если он их не найдёт, то надо будет отпустить парня в отряд, к своим. Там он принесёт гораздо больше пользы. Война без убеждённости в своей правоте – заведомое поражение. А им обязательно нужна победа.

Тито покрутил головой и заметил неподалёку весьма пожилого мужчину. Этот крестьянин уже не мог воевать, но и не воевать тоже не мог. Человек пришёл в отряд не для того, чтобы быть в гуще сражений, а для того, чтобы помогать уничтожать врага, помогать освобождать Югославию. Как мог, как позволяло состояние, уверенный, что общая победа складывается из кусочков. Маршал несколько раз обращал на него внимание – тот напоминал ему отца. Нет, не внешне, а внутренним стержнем. Он не мог видеть, как глумятся над его страной, и при этом утирать старческие слезы. Он не стал обузой, а занял своё место среди партизан. Вот и на этот раз он куда-то нёс плетёную клетку, в которой притихли несколько пёстрых кур. Маршал знаком поманил его, и он с удовольствием подошёл.

– Как здоровье, отец?

– Пока шевелюсь.

– Так и надо, и не вздумай прекращать это дело.

– Надо внучку замуж выдать, а потом на тот свет.

– Когда свадьба, известно?

– Через неделю после победы!

– Молодец, отец! – маршал порадовался силе духа старика. – Кому несешь кур?

– Сегодня всех курятиной баловать будут. Сейчас оприходую, ощиплю и на кухню.

– Это хорошо. – И Тито вернулся к разговору с Алексеем: – Народно-освободительная армия Югославии – очень сложный организм. Верховный штаб – это голова, и если погибнут руководители, то вся армия через месяц-другой погибнет. И выходит, что штаб даёт армии больше, чем действия одного, пускай и отличного, партизанского отряда.

Старик, не мешая разговору, пошёл своей дорогой.

Алексей смотрел на Тито, пытаясь понять: лукавит маршал или нет? Где в его словах правда, а где поза? На чём его, Алексея Подкопина, ловят и для чего склоняют к определённому ответу? А Тито покусывал прошлогоднюю былинку и ожидал ответа. После некоторого раздумья Алексей согласился:

– Выходит.

– Тогда иди в «личную гвардию» – мою охрану. И последний аргумент. Будем считать, что боец Красной армии…

– Старший сержант Алексей Подкопин.

– Старший сержант Алексей Подкопин выполняет особое поручение Коминтерна, который активно сотрудничает с правительством Советского Союза с целью уничтожения фашизма во всем мире. Для тебя это разведка в глубоком тылу врага на пользу своей Родине. А я, как член Коминтерна, буду курировать твою работу здесь, в Югославии. Ну что, по рукам?

Доводы были серьёзными, но просто так Алексей сдаться не мог. Он задумался, применяя только что произнесённые слова к самому себе и к своей совести. И Тито опять не стал ему мешать. Он сидел, смотрел на природу и гладил своего Тигра. Наконец Подкопин произнёс:

– По рукам.

И ни Тито, ни тем более Алексей не могли знать, что в этот момент они оба кардинально изменили не только свои судьбы, но и судьбу Европы на ближайшие десятилетия. Договор этих двух людей, стоявших на разных уровнях социальной лестницы, изменил весь ход дальнейших событий.

* * *

Несколькими днями позже не менее судьбоносное решение было принято за тысячи километров от Югославии. В Кремле, в Ставке Верховного главнокомандующего, тоже разыгрывали Балканскую карту. Когда в войне наметился перелом и стало понятно, что проигравшими во Второй мировой войне снова будут немцы и страны, примкнувшие к нацистской оси Берлин – Рим – Токио, Иосиф Виссарионович принялся просчитывать финал партии. Медлить тут было нельзя, не то союзнички либо вмиг сожрут, либо сошлют на самые задворки истории. А это будет похлеще туруханской ссылки! В провинции же судьбы мира вершат крайне редко! Ему хотелось скроить Европу, а впоследствии и весь мир, по совершенно другим лекалам. Следовало подумать о создании мощной буферной зоны. Если кто в будущем захочет сунуться в сторону Москвы, то сначала должен будет умыться кровью ещё на подходе, в Восточной Европе. Уже сейчас следовало создавать будущие блоки защитных территорий и марионеточных режимов. Работа тонкая, кропотливая, но вождю всех народов она была по душе.

На заседании Ставки началась предварительная работа.

Зажав в высохшей руке свою знаменитую трубку, Сталин другой рукой вытащил сигарету «Герцеговина Флор», размял её и табаком забил чашу. Держа зубами мундштук, вытащил спичку из коробка, поджёг её и поднёс пламя к табаку. В блаженстве прикрыл янтарные глаза и выпустил клуб дыма. Прервать или нарушить этот ритуал не осмеливался никто.

Помимо Сталина и постоянных членов Ставки в кабинете находились генерал армии Алексей Иннокентьевич Антонов и генерал-лейтенант Николай Васильевич Корнеев. Раскурив трубку, Сталин обратился к Антонову:

– Товарищ Антонов, доложите ситуацию.

Поднявшись со своего места, Антонов начал доклад. Он не так давно занял пост в оперативном отделе Генштаба, но уже успел ликвидировать сбои в его работе. Поэтому чувствовал себя в кабинете у Верховного достаточно спокойно, докладывал свободно и уверенно.

– На сегодняшний день партизанское движение под руководством маршала Тито создало в тылу у немцев превосходный укрепрайон, который они полностью контролируют. Немцы предпочитают туда не соваться и обходить его стороной. Знают, что их хорошенько пощипают. – Эта реплика вызвала все общие улыбки. Теперь, когда враг стал повсеместно отступать, любое упоминание о его слабости вызывало радость. – Это второе по величине партизанское движение в Европе.

– А первое? – выгнув бровь, спросил Сталин. Возможно, вопрос был задан с целью сбить докладчика с толку. Любая неустойчивая позиция, неважно, врага или соратника, доставляла вождю радость. Особенно, если в такую ситуацию попал человек из его окружения.

Генерал отвечал уверенно, говоря как о само собой разумеющемся.

– Первое, естественно, наше! В Белоруссии и на Брянщине.

– Хорошо. Продолжайте! – с восточным акцентом разрешил генсек.

– Мы предполагаем, что приближение наших фронтов к Балканам вызовет подъем национально-освободительного движения в расположенных там странах.

– Так вы предполагаете или вызовет? – снова поинтересовался Верховный главнокомандующий. Видимо, мальчиком для битья Сталин на сегодня определил Алексея Иннокентьевича.

О раздражении начальника оперативного отдела говорили лишь желваки на скулах. Но ни голос, ни движения не выдали его состояния. Сталин был несколько разочарован этим. Он всегда любил, чтобы его боялись. Это льстило его самолюбию. Но он также уважал достойный отпор. Это было любопытно, поскольку встречалось крайне редко.

– По данным нашей разведки, вызовет, обязательно вызовет, Иосиф Виссарионович. Есть сведения, что уже активизировались албанские, греческие и болгарские партизаны.

– Это хорошо, что мы предвидим такое развитие ситуации, – за постоянными сталинскими банальностями крылась какая-то замысловатая игра, понятная только ему одному. Параноидальное сознание не поддаётся обычной логике. – Продолжайте, товарищ Антонов.

– Чтобы консолидировать антифашистские силы на Балканах в единый кулак и оказать им не только материально-техническую поддержку, но и необходимое руководящее содействие, Генштаб предлагает направить в расположение Верховного штаба маршала Тито нашу военную миссию.

– Миссию? – переспросил Иосиф Виссарионович и посмотрел на участников совещания. Все опустили глаза, только Берия сверкнул своим пенсне.

– Так точно. Американцы с англичанами почти с самого начала освободительного движения откомандировали туда своих военных советников, которые проводят агитационную работу, пытаясь склонить на свою сторону Броз Тито. – Сталин бросил взгляд на Берию, тот согласно кивнул. – Но он им не доверяет.

– В чем причина?

– Во-первых, он коммунист, а во-вторых, союзники параллельно оказывают помощь как усташам Анте Павелича, которые имеют явно фашистский и националистический настрой, так и четникам Дражи Михайловича. Полученное оружие усташи и четники в основном используют против отрядов коммунистов или на стычки между собой. Таким образом, на неконтролируемой немцами территории Югославии уже идёт необъявленная гражданская война. Союзники помогают всем сторонам конфликта, надеясь на то, что смогут взять под свой полный контроль тех, кто выживет в этой братоубийственной войне.

– То есть чужими руками жар загребают?

– Так точно, Иосиф Виссарионович!

– Расскажите об этом поподробнее, – попросил Сталин и выпустил изо рта клуб дыма.

Антонов сам лично готовился к этому докладу, поэтому весь фактический материал был у него в голове; новый вопрос вождя не вызвал у него затруднений.

– Народно-освободительная армия Югославии к началу сорок третьего года насчитывала почти сто пятьдесят тысяч бойцов. Сейчас их количество возросло до двухсот пятидесяти – трёхсот тысяч штыков. Площадь освобождённых районов составляет более ста тысяч квадратных километров, – уверенно сообщал Антонов. Поставить в тупик генерала не удавалось. Сталин стал искать взглядом нового козла отпущения. – В апреле прошлого года части Национально-освободительной армии вышли из-под ударов превосходящих сил противника в Боснийской Крайне и Герцеговине и прорвались в Черногорию и Санджак. Это привело к провалу подготовленного наступления фашистов, намеревавшихся ликвидировать основные силы Тито. Угроза вторжения англо-американских войск в Италию или на Балканы заставила гитлеровцев обратить особое внимание на безопасность своих тылов в этом районе. Командование подготовило наступательную операцию под кодовым названием «Шварц» с целью окружения и уничтожения основных боевых частей и руководящих органов освободительного движения. Однако активные действия на наших фронтах сковали главные силы вермахта, не позволили направить на Балканы новый крупный контингент своих войск. С пятнадцатого мая по пятнадцатое июня сорок третьего года операция «Шварц» позорно провалилась. – Снова улыбки на лицах генералов и маршалов. – Несколько высших офицеров вермахта лишились своих постов. В апреле – мае партизаны Тито разгромили четников в Черногории и, освободив обширную территорию, приблизились к западным районам Сербии. На сегодняшний день силы Национально-освободительной армии Югославии стягивают на себя порядка семи немецких, семнадцати итальянских дивизий, пяти дивизий монархо-фашистской Болгарии и подразделения трёх дивизий хортистской Венгрии. Это не считая полицейских, охранных и различных отдельных частей и подразделений, а также сил войск павелической Хорватии, четников, «сербской государственной стражи», словенской «белой гвардии» и других вооружённых формирований, набранных из предателей Советского Союза и своих собственных народов.

– Видишь, Лаврентий, как ГРУ хорошо работает, – поддел руководителя НКВД Сталин. – Я бы даже сказал, что прекрасно. Лучше твоей.

– Иосиф Виссарионович, данные моей разведки полностью совпадают с данными доклада товарища Антонова. Если хотите, то я готов внести некоторые дополнения. Например, что на стороне немецко-фашистской Германии воюет целая дивизия настоящих сиб…

– Лаврентий, мы уже знаем, что наш, – особо выделил это слово генсек, – кот должен поймать немецкую мышку, а серая она или белая, уже не так важно, – с удовольствием оборвал Берию Сталин. – Значит, будем искать общий язык с югославскими товарищами. И Михайлович со своими четниками, а тем более усташи Павелича нам не интересны. Совсем. Нам с ними не по пути. Убивать свой народ возмутительно и недопустимо, это хуже предательства! Будем плотно работать с Тито. Кому поручите возглавить нашу военную миссию? – обратился к Антонову Иосиф Виссарионович.

– Генерал-лейтенанту Корнееву Николаю Васильевичу.

– А справится? – спросил Сталин о присутствующем в третьем лице.

– Обязательно справлюсь, товарищ Верховный главнокомандующий! – вступил в разговор молчавший до этого Корнеев. Обижаться было глупо – бывший уголовник никогда не соблюдал правил этикета.

Генерал-лейтенант Николай Васильевич Корнеев, сочетавший личную храбрость с осторожностью, был человеком деятельным и весьма образованным. Бывший преподаватель Академии Генерального штаба, хорошо знавший военное дело, воевал в одиннадцатой армии, расформированной в сорок третьем году. Вернуться на фронт не позволяло ранение – осколком мины ему оторвало стопу. Эти два печальных обстоятельства генерал-лейтенант лечил чисто русским способом. Иногда всё проходило тихо и почти прилично, а иногда так шумно, что «штатные» доброхоты доносили во все инстанции. Так что о его поведении было известно даже в Кремле. Сталин любил смелых и храбрых людей, но недолюбливал тех, кто, как ему казалось, капитулировал перед жизненными обстоятельствами. Любил выпить, но не терпел тех, кто не знал в этом меры. Судьба Корнеева Сталиным уже была решена, но об этом пока никто не знал. Принцип был прост: справится – герой и наградим, нет – на делянки к Лаврентию, он разберётся.

– Этот фронт, товарищ Корнеев, гораздо сложнее, чем может показаться, – стал поучать Сталин. – Тут маузером или шашкой наголо не справишься. Найти правильные аргументы, доказать верность позиции и убедить примкнуть к общему делу порой бывает очень сложно, иногда архисложно. Тут должна быть железная аргументация!

– А я на лёгкий участок, Иосиф Виссарионович, и не прошусь. От врага не бегал и сейчас не побегу, – гордо и даже с некоторым вызовом ответил Корнеев. Все молчали, ожидая реакции Хозяина.

– Не побежите? Правильно! А с вашим ранением и подавно. Вы своё, товарищ Корнеев, под Сталинградом уже отбегали. Вернее, отстояли и вместе со всеми не пустили врага дальше Волги. Надеюсь, вы понимаете, что партия и правительство поручает вам решение очень важной стратегической задачи, имеющей колоссальное значение?

– Понимаю, Иосиф Виссарионович.

– И спрашивать мы будем с вас по всей строгости военного времени! Догадываетесь?

– Так точно, товарищ Верховный главнокомандующий.

– Раз цели определены, задачи поставлены – за работу, товарищи!

Утром следующего дня генерал Антонов безвылазно находился в своём кабинете. Адъютант доложил, что прибыл генерал-лейтенант Корнеев. Алексей Иннокентьевич тут же пригласил его к себе. Николай Васильевич вошёл в комнату, опираясь на массивную резную трость.

– Товарищ генерал, разрешите?

Антонов давно был знаком с Корнеевым, но довольно поверхностно. Они не дружили и не были товарищами, но были на «ты» и генерал очень уважал генерал-лейтенанта. Его поведение на Сталинградском фронте, по мнению генерала, было причиной такого отношения. Не отсиживался и не прятался, что само по себе уже демонстрировало силу его характера. А что иногда загуливал, так не оттого, что пьяница, а оттого, что не мог примириться с фактом, что на фронт его уже не пошлют. Начальник оперативного отдела Генштаба думал, что у Корнеева в подсознании мерзким буравчиком сидела мысль о том, что он уже никому не нужен, карьера кончена и пора на свалку. В мирное время с этим, может быть, и получилось бы сжиться, а в военное – вряд ли. В тылу любой вояка, тут он вспомнил и о себе, покроется в лучшем случае паутиной, а в худшем – плесенью. Антонов, как ему казалось, понимал Корнеева.

– Да что ты, Николай Васильевич, церемониал развёл, как на параде?

– Так ведь стружку снимать будете, Алексей Иннокентьевич.

– Ага! С тебя снимешь. Инструмент такой не придумали. Проходи, садись.

Корнеев сел на стул у стола, положив больную ногу на трость, которую устроил перед собой между полом и сиденьем стула.

– Кое-что слышал, кое-что знаю, да и времени у нас с тобой в обрез. Ты хоть понимаешь, Николай Васильевич, что нас ждёт? Это тебе не твоё сталинградское горе заливать. Понимаю – ранение, понимаю, что у тебя на душе, но теперь никто ни с тобой, ни со мной миндальничать не будет! Не то сейчас время. Мигом к стенке поставят как врага народа, и вся недолга.

– Бог не выдаст, свинья не съест, прорвёмся, Алексей Иннокентьевич! Где наша не пропадала! – попытался оптимистично отшутиться генерал-лейтенант.

– Не к тёще на блины едешь! – осадил собеседника генерал. – Ты своей головой хорошенько подумай! Тебе поручают руководство Советской военной миссией при Верховном штабе Национально-освободительной армии Югославии! Какая ответственность!

– Я что-то не понял, Алексей Иннокентьевич, ты что, отговариваешь меня? Так назад ходу нет. Я комдивом был, трудности знаю и их не боюсь!

– Я тебя предупреждаю! Чтоб комар носу не подточил. Если провалишь такое дело, то я тебя первым кончу! Из табельного оружия!

– Постараюсь оправдать доверие.

– Нет уж, генерал-лейтенант Корнеев, ты не постарайся, а оправдай доверие! Иначе по одной статье пойдём, у одной стенки стоять будем.

Решив, что момент моральной накачки и описания стратегических перспектив, а говоря проще – этап пинка под зад, им полностью выполнен, Антонов решил приступить к постановке конкретных тактических задач. Ну, в самом деле, уже не мальчик, стреляный воробей, должен и сам понимать! Поведение генерал-лейтенанта подходило к тому рубежу, за которым однозначно был только бесславный конец. Наверняка Хозяин специально дал это поручение Николаю Васильевичу, чтобы уже без всяких угрызений совести в случае провала миссии у Тито расстрелять его без суда и следствия.

– Твоя главная задача и объект – это Тито, – начал новый виток разговора Алексей Иннокентьевич. – Что делает? Чем дышит? Куда поглядывает? Важно, чтобы он с союзниками не снюхался.

– Не пойдёт с нами вприсядку, пристрелю из своего именного маузера.

– Ага! И шашкой башку отрубишь. Сталин тебе что сказал?

– Что кавалерийским наскоком эту задачу не решить.

– Вот именно! Это тебе не Гражданская… Свинцовые пилюли – это, так скажем, лишь экстренная мера, – смягчил «сабельный удар» Корнеева Антонов. А в душе улыбнулся. В общих чертах «политику партии и правительства» его подчинённый уловил точно и именно в том русле, в котором он и сам от него ждал. – Скажи как на духу, Николай Васильевич, справишься? Ранение не помешает?

– Даже если мне ампутируют обе ноги, а не стопу, как сейчас, то я все равно возьму его за жабры. А в критической ситуации – загрызу зубами любого, кто помешает понять Тито, кто ему друг, а кто его враг! Через сутки он будет понимать, что дружба с Советским Союзом под мудрым руководством вождя всех трудящихся товарища Сталина – это единственно верный путь для всей братской Югославии!

И тут, нарушая все законы субординации и приличия, Корнеев вскочил со стула и лихо выдал несколько танцевальных па, эдакую «цыганочку с выходом». Видимо, когда-то он неплохо танцевал. После случая с лётчиком Маресьевым[12] такой способ убеждения и доказательства собственной правоты даже среди высокопоставленных военных стал очень популярным. Пройдя круг по комнате Антонова, Корнеев уселся на стул и принялся устраивать на прежнее место раненую ногу. По тому, как он её «баюкал», было понятно, что танцевальная демонстрация далась генерал-лейтенанту не просто.

– Ай, молодца! Вот теперь точно верю – справишься! – восхитился Антонов.

Корнеев нарочито небрежно достал из кармана носовой платок, повертел его в руках и, пока генерал продолжал говорить, стал украдкой вытирать катившийся по лицу пот.

– Ещё одно, между нами, – понизил голос генерал. – Там, – он указал пальцем на потолок, – давно уже надоели твои московские фортеля и эта ссылка. Самая натуральная. Конечно, не Туруханский край, не Шушенское, но всё же. А ты возьми и докажи всем, что ты ещё в строю. И никаких излишеств. Малейший срыв, и… Лучше лечись маузером.

– Понял. С этим проблем не будет, Алексей Иннокентьевич.

– Отлично. А чего такой мокрый, Николай Васильевич? – вдруг поинтересовался Антонов, только сейчас увидев пот на лице Корнеева.

– Да душно у тебя в кабинете, Алексей Иннокентьевич, – не моргнув глазом, соврал генерал-лейтенант.

– Странно, – задумчиво произнёс генерал, глядя на открытую форточку. – Ладно, о комфорте потом. А теперь, товарищ генерал-лейтенант, утвердим офицерский состав миссии. Особенно надо усилить контрразведку, технический отдел и группу подрывников.

Через несколько дней, когда операция уже вышла на стадию проработки технических деталей, в кабинет к генералу Антонову были приглашены офицеры Генерального штаба, которые отвечали за этап доставки военной миссии с территории Советского Союза непосредственно в местонахождение штаба Национально-освободительной армии Югославии. Тридцатилетний майор с двумя голубыми просветами на погонах бойко докладывал о состоянии дел.

– Особое внимание уделено личной подготовке экипажей, необходимым навыкам ночных полётов, посадке на слабо подготовленных площадках в горах, сбрасыванию грузов у сигнальных костров.

– Нашли таких специалистов? – теперь уже Антонов играл любимую роль «вождя всех народов».

– В операции примут участие двенадцать бортов С-47. Вся авиационная группа будет базироваться в итальянском Бари на союзнической авиационной базе. Непосредственно миссию доставят два борта. Остальные примут участие в создании воздушного моста для военно-технической помощи югославским партизанам. Сотрудников миссии примет один борт, второй – доставит технические средства. Лидером будет экипаж подполковника Александра Шорникова.

– Почему именно он? – спросил Корнеев.

– Командир имеет большой опыт довоенных полётов в Закавказье. В районе будущего района дислокации нашей миссии будет схожий рельеф местности, и погодные условия примерно совпадают.

– Кто возглавит экипаж второй машины?

– Гвардии майор Константин Кудряшов. Инструктор Ейской авиашколы.

– Почему он?

– Аттестован как пилот-инструктор первого класса, обладает большим налётом часов, имеет опыт ночных полётов и полётов в сложных метеоусловиях.

– Как полетят? – поинтересовался Алексей Иннокентьевич.

– Состав миссии вами утверждён в двадцать четыре человека, из них восемнадцать – на борту Шорникова, остальные – вторым бортом.

– Маршрут нашего перелёта? – проявил личную заинтересованность генерал-лейтенант.

– Москва – Баку – Тегеран – Багдад – Каир – Эль-Алядум – Мальта – Бари. Три части света: Европа, Азия и Африка. От Бари до места посадки в районе Басанского Петровца над позициями немцев союзники обещали авиаэскорт из истребителей.

– О, какие кругаля дадите, Николай Васильевич! – восхитился сложностью задумки Антонов.

– Сто вёрст не крюк для бешеной собаки. А сколько в воздухе проведём?

– Тридцать три часа.

– Да уж! – от неожиданности крякнул генерал Антонов.

– Дата вылета? – невозмутимо продолжил Корнеев.

– В пять тридцать пятнадцатого января, – ответил майор.

– Я предлагаю, – Корнеев начал приказывать, и стал виден его боевой опыт и командирская хватка, – перебросить миссию на освобождённую территорию Югославии в момент, когда начнётся воздушно-десантная операция, которую союзники будут проводить на Балканах. Из тактики осуществления воздушных операций известно, что когда летит противник, все самолёты поднимаются ему навстречу и чем-либо другим заниматься не могут. Тогда и можно было бы незаметно проскользнуть в Югославию.

– Умно и лихо. А ты прекрасный стратег, Николай Васильевич! – похвалил и восхитился своим подчинённым генерал.

– Государственный хлеб не зря едим!

– Это точно. Вопросы есть? – обратился ко всем Антонов.

– Все ясно. Будем выполнять, – ответил за всех Корнеев.

Пятнадцатого января служебная машина пришла за Корнеевым в три тридцать утра. Спросонья он долго зевал и ёжился, будучи не в состоянии согреться. Накануне Крещения, как и положено, в Москве ударили морозы. На небе не было ни облачка, лишь ноздреватая луна светила, как зенитный прожектор. Боковое стекло промёрзло насквозь. Витиеватые морозные узоры были и внутри салона. Пока доехали до подмосковного аэродрома, Николай Васильевич немного согрелся и даже слегка покемарил. Так что когда шофёр разбудил его и он вышел на лётное поле, то не сразу разглядел черные силуэты самолётов. Экипажи уже стояли в линеечку возле своих машин. Выслушав доклад о готовности, Корнеев дал отмашку. В этот момент появился автомобиль генерала Антонова. Все застыли в ожидании. Алексей Иннокентьевич легко выпорхнул на поле и направился к Корнееву.

– Вот решил проводить, – сказал он таким тоном, как будто жил здесь рядом, за углом. – Ну, Николай Васильевич, успеха тебе! Надеюсь, справишься.

– Конечно, приятно, что вы такое внимание уделяете нашему заданию и моей скромной персоне, но, Алексей Иннокентьевич, в такую рань, в такой мороз?.. Нежились бы в своей постельке, а мы бы…

– Нежиться, сам знаешь, где будем, – прервал ласковую иронию Корнеева Антонов. – Хочу ещё раз тебе повторить, что сейчас от твоих действий и твоего убеждения зависит очень многое. Как товарищ по партии и работе прошу тебя – не подведи. Такой же наказ дай своим офицерам. Чтобы всегда прежде думали, а потом делали. Другие люди, другие нравы. И последнее. Помните, что в чужой монастырь… Да что я, как сварливая бабка?! Но очень нужно, чтобы не было досадных недоразумений, которые могут поставить крест на всей долгой и кропотливой работе.

– Будьте спокойны, товарищ начальник оперативного отдела Генерального штаба, задание выполним! – чётко отрапортовал генерал-лейтенант, а потом продолжил доверительно: – И тебя, Алексей Иннокентьевич, я не подведу. И офицеров своих в ежовых рукавицах держать буду.

– Ну, добро, добро. Ладно, долгие проводы – лишние слёзы. Счастливого полёта и мягкой посадки!

– Будем стараться! – козырнул Николай Васильевич. Генералы обнялись, и Корнеев поспешил к своему самолёту, попутно давая сигнал к общей посадке.

Все офицеры расселись согласно утверждённому ранее расписанию, бортмеханики убрали трапы и закрыли салоны. Погудев и чихнув сизым дымом, завелись оба двигателя. И через пять минут С-47 стали выруливать к взлётной полосе.

Переключив моторы на взлётный режим, подполковник Александр Сергеевич Шорников скомандовал своим товарищам:

– Экипажу – взлёт!

Хотя экипажи были сборные, но всё же налетали вместе порядочно. Больше всего подполковник налетал со вторым пилотом Борисом Калинкиным. Капитан проявил себя с самой лучшей стороны, его некая меланхолическая неторопливость очень помогала в критических ситуациях.

Отрыв от земли все почувствовали сразу. Но, к счастью, Корнеев не был подвержен морской болезни.

Через два часа лета он просунул голову в кабину экипажа и увидел тоненькую, не розовую, а зелёную полоску зари. Звезды стали гаснуть, лишь Венера светила, небо из чёрного превращалось в кобальтово-синее. Занимался новый день, который неизвестно что принесёт генерал-лейтенанту и его миссии в целом. Но Николай Васильевич свято верил в свой успех.

* * *

Середина мая сорок девятого года выдалась в Москве хмурой, дождливой и холодной. По народным приметам так и должно было быть. Ведь зацвели дуб и черёмуха! Погода точно иллюстрировала настроение Подкопина. Несмотря на персонального опекуна, Алексей не хотел никому докучать. Его, конечно, не гнали, наоборот, окружили вниманием и почётом. Но это все равно не спасало от тоски. Проглотив всего Дюма на сербском, Алексей опять не знал, куда себя девать от безделья.

Как-то, проходя по двору посольства, он увидел, как водитель Мирко возится с автомобилем, и навязал ему свою помощь. За три дня, пока он увлечённо перебирал и собирал двигатель, старый полковой разведчик выяснил, что Мирко тоже воевал под знамёнами Тито, но только в Шестой Пролетарской дивизии «Никола Тесла». Они быстро сошлись, но когда двигатель, чихнув сизым облаком, завёлся и Мирко сделал круг почёта по двору, заняться опять стало нечем. Тогда Подкопин не выдержал и объявился в комнате советников югославского посольства. Олеко поднял голову. Подкопин спросил:

– Ну как?

Олеко молча развёл руками.

– Игра в кошки-мышки продолжается. А может, это казаки-разбойники?

– Кошки-мышки понимаю, а вот казаки-разбойники – нет.

– Мы в детстве делились пополам: одни – разбойники, они постоянно убегают, другие, казаки, их ловят.

– Мало ли куда можно убежать! – протянул Олеко.

– Первые обязаны оставлять следы.

– Так ведь тогда легко поймать!

– Есть одна маленькая хитрость – следы-то могут быть ложными.

– Да… А мы в детстве играли или в пять камней, или же в джурили.

– Это как? – изумился главный из казаков-разбойников.

– Джурили – когда между двумя игроками остальные, кто хочет играть, приседают на корточки. Эти двое, кидая небольшую торбу с тряпками внутри, должны попасть в игроков, а ты, не поднимаясь, – увернуться. Попали – ты уходишь. И так, пока джурили не выбьют всех.

– Слишком просто. Получается почти расстрел, – мрачно констатировал Алексей.

– Есть одна маленькая хитрость: можно вернуть своего приятеля в игру, надо только поймать, не вставая в полный рост, торбу, и тогда в игру заходит тот, кого выбили первым.

– Понял, что-то вроде нашего вышибалы. Ты правильно понял. Так оно и есть. Только я один остался. Да и выбивают меня не двое, а целая страна.

– Страна тут ни при чём. Страна – это Родина. А остальное к Родине отношения не имеет. Правительство, суд, карательные органы, армия – это лишь надстройка. И ты забыл, можно поймать торбу, и тогда твой друг снова в игре. Мы попробуем это сделать.

– Но как?

– Пока надо подождать.

– Я и так здесь три недели! – снова заныл Алексей.

– Первое, что хочу сказать, – тебя отсюда никто не гонит, и ты можешь быть здесь столько, сколько потребуется.

– Но не всю же жизнь!

– Таким, как ты, у вас, если я правильно знаю, дают десять лет. Что такое три недели против десяти лет?

– Ты правильно сказал, но сидеть без дела…

– Товарищ Алёша, – перебил Подкопина Олеко, – ты же сам знаешь, что крупную дичь добывает тот, кто умеет ждать!

– Обложил ты меня красными флажками.

Олеко лишь пожал плечами.

А Подкопину всю ночь снился прыжок матерого через флажки и как волчица, играя, прикрывала глаза лапами. И морда у неё была ехидная-преехидная. «Остаётся только ждать», – понял из своего сна Алексей.

На следующий день он появился в гараже Мирко. Тот молча протянул ему сигарету и достал нарды.

* * *

Январская погода сорок четвёртого выказывала свой мерзкий характер. Низкое серое небо, пронизывающий северный ветер, который постоянно срывал пламя спички, не давая ничего поджечь. Партизан, расстегнув бушлат и сворачиваясь калачиком, стал прикрывать полой огонь. Пока он пытался превратиться в Прометея, холод и ветер пробирали его до костей. Наконец всё-таки удалось из искры возродить пламя. Боец опрометью побежал к небольшому шатру, сложенному из сухого валежника, и поднёс факел. Тут же вспыхнул огонь, который быстро раздул ветер. Он замкнул огненную цепочку, и полыхающий валежник образовал горящий знак «Х».

За мучениями костровых наблюдала небольшая разношёрстная группа, одетая кто в гражданское, кто в военную форму. Люди, переминаясь с ноги на ногу, стояли на краю поля аэродрома в Басанском Петровце. Кто-то из встречающих, одетый в гражданское, со знанием дела заметил:

– Нет, не прилетят. Американцы с англичанами в такую погоду не летают, сильный боковой ветер.

– Не каркай! – оборвал человек в хаки. – Союзники не летают, а русские – прилетят. Спроси: «Почему?»

– Почему?

– Потому что славяне! – не без гордости протянул второй.

– Аргумент.

В воздухе, на высоте трёхсот метров, экипаж С-47 боролся с погодой и готовился к посадке. Второй пилот капитан Борис Калинкин доложил:

– Вижу сигнальные огни.

– Принято, – штатной репликой отозвался командир экипажа.

Штурман Павел Якимов внёс свою поправку.

– Мужики, не расслабляйтесь – сильный боковой ветер.

– Есть! – отозвался Калинкин.

Борт пошёл вниз, покачивая крыльями и старясь держать нос против ветра. Мотор истошно загудел. Через секунду самолёт пробил нижнюю кромку облачности. Земля оказалась почти под носом. Боковой ветер норовил развернуть самолёт и поставить поперёк полосы. Площадка была узкая, всего пятьдесят на триста метров. Она почти не оставляла места для манёвра. Надо было шлёпаться на самый край и надеяться, что длины хватит. А ветер своими порывами то разворачивал фюзеляж, то задирал хвост. Левый штурвал отчаянно заплясал в руках у Шорникова. Он сжал зубы. Второй пилот схватил правый и попытался помочь командиру. Наконец колеса коснулись земли. Неизвестно, как к этому событию отнеслись пассажиры, но экипаж воспринял этот удар как манну небесную. После короткой пробежки по полю С-47 стал выруливать к сиротливой группке.

Военный от восторга даже подпрыгнул на месте и закричал:

– Что я тебе говорил! – и гордо добавил: – Славяне!

Открылась дверь, бортмеханик старшина Иван Галактионов спрыгнул на землю вместе с небольшой лесенкой и поставил её перед дверью. Из глубины салона появился Корнеев. Он помахал встречавшим рукой и встал на первую ступеньку трапа. Галактионов принялся аккуратно, не дай бог обидеть, страховать генерал-лейтенанта. Николай Васильевич не хотел принимать постороннюю помощь на виду у всех, но после многочасового сидения в самолёте больная нога могла подвести. «Уж лучше опереться, чем растянуться», – подумал Корнеев и воспользовался помощью старшины. Тяжело опираясь на палку, руководитель советской военной миссии подошел к делегации.

– Рады приветствовать вас, Николай Васильевич, на югославской земле! – с сербским акцентом и не вполне по уставу обратился к нему человек в форме.

– Добр дан, драги пријатељи[13], – по-сербски приветствовал всех генерал-лейтенант.

Это был высший пилотаж в международных и человеческих отношениях. Приятно осознавать, что человек озаботился тем, чтобы говорить на твоем родном языке. Встречающие переглянулись и дружно улыбнулись.

– Драго нам је да вас видим на нашој земљи[14], – подхватил гражданский.

– Простите, друзья, – немного сконфузился Корнеев, – на этом мой запас сербского исчерпан.

– Теперь, думаю, у нас будет много поводов для… – защёлкал пальцами, подыскивая русское слово, гражданский.

– Языкового совершенствования, – быстро нашёлся руководитель советской миссии.

– О! Взаимопонимание уже началось! – сыронизировал военный.

В это время стали выходить работники советской военной миссии. Люди обменивались рукопожатиями, генерал-лейтенант представлял членов советской делегации руководителям партизанского движения, и уже завязалась общая беседа, но тут из облаков вынырнул второй самолёт. Его тоже безжалостно болтало из стороны в сторону, пилоту с трудом удавалось поставить нос против ветра. В какой-то момент одно крыло угрожающе задралось вверх, а другое – едва не зацепилось за землю. Ещё секунда – и на поле была бы куча искорёженных обломков. Но за штурвалом второго С-47 был тоже ас. Он справился с ветром, и вот уже второй С-47 катился по полю в сторону обеих делегаций.

Пока шла суета на лётном поле, в кабине первого самолёта Александр Шорников, сидя в своём кресле, вытянул правую пятерню в сторону Калинкина. Тот левой рукой залихватски ударил по ней.

– Рано веселитесь, мужики! – язвительно проворчал штурман. – Сейчас вам за болтанку выдадут на орехи.

– Это не к нам. Это к Господу Богу! – отмёл претензии второй пилот.

– Высокое начальство таковым себя и считает и не станет разбираться, – продолжил бурчать Якимов, – а с кого семь шкур спустить, всегда найдёт. И этими козлятами будем мы. Лучше бы, командир, узнал, где тут у них столовка?

– Ты, Паша, нашим югославским друзьям спуску не дашь. Война войной, а обед по расписанию, – веселился командир экипажа.

В кабине появилась голова бортмеханика Галактионова.

– Не знаю, как остальные, а я бы такие командирские слова выбил золотом на белом паросском мраморе. И поставил перед Главным управлением военно-транспортной авиации.

– Мечтатель, – поставил безжалостный диагноз Якимов.

* * *

Прибытие советской делегации вызвало неподдельную панику в другой миссии – англо-американской. Вестовой офицер ворвался в помещение, которое офицеры окрестили «клубом», с таким лицом, что отдыхающие офицеры нашли в этом повод для язвительности.

– Генри, на тебе лица нет. Повар успешно спалил ужин, как сегодняшние завтрак и обед?

– Хуже, – трагично произнёс вестовой.

– Дезертировал к немцам, распродав весь запас нашего провианта?

– Хватит веселиться, от моего сообщения у вас в лучшем случае будет икота, в худшем – медвежья болезнь.

– Может, нам встретить это известие стоя? – поинтересовался первый офицер.

– Да хоть лёжа! Доложите Стриту, что к Тито прибыла военная миссия русских! На двух самолётах, двадцать четыре человека. Возглавляет их какая-то шишка в генеральском мундире.

– Генри, а почему ты решил, что это важная птица? – спросил первый офицер.

– Первым вышел генерал с палочкой, говорил по-сербски, а вокруг него свита Тито так и кружится! Генеральское лицо улыбается, а глаза внимательные, хваткие, за всем следят, всё замечают. Это разведчик! Я вам точно говорю!

– Нас ожидает плотный график работы при отсутствии обеда, – закручинился первый.

– Прогноз печальный, но верный.

И второй офицер, шипя и вполголоса сквернословя, пошёл с докладом к руководителю англо-американской военной миссии, полковнику Вивиану Стриту.

* * *

В Верховном штабе партизан тоже царило оживление, только не паническое, как у союзников, а приподнятое.

Генерал-лейтенанта Корнеева, одетого, как и все офицеры советской миссии, в парадную форму, в окружении свиты провели в пещеру, где обычно заседал Верховный штаб. Теперь «столы» были празднично накрыты скатертями в национальном стиле. Несмотря на трудное время, Тито постарался порадовать гостей вкусной пищей. Николай Васильевич удивлённо осматривал пещеру. «Местоположение, скажу я вам, аховое! И эта сырость. Снимать ли фуражку? Ладно, не в церкви. Обойдутся!» – размышлял Корнеев, блуждая взглядом по своду. Опытный глаз военного при свете шахтёрских лампочек и жутких теней от них заметил, что следующий зал слишком чёрен даже для подземелья. На потолке и полу местами торчали осколки сталактитов и сталагмитов. «Не иначе, у них здесь был взрыв боеприпаса. Разгильдяйство налицо. Но ничего, мои спецы хвосты-то им накрутят!» – мечтал про себя Николай Васильевич. За осмотром места действия он проморгал, как из малоприметного коридора появился югославский лидер. Выход располагался чуть выше общего уровня пещеры, поэтому маршал немного воспарил над остальными. Он расчётливо застыл на мгновение, чтобы присутствующие смогли оценить масштаб его личности и лучше рассмотреть. Радушно улыбаясь, он спускался к своим гостям.

– Вот, пришлось спрятаться под землю от вездесущих глаз фашистов, – заговорил Тито на хорошем русском языке. – Мы, как древнегреческий Антей[15], припадаем к родной земле, ища у неё силу и защиту. Приветствую вас, товарищи!

Корнеев, насколько это было возможно в его ситуации, вытянулся в струнку и доложил:

– Здравия желаю, товарищ маршал! Советская военная миссия в составе двадцати четырёх человек прибыла для осуществления поставленных задач!

– У ваших солдат есть очень верная поговорка: «Война вой ной, а обед по расписанию».

Раздался дружный смех офицеров советской миссии.

– А солдат всегда прав, потому что несёт на своих плечах все тяготы любой войны, – явно работая на публику, выдал философскую сентенцию Тито.

– Полностью с вами согласен, – искренне ответил ему генерал-лейтенант.

– Тогда прошу за стол, а то наши повара обидятся, они так старались для наших русских гостей.

– Да и мы привезли традиционно русские дары к столу.

– Не вижу повода затягивать ожидание, – улыбнулся югославский лидер.

Советские офицеры, которые действительно очень устали после длинного и опасного перелёта, с удовольствием сели за стол. Никто из них не обратил внимания, что каждый оказался среди равных по званию или занимаемой должности. Среди мужчин находилась единственная женщина, Даворянка Паунович, которую тут все звали Зденкой. Чернобровая, кареглазая красавица, брюнетка, личный секретарь и подруга Тито. Как только все сели за свои места, маршал поднял бокал с вином, за ним последовали остальные.

– Рады приветствовать наших друзей. Правильнее сказать, наших братьев не только по оружию, но и по духу. И в дань уважения к великому русскому народу предоставим гостям первое слово.

Корнеев вздрогнул от такого поворота событий. В его планы входило лишь ответное слово, которое он рассчитывал выстроить в зависимости от сказанного маршалом. А тут сразу всё пошло не так, как он рассчитывал. Он метнул гневный взгляд на своих офицеров, хотя те ни в чём не были виноваты и ничем не могли ему помочь. Через минуту он поднял уже спокойные глаза на Тито и людей из окружения. «Я бы, конечно, водки выпил с удовольствием. На худой конец, шампанского, а тут вино. Небось, какая-нибудь косорыловка. С утра лицо так разнесёт, как у японского самурая после недельного запоя и голову до треугольной формы доведёт», – злился Николай Васильевич. А югослав выжидающе смотрел ему прямо в лицо. «Ох уж мне эта большая политика!» – скулил внутренний голос генерал-лейтенанта.

В этот момент Тигр, степенно обследуя свои законные подстольные владения, привычно трусил вдоль шеренги ног тех, кто стоял у стола. Напротив сапог Корнеева он замер. Шерсть на загривке встала дыбом, пёс обнажил клыки и начал тихо рычать. За общим шумом этого никто не услышал, кроме Корнеева, уловившего исходившую из-под стола агрессию.

Повисла пауза, которая из затянувшейся перерастала в неприличную. После многочасового перелёта мозг генерал-лейтенанта отказывался рождать не только хоть сколько-нибудь связные фразы, но даже одиночные слова, соответствующие моменту. Корнеев снова переглянулся со своими офицерами, а Тито вопросительно дёрнул головой. Реакция русского его явно обескуражила.

На нижнем ярусе праздника от угроз перешли к делу. Осерчавшее животное попыталось вцепиться в генеральский сапог, надетый на протез. Вместо ожидаемого крика жертвы и вкуса мяса Тигр получил тишину с куском деревяшки в зубах. Опешили все: и пёс, и генерал-лейтенант, и Тито.

«Вот же сука! – чуть не заорал вслух Николай Васильевич. – Хоть и кобель по повадкам». И попытался незаметно убрать больную ногу из собачьей пасти. В это время пёс стал лаять, выказывая неудовольствие сложившейся ситуацией. Корнеев вздрогнул и едва не расплескал бокал с вином. Генерал-лейтенант посмотрел на Тито, а тот даже не убрал с лица ироничную улыбку. «Такая же сука, как и его собака», – ярился Корнеев.

Тито ухмыльнулся ровно настолько, чтобы не задеть генерал-лейтенанта, но чтобы это увидели свои. Он получил очередные доказательства своего личного превосходства. В любой ситуации он не пойдёт ни у кого на поводу! Даже несмотря на крайнюю необходимость помощи могущественных держав. Он не станет просить. Сами придут, всё принесут и будут ждать его благосклонной реакции. Он был уверен, что Югославия – очень лакомый кусок в послевоенном противостоянии гигантов мировой политики. А собака на этот раз сыграла на стороне своего хозяина. Но ведь она и не могла по-другому!

– К сожалению, Тигр не очень воспитанный пёс, – спасая, как и положено руководителю, ситуацию, заговорил маршал, улыбаясь лишь уголками глаз, – и влез со своим тостом раньше нашего гостя, но за его пожелания мы пить не будем.

Атмосфера немного разрядилась, и гости заулыбались. Кто-то из обслуги быстро увел «дебошира». Корнееву пришлось сделать безразличное лицо. По его мнению, это была лучшая мина в данной ситуации.

– Я предлагаю, – продолжил хозяин, – тост за того, кто делает очень много для победы над общим врагом – фашизмом. Являясь прирождённым лидером, он ведёт за собой не только свой народ, но и всех прогрессивных людей – мировой рабочий класс. Мой тост за настоящего друга югославского народа, моего тёзку и лидера рабочего коммунистического движения, за товарища Иосифа Сталина!

* * *

В это время тот, за кого подняли тост, сидел и работал в кабинете на ближней даче в Кунцеве. Никто не смел прерывать работу вождя народов. За исключением генерала Антонова, который прибыл с важным донесением.

– Хозяин велел, как вы приедете, сразу к нему, – шёпотом сказал Антонову начальник личной охраны генсека генерал Николай Власик.

– Как он? – поинтересовался Алексей Иннокентьевич.

– Плохо. «Сулико» напевает.

В окружении было известно, что, когда звучит «Сулико», к Сталину лучше не соваться. Даже Берия в таких случаях посылал кого-нибудь другого с докладом, если только реляция не была победной.

– Вот же незадача! И в другой раз не приедешь… И докладывать надо.

– Надо, – согласился Власик, распахнул двери и жестом пригласил Антонова. Генерал мысленно перекрестился и исчез в кабинете.

Войдя, генерал застыл у дверей. Иосиф Виссарионович что-то увлечённо рассматривал на карте и мурлыкал себе под нос свою любимую песню. Через некоторое время, оторвав взгляд от карты, он увидел Антонова.

– Хорошо, – произнёс Сталин и замолчал. Раскрошив сигарету «Герцеговина Флор», набил табаком трубку и в молчании её раскурил. Только после того как он пару раз выпустил дым, он обратился к генералу:

– Хорошо, что вы всё время на посту.

– Служба такая, – чётко ответил Антонов.

– Главная служба – это служба Родине. Что привело вас в столь поздний час ко мне?

– Экстренное сообщение о событиях в Югославии. Вы просили докладывать лично.

– Слушаю, товарищ Антонов.

– Советская военная миссия благополучно прибыла в пункт назначения и приступила к работе.

– Обращаю ваше внимание, товарищ Антонов, что от того, как сложится её работа у Тито, зависит не только будущее Европы, но и расклад сил после войны, победа в которой уже не за горами.

– Перед самым вылетом я лично и подробно инструктировал генерал-лейтенанта Корнеева и старших офицеров миссии. Они это превосходно понимают и осознают всю важность возложенной на них задачи.

– Думаю, и вы понимаете ответственность перед партией и советским народом?

– Конечно же, Иосиф Виссарионович!

– Хорошо, что мы нашли с вами полное взаимопонимание в этом вопросе.

– Добиваться достижения всех намеченных целей, поставленных партией и правительством, является главной задачей каждого советского человека.

– Мне тоже так кажется. Держите меня в курсе дела.

– Всю поступающую информацию буду докладывать лично.

– Достаточно оперативно информировать меня по телефону. Поскольку у вас очень много дел, товарищ Антонов, то не буду вас задерживать.

– Разрешите идти?

– Идите.

* * *

А в Югославии праздничный ужин был уже в самом разгаре. На столы к югославским разносолам подали чёрную икру, которую привезли из Москвы.

Люди уже разбились на небольшие группки. Корнеев в отдалении от всех представлял некоторых высокопоставленных офицеров советской миссии Тито, Джиласу и Карделю. Среди представленных был генерал Анатолий Горшков, который в начале войны командовал соединением брянских партизан. Михаил Бодров когда-то был первым замом министра финансов. Василий Сахаров представлял МИД. Владимир Зеленин исполнял роль адъютанта и переводчика. Мужчины улыбались, как могли, и старались выглядеть естественными, кроме Николая Васильевича Корнеева, у которого в душе остался неприятный осадок от своей оплошности. Большим усилием воли он заставил себя улыбнуться. Беседа переходила от одной темы к другой, но общими усилиями катилась дальше. Как ни крути, а это светский раут за границей! Надо блюсти статус граждан великой страны!

Даворянка Паунович чувствовала себя на этом вечере словно рыба в воде. Как и положено хозяйке вечера, переходила от одной группы гостей к другой. Она умело поддерживала и закручивала веретено самых разных бесед, не давая тем распасться на глубокомысленное молчание, которое зачастую прикрывает отсутствие мыслей у беседующих. Кому-то ободряюще улыбалась, где-то изящно шутила, кого-то хвалила и рассказывала другим о его подвигах. Присутствие такой красавицы само по себе украшало и взбадривало это чисто мужское общество.

Неожиданно её блуждание остановил бравый советский офицер. Хотя и не наркомовские, но сто граммов придали ему некоторую раскованность, а вот чувство опасности, которое помогло бы правильно лавировать в мутной воде бывалому штабисту, сильно притупилось. Он был ещё не пьян, но уже не трезв и поэтому кинулся в лобовую сабельную атаку.

– Простите, не знаю вашего звания, а посему не знаю, как к вам обращаться, барышня, – сияя, как только что отчеканенный пятак, заговорил офицер. Одновременно он пытался встать перед ней таким образом, чтобы девушка видела обилие наград у него на груди.

Зденка непонимающе посмотрела на офицера.

– Хотелось бы узнать, – продолжил мужчина с самоуверенными глазами дамского угодника, – в югославской армии все девушки так же прекрасны?

Паунович заговорила на русском правильно, но с сильным сербским акцентом:

– Говорите медленнее, я смогла бы тогда вас понять.

Офицер стал громко произносить слова и каждое из них подтверждать активной жестикуляцией. На этот шум Тито, стоявший с Корнеевым и Джиласом, повернул голову и стал наблюдать. На его скулах заходили желваки. А офицер попытался развить свою атаку и взять Паунович под локоток.

– Я хотел бы знать, во всей югославской армии девушки так же прекрасны, как и вы?

– Как и я? – с акцентом переспросила девушка, при этом незаметным движением отвела локоть от офицерских рук.

– Ну да, – продолжал увиваться за девушкой ловелас.

Корнеев сделал едва заметное движение головой, и к офицеру подошел находившийся неподалёку капитан госбезопасности Никита Прокопенко.

– Простите нас, девушка, но капитану нужно срочно в расположение миссии, – резко встрял Прокопенко и, как железными клещами, схватил ловеласа чуть выше локтя.

И с застывшими улыбками на лицах, как у древнегреческих театральных масок, оба растворились среди присутствующих. Тито встретился взглядом с Даворянкой. Та смущённо улыбнулась и пожала плечами и продолжила своё движение среди людей. Тито вернулся к беседе с Корнеевым.

– Да ты хоть знаешь, к кому ты подкатывал? – рычал Прокопенко, волоча офицера почти за шиворот.

– К красивой бабе, – всё ещё не понимания случившегося, лепетал бравый офицер. – Наверное, к связистке или к кому-то из штаба.

– Идиот! Связистка на этом мероприятии? – кипел капитан. – Думай головой. Это же ППЖ самого маршала Тито!

– Ой, ё! Осрамился я, товарищ капитан! – испугался офицер.

– Вот и я о том же! В первый же день взял и всё себе уделал. Думай тем, что над мундиром, а не тем, что под ремнём! Так что иди отсюда, сиди и не высовывайся. А то и здесь постригут, и дома обкорнают!

Офицер, прекрасно понимая, что его ждёт, понуро побрёл туда, где расквартировались его коллеги, а Прокопенко вернулся в зал. Взглядом он показал Корнееву, что всё в порядке, и растворился среди гостей, на всякий случай продолжая патрулировать пещеру.

Избавившись от назойливого ухажёра, Зденка продолжила своё круговое движение по пещере. Вдруг она заметила Подкопина, стоявшего с отрешённым лицом у самой стены. Алексей почти слился со скалой, но каждый в зале был ему виден как на ладони. Даворянка узнала его и, заинтригованная разговорами и всевозможными слухами, подошла. Она могла себе это позволить. На этот раз девушка говорила на русском с едва заметным акцентом.

– Ты новенький?

– Новенький, – ответил на сербском Алексей.

– На всех углах шепчутся о «человеке боя». Это о вас? Русские говорят: «И в огне не горит, и в воде не тонет»… А маршал рассказывал о тебе, что ты удачлив и ненасытен в бою.

– Я не вурдалак. Иногда пропалываю сорняки.

– Какой суровый. А как тебя зовут?

– Товарищ Алёша.

– А я Зденка Паунович, референт Тито. Теперь я спокойна. Когда жизнь маршала в таких руках, за неё можно не волноваться. Удачи вам, товарищ Алёша!

Банкет давно закончился. Гости не хотели быть назойливыми, а хозяева навязчивыми после трудной дороги гостей. Только охрана несла свою вахту.

В маленьком домике маршала остались трое. Даворянка, Тито и Тигр. Зденка, сидя перед небольшим зеркалом, расчёсывала волосы. Война войной, но разве она отменяла простые женские привычки? Сзади подошёл Тито и пристально посмотрел на её отражение. Проигнорировать этот взгляд было невозможно. Продолжая вечерний туалет, девушка спросила своего любовника и начальника:

– А почему Тигр так обозлился на генерала?

– Он не обозлился, он испугался его деревянного протеза.

– О боже! Я бы тоже испугалась.

– Чего хотел от тебя русский?

– Интересовался, сколько женщин в нашей армии.

– Я о товарище Алёше.

– Это я к нему подошла. Женское любопытство, о нём же шепчутся на всех углах. С ним скучно, он плохо говорит на сербском.

– А мне показалось, что вы общались на русском.

– К сожалению, мой русский не так хорош, как твой. У меня не было таких возможностей, как у тебя.

– Лучше тебе не иметь таких возможностей. Для общения на русском, сербском и других языках тебе вполне достаточно меня. Или ты хочешь общаться с этим русским парнем без помех?

– Йожа! Ты ревнуешь меня к этому новичку?

– Мужчина может безупречно писать и говорить на любом языке мира, но быть абсолютно не интересен ни одной женщине. Грамотность не относится к страстям, которые двигают миром.

– Я считаю, что самое сексуальное у мужчины – это ум. Сильный и гибкий. Например, такой, как у тебя. Это меня возбуждает сильнее всего.

Зденка без излишней скромности поймала в зеркале взгляд Тито. Она прекрасно понимала, что он может уничтожить её за доли секунды. Но именно эта игра с опасностью доставляла ей самое большое удовольствие. Искать её не будут, и кто такая, забудут на следующий же день. Но сердце железного титана редко бывает бронированным полностью, у каждого есть крошечный участок, где жизнь пульсирует всеми страстями. От этого титан становится более человечным и милым. И этот разговор – лишь подтверждение тому, что у маршала есть ещё эти живые участки. Это устраивало девушку. Иногда можно пускать в дело эту многовековую женскую уловку для получения точного ответа о том, что творится на сердце у мужчины, находящегося рядом с тобой.

После «зеркальной» дуэли взглядов в её глазах заплясали бесенята. Они заставили заулыбаться её пятидесятидвухлетнего любовника.

– Он воин, а не политик, – вернулся к разговору о Подкопине ничего не упускающий из виду и не забывающий мелочей Тито.

– Зато я знаю одного очень хорошего воина и одновременно прекрасного и тонкого политика, – с неподражаемыми интонациями покорности и вызова одновременно сказала девушка. Она повернулась к Тито и посмотрела ему прямо в глаза. Тот властным движением привлёк её к себе. Девушка со сладострастным стоном подчинилась…

* * *

Несколько коротких январских дней пролетели очень быстро. Началась активная подготовка к грядущим большим переменам. Югославский Верховный штаб бурлил, как котёл, готовя адскую похлёбку из жгучего перца пуль, каменной соли мин и едкой желчи поражений незваных гостей.

Природа тоже приготовилась к атаке. Она ощетинилась холодными ветрами. Чутким носом втягивала запахи приближающихся весенних перемен, чтобы в один момент развернуться на сто восемьдесят градусов, прыгнуть и кинуться за бесславно отступавшей зимой.

Тито вместе с Глигоричем спускался по тропинке от своего домика. Неторопливая беседа соратников журчала так же, как безымянный ручей.

– Мне кажется, что сегодня солнце уже начало греть. Погода радует – и душа поёт.

– Скоро у всего народа душа запоёт.

– Тут ты прав, Душан. Скоро всех ждут перемены к лучшему. – После короткой паузы Тито придал разговору совсем другое направление. – Кстати, а как там мой крестник, товарищ Алёша?

– Службу несёт исправно, – осторожно отвечал Глигорич. Но он-то знал, что у Тито ничего не бывает случайно. – Внешне спокоен и ровен со всеми. Никого не выделяет и не привечает. Предельно вежлив и очень аккуратен. До педантизма. Но, честно говоря, иногда смотришь ему в глаза, а по коже озноб. Вот такие мураши бегают.

И командир личной охраны Тито максимально развёл большой и средний пальцы.

– У тебя? – не ожидал маршал.

– У меня. И в этих глазах не только один холод. Там такие страсти клокочут! Целый вулкан. Вот поди разберись – лёд и пламя одновременно. Но он превосходно контролирует свои чувства. Иногда мне кажется, что за секунду до моего вопроса у него уже готов ответ. Я не успел отдать приказания, а он уже знает, что и как делать. Мне сорок два года, но иногда перед ним я чувствую себя как малолетний пострел. К своему стыду должен признать, что бывают моменты, когда мне кажется, что это я у него в подчинении, а не он у меня.

– Душан, ты ли это?

– Я сам себя периодически не узнаю. Он всё время ведёт себя так, как будто он волк-одиночка и случайно прибился к чужой стае. Вот и я у него учусь. Эти мысли появляются у меня наедине с собой. Теперь знаете и вы. Если сочтёте нужным, можете отправить меня на покой. Я не обижусь и пойму.

– Душан, всему есть своё время и своя мера. Прекрати дурить. Я верю в тебя и никому другому жизни моих друзей по Верховному штабу и свою я не доверю.

– Спасибо, маршал.

– А что касается товарища Алёши… Понимаю тебя, Душан. Хотя неизвестно, какой характер стал бы у меня после всего того, что довелось пережить этому парню, – забеспокоился Тито. – Но главное сейчас для нас – не впасть в умиление. Ты на всякий случай глаз с него не спускай. Ненавязчиво следи за каждым его шагом. Вдруг станет возле чего-нибудь важного крутиться, чем-то интересоваться.

– Предполагаете, что завербован?

– Полностью исключать этого нельзя.

– Думаете, немецкий шпион?

– Хуже, Душан, хуже.

– Что ж может быть хуже?

– Советский шпион!

– Маршал… Вы же сами говорили: «Россия – наша мать славянская!»

– Говорил!

– Разве мать может предать?

– Ну, скажем более обтекаемо: возможно, его попытаются превратить в агента… влияния на меня. Русские обязательно начнут прощупывать наших с тобой соратников и искать способы для негласного наблюдения за всеми нами и за мной в частности. Не забывай, среди советских много профессиональных разведчиков.

– Да не похож он вроде на того, кто этим занимается! Не станет товарищ Алёша так унижаться. Он никого не подпускает к себе, но и не станет вести себя как шакал. Он другой породы.

– Неужели начальник моей личной охраны теряет бдительность?

– Если вы так считаете, то можете меня уволить и даже расстрелять, – снова распалился Глигорич.

– Не кипятись, Душан, я доверяю тебе, как самому себе. И если бы не война, то я не был бы столь подозрительным, как некоторые пролетарские руководители большой страны. Но все-таки ты приглядись к нему повнимательнее. И особенно если он станет крутиться возле советской миссии или вокруг него станут мелькать русские, сразу докладывай!

– Обязательно, товарищ маршал!

Дальше они уже шли молча, каждый думал о своём. Душан прокручивал в голове эпизоды с участием Подкопина начиная с момента прихода того в охрану Тито. И не находил никаких проколов ни у себя, ни у товарища Алёши. А Тито думал, не был ли его вопрос и задание слишком прямолинейны, не увидел ли начальник его личной охраны в этой беседе и в интересе к Подкопину простую мужскую ревность? Или он всё же сумел завуалировать истинную причину всего разговора?

* * *

Через несколько дней в Лондоне, на Даунинг-стрит, 10, в резиденции премьер-министра Великобритании, в хитросплетениях югославской ситуации пытался разобраться четвёртый крупный игрок розыгрыша Балканской карты – Уинстон Черчилль. Он готовился к важной для него встрече. В дверях рабочего кабинета тихо возник дворецкий.

– К вам господин Джон Вайнант.

– Проси!

В комнате появился посол США в Великобритании Джон Вайнант. Быстрота его появления выдавала нешуточную заинтересованность во встрече.

– Добрый вечер, сэр!

– Рад вас видеть, господин посол.

– Надеюсь, наша встреча не вызвана дурными вестями, – по-американски напористо решил действовать поздний гость.

– У каждого из нас свои дурные вести. Меня, например, замучила бессонница, будь она неладна, – вяло пожаловался премьер-министр.

Грузный любитель кубинских сигар и коньяка работал почти круглые сутки. Его мозг, как огромный состав, не мог затормозить сразу. Поэтому Черчилль отвратительно засыпал, всё время мысленно возвращаясь к эпизодам дня, складывая в единое полотно мозаику информации, которой он обладал. А из-за этого с трудом просыпался. Сейчас сложно было узнать в этом толстяке отличного спортсмена, молодого и бесстрашного командира, который когда-то писал своей матери: «Я стремлюсь к репутации храбреца больше, чем к чему-либо ещё в этом мире». Храбрость и азарт молодости переплавились в его характере в фантастическую политическую изворотливость.

– Могу посоветовать чудесное шведское снотворное, которое всегда меня выручает в экстренных случаях, – предложил посол.

– Чтоб я ещё зависел от чего-то в этом мире? Благодарю покорно! И из-за этой чёртовой бессонницы я бы не беспокоил вас и не просил экстренно прибыть ко мне в столь поздний час, господин посол. Судя по всему, наш любимец, Усатый Дядя Джо[16], активно принялся за делёж балканского пирога.

– Если честно, то я удивлён, – обрадовался предложенной теме посол, поскольку сам желал этого, – что он открыл рот на этот пирог так поздно! Но после открытия Второго фронта мы собьём с него спесь одним пальцем.

– С таким количеством превосходных танков и самолётов и многомиллионной армией, боюсь, у нас будут синие ногти и пальцы отекут. Не в его спеси дело. Она не стоит ни бессонных ночей, ни той энергии, которую мы с вами, господин посол, прикладываем. Тут дело в другом. Нарастает опасность коммунизма. Я, конечно, отдаю себе отчёт, что в послевоенные годы нам предстоит приложить множество усилий для спасения стран Британского Содружества от этой заразы. Иначе нас задушат в собственных постелях.

– Избави нас бог от такого подарка! – воскликнул Вайнант.

– Вашей стране, думаю, не стоит так сильно опасаться.

– Это ещё почему?

– Коммунизм у вас, надеюсь, никогда не выйдет из младенческого состояния.

– Но ему всегда придётся уделять внимание.

– В странах, далёких от России, уже началось формирование коммунистических «пятых колонн». Они работают в полном единстве и абсолютном послушании в выполнении директив, получаемых из Кремля. Я не верю, что Советская Россия жаждет войны. Она жаждет плодов войны и неограниченного расползания своей власти и идеологии по всему миру. Вспомните хотя бы призывы их мёртвого идеолога Троцкого. Из того, что я вижу в наших русских друзьях и соратниках, я заключаю, что они ничем не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость. Поэтому прежняя наша доктрина баланса сил ныне неосновательна.

– Так что, мы должны опасаться каждого чиха красных? – возмутился Вайнант.

– Союзников, господин посол, союзников.

– Суть проблемы от названия не меняется, сэр!

– Наоборот, уважаемый посол! Очень меняется. По крайней мере, пока. Да и нам надо меняться сообразно текущему состоянию дел. Не знаю, говорил ли я вам, уважаемый мистер Вайнант, но самую большую, порой очень жестокую цену в жизни мы платим за самообман. Сначала мы выбираем объект нашей страсти. Неважно, материален ли он или идеален, но мы его возводим в ранг Абсолюта. Трепещем перед ним и любуемся делами нашего сознания, лишая себя самих рационального взгляда на простые вещи. Окружающим ясно, что мы заблуждаемся, а мы лелеем в себе восторг: «Вон какую штуку мы соорудили!» На следующем этапе мы вкладываемся в него материально или духовно, чаще и тем и другим одновременно. Это самый гнусный этап. Мы туда эшелонами и пароходами посылаем всё лучшее, что накопили за десятилетия труда и размышлений, а нам оттуда, как из пропасти, – ни звука, ни отзвука. Потом, не получив желаемой отдачи, горько-горько плачем. Сокрушаемся и клянём провидение, хотя с самого начала было понятно, что движения навстречу не было и не будет. Не тот объект. Он изначально был не тем! В лучшем случае он немного изменился. И заметьте, что за время контакта он поменялся не в ту сторону, которую жаждали вы или мы. Но нам было всё равно. Его истинную суть искажали наши с вами розовые очки! Мы подменяли истинное положение дел придуманным. Перемен не будет! Поэтому нам необходимо прекратить поддержку отрядов Михайловича и Павелича и отозвать от них наших военных советников.

– Конечно, ораторское искусство – ваш конёк, сэр, но почему мы должны отзывать наших советников? – американец то ли сопротивлялся мысли премьера, то ли не мог сразу её осознать. – Если делать правильные выводы из вашей пламенной речи, которая, кстати, мне очень понравилась, то это будет только на руку Советам?

– Во-первых, Тито сейчас – наиболее реальная сила, которая и будет, скорей всего, определять лицо и политику послевоенной Югославии, а заодно и всей Европы. Он уже набрал огромный политический вес. Естественно, что такое огромное государство в центре Старого Света будет сильно влиять на всех остальных. Уже сегодня понятно, что Тито не остановить ни усташами, ни четниками, ни прочим сбродом. А во-вторых, если мы не прекратим помощь бандитам Михайловича и Павелича, то тем самым можем окончательно и бесповоротно подтолкнуть его к любви с красными. Мне такое сводничество не по нутру. А так, по сведениям моей разведки, он до сих пор колеблется. Ведёт себя, как капризная невеста. Советы дают ему то, что он просит, но потом за это потребуют стоять по струнке и исполнять любые, вплоть до бредовых, директивы. А он хочет быть первым в деревне, а не последним в городе. Поверьте мне и моему чутью, я это вижу. Ему нельзя дать укрепиться в не нужном нам выборе. Вам нужен ещё один очаг большевизма в Европе, господин Вайнант?

– Избави бог, сэр! Но в драке за будущую Югославию выгодно иметь нескольких пигмеев, чем одного великана.

– Сколько мы ни кормили тех пигмеев, они так и остались карликами. Только животы выросли, уже по полу волочатся, а макушки над землёй так и не поднялись. Усташи и четники не оправдали надежд. Грызутся как бешеные псы. Тем более что контакт с усташами и вовсе отдаёт связью с нацизмом. Нам это могут припомнить после и в самый неподходящий для нас момент. А то, что Тито – реальная сила, это уже свершившийся исторический факт, как это ни печально для нас. С одним гигантом проще договориться, чем со стаей грызущихся между собой пигмеев. Перед открытием Второго фронта, который, может быть, мы будем открывать на Балканах, нам нужен предсказуемый союзник. Успехи русских предрешили исход войны. Пора прибирать к рукам лакомые куски. А Тито – человек с замашками Бонапарта.

– Предлагаете усилить наше давление на Тито?

– Лучше мы его нежно задушим в дружеских объятиях, чем это сделают большевики. Он не должен думать, думать должны мы с вами, господин посол.

– Я бы предложил промежуточный вариант. Назовём его соломоновым решением.

– И о чем царь Соломон говорит сегодня?

– Официально заявить о прекращении поддержки Михайловича и Павелича, а под столом кормить их с руки.

– Конечно, заманчиво держать все нити игры в своих руках, но сомневаюсь, что нам дадут это сделать.

– Советы?

– Если о нашей с вами комбинации пронюхает Дядя Джо, то он вместе с Тито быстро посадит нас на короткий поводок. Не забывайте: все диктаторы злопамятны и мстительны.

– Надо предложить ему слишком сладкую конфету. Как известно, Бонапарт тоже был сладкоежкой.

– Здравый смысл в ваших словах есть. Но надо будет неукоснительно соблюдать главный закон кулинарии – меру! Будем готовить пудинг с патокой. И отошлем презент.

– У вас, господин премьер-министр, есть проверенный человек, которому можно поручить это деликатное дело?

– Да, есть.

– Вы так легко об этом говорите! Этот человек должен быть умён, изворотлив и предан вам до последнего вздоха. Он должен быть плоть от плоти вами, насколько это возможно.

– Это возможно. У меня есть человек, который на сто процентов соответствует вашим критериям.

– Вы можете открыть этот секрет послу дружественной англоязычной страны? Кто это?

– Это мой сын Рэндольф.

Посол в изумлении пожевал губами. А Черчилль остался доволен произведённым эффектом. Пусть в Вашингтоне не думают, что только они творят историю. Опыта маловато! Всего-то какой-то сто шестьдесят первый год собственной независимости против трёх веков колониального владычества подданных Его Величества.

* * *

Советская военная миссия расквартировалась при Верховном штабе достаточно оперативно. Пришло время решить, как наиболее целесообразно использовать два борта, на которых прилетели советские офицеры. На лётном поле аэродрома Крбовско Поле возле самолёта Шорникова стоял генерал-лейтенант Николай Корнеев, подполковник Александр Шорников и командир второго экипажа майор Константин Кудряшов. Николай Васильевич инструктировал лётчиков:

– Завтра в шесть ноль-ноль оба самолёта переводятся на базу союзников в Бари. Необходимо в составе остальной авиагруппы наладить транспортный мост между Бари и партизанской посадочной площадкой Медино Полье. С этим понятно?

– Так точно! – ответили оба командира.

– Второе. Кто из членов экипажа останется при Верховном штабе для координации общих действий?

Лётчики переглянулись, Кудряшов пожал плечами.

– Что за нерешительность, товарищ майор? Вы на войне или у деда на завалинке? – вскипел генерал-лейтенант.

– На эту должность я предлагаю штурмана моего экипажа, капитана Петра Якимова, – разрядил обстановку подполковник Шорников.

– Обоснуйте выбор, – потребовал Корнеев.

– Я с ним в Закавказье летал. Условия горной местности знает отлично. Штурман высочайшего класса. Подготовит посадочную площадку и обеспечит необходимые условия для экипажей.

– Если я правильно понял, кандидатур больше нет? – Летчики молчали. – Тогда так и порешим. А раз вопросов больше нет, то приступайте к выполнению задания.

Оба командира одновременно взяли под козырёк и в один голос отчеканили:

– Есть!

– Через пятнадцать минут, подполковник Шорников, жду вас вместе с вашим штурманом у себя. А по прибытии в Бари при первом же удобном случае утрите нос этим… союзничкам. Поняли?

– Будет сделано! – за двоих ответил Шорников.

Корнеев, опираясь на палку, направился прочь от самолётов. Неожиданно обернулся и сказал Кудряшову:

– Да. И увезите с глаз долой этого штабного бабника. Чтобы духу его здесь не было. Понятно?!

– Так точно! Есть убрать его с ваших глаз! – с весёлыми огоньками в глазах, потому что эта история мгновенно стала основной сплетней в советской миссии, ответил Кудряшов.

– Молодец! Исполняйте!

– Есть! – И майор побежал к своему самолёту, а Шорников подошёл к экипажу.

– Ну что, орлы, завтра в шесть ноль-ноль вылет в Бари, на базу союзников. А посему приказываю сейчас проверить нашего сокола от носа до хвоста! Чтобы не чихал, не кашлял! Все свободны! Капитан Якимов, задержитесь.

Экипаж разошёлся по боевым местам, и Шорников и Якимов остались одни.

– Ты остаёшься здесь для налаживания работы с югославами.

– Есть! – откозырял Якимов.

Хотя он и ответил по уставу и достаточно коротко, но командир почувствовал, что штурман недоволен. Экипаж продолжает свою работу, а его куда-то отсылают.

Подполковник мог закрыть глаза и отправить своего подчинённого исполнять приказ. Но Пётр был человеком, заслуживающим нормального отношения. Командир понимал, что доверие в экипаже заслуживается годами, а теряется в доли секунды. Зная Якимова не первый день, Александр Сергеевич понимал, что лучше разъяснить свои резоны штурману. Чтобы он понимал, что, оставаясь здесь, он всё равно будет частью экипажа. Тогда коллектив останется цел, а командир по-прежнему будет уверен, что в любой ситуации они прикроют ему спину. А это самое важное в работе на высоте и стоит нескольких минут на земле, уделённых человеку.

– А на кого мне надеяться? – начал Шорников с ответа на невысказанный вопрос Якимова. – Ты же сам видишь, какой тут аэродром, да и другие не лучше. А когда у меня будет уверенность в удачной посадке? Когда штурман Якимов мне посадочную полосу на блюдечке преподнесёт. Или ты не согласен?

– Согласен от и до! – уже без внутреннего напряжения ответил Пётр.

– Или ты боишься, что не справишься? Так ты сразу скажи. Я тогда Борьку…

– Товарищ подполковник, я справлюсь с этим заданием.

– Вот и хорошо.

– И лучше второго пилота.

– Ну ладно, ты не очень-то важничай! Пошли к генерал-лейтенанту, уточним детали.

Пока командир и штурман были на ковре у начальства, экипаж Шорникова готовился к вылету. Борис Калинкин зашёл на кухню, повёл носом и пришёл в неописуемый восторг. Пахло настоящей едой. Вкусной, сытной, нормально сваренной и хорошо прожаренной. Как у мамы или жены. Надышавшись вдоволь, капитан пристал к первому попавшемуся человеку.

– Слушай, друг, мне надо бы устроить ужин для моих друзей.

– Не разумеем[17], – ответил человек, широко и радостно улыбнувшись. Он был полностью расположен к капитану Красной армии.

– Ужин! – попытался сократить просьбу Борис.

Человек, продолжая белозубо улыбаться, непонимающе пожал плечами.

– Что же ты простых вещей не разумеешь? Еда. Есть. Кушать.

Последнее слово Калинкин сопроводил жестом. Человек понимающе хмыкнул и исчез. Через минуту он принёс половину каравая хлеба, круг колбасы и головку чеснока. Хлопая одобрительно по плечу, жестами предложил всё это съесть. Не видя инициативы капитана, отщипнул небольшой кусочек каравая и отрезал тоненький кружочек колбасы. И, как фокусник, положив поочерёдно всё себе в рот, он для убедительности покачал головой, показывая – «ой как вкусно».

– За хлеб, конечно, спасибо, – мрачно произнёс Калинкин, – но мне нужен ужин.

Мужчина хлопнул себя по лбу, убежал и возвратился с кружкой молока. Теперь вроде бы все в порядке! Но русский чем-то недоволен.

– Тогда скажи, где ваш повар, снабженец? – лётчик зашел на новый круг.

– Мирко! – крикнул мужчина в глубины подсобного помещения, решив переложить международное общение на более подготовленные в этом смысле плечи.

Из глубины пищеблока выплыл колоритный толстяк в белом фартуке.

– Мирко, я не понимаю, чего хочет этот русский? – взмолился мужчина.

– Чем вам помочь? – по-сербски спросил у Бориса Мирко.

– Друг, брат, товарищ, соратник! – от отчаяния Борис чуть не застонал. – Нужно организовать ужин для моих друзей. Не просто еду, а прощальный ужин!

– Не разумем, – ответил капитану толстый Мирко. Потом, что-то сообразив, сказал своему помощнику: – Позови Алёшу.

Мужчина с радостью исчез. Мирко и Калинкин, стоя напротив друг друга, лучезарно улыбались. Появился посыльный вместе с Подкопиным.

– Добрый вечер, что произошло? – обратился на русском к Борису Алексей.

– Ну, слава богу, хоть кто-то говорит по-русски! Слушай, служивый, мы завтра отсюда перебазируемся, и нам бы прощальный ужин организовать, а то у нас только сухпай. Хочется чего-нибудь такого… По-человечески… Ну, ты сам понимаешь…

– Понял, – рассмеявшись, сказал Алексей. И разъяснил Мирко, чего хотел капитан. – Нужно организовать ужин для русских лётчиков, они завтра улетают.

– Царица Небесная нас услышала! – обрадовался Мирко. – Сделаем в лучшем виде! Сколько человек?

Калинкин, не доверяя словам, для однозначности показал на пальцах. Растопырив правую пятерню, добавил к ней левый указательный. «Шесть!»

– Хорошо! Пусть не беспокоится. Сейчас соберём, – с улыбкой пообещал Мирко и исчез вместе с помощником.

– Сейчас всё будет! – успокоил Подкопин.

– Вот это другой коленкор! Ну ты, парень, спас меня! Где ты так по-нашему научился болтать?

– Там же, где и родился, в Пензе, – ухмыльнулся Подкопин, понимая, что Калинкин принял его за серба, говорящего на русском.

– Земляк! – заорал Калинкин и бросился его обнимать. Он тискал его в своих объятиях с таким энтузиазмом, что Подкопин ощутил на себе по стадиям весь процесс превращения молока в сметану.

– Я тоже из Пензы. Ты чего тут делаешь? – слегка угомонившись, спросил его Борис.

– Служу.

– На кухне?!

– В охране Тито.

– О, понимаю. По виду ты вроде армейский, а как тут оказался?

– Армейский. Они из плена спасли. До наших – семь вёрст до небес, вот и остался.

Тут объявился Мирко с корзиной, накрытой полотенцем. Отдышавшись, он с заговорщицким видом извлёк из-под фартука бутылку вина и всучил Калинкину.

– Сам делал. Мальвазия! – гордо пояснил он Алексею и Борису.

– Да ты чего?! – изумился Калинкин. – Нам же в шесть ноль-ноль в воздух!

– Что будет шестерым взрослым мужикам с бутылки хорошего сухого вина? – по жестикуляции второго пилота понял и удивился Мирко.

– И вправду, чего это я? – после перевода спросил себя Калинкин. И, развернувшись к Мирко, с благодарностью сказал: – Огромное спасибо! Вы нас так выручили, просто не передать словами. Приятно иметь дело с друзьями!

Из того, что говорил лётчик, Мирко не понял ни слова. Но почувствовал, что его благодарят, и расплылся в широчайшей улыбке.

– Рад был помочь русским друзьям. Пусть бьют фашистов!

– Говорит, что ему приятно помочь вам, и просит, чтобы вы били фашистов, – перевёл Алексей.

– Это завсегда, пожалуйста!

Эту фразу повар понял без перевода, подошёл и обнял Калинкина.

– Зайдёшь? – предложил Подкопину Калинкин. – У нас такой боевой экипаж! С земляками поболтаешь. Мы это дело мальвазией сбрызнем! – затараторил Борис.

– Прости, служба, – отказался Алексей.

– Вот же я старой, голова с дырой! А звать-то тебя как?

– До плена я был старшим сержантом Алексеем Леонидовичем Подкопиным. А сейчас – спрашивай товарища Алёшу, тебе обязательно покажут. Тут меня каждый знает.

– А я – капитан Борис Тихонович Калинкин, второй пилот экипажа подполковника Александра Шорникова. Ладно, зёма, я побежал. Но, думаю, не в последний раз видимся.

– Коли жизнь выпадет длинная, то и дороги будут короткие.

Второй пилот, довольный собой и достигнутыми результатами, помчался к своему экипажу. А Подкопин, довольный, что помог земляку, вернулся к несению службы.

Минут через сорок там, где разместился экипаж Шорникова, второй пилот, радист Николай Вердеревский и бортмеханик Иван Галактионов активно «колдовали» над столом. Ребята уже полностью распатронили корзинку Мирко, а стол успели накрыть скатертью, роль которой выполняла неизвестно откуда взявшаяся белая тряпка. Только радист любовно разгладил заломившиеся углы, как снаружи раздались шаги командира и штурмана.

– Полундра, мужики! – крикнул Галактионов.

Все кинулись кто куда. Вердеревский упал на кровать и тут же «заснул». Галактионов стал внимательно «изучать» карту, а Калинкин, сев на табурет, уставился в перевёрнутую книгу на сербском языке.

На пороге появились Шорников и Якимов. Подполковник осмотрел комнату и увидел повсюду «белое безмолвие».

– Что могу сказать тебе, Петруха, повезло нам с товарищами. Крепко повезло, – подытожил он осмотр.

– Ты о чем, командир? – не совсем понимая причину недовольства, поинтересовался штурман.

– Пока мы с тобой свои холки начальству подставляли, наши боевые товарищи морды о подушки плющили и раздвигали свои умственные горизонты. Причем, замечу, вверх ногами и на чужом языке. Оно, конечно, правильно – солдат спит, служба идёт. Жареный петух кой-куда не клюёт. А ведь могли додуматься товарищам еды добыть. В лучшем случае хотя бы чаю разогреть и сухпай вскрыть.

– Вот как вошли, так сразу обласкали, – воскликнул «проснувшийся» Николай.

– То есть у командного состава сложилось стойкое мнение, что в экипаже подполковника Шорникова Александра Сергеевича все, включая бортмеханика, бесчувственные железяки? – начал демонстративно набычиваться Иван.

– Мы с тобой, командир, – отбросив книгу, начал второй пилот, – налетали, кажись, уже не одну сотню часов. Можно сказать, вокруг шарика обернулись, а ты о нас, о своём любимом экипаже, так подумал! – голос его стал дрожать и ломаться. Брови командира от удивления поползли вверх. Неожиданно Борис вскочил со стула. – Друзья! – обратился он к присутствующим, широким жестом рук привлекая внимание пришедших к «скатерти». Подмигнув радисту и механику, эффектно щёлкнул пальцами. – Алле-оп!

Вердеревский и Галактионов столь же эффектно сорвали со стола тряпку. А под ней оказался самый настоящий, просто царский, по меркам военного времени, ужин!

Большой пышный хлеб, ломти которого напоминали взлётно-посадочную площадку столичного аэродрома. Три вида домашних колбас темно-красными, каштановыми и бордовыми кругами сытых змей свернулись на тарелках. Неприступным айсбергом на отдельной тряпочке лежал нежно-розовый кусок слезливого сала, а две тоненькие мясные карминно-красные прожилки лишь подчёркивали его абсолютную невинность. Резкий запах перца перемешивался с дурманящим и дразнящим запахом чеснока. И, конечно же, королевами ужина были копчёные куры, такие большие и пухлые, что они больше напоминали собой стёганых баб на чайники или самовары, чем обычных петухов и несушек. Янтарная печёная картошка была в тон птицам. Но наибольшее изумление вызывали бордовые и жёлтые остроконечные помидоры, неизвестно откуда добытые югославским поваром. И настоящей кулинарной бомбой замедленного действия лежал козий сыр с чабрецом. Рядом лежал большой пучок стрелок зелёного лука.

Увидев такую заботу о себе и штурмане, Шорников расцвёл.

– Вот это я понимаю! Вот это забота! Благодарствуем, ребзя! Молчавший до этого Якимов столбом рухнул на ближайшую кровать.

– Петя, ты чего? – забеспокоился Иван.

– Наповал сразили, фокусники, маги и чародеи! – открыв глаза, сказал штурман.

Быстрее, чем взлетал, экипаж с улыбками и смешками расселся вокруг стола. Шорников, на правах старшего по званию, первым потянул руку к еде. Все зачарованно за этим наблюдали. Едва его рука дотронулась до куска колбасы, Калинкин вскочил на ноги.

– Вечер фокусов и аттракционов продолжается! – и после хорошо выдержанной многозначительной театральной паузы щёлкнул пальцами.

Вердеревский извлёк из-под подушки бутылку вина от Мирко.

– А теперь по многочисленным просьбам друзей и боевых товарищей, – как заправский конферансье продолжил Борис, – напиток богов – м-м-мальвазия!

– Полностью реабилитированы, черти винтокрылые! – улыбнулся командир.

– Откуда это великолепие, мужики? – изумлённо спросил потрясённый штурман.

– Шарюсь я по пищеблоку, – начал сольный кусок в этом вечернем концерте второй пилот, – и кричу что есть мочи: «Мне надо прощальный ужин организовать для друзей!» А все вокруг: «Не разумем!» – да и всё тут! Но, видимо, бог войны внимательно следит за своей крылатой гвардией, и, на моё счастье, появился земляк из Пензы.

– Земляк из Пензы! Прямо на кухне? В югославских пещерах? – поддел второго пилота командир.

– Нет, он в охране Тито служит, – заступился за земляка Борис. – А по-ихнему шпарит, как заводной. Вот и пособил. А местные просили фашистов гнать отсюда к чёртовой матери.

– Тогда, товарищи солдаты и офицеры, за победу! – поднял стакан Шорников.

– Товарищи офицеры, в ознаменование тоста командира экипажа два коротких и один протяжный! – почти как диктор Левитан, произнёс главный заводила вечера.

– Ура! Ура! Ура-а-а-а! – вполголоса поддержал экипаж своего командира.

* * *

Югославы расквартировали советскую военную миссию в нескольких домах в самом Дрваре. Естественно, самый большой и просторный достался её начальнику. Домики стояли отдельно и не так далеко от пещер. Так что генерал-лейтенант мог пройти это расстояние, не спеша, пешком. В свой просторный дом Корнеев и вызвал капитана НКВД Никиту Прокопенко.

– Товарищ генерал-лейтенант, капитан Прокопенко по вашему приказанию прибыл! – отрапортовал он.

Своим внешним видом Никита Прокопенко полностью опровергал сложившийся образ человека из НКВД. Высокий, статный, улыбчивый; голубые искрящиеся глаза выдавали в нем человека с хорошим чувством юмора. Но они быстро превращались в ледяные, когда доходило до дела.

– Капитан, без лишней волокиты скажу тебе, что на тебя ложится ответственность за моральный климат в нашем коллективе. С одной стороны, люди проверенные и в прямом, и переносном смысле слова, а с другой – как ни крути, а это – заграница. Это первое. И второе, может быть, самое главное, – надо выяснить пути подхода к Тито и его слабые стороны. Мы должны узнать, как далеко зашли союзники. Чем им отвечает Тито. И предложить вместо их коврижки свой куличик, но слаще. Это большая политика. Но и здесь и там работает метод кнута и пряника. Вот с этим и надо покумекать.

– В общих чертах догадываюсь.

– Знаешь, как строптивых коней коневоды обламывают?

– Никак нет!

– Оттягивают нижнюю губу, набрасывают верёвочную петлю, а её концы продёрнуты в деревянную ручку. Несколько её оборотов, и конская губа зажата похлеще, чем в тисках. Тогда самый норовистый и непокорный конь уже идёт туда, куда хочет конюх. Иногда даже пританцовывает. А вот от чего – от страха, боли или удовольствия – это уже не наше дело. У коннозаводчиков это штука называется «русская закрутка». Так ты должен узнать, из чего мы можем её сделать и на что мы можем её маршалу накинуть. Понял?

– Так точно!

– И без двусмысленностей. Хотя иногда двусмысленности бывают наиболее действенным инструментом воздействия. Раз ты всё понял, тогда исполняй. Но очень деликатно. Сам понимаешь, если попадёшься, то я знать не знаю, слыхом не слыхивал. Личная инициатива капитана, и я его отправлю в Москву, где он предстанет перед судом военного трибунала.

– Понятно.

– Так что без обид, капитан. Надеюсь, – он обвёл взглядом комнату, в которой они находились, – у этого места не выросли ушки на макушке. А по первой моей просьбе проведай летунов, которые завтра отправляются в Бари.

– Есть.

– Ну, тогда иди, капитан.

И Никита Прокопенко оставил Корнеева одного.

* * *

Утолив голод, лётчики расслабились. Кто-то закурил, а кто-то, прикрыв глаза, лёжа на койке, в мечтательной позе усваивал югославские деликатесы. А Якимов ни того ни другого делать не стал, он принялся травить очередную лётную байку.

В конце его рассказа комната содрогнулась от общего смеха. В этот момент в дверях без стука появился капитан Никита Прокопенко.

– Добрый вечер! Я, можно сказать, дверь проломил, а вы ноль внимания.

– Экипаж закончил вечерний приём пищи и теперь распоряжается личным временем! – с осторожностью ответил Шорников. С одной стороны, доложил, а с другой – какие у энкавэдэшников в голове мысли шастают?

– Слышу, что хорошо распоряжается, задорно… О! Как я удачно попал. Как говорится, счастливый – к обеду, а несчастный – к тумакам. Уже обжились? Глядя на ваше изобилие, говорю это с известной долей зависти.

– Тогда просим к столу! – пригласил особиста Шорников.

– Ну что же, можно сказать, напросился! А с другой стороны, потом, лёжа на своей скрипучей койке, буду сокрушаться и клясть себя, что отказался от такого роскошества. Голод, как известно, не тётка, пирожка не поднесёт.

– Полностью с вами согласен, товарищ капитан. А в жизни всегда так – кто не успел, тот опоздал, – опять встрял Иван.

– Так что чем богаты, тем и рады! – поддержал бортмеханика штурман.

– Интересно вы умеете устраиваться, летуны. И девушки у вас лучшие, и форма красивая, и стол на зависть. Скажите, как это у вас получается?

– Я тут земляка из Пензы встретил! – весело выпалил Калинкин.

– Земляк на кухне? Везуха вам! – восхитился Прокопенко.

– Не, зёма не на кухне. Он в охране Тито служит. А на кухне он мне помог. Я же в языках не силён, а он объяснил местным поварам, что нам нужно. И вот мы, – Калинкин обвёл руками богатство от Мирко, – это всё имеем.

– В охране Тито? – небрежно, чтобы не акцентировать внимание, но с колотящимся в горле сердцем, переспросил Никита.

– Именно в ней, – подтвердил второй пилот.

– Повезло вам так повезло. И почему я не из Пензы?

– Ну, не у всякого жена Марья! – ехидно заметил Галактионов.

– Это точно! Русский охраняет Тито? Своих, что ли, у них нет?

– Вот чего не знаю, того не знаю, товарищ капитан.

– А как зовут, знаешь?

– Такого парня не забудешь. Алексей Леонидович Подкопин.

– А как же он здесь оказался?

– Они его из плена освободили.

– Надо же! Вот жизнь! Иной раз такое коленце заложит, что писатели отдыхают. Да, повара для вас расстарались, – чтобы никто не догадался, стал уводить разговор от интересующей его темы Никита.

– Сами от удовольствия жмуримся, – расплылся в улыбке Галактионов.

– Так за что пьём, друзья? За удачу? – подняв стакан, спросил у лётчиков капитан.

– За удачу нельзя, – серьёзно сказал Шорников, – мы за победу пили.

– Отлично! За это грех не выпить!

И Никита с удовольствием выпил глоток мальвазии, обнюхал стакан со всех сторон и съел пару кружков колбасы и ломтик сыра.

– Прекрасный у тебя капитан, зёма. Я бы даже сказал – духоподъёмный!

* * *

Через тридцать шесть часов радисты советской миссии вызвали Никиту к себе. Располагались они в небольшом помещении в корнеевском доме, так что к ним сразу прилипло прозвище «казематники». Прокопенко вошёл к ним, слегка взвинченный ожиданием. Весело оглядел работающих людей.

– Ну, что, дети подземелья, сидите?

– Сидим, – откликнулся дежурный радист.

– Давай, старшина, предъявляй депешу.

Радист протянул Прокопенко бумагу. Никита углубился в чтение. В сообщении было сказано: «Генерал-лейтенанту Корнееву Н.В. На Ваш запрос сообщаем, что старший сержант РККА Подкопин А.Л. действительно проходил службу в части № … 2-го Украинского фронта, в составе батальона полковой разведки, входил в состав группы под командованием лейтенанта Самохина С.А. Совершил одиннадцать рейдов в тыл противника, награждён орденом Отечественной войны II степени. В октябре 1943 г. при возвращении с задания группа неудачно попала под артобстрел. В живых остался только рядовой Николаев Б.Д., который пропал без вести при невыясненных обстоятельствах. Подробностей гибели группы разведчиков установить не удалось в связи с полным отсутствием свидетелей. Произошла естественная боевая ротация командного состава, так что оперативно предоставить справку не представляется возможным. Жду дальнейших распоряжений. Начальник контрразведки полковник Герасименко С.Ф.».

Прокопенко, прочитав сообщение, вслух резюмировал:

– Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд. Ну что же, пощупаем, какой он герой.

И пошёл докладывать Корнееву. Николай Васильевич отвлёкся от своих бумаг и стал внимательно слушать.

– Товарищ генерал-лейтенант, работу уже начал. Есть кого подержать за филейные части.

– Похвальная оперативность. И кто же это?

– Оперативная разработка только в самом начале, информация требует некоторого подтверждения. Не хотелось бы, чтобы выстрел был холостой. Так что позвольте сделать первый доклад через сутки-двое.

– Но только не позже. Тут каждый час на счету. Понял?

– Так точно!

– Давай, капитан, работай, работай. А новое звание и достойная награда за мной не заржавеют.

– Есть! Не для себя стараюсь, для Родины, товарищ генерал-лейтенант.

– А вот это умно, капитан, очень умно. Я учту.

И капитан ушёл искать способы подхода к выполнению поставленной задачи.

* * *

Маховик карательной машины закрутился. И с каждым днём он набирал обороты. Гиммлер прибирал к рукам расформированный абвер Канариса. Он мучал своих адъютантов созывом бесконечных совещаний, где операция по уничтожению Тито начинала приобретать все более и более явственные черты.

Гитлер же решил подключить к операции того, кому симпатизировал и доверял с сорок третьего года. Он вызвал к себе оберштурмбаннфюрера СС Отто Скорцени. Беседа без посторонних глаз состоялась в поместье «Волчье логово» в Восточной Пруссии.

На примере этого человека можно легко убедиться, насколько бывает равнодушна судьба и слепа удача. Самым примечательным в этой биографии был тот факт, что многие считали его «Диверсантом № 1» фашистской Германии, а между тем он не совершил ни одной благополучно завершившейся диверсионной операции! Он или с треском их проваливал, как в Иране, или, в лучшем случае, не доводил до конца, как в Ульме. В операции, принёсшей ему славу и любовь Адольфа Гитлера, он сделал две вещи: установил местонахождение пленного дуче и сел третьим в двухместный самолёт. Его некомпетентное руководство операцией привело к сорокапроцентным небоевым потерям! За деньги карабинеры сдались бы без боя, а тут из двенадцати планеров два разбились на взлёте, а ещё два развалились на куски из-за того, что сесть на маленькие каменистые участки было невозможно. И вот бывшему инженеру, бывшему сапёру, бывшему водителю присваивают Рыцарский крест и повышают в звании! А его, в лучшем случае, надо было разжаловать до ефрейтора и сослать в похоронную команду!

– Не стану скрывать, – слегка согнувшись и наклонившись к собеседнику, что было признаком наивысшего расположения, внушал Скорцени Гитлер, – что дела на Восточном фронте развиваются не так, как бы мне того хотелось. Армия вермахта прикладывает огромные усилия, чтобы сковать там русских. Да, мы готовим «Оружие возмездия» и уповаем на его скорейшее применение. Экспедиция в Гималаи должна, в прямом смысле этого слова, развернуть для нас ход истории вспять и вернуть Германию в период её максимального политического и военного успеха. Но все же я почти уверен, что время героев-одиночек не прошло. Иногда резкий и решительный удар великолепного воина способен изменить картину истории в лучшую сторону. Отто, нужно сотворить невозможное, как тогда, когда вы нашли и спасли дуче!

– Я сделал всё, что мог сделать солдат, – Скорцени намеренно скромно описал свою роль в той операции.

– За это я вас и ценю. На этот раз нужно будет снова направиться на юг и принять участие в уничтожении осиного гнезда.

– Готов отправиться сию же минуту.

– Другого ответа, Отто, я от вас и не ожидал. Нужно найти и уничтожить эту чёртову занозу – Тито.

– Трудные задания интересно выполнять.

– По агентурным сведениям, которые получил Гиммлер, Черчилль хочет сосредоточить реальную силу в его руках, лишив своей поддержки Михайловича. Если они сумеют договориться, то это уже готовый политический плацдарм для Второго фронта. Тогда до его реального открытия останутся недели.

– Этому не бывать! – в традиционной манере Третьего рейха ответил Скорцени.

– Спокойней, Отто, спокойней. Я бы не был столь категоричным. Сейчас мне и Германии помимо реальной оценки происходящего очень важны действия, а не слова. Надеюсь, Бог не оставит великую Германию, но в этом тонком деле ему нужна помощь. Маленькое, крохотное усилие одного человека! Как всегда, говорить могут многие, а вот делать – считаные единицы. Вот о чем я хотел вас просить, Отто! Я даю вам все полномочия, привлекайте к решению этой задачи тех, кого сочтёте нужным. Действуйте по возможности автономно.

– Я понял вас.

И нервный, истеричный старик, в которого превратился за последние месяцы пятидесятипятилетний Адольф Гитлер, мягко улыбнулся.

* * *

В окрестности Дрвара пришёл апрель сорок четвёртого года – прозрачный и пастельно-синий. Унылая и невыразительная грязно-серая палитра февраля и марта стала пропадать под яркими и сочными кляксами зелёной травы и полевых цветов, появившихся на склонах и котловинах гор. Кизил, который просыпается раньше всех, а плодоносит самым последним, уже дрожал на ветру своими крестообразными цветами. Деревья готовились отсалютовать приходу весны бело-розовой вспышкой цветов. Скоро свадебной вереницей пойдут слива, вишня, яблоки, абрикосы, персики и черешня.

Но не только природа готовилась дать бой зиме. Те, кого фашисты старательно обкладывали красными флажками и на кого готовили грандиозную охоту, не ждали, когда появятся загонщики и расстреляют всех в упор. Они сами затевали травлю стрелков.

В пещере, где располагался повстанческий штаб, шло заседание. Собралось всё высшее руководство партизанского движения. Обстановку докладывал Эдвард Кардель. Тито, Милован Джилас и другие внимательно слушали. В отдалении находились бойцы личной охраны, среди которых был и Подкопин. Рассказ о ситуации Кардель подытожил выводом:

– Срочно необходима информация о планах немцев, иначе Первая Пролетарская бригада попадёт в трудное положение. Милован, есть сведения?

– К сожалению, данных разведки нет, – ответил тот.

– Необходимо срочно добыть языка, – поставил задачу Эдвард. – Кому поручим?

– Нужно будет обратиться к командирам ближайших партизанских соединений, но это займёт двое-трое суток. А информация нужна быстрей, – размышлял вслух Милован, бегая взглядом по карте района.

– А у меня уже есть такие люди! – со скрытой гордостью сказал Тито, до этого не проронивший ни слова.

– И кто же это? – с интересом посмотрел на Тито Джилас.

– Товарищ Алёша, подойди, пожалуйста! – подозвал Подкопина маршал. Старший сержант подошёл к группе руководителей.

– Разведка донесла, что в Красной армии в своём полку ты специализировался на добыче языков.

– Оперативно работаете! – на русском мрачно «восхитился» Подкопин.

– А ты думал. Сейчас сможешь? Навыков не растерял?

– Когда и где его нужно добыть? – перешёл на сербский Алексей.

– Вот здесь, – ткнул в карту Джилас.

– Двое суток хватит? – спросил Тито.

– Думаю, что и раньше можно успеть. Если через три часа выдвинемся, то, надеюсь, за тридцать шесть часов справимся. Только нужны двое сильных и выносливых парней, знающих эту местность.

– Будут! – зажегся азартом охоты Кардель. – И запомни, товарищ Алёша: потери нам не нужны. Даже поставлю задачу более жёстко: надо обязательно вернуться живыми! – потребовал Тито.

– Есть вернуться живыми, товарищ маршал!

– Тогда приступайте к заданию прямо сейчас! Я думаю, что товарищ Глигорич не будет возражать против такого моего самоуправства?

Глигорич лишь согласно кивнул головой.

Алексей козырнул и вышел из пещеры. На выходе он столкнулся с Паунович. Он попытался её пропустить, но девушка с улыбкой, в которой все-таки светилось немного больше, чем просто радость встречи, преградила ему путь.

– Здравствуйте, товарищ Алёша. И что на этот раз поручил тебе маршал?

– Здравствуйте. Он вас лучше проинформирует. Если захочет.

– Солнце светит, птицы поют, весна наступает, и только товарищ Алёша почему-то угрюмый с самого раннего утра?!

– Мне нужно идти, – отчеканил старший сержант и собрался уходить.

– Погоди, товарищ Алёша!

Алексей уже почти обошёл девушку, но та попыталась его остановить, схватив за рукав. Разведчик отшатнулся от неё, едва не ударившись о каменные своды. Даворянка залилась весёлым смехом.

– У тебя на родине все мужчины такие дикие?

– У меня на родине не любят, когда не своё трогают без спроса.

Паунович только фыркнула в ответ и скрылась в пещере. Алексей выскочил на воздух. Пытаясь забыть неприятный разговор, прикурил сигарету, затянулся и прикрыл глаза…

Над сараем вился серый дым. Немецкий офицер, сидевший на люльке мотоцикла, развернул пулемёт в сторону широких дверей конюшни. Но тут его тело стало выгибаться и из груди вырвалось несколько фонтанчиков крови. Обернувшись, полицаи увидели, как из-за стены тумана с автоматом в руках выскочил что-то кричавший Алексей. Часть полицаев попа́дала, другая – кинулась врассыпную. Подкопин побежал к сараю и у самой двери упал, обо что-то споткнувшись. Всю картину залило красным цветом ярости…

* * *

На юге плодовые деревья цветут раньше, чем появится молодая листва. Почки цветов уже набухли, некоторые уже лопнули и стали раскрываться. Красиво, но эта красота мешала, периодически перекрывая в полевом бинокле панораму просёлочной дороги.

На склоне холма Подкопин и два партизана, которых ему дали в подмогу, наблюдали за округой. Сейчас была очередь Алексея вести наблюдение, а двое других, Драган Црневич и Бранко Кукерич, лежали неподалёку и от скуки беззлобно переругивались между собой.

– Бранко, а ты уверен, что привёл нас туда, куда надо? – в сотый раз спросил Кукерича Црневич.

– Конечно, – меланхолично ответил тот.

– Восьмой час в засаде, – закипал Драган, – а кроме трёх косуль, никого нет. Вот я и спрашиваю: мы точно на месте?

– Ты что думаешь, тут проспект, как в Белграде? – жуя лениво былинку, отвечал Бранко. – И немцы носятся туда-сюда, как сумасшедшие?

– А другой дороги нет?

– Знаешь, почему немцев здесь нет?

– Почему?

– Решили специально для тебя новую дорогу проложить, но в другом месте.

– А что с тебя взять! Деревенщина!

На очередной петле дороги показался автомобиль, сопровождаемый двумя мотоциклами с колясками, из которых хищно торчали пулемёты.

– По местам! – Алексей, опустив бинокль, прекратил ругань югославов.

Спорщики быстро расползлись по своим точкам. Через пять минут Алексей свистнул дикушей, в ответ прозвучал пронзительный посвист кобчика.

Из-за деревьев, обрамлявших дорогу, показался немецкий кортеж. Естественно, перед поворотом с подъёмом его скорость упала. В этот момент передний мотоцикл стараниями Бранко встал на дыбы. Сделав двойное сальто, мотоциклист приложился очками о старый кривой корень сосны. Задний мотоцикл уткнулся в обочину, накрытый с двух сторон огнём Црневича и Кукерича. Подкопин, продолжая стрелять по водителю и охраннику, кинулся к автомобилю.

Пули покрыли лобовое стекло белёсой паутиной, вырвав огромный кусок напротив шофёра, который безвольно уткнулся окровавленным лицом в бежевую кожу рулевого колеса. Охранник только успел открыть свою дверцу и свесился набок.

Рывком распахнув заднюю дверь, Алексей увидел в салоне толстенького, кругленького, испуганного немецкого офицера в круглых очках, который нелепо жался к обивке. Рукой он судорожно искал дверную ручку за своей спиной. Типичный бухгалтер, если бы из побелевшего кулака не торчала граната. Сообразив, что выскочить уже не получится, он заверещал и дёрнул кольцо. Бывший полковой разведчик рыбкой кинулся внутрь. После непродолжительной возни он отбросил гранату из машины, но та упала на пороге салона. Немца от взрыва Подкопин прикрыл собой. Практически вырвав с корнем противоположную дверь, Драган выволок из автомобиля живого и невредимого немца. Сбив с ног, скрутил за спиной руки. Не пискнув, тот бревном лежал у простреленного колеса.

– Займись офицером, я посмотрю, что с Алёшей, – окончив вязать пленного, крикнул Драгану Бранко.

Так получилось, что Алексею сильно повезло в этот раз. Основную силу взрыва приняли на себя переднее сиденье и мёртвый охранник, который теперь лежал головой на передней торпеде. Обивка в клочья, пружины дыбом, а осколки посекли Подкопину ноги и плечо. Хотя его контузило и гимнастёрка на глазах темнела и набухала от крови, но он был жив! Кукерич, рыча, зубами разодрал индивидуальный пакет и стал останавливать кровь на плече.

– Со штабной крысой ничего серьёзного, – засунул голову в машину Драган, – даже сможет идти сам. Как Алёша?

– Без сознания. Ты конвоируй немца, а я понесу Алёшу, потом поменяемся.

Црневич рывком поставил офицера на ноги и толкнул в спину.

– Давай шевелись, собачий сын.

Немец безропотно пошёл вперёд. Он так до конца не осознал, что произошло. Бранко Кукерич взвалил себе на спину Алексея.

Через три часа Бранко и Драган поменялись ролями. Теперь уже Кукерич вёл немца, а Црневич тащил на себе Алексея.

Пройдя еще часа два, устроили привал. Подкопина бережно опустили на землю.

– Зеркало есть? – поинтересовался у Црневича Кукерич.

Поиски зеркала у фашиста ничего не дали. Решили двинуться дальше.

Когда через тридцать шесть часов группа товарища Алёши не вышла в заданный квадрат, в Верховном штабе объявили тревогу. Небольшие поисковые группы по два-три человека стали прочёсывать местность. Тито потребовал, чтобы ему докладывали ситуацию через каждые тридцать минут.

Через сорок два часа у границы квадрата встречи поисковый отряд наткнулся на совершенно вымотавшихся лазутчиков. Лучше всех выглядел захваченный немец, который по-прежнему хлопал глазами.

– Языка – в штаб, – бережно опустив на землю Подкопина, еле-еле ворочая языком, потребовал Црневич. Рядом с ним, не выпуская верёвки, связывавшей языка, с закрытыми глазами лежал Кукерич. Нашедшие решили, что ранены все участники рейда, но оказалось, что они в крови Алексея.

– Что с товарищем Алёшей? – спросил Кукерича знакомый боец.

– Не знаем, – не открывая глаз, ответил Бранко. – Он после взрыва молчит. Кто-нибудь, дайте зеркало!

Началась суета, немца увели в штаб, а вскоре кто-то подал уже приподнявшемуся Бранко небольшое зеркало. Югослав приложил его к губам Алексея. Несколько секунд стекло было чистым, но когда надежда стала стремительно угасать, на зеркале появился мутный овал. Кукерич поднял улыбающееся лицо.

* * *

На вестовом опять не было лица.

– Стой! Я попробую угадать, что произошло на этот раз, – стал подшучивать над Генри офицер. – Повар бросил нас травить, русские перестали обхаживать Тито, а немцы выбросили белый флаг?

– У меня срочное сообщение из Лондона, – пропустив шуточки мимо ушей, оглоушил всех штабист. – Доложите полковнику.

Адъютант Стрита скрылся за дверью. Через секунду он вернулся.

– Прошу! Полковник ждёт вас.

Генри исчез в кабинете.

– Сэр, срочное сообщение.

– Что на этот раз? – привычно спросил глава миссии у «чёрного вестника».

– Завтра около трёх часов ночи прибудет мистер Рэндольф Черчилль. Приказано организовать встречу.

– Час от часу не легче, – стал философствовать полковник. – Папа делает своему толстяку сыну политическую карьеру. Но слишком рискованно. Слишком. А ты свободен!

– Есть!

– И вызовите ко мне адъютанта.

Всё оставшееся время англичане готовились к встрече высокого гостя.

Ночью луна светила так, что можно было читать. Освещение было как в Королевской библиотеке. Солдаты быстро разожгли сигнальную стрелу, сориентировав её наконечник по ветру. Самолёт задержался на сорок минут. Лётчики точно зашли на цель и сбросили парашютиста. В предрассветной тишине рокот улетающей винтокрылой машины разносился далеко по округе. Вивиан Стрит клял погоду и слышимость.

– Мало того, что видно как днём, так еще и слышно, как в Альберт-холле! Это всё равно, что самому пойти и сказать русским: «А у нас сегодня секретная доставка! Приходите посмотреть!»

В небе раскрылся купол парашюта. Сориентировавшись, встречающие устремились к предполагаемому месту приземления. Было видно, что парашютист правильно сгруппировался и пытается максимально близко подрулить стропами к догорающей стреле. Уже над самой землёй неожиданно его стало раскачивать боковым ветром. Полковник прикрыл глаза, ожидая услышать глухой удар и сдавленный крик. Но толстяк приземлился удачно. Его даже не волокло по земле. Он быстро погасил купол и освободился от подвесной системы. Сказалась школа специальной воздушно-десантной службы, которую закончил младший Черчилль. Пока он возился с парашютом, к нему подоспел полковник Стрит.

– С удачным прибытием вас, мистер Черчилль! Разрешите представиться: полковник войск Её Величества Вивиан Стрит.

– Благодарю вас, сэр. По дороге сюда нас обстреляли, но, слава богу, всё обошлось. Но пришлось сделать отвлекающий круг.

– Вы родились в рубашке.

– Хотелось бы, чтобы она и дальше была цела, – улыбнулся большелобый сын премьер-министра Великобритании и пригладил уже начавшие редеть волосы.

Вечером офицеры английской военной миссии собрались в «клубе». Всем было любопытно посмотреть на отпрыска премьер-министра. А чтобы не выдавать своей прямой заинтересованности, офицеры лениво курили и делились последними сплетнями, кто-то даже сел играть в бридж, а кто-то решил за этим понаблюдать. Прекрасно накрытый стол с хорошей закуской, вином и виски был объектом всеобщего внимания, но, опять же, вида никто не подавал. Наконец в комнату вошли полковник Вивиан Стрит и Рэндольф Черчилль. Прозвучали всеобщие приветствия. Полковник пригласил офицеров к столу. Виски, привезённый из Лондона, пришёлся всем мужчинам по душе, отчего разговоры стали громче. Неожиданно Рэндольф нахмурился, что-то вспомнив, и отозвал Стрита в сторону.

– Все-таки меня, видимо, утомил перелёт и прыжок, я забыл передать просьбу отца – мне нужна личная встреча с Тито. Желательно с глазу на глаз, в крайнем случае в небольшом кругу, поскольку необходимо обсудить ряд деликатных вопросов.

– Приложу максимум усилий. Но Тито не устраивает наша поддержка Михайловича.

– Вопросы не затрагивают текущих дел. Это перспектива.

– Понял. Завтра же начну зондировать.

– Благодарю вас! А теперь пройдем к остальным.

Мужчины вернулись, и вечер продолжился в том же ключе.

В Москве зорко наблюдали за югославскими событиями. В кабинет Антонова зашёл адъютант, тихо выложил перед Антоновым лист бумаги и вполголоса прокомментировал:

– Только что доставили донесение разведки, Алексей Иннокентьевич.

Антонов взял бумагу и пробежал глазами донесение. Из него следовало, что в начале апреля в «Волчьем логове» Гитлер принимал у себя Отто Скорцени и дал ему поручение особой важности. Какое конкретно поручение, пока установить не удалось.

– Это вся информация?

– Сегодня ночью, в три пятнадцать по местному времени в расположение англо-американской миссии прибыл сын премьер-министра Черчилля, Рэндольф.

– Началось. Забегали, засуетились. Соедини меня. – И ткнул пальцем в листок с донесением.

– Слушаюсь!

Адъютант вышел из кабинета, Антонов снова прочёл глазами листок с донесением. Ожил телефон.

– Антонов слушает! Запоминайте, майор, с этого момента все сообщения от этого источника и по этой тематике – ко мне на стол в первую очередь. Ясно?

Услышав на том конце провода утвердительный ответ, Антонов, не кладя трубки, приказал адъютанту:

– Соедини меня с Верховным! – И через полминуты уже докладывал Сталину: – Иосиф Виссарионович, новости из Югославии. Сегодня ночью в расположение союзнической военной миссии прибыл Рэндольф Черчилль. Был заброшен на парашюте.

– Имейте в виду, – ответил Сталин, – сыновья премьеров так просто на парашютах не прыгают и без определённых целей не появляются. Надо держать ухо востро. Продолжайте держать меня в курсе дела.

– Мы так и поступаем.

– Спасибо, товарищ Антонов.

Положил трубку на аппарат и вытер со лба непроизвольную испарину. Дел было много, и одно наслаивалось на другое. Снимая мышечную усталость, генерал вытянул руки вверх и потянулся. Потом подошёл к окну своего кабинета. В этот день небо расчистилось, и солнце сияло вовсю. Наглые московские голуби громко ворковали за стеклом прямо на подоконнике. «И ничего ты тут не сделаешь. Пришла весна, пришла любовь. А кто-то света белого не видит».

* * *

Таким же погожим, но более тёплым, выдался этот день в Западной Хорватии. На небольшой полянке среди скал несколько сильно избитых людей стояли на коленях. Среди них были Крижич, дед Вук и Митрич. Вокруг них толпой напирали усташи. Пока патлатый главарь о чем-то совещался со своими людьми, Крижич, не обращаясь ни к кому из партизан конкретно, произнёс:

– Зря я товарища Алёшу в «личную гвардию» отдал. Так не хотел, так не хотел. Будто чувствовал. Так что простите меня, товарищи, если сможете.

– Это почему же? – еле шевеля разбитыми губами, спросил Вук.

– Он нам удачу приносил. Она бы сейчас нам ой как пригодилась.

– Может, и пригодилась бы. А так он её ещё кому-нибудь принесёт. И сам жив останется.

– Было бы хорошо.

– Так оно и будет, – заверил своего командира старый партизан.

К деду Вуку подошёл главарь отряда усташей, в руках у него дедовская винтовка.

– Сколько же ты наших парней положил из этого оружия?

– Много, очень много. Много стрелял, много попадал в ваши пустые головы. Но одного выстрела так и не успел сделать.

– Куда же ты не успел выстрелить, дедушка? – с притворной ласковостью в голосе спросил его бандит.

– Да в тебя, сучонка!

– Как это печально! Но только для тебя.

Патлатый замахнулся винтовкой, как дубиной, и ударил старика прикладом в голову. Дёрнувшись, Вук осел на землю. А обезумевший командир продолжил наносить удары по давно уже мёртвому человеку. Через минуту голова деда Вука превратилась в кровавое месиво.

– Одним старым пердуном стало меньше, – сплёвывая и тяжело дыша, произнёс патлатый.

– Эх, жаль, ты не попался ему на мушку раньше, – сказал Крижич.

Главарь повернулся к командиру партизан и присел перед ним на корточки. Долго и пристально смотрел Драгану в глаза, взглядом подал знак своим прихлебателям. Двое здоровенных парней зафиксировали Крижича за плечи, а третий – за голову. Длинноволосый достал из-за пояса длинный кинжал и поднёс к горлу пленника. Несколько раз поводил им из стороны в сторону, сначала у самой кожи, а потом и по ней. Из появившихся царапин засочилась кровь.

– Против самого Анте Павелича и его дружин вам, краснозадым собакам, не выстоять!

– Это вам не устоять. Не пойдёт народ с вами. Не любите вы его и не цените. За скот считаете.

– Да что ты говоришь?! – картинно удивился бандит.

Он остановил острие кинжала на кадыке, потом усилил давление. Сталь без звука вошла в тело. Кровь всё сильней вытекала из-под клинка. Крижич стал хрипеть, из угла рта потекла кровь, а лезвие вышло под затылком. Главарь с любопытством смотрел в глаза пленника. Он дёрнулся, издал горлом булькающий звук, и кровь попала патлатому главарю в лицо. Драган всё же плюнул усташу в лицо, правда, своей кровью. Тот вскочил и ногой ударил одного из лучших партизанских командиров. Тело Крижича упало на землю.

– Так будет с каждым, кто присоединится к Тито! Кто посмеет мешать устанавливать нам порядок в нашей Югославии!

Его люди издали радостный клич, больше похожий на вой стада гиен.

– Остальные – ваши! – сказал он своим головорезам.

И, вытирая лицо платком, отошёл в сторону. Усташи с утробным воем кинулись на оставшихся в живых партизан. Раздались глухие удары, кряхтение палачей, стоны и предсмертные хрипы пленных.

* * *

Двадцать шестого марта сорок четвёртого года юго-восточнее местечка Липкан с утра шёл сильнейший ливень. Небо заволокло тяжёлыми свинцовыми тучами. Только на горизонте виднелся белёсый участок, который периодически затягивала мутная пелена. Распутица со всеми вытекающими отсюда прелестями. Вода текла по плащ-палаткам солдат, капала с козырьков офицерских фуражек, затекая на оптику полевых биноклей, ухудшая и без того плохую видимость. Заливала блиндаж, в котором над картой сидел полковник Петелин. Одним словом, липкое бездорожье среди будничных и безликих дней войны. Войска застыли, окопались, но каждый момент были готовы продолжить наступление. Мокрое затишье между боями давало передышку в трудной солдатской работе, но настроения при этом не поднимало. Всем хотелось праздника. И он неотвратимо назревал.

К обеду тучи разошлись, и выглянуло солнце. Полк застыл в ожидании приказа: «Вперёд!» Петелин вышел из блиндажа и с удовольствием потянулся. Перед ним лежала плоская равнина, небо было уже без облаков, так что взгляду зацепиться было не за что. Прикурив сигарету, полковник вылез на бруствер и встал рядом с часовым. Тот вытянулся в струнку, кося взглядом на командира.

– Ну и как? – неопределённо спросил Петелин.

– Все нормально, товарищ полковник! – отрапортовал солдат, но на всякий случай насторожился.

– А вот у меня такого чувства нет. Посмотри, солдат, повнимательнее. Направо, налево. Что ты видишь?

– Поле. Грязь. Небо без облаков.

– А место тебе нравится?

– Место как место, фашистов не видно – уже хорошо.

– Глядя на это поле и небо, какие-нибудь желания возникают?

– Смениться, обсохнуть, пожрать.

– Это для тела. А для души?

– Для души? Эх, сейчас бы казанский плов с чайком! А потом «Сабантуй» под гармошку.

– Татарин?

– Так точно!

– Сабантуй, говоришь. Значит, праздник?

– Так точно, товарищ полковник, – от усердия гаркнул рядовой.

– Мы с тобой, братец, этого праздника ждали тысяча девять дней.

– Победа? – робко поинтересовался солдат.

– Экий ты шустрый, как я погляжу. Сразу ему победу подавай. До неё идти и идти, только не назад, а вперёд, на Запад. Это тебе ясно?

– Так точно!

– Молодец, службу знаешь. Так вот, рядовой, у нас сегодня праздник. Большой праздник. Мы с тобой, братец, вышли на рубежи государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Вот там, за холмом, – полковник указал рукой, – уже Румыния.

Солдат снова покрутил головой из стороны в сторону, потом уставился на расстилавшуюся перед ним равнину.

– Боец, почему ты не по уставу себя ведёшь?

– Виноват!

– Что положено кричать в торжественных случаях?

– Ура!

– Вот теперь – молодец! Слушай, я тут постою, а ты возьми трёх-четырёх хлопцев и бегите к старшине Бондаренко. Скажите ему, чтобы отдал вам то, что я ему три дня назад заказал.

– Есть!

– Одна нога здесь, другая там. Да и лопаты с собой прихватите!

Но этого радостный солдат уже не услышал. Он не знал, что за двадцать один день Уманско-Ботошанской фронтовой операции, развивая наступление с плацдармов на реке Днестр, двадцать седьмая и пятьдесят вторая армии Второго Украинского фронта совместно с соединениями второй и шестой танковых армий устремились к реке Прут и севернее Унген вышли на государственную границу СССР. Основные потери материальной части были в основном из-за бездорожья и грязи. Теперь за спинами у советских солдат была освобождённая Родина, а перед ними лежала порабощённая Европа. И им предстояло её очистить от фашизма!

Рядовой оказался парнем расторопным. Он умудрился обернуться за десять минут и даже лопаты не забыл принести. И достаточно ловко командовал тремя солдатами, которые тащили нечто длинное, завёрнутое в мешковину.

– Товарищ полковник, ваше задание выполнено!

– Как фамилия, рядовой?

– Айрат Галиулин, товарищ полковник.

– А откуда ты?

– Из-под Казани.

– Что же ты, Айрат, всё время торопишься? Бойцы, – обратился он к тем, кого привёл с собою Галиулин, – берите лопаты и вот здесь, – он каблуком сапога сделал небольшую ямку перед собой, куда тут же набежала вода, – ройте яму тридцать на тридцать и на два штыка вглубь. А ты, Айрат, давай распаковывай нашу лялечку.

– А чего не на холме, товарищ полковник? Румыния же там, – озадачился Айрат.

– А ты – хитрый татарин, Айрат. Всё норовишь чужую землю захватить. По международным конвенциям положено между границами иметь нейтральную территорию. Она начнётся от того места, которое я указал. Понятно?

– Так точно, товарищ полковник.

Солдаты принялись рьяно исполнять приказание. Через пятнадцать минут работы были закончены.

– Устанавливайте!

Солдаты подняли освобождённый от рогожи зелёный пограничный столб, прорезанный красными диагональными полосами. На одном из торцов у самой вершины был прибит герб СССР.

– Гербом к Румынии, – приказал Петелин.

Столб развернули, воткнули и прикопали. Айрат с явным удовольствием утрамбовал ногой землю. И повернул сияющее лицо к полковнику.

– Ну что смотрите, бойцы? – удивился полковник. – От имени командования поздравляю вас с выходом на государственную границу СССР!

– Ура! – мгновенно отреагировали солдаты.

– Благодарю за службу!

– Ура! – рванули четыре глотки. Петелин достал свой пистолет и несколько раз выстрелил в воздух. Вот так, без парада, но максимально торжественно, насколько это было возможно в полевых условиях, советские солдаты отметили это долгожданное событие. А в Москве в этот день был дан праздничный салют. Так долгожданная радость стала общенародной.

* * *

С-47 советской военной миссии давно уже базировались в Бари. Но отдыхать экипажам не приходилось. Почти каждый день они вылетали на задания, связанные с доставкой грузов удалённым партизанским отрядам. Трудиться приходилось в тяжелейших условиях. Система радиосвязи была несовершенной, часто найти точку сброса груза было крайне тяжело. Иногда случалось так, что определить собственное положение и найти площадку не удавалось, а долго оставаться над предполагаемым районом было рискованно, в любой момент могла последовать атака немецкой авиации. В таких случаях приходилось возвращаться на базу, не выполнив задание. Но когда удавалось доставить партизанам оружие и боеприпасы, назад возвращались с ранеными партизанами.

Черчилль всеми силами пытался возродить югославскую монархию, а Тито с его многочисленными партизанскими отрядами никак в эту картину не вписывался. Поэтому союзники по возможности старались оказывать помощь отрядам Михайловича. Но громила и побеждала фашистов в основном Национально-освободительная армия. Англичанам и американцам не удавалось игнорировать её успехи, её мощь. Но чтобы хоть как-то подсластить себе пилюлю, они всячески усложняли процедуры разрешения на вылет, и нашим лётчикам приходилось вырывать его из союзников клещами.

Вот и в этот раз Шорникову пришлось в очередной раз долго доказывать в кабинете начальника союзнической авиабазы в Бари, что его экипажу необходим вылет в далёкий горный район Западной Боснии. Начальник базы, полковник Янг, артачился, как мог. Общаться с начальником Шорникову помогал капитан Престон: будучи из семьи дипломатов, он великолепно говорил по-русски. Полковник очень эмоционально что-то объяснял капитану и, тыча в карту, несколько раз употребил слово «impossible».

– Туда нельзя сесть, тем более ночью! Босния, высокогорная площадка, снег, ночь. Невозможно. Ни один наш лётчик не сядет. Это технически невозможно! Что, у этих русских свои законы аэродинамики, а у англичан и всего мира – свои? Он хочет угробить самолёт? Это безумие, и это невозможно! – кипятился Янг.

– Мистер Шорников, – пытался нивелировать эмоциональность Янга Престон, – мы с полковником Янгом опасаемся за судьбу вашего экипажа. Садиться ночью на высокогорье в Западной Боснии – это за пределами аэродинамики, здравого рассудка и приемлемого риска. Может быть, вы перенесёте вылет на утро?

– «Импосибл»[18], говорите, – хитро спросил у своих оппонентов подполковник, – а почему шмель тогда летает? Летает против всех законов аэродинамики! У него свои законы! Мы уже две посадки произвели.

Престон старательно перевел Янгу информацию о двух посадках. Дослушав перевод, Янг взорвался.

– Я лично очень уважаю русских асов, но все же вынужден уличить вас во лжи, мистер Шорников! – почти прокричал он.

Александр Сергеевич и без перевода понял, что англичане не верят ни одному его слову.

– Капитан, передайте полковнику, что подполковник Красной армии Александр Шорников всегда отвечает за свои слова. Если я сказал, что летали в высокогорье, то, значит, летали! Если я говорю, что у нас есть две ночные посадки, то именно столько, ни больше и ни меньше, выполнил мой экипаж!

Престон с иронией перевёл это Янгу. Тот выпучил глаза, ухмыльнулся и заявил:

– Я ставлю ящик виски всему его экипажу против доказательств его слов!

Шорников на это замечание протянул полковнику Янгу открытую ладонь и сказал:

– Я даже ящик водки не буду ставить, но передайте господину полковнику, что он может уже сейчас бежать в магазин. А доказательство я добуду. Пусть даст разрешение на взлёт.

– Я согласен, – ударил Янг по руке Шорникова, – и разрешаю лететь.

Добыв с таким трудом разрешение, Шорников уже в дверях произнёс:

– Знайте, полковник, и вы, капитан, запомните, что «контракт» и «пари» – это изобретения англичан, а у меня на родине всегда обходились без бумажек. У нас ценили прилюдно данное слово. И купцы его всегда держали, чего бы это ни стоило. И на «слабо» русского солдата не взять.

И, отдав честь, вышел.

– Каков наглец! – возмутился Янг.

– Мистер Янг, вы разбудили настоящего медведя, смотрите, как бы нам не опозориться, – засомневался знающий русских лучше капитан Престон.

* * *

Подойдя к экипажу, Александр Сергеевич принял доклад о десятиминутной готовности к вылету, но ничего не сказал о пари с Янгом. Пока все споро готовились к вылету, он ненадолго исчез и вернулся с чем-то объёмным, но лёгким, завёрнутым в рогожу. Пронёс это в хвост салона так, чтобы никто не увидел. Освободившись, принялся привычно гонять экипаж перед отлётом. Техника сбоев не выявила, экипаж – тоже. Когда ночь уже опустилась на авиабазу, советский С-47, тяжело разогнавшись, поднялся в воздух.

Не надо думать, что только пять самолётов, расквартированных на базе в Бари, принимали участие в поставках вооружения югославским партизанам и эвакуации раненых с передовых позиций. К началу сорок четвёртого года был наведён надёжный воздушный мост с аэродромов из-под Киева. Его перекинула Четвертая армия Авиации дальнего действия. Эта работа была не менее опасна, чем боевые действия на фронтах Великой Отечественной. И, в отличие от боевой машины, транспортник не мог оказать достойного сопротивления истребителям врага и его зенитному заграждению. Работа велась экипажами на пределе человеческих и механических сил. Две тысячи шестьсот километров, которые было необходимо преодолеть на пути туда и обратно, были техническим пределом для этого класса самолётов.

Часто, уходя от зенитных заслонов на территории Румынии и Венгрии, приходилось проявлять чудеса храбрости и мастерства пилотажа. В марте и апреле на горных площадках лежал снег, что очень сильно затрудняло посадку и взлёт. Зачастую площадки были узкими и короткими, лишавшие права на малейшую ошибку. Это было сродни цирковым номерам канатоходцев или эквилибристов, только без оркестра и восторженной публики. Как правило, на заход был один-единственный шанс, и пилоты умело им пользовались.

Через Адриатическое море экипаж Шорникова долетел до югославских гор, которые поднимались к небу, почти достигая лётного потолка. В этот раз бедный С-47 не стал прижиматься к облакам, а углубился на сушу, по-змеиному скользя между отрогами хребтов. Примерно через час влетели в узкую долину, и все вздохнули – цель полёта в прямом смысле слова была не за горами.

В этот раз коридор подлёта к высокогорной площадке, предназначенной для посадки, был сильно ограничен двумя горами справа и слева. Плюс на курсе то и дело появлялись сопки, которые требовали повышенного внимания к себе. Пропустил – и собирай себя по округе. Чтобы нормально сесть, Шорников применил свою излюбленную хитрость, благо пилотажное мастерство и хладнокровие позволяли ему этот трюк. Чтобы противник не засёк место их посадки, Александр Сергеевич пролетел над сопками, выключив моторы, и после резкого виража спланировал к партизанским кострам. На этот раз лихой манёвр полностью удался. И это в отсутствие штурмана Якимова!

Партизаны очень быстро освободили борт от боеприпасов. Потом без перекура и отдыха начали грузить своих раненых бойцов. Галактионов, Калинкин и Вердеревский распределяли пассажиров с таким расчётом, чтобы взять максимальное количество человек.

Последним на борт на самодельных носилках принесли молодого парня без ног. Партизан, шедший впереди, поставил ручки на порог двери, забрался на борт и, поднимая носилки, поскользнулся и упал. Носилки с грохотом ударились о металлический пол. Раненый при этом не издал ни звука, хотя побелел ещё больше, и лицо покрылось испариной. Бортмеханик не выдержал и кинулся на помощь.

– Что ж вы творите, изверги! Точнее и легче. – Иван ловко перехватил ручки и бережно занёс носилки вовнутрь. Закончив погрузку, он шепнул Калинкину: – Вот это люди! «Гвозди бы делать из этих людей!» Мне в такие моменты самому хочется стать ветошью, только чтобы всё было в ажуре. Вы уж Сергеичем в небе-то поаккуратней.

– Ты лучше за маслонасосом последи! – осадил Калинкин Галактионова. – А ребята здесь кремень, да и мы с Сергеичем не на помойке найдены.

Неожиданно из двери самолёта вылетело несколько корзин и появилась голова Шорникова.

– Эй, вы, не на помойке найденные, на раз-два, снегу в корзины накидали! И чтоб с верхом!

– Сергеич, голову надуло? – обалдел второй пилот.

– Ты виски пил?

– Ни разу.

– Ну и я ни разу. Так что подтяни гузню и набирай снег. И чтоб с верхом у меня!

Сказать, что Калинкин и Галактионов были сильно удивлены, – ничего не сказать. Они с открытыми ртами стояли как два соляных столба, смотрели на своего командира и хлопали глазами.

– Я не понятно сказал? Или я уже не командир?! Или вы русский забыли? Так ведь я могу вас по матери с батюшкой, вдоль и поперёк! Кому сказал – бегом марш, собирать снег.

Изумление было столь велико, что радист и бортмеханик стали делать все синхронно. Три-четыре шага с левой ноги, и поворот голов через правое плечо на командира, стоящего в тёмном проёме. Снова три-четыре шага, и ещё один пугливый взгляд назад. Отойдя на некоторое расстояние, мужики слаженно, как две куклы-марионетки, пошли к ближайшему языку снега.

Набирая снег в корзины, ребята развеселились, как мальчишки, даже стали кидаться снегом друг в друга. Но веселье командир резко пресёк:

– Это вам не хиханьки и хаханьки, а дело международного масштаба! – важно произнёс подошедший к парням командир. – Так что аккуратно грузите и хорошо укрывайте. На кону престиж школы русского пилотирования!

Ребята недоуменно переглянулись и стали молча нагребать снег в корзинки. Но всё равно не выдержали и тащили и грузили корзины с шутками и прибаутками.

* * *

Денёк был ярким, солнечным. Из каморки охраны казалось, что за окном вовсю щебечут птицы, и рядовой решил покурить на улице. Он вышел, потянулся и вытащил сигарету.

В этот момент из-за угла здания к контрольно-пропускному пункту концлагеря Данцинг-Мацкау подкатил вишнёво-бежевый «хорьх» с кожаным верхом. Рядовой скомкал сигарету и подбежал к водительской дверце. Окно медленно опустилось, и солдат увидел за рулём этого чуда здоровенного эсэсовца в высокой, чёрной, с серебряными кантами фуражке и кожаном пальто. Голубые глаза обжигали холодом презрения. Караульный козырнул. Эсэсовец лениво протянул удостоверение, которое охранник открыл. Звание ударило по глазам, и одновременно с этим всплыло лицо начальника лагеря, который трижды повторил фамилию и имя – Курт Рыбака.

– Вас уже ждут, – изобразил подобие приветливой улыбки караульный, протягивая назад документы. Водитель безмолвно взял их. Солдат махнул напарнику в будке, шлагбаум пополз наверх, и машина покатила к зданию администрации.

– Сообщи начальству, – крикнул напарнику в будке охраны, – что приехал штурмбаннфюрер Курт Рыбака. Сейчас он спесь с нашего ублюдка собьёт.

Белое каменное здание, в котором жил начальник лагеря, выделялось на фоне угрюмых черных казарм охраны, здания администрации лагеря и бараков, обнесённых двойным рядом колючей проволоки. Казалось, что даже небо здесь значительно ниже и давит любое живое существо на этой территории. Караульные вышки по периметру не прибавляли ажурности и воздушности всему пейзажу.

«Хорьх» остановился перед крыльцом, и Курт легко взбежал по нему. В кабинет начальника на втором этаже он поднялся, даже не запыхавшись. Начальник Зигмунд Краузе расплылся в улыбке:

– Курт Рыбака собственной персоной! Надеюсь, это не инспекция и ты приехал не распекать меня?

– Зигмунд, лебезить будешь перед начальством.

– Кофе? Коньяк? – спросил Краузе.

– И то и другое.

Начальник крикнул секретарше:

– Труди, два кофе, один без сахара и молока! Второй с сахаром и сливками. И два коньяка из дружеского запаса, лимон с сахаром и кофе. Я правильно помню?

Рыбака согласно кивнул.

– Труди?

– Зато жена никогда не уличит. Что привело тебя в наши края?

– Ты мне покажешь всех солдат-штрафников. Кое-кого я отберу. Вот документы.

Рыбака слегка пренебрежительно протянул Краузе какую-то гербовую бумагу, тот пробежал её глазами и снял трубку телефона.

– Отто, это я. Через пятнадцать минут построй всех штрафников. Да, всех. А мне плевать! Отмени наряды. Понял? – бросив трубку на аппарат, он с извиняющимся лицом сказал: – Сейчас построят. Что там, в цивилизованном мире? Я тут уже зарос и погряз.

– Да всё то же. Воюем, собачимся, подсиживаем и душим.

В комнате появилась красивая блондинка в военной серо-зелёной форме, с двумя чашками кофе, молочником, сахарницей, тарелочкой с нарезанным лимоном и двумя бокалами коньяка на подносе. Её красивую грудь не в состоянии была скрыть форменная одежда. Так что выбор начальника закономерен и понятен.

– Спасибо, Труди.

Девушка тут же исчезла из комнаты.

– Ты не изменяешь своим вкусам.

– Ты же прекрасно знаешь, Курт, что стабильность – это признак мастерства! – И, подняв свой бокал, пафосно произнёс: – За достижение гармонии во всех сферах!

Рыбака поднял свою пузатую рюмку, и, не чокаясь, оба выпили.

– А ты тут целыми днями философствуешь? – прожевав кружок лимона, спросил Рыбака Краузе.

– Это была бы идеально, но иногда я вынужден отвлекаться от умственных упражнений на ассенизаторский труд. Разгребаю эти авгиевы конюшни. Вывожу навоз на поля.

– Ты не путаешь золу и навоз?

– Курт, главное, что потом из этого вырастет. А была это зола или навоз – это уже необоснованные придирки столичного сноба.

– В том, что ты стал своеобразным Геркулесом, ты сам виноват.

– А я и не ропщу. Лучше тянуть лямку здесь, чем на Восточном фронте.

– На удивление отличный кофе, – отпив глоток, похвалил Труди Курт.

– Вышколил.

– Ну, не скромничай, эти кадры ты всегда умел подбирать.

– Что делать? Женщин люблю как вид и ценю как класс. Иные красивая грудь и изящная попка стоят дюжины профессорских мозгов, не говоря о генеральских.

– Что касается генералов, тут я с тобой полностью солидарен.

– Твоё наблюдение выдаёт гигантскую лабораторную работу и солидный жизненный опыт. Если ты не против, я побалую твоими размышлениями берлинскую публику.

– Я его тебе специально и открыл, помня, какой ты прекрасный популяризатор.

Беседу двух бывших друзей прервал телефонный звонок, Краузе снял трубку.

– Слушаю! Сейчас будем. Прервали на самом интересном месте. Штрафники построены. Пойдём глянем.

Сделав по глотку коньяка, мужчины покинули кабинет.

Несмотря на всеобщую истерию и почитание рейхсканцлера Гитлера, которые охватили всю Германию, кое-кто не стремился воплощать то, о чем вещал бесноватый фюрер. Причём речь не идёт о несогласных с режимом по политическим мотивам. Часть людей всегда нарушает закон независимо от режима. Даже в армии. Германская армия держалась на жесточайшей дисциплине. Иначе чем объяснить, что за двадцать недель боевых действий германские войска смогли разгромить семь хорошо обученных и вооружённых армий Европы? При этом неся потери значительно меньшие, чем французы, югославы, голландцы, бельгийцы, поляки, греки и британский экспедиционный корпус.

Во главе всего была дисциплина. Её нарушителей карали очень жёстко. Некоторых расстреливали, но около полумиллиона солдат и офицеров были осуждены на сроки от полугода до полутора лет. Для таких осуждённых не создавали отдельных тюрем или мест лишения свободы. Соотечественников, преступивших германские законы, отправляли в уже готовые концлагеря. Конечно, они находились несколько в иных условиях, нежели военнопленные или жертвы этнических чисток. Их не ждали газовые камеры и крематории, но условия содержания были весьма суровыми.

Курт Рыбака и Зигфрид Краузе стояли перед шеренгой осуждённых солдат.

– Сейчас с вами побеседует штурмбаннфюрер СС. Представляться чётко, докладывая имя, звание и правонарушение.

Курт Рыбака пошёл вдоль шеренги штрафников. За ним шёл начальник лагеря, а за ними семенил фельдфебель с папкой в руках. Курт пристально вглядывался в каждого нарушителя. Он отбирал только физически сильных людей. Через несколько шагов он остановился напротив невысокого крепыша. Тот отрапортовал:

– Арнольд Вайгель, бывший капрал, пехота, драка со старшим по званию.

– Повод? – спрашивает Рыбака.

– Хотел за нашими спинами отсидеться.

Курт утвердительно кивнул и двинулся дальше. Фельдфебель сделал у себя пометку. Эсэсовец уже стоял возле следующего заключённого.

– Вернер Гелен, рядовой, пехота, самовольное оставление позиций.

Рыбака без замаха дал ему пощёчину. Пошли дальше. Сделав пару шагов, Курт посмотрел на следующего осуждённого.

– Пауль Йегер, бывший фельдфебель, десантник, убийство подчинённого.

– За что?

– За отказ идти в бой.

Рыбака довольно кивнул. Фельдфебель сделал отметку. Пока он писал, штурмбаннфюрер задержался у мощного громилы.

– Готфрид Губер, рядовой, пехота, драка.

– С кем? За что?

– Мой капрал нелестно пошутил о моей невесте, я ему одним ударом выбил глаз.

– Боксёр?

– Член баварской юношеской сборной.

Курт кивнул, фельдфебель снова что-то черканул в своём списке. Пошли дальше. Отбор прошли человек пятьдесят. Осмотрев всех, Рыбака обратился к начальнику лагеря.

– Всех отобранных мной людей срочно доставить в расположение охотничьего подразделения «Юго-Восток».

– Слушаюсь!

– Ты женился?

– Торопишься. Я со своей коллекцией коньяка буду рад встрече во время твоего отпуска, – бросил Рыбака по дороге к машине. – Хотя у меня есть подозрение, что в ближайшие месяцы мы отдыхать не будем.

– Благодарю, Курт. Ты всегда относился ко мне по-человечески.

– И буду. До встречи!

* * *

Одни готовились уничтожить Тито, а другие собрались его ублажать. В англо-американской миссии Тито появился вместе с Карделем, Джиласом и сопровождением. Руководитель миссии полковник Вивиан Стрит улыбался, в каждом слове и жесте была бездна учтивости. Не отставал от него и Рэндольф Черчилль. Но на Тито, прожжённого игрока в политические игры, вся эта мишура, конечно же, не действовала.

Как только делегация появилась в помещении, полковник, протянув руки, кинулся к Тито.

– Мистер Иосип Броз…

– Я маршал Тито, – расставил акценты руководитель партизанского движения.

– Господин маршал, от имени Его Величества Георга VI и наших военных союзников рад вас приветствовать. Такой приятный вечер хорошо оттенит стакан вина. Или вы предпочитаете виски?

– Мы с друзьями воспитаны на хорошем вине.

– У вас и ваших друзей отменный вкус, – отметил Стрит, и по сигналу его руки появился официант и стал разносить вино. Обстановка несколько разрядилась.

– Вино в тёплой стране, – вступил в игру Черчилль, – так же естественно, как туман в Лондоне. Камин и виски согреют любого, а дружеская атмосфера противостоит даже лютому морозу.

– Надеюсь, наша беседа будет носить продуктивный характер, – решив, что обмен любезностями окончен, продолжил Стрит.

– Мы тоже на это надеемся, – подыграл Тито.

– Надеюсь, – улыбнулся Рэндольф, – маршал Тито прекрасно осознает, что послевоенная Европа уже не вернётся в свои прежние границы.

– Для этого не надо быть пророком, сэр.

– И как вы понимаете, Его Величество и наш кабинет министров имеет весьма определённые намерения в этом регионе.

– Я всегда считал Георга VI весьма благоразумным правителем, а премьер-министра – рационально мыслящим человеком.

– Так что, думаю, – подхватил разговор Стрит, – для вас, маршал, не секрет, что союзничество должно строиться не только на добровольной, но и на взаимовыгодной основе.

– Война – это превосходная школа, – присоединился к общей беседе Эдвард Кардель, – на ней мгновенно взрослеют. Плохие ученики не выживают.

– Мы пытались донести наше видение возможного развития ситуации, – попытался немного ослабить неожиданный напор Карделя сын премьер-министра.

– Мы занимались тем же самым, – заверил его маршал.

– Психологи утверждают, что оптимальное количество собеседников в компании не должно превышать девяти человек, иначе будет трудно общаться, – стал издалека тянуть свою мысль Джилас.

– С такой наукой не поспоришь, – согласился Черчилль.

– В нашем случае, не имея в виду конкретную ситуацию, три и даже два собеседника – это уже перебор, – настаивал Милован.

– Мы, и только мы, а не Дража Михайлович со своими бандами и, конечно же, не озверевшие усташи, – продолжал достаточно агрессивно гнуть свою линию Кардель, – приведём Югославию к настоящему и безоговорочному миру.

– Садясь играть в шахматы, – иронично намекнул Тито, – не стоит прятать карты в рукаве. Другая игра. Надо выбирать партнёра не по виду и словам, а по уму и поступкам.

– Полностью с вами согласен, маршал, – уловил намёк Рэндольф, – но ведь, сидя за доской, надо учитывать все тонкости позиции и то, что следующим ходом вам могут предложить играть не на интерес, как с младшими школьниками, а участвовать в настоящем международном турнире с хорошим призовым фондом. А ведь не всякий его может обеспечить.

– Мало того, – опять заговорил Вивиан Стрит. – Играя в шахматы, надо видеть перспективу. Иногда временная жертва фигуры оборачивается сильным преимуществом.

– Жертва должна соответствовать задаче. А глупая жертва – это всего лишь жертва, потеря фигуры, позиции и темпа наступления. И уж никак не поможет обороне, – ответил Тито.

– Я восхищён, маршал, – после некоторой паузы заявил Черчилль, – мне говорили о вас как о сильном игроке. Но я вижу, что это заблуждение. Вы очень сильный игрок.

– Никогда не стоит недооценивать игрока по другую сторону доски.

– Это смерти подобно, – театрально воскликнул Рэндольф.

– Согласен с вами, сэр! – поддакнул полковник.

– Поэтому лучше видеть позицию в объёме, – нанёс удар Тито. – И, кстати, игра на нескольких досках не всегда приводит к успеху.

Черчилль и Стрит переглянулись. Им недвусмысленно намекали на то, что они двурушничают. Хотя это не было тайной за семью печатями, но сыну премьер-министра стало неловко, как будто его застали за подглядыванием в замочную скважину двери в спальню девочек. После секундной паузы он с напором принялся убеждать югославского лидера:

– В Лондоне считают, что лучше играть только с вами, поскольку вы полностью доказали свою состоятельность.

– Ещё бы! – гордо отреагировал Тито.

– Мы надеемся получить взамен определённый климат, – начал Рэндольф.

– У нас всегда тёплый климат, – намеренно перебил одного из хозяев вечера Кардель.

– Нам предпочтителен тёплый, – сказал, глядя в глаза Тито, Черчилль, – в худшем случае умеренный, но без холодного восточного ветра в ваших плодовых садах. Особенно на Балканах, особенно после войны.

– Лично мне, – вставил свою реплику Стрит, – всегда нравился счёт в швейцарском банке, а не разговоры о мифических целях.

– Мифические цели, как вы изволили выразиться, – вспылил Кардель, – добываются людской кровью, завоёвываются с оружием в руках, с ясной программой в голове и при поддержке целого народа.

– Оспаривать это бессмысленно, – стал спасать ситуацию Черчилль, – но всем нам нужно спокойствие после войны, общая предсказуемость и вера в общие ценности. Вы же, наверное, согласитесь, что если у вашего соседа буйство вследствие банального делириума, то очень сложно уговорить его не рубить ваш забор. Проще заранее убрать из дома спиртное и заглушать тягу к алкоголю чем-то другим, например сладким. Но если такое случилось, тогда необходимо помочь бедняге уже проверенными временем пилюлями. Желательно сладкими. Горькие – от других болезней.

– Так можно до золотухи закормить или же подсунуть яд вместо лекарства, – возразил Кардель.

– Может, таблетки и помогут, но лечение может быть очень дорогим и быть не по карману соседу, – выступил единым фронтом с товарищем Джилас.

– Если участвовать в суровом лечении соседей, то лишь ради своего блага. Вы пойдёте на любые преференции больному. Всё равно получится дешевле, чем ставить новый забор, – сделал новый заход Стрит.

– Время всё расставит на свои места, – подвёл итог Тито, – и, как мне кажется, важно быть в процессе поиска общего языка, нахождения обоюдно приемлемых аргументов, а не участвовать в масштабной драке.

– Если меня не подводит мой жизненный опыт, этим мы сейчас и занимаемся, – Рэндольф ухватился за спасительный круг, брошенный им Тито.

– От лица моих соратников могу сказать, что мы ценим благорасположение Его Величества Георга VI и в свою очередь предлагаем честную дружбу и надёжное партнёрство. А сейчас прошу нас извинить – служба.

Тито и его соратники поднялись, церемонно простились и ушли. Как только они покинули помещение, Рэндольф, надув щеки, сильно выдохнул воздух.

– Вот же лис!

– Его «да» – это «да», но как же трудно будет его добиться! Придётся вырывать щипцами.

– Избави бог! Он не Господь, поэтому поддаётся искушениям. Просто надо отрезать такой кусок бекона, чтобы он на него прельстился.

В это время между Джиласом, Карделем и Тито шёл свой спор.

– Не знаю, как вам, но мне кажется, предложение Черчилля и Стрита не лишено здравого смысла, – на ходу сказал Джилас.

– Клюнул на швейцарский банк? – тут же как Цербер вцепился в него Кардель.

– Может быть, я и кажусь кому-то жадным и алчным, но чтобы заработать на хлеб насущный, я бы выбрал в таком случае более лёгкий путь личного обогащения.

– Например?

– Например, пошёл бы в учителя. Зря, что ли, я учился в Белградском университете, или же стал бы писать книги. Одну за другой, одну лучше предыдущей. Слава бы моя росла, я стал бы всемирно известным, а значит, и богатым, – серьёзно рассуждал Милован, но, увидев лицо Эдварда, сам же первый и рассмеялся во время своей речи. Тито и Кардель засмеялись следом.

– Ну, насмешил, Милован. Книги писать – это хорошо, ты успеешь и после войны измарать кипы бумаги, – сказал Тито. – Почему ты считаешь английское предложение хорошим?

– Они измеряют мир купюрами или слитками. Во-первых, это означает, что ими руководит расчёт, а во-вторых, сами по себе деньги предполагают процесс торговли, а это не что иное, как череда уступок, и не всегда взаимных. А из этого следует, что если на тебя и будут давить, то взамен всегда будет предлагаться какая-то альтернатива. А это уже даёт свободу манёвра.

– Это ещё не свобода, но уже её ощущение, – заметил Тито.

– Совершенно с тобой согласен, Иосип. Не люблю, когда строят жёсткие схемы взаимодействия. Фанатик и отличается от разумного человека тем, что не слышит чужих аргументов.

– То есть ты считаешь, – уточнил Тито у Джиласа, – что если человек не покупается за деньги, то он покупается за большие деньги?

– Есть третий вариант. Он покупается за очень большие деньги. – И Милан снова захохотал.

– Я бы подождал, – стал размышлять вслух Тито, – ведь самое неприятное в жизни – это неопределённость. Дни и недели тянутся, как резиновые. Вот и мы ничего определённого говорить не станем. Рановато, пусть эти господа понервничают. Им полезно.

– А я бы, – рубанул Эдвард, – не стал связываться с янки и томми![19]

– Почему?

– Да все они одним миром мазаны! Всё продают и покупают.

– Так это и есть бизнес, – встрял Джилас.

– Это не бизнес, это уродство! Таким образом исчезает духовное начало. Раз ты учился в университете, сам знаешь, что всегда есть люди, для которых деньги второстепенны.

– Вот поэтому я с вами, а не где-нибудь, – обезоруживающе улыбнулся Джилас.

– Я сейчас не о тебе конкретно говорю, – кипятился Кардель, – я о направлении движения. Я бы все-таки связался с русскими. Они, может быть, и излишне эмоциональны, чуть что не по-ихнему, хватаются за саблю или лезут в драку. Но они не предают, посчитав, что здесь у них выгоды на два пенса и ни цента больше. Из-за этого англосаксы очень часто попадают в яму, вырытую ими же самими для кого-то другого.

– Тонко подмечено, Эдвард, – согласился Тито.

– Но, зная, что они за пенсы или центы удавятся, их можно просчитать, предположить ходы-выходы, – подстраиваясь под общий шаг, говорил Милован, – то есть подготовиться. А кто предупреждён, тот вооружён! Они прогнозируемы, а этим и удобны. А русские? Всё вроде бы нормально, а потом – трах-бабах, и уже драка. А за что, почему – непонятно. Задним числом оказывается, что ты не туда сел, не так посмотрел. Много шума из ничего!

– А по мне – нет ничего хуже продажности, – заметил Эдвард.

– С ними может быть и противно, а вот со Сталиным все же опасней. Он где-нибудь за горло так схватит – глаза вылезут.

– Ну, где он, а где мы! – удивился Эдвард. – Руки у него будут коротковаты. Враг под боком гораздо опасней.

– Это сейчас, а после войны? У русских вон какая армия сейчас, за один день она не исчезнет. Все пахать и сеять не бросятся, – сказал Джилас.

– Неужто они братьев-славян тронут? – не поверил Кардель.

– Надеюсь, что нет, но что-то мутить станут, – засомневался Милован. – Как бы не предъявили счета за свою помощь. Но многое простят, если мы пойдём за ними в затылок. Помяни мои слова, он попытается заставить нас под свою дудку плясать.

– Кстати, если постоянно думать о плохом, то можешь и беду на себя накликать. Надо переживать неприятности по мере их возникновения. После, но никак не до них. Иначе никаких сил – ни душевных, ни сердечных – не хватит. Даже лучший доктор не спасёт, – заключил Кардель.

– Я предлагаю выбрать третий путь, – сказал Тито. – Разборчивой невесты. Поступим мы так: будем брать подарки и от того, и от другого жениха, кто даст лучше и больше. Много подарков – это всегда хорошо. А русские говорят: ласковое теля двух маток сосёт.

– А голову нам за это не оторвут? – поинтересовался Джилас.

– Восток будет драться с Западом, а тот, в свою очередь, будет сильнее нападать на русских. Им всем будет не до Югославии. А мы за это время подлечим раны и определимся.

– Слишком хитро, – сказал Кардель.

– Не хитро, а мудро, – довольный собой, заметил Тито. – Или, как сказал бы Милован, реалистично. Подумайте сами: мы же между Западом и Востоком или Востоком и Западом – кому как удобно. Поэтому и пойдём не с теми и не с другими, а своим собственным путём, – закончил дискуссию своим выводом Тито.

– Вот увидишь, сейчас война, а после неё все начнётся с чистого листа. И о старом никто не вспомнит! – стал горячо убеждать Карделя Джилас.

– Теперь ты ошибаешься, Милован, – возразил маршал. – Не будь столь наивным. Тегеран уже был, но главные игроки пока не договорись. У них ещё будет разговор.

– Хочу верить, что ты прав, Иосип, – сказал Милован.

– Да и я тоже так бы хотел, – впервые за весь разговор согласился с Джиласом Кардель.

– На этом и решим. Дальше будем действовать, держа в голове эту мысль, – подвёл черту в разговоре маршал.

* * *

Пока лидеры Национально-освободительного движения решали, с кем им идти после войны, в Москве уже обсуждали их встречу с англичанами.

В кремлёвском кабинете Сталина генерал Антонов докладывал Иосифу Виссарионовичу:

– В последнем донесении сообщается, что имела место встреча маршала Тито с Рэндольфом Черчиллем и полковником Вивианом Стритом. В беседе они попытались склонить Тито к более активному сотрудничеству с Западом. Тот от окончательного ответа уклонился.

– Оперативно работают вши источники, генерал.

– Служим трудовому народу, товарищ Верховный главнокомандующий!

– Хорошо служите. Товарищ Антонов, надо организовать работу с маршалом Тито таким образом, чтобы продемонстрировать ему полное расположение Советского Союза. И постараться предложить ему более выгодные условия, чтобы окончательно привлечь его на нашу сторону. Нельзя допустить, чтобы англичане с американцами здесь нас переиграли.

– Слушаюсь, Иосиф Виссарионович!

– Хотя, с другой стороны, он коммунист и должен следовать принципам демократического централизма. Один раз мы ему показали, что внутри коммунистического движения нет любимчиков и избранных. Так что игру ведите до определённого предела, который выверит Коммунистическая партия Советского Союза. Вам это понятно, товарищ Антонов? – поинтересовался Сталин у генерала таким тоном, как будто он был лично виновен в двойственном поведении Тито.

– Конечно! – ответил генерал, прекрасно понимая, что выбора у него нет никакого.

Через час он уже диктовал депешу генерал-лейтенанту Корнееву.

* * *

Пока на высоте политического олимпа определяли, что ждёт послевоенную Европу, экипаж подполковника Александра Сергеевича Шорникова на своей высоте перелетал Адриатическое море.

Погода была ясной. Видно было на многие километры. Самолёт зелёным тучным шмелём скользил между двумя океанами – воздушным и водным. Издали могло показаться, что кто-то подвесил на ниточке в большом хрустальном шаре низко гудящий С-47, который неподвижно висел в пространстве. А под ним неторопливо поворачивалось сине-зелёное, со стальным отливом море, изрытое белыми оспинами гребней волн. Борт незаметно переползал от одного «взрыва» кучевых облаков до другого. И вот показались посадочные огни базы. Через минуту он уже катился по полю, выруливая на стоянку.

Первым, по заведённому правилу, вышел Шорников, за ним Калинкин. Вердеревского и Галактионова остановил приказ подполковника:

– Стоять! Кругом! Взяли по корзине и к английским самолётам бегом марш!

– Может, все же степенно, парадным чеканным шагом, как положено победителям? – глумился над ними второй пилот.

– Степенно виски пить будем, – отрезал командир.

Иван и Николай, застывшие в проёме, сделали разворот на сто восемьдесят градусов и исчезли в чреве салона. Через минуту они появились с корзинами в руках.

– Смотрите, не растрясите, – веселился Борис.

«Несуны» злобно отмалчивались.

– А ты, Боря, не теряйся, тоже бери корзинку, там и тебе хватит, и… за друзьями топ-топ-топ.

– А я чего? Как скажете, Александр Сергеевич.

– Ты только ремень подтяни, а то пупок развяжется, – съязвил Галактионов.

– Разговорчики, а то ведь заставлю корзины на головах нести, как африканок.

И шеренга с корзинами в руках во главе со своим командиром двинулась к союзнической стоянке. Возле двух «Douglas DC-3» возились люди, готовя их к вылету.

– Рядовой Галактионов, – торжественно и громко скомандовал Шорников, – корзину к шасси самолёта ставь!

Зычный голос подполковника, естественно, обратил на себя внимание союзников. Галактионов, полностью прочувствовав момент, тянул носок и печатал шаг. Если бы в этот момент над базой зазвучал военный марш невидимого оркестра, наверное, никто бы не удивился. Бортмеханик торжественно и гордо поставил возле шасси корзину со снегом. Ему, конечно, было далеко до кремлёвского курсанта – статью и выучкой не вышел, но всё равно подношение и постановка корзин были исполнены весьма прилично. Естественно, это вызвало необычайный ажиотаж среди иностранных лётчиков. Они запихивали руки в снег, растирали им лица, кто-то тут же стал кидаться снегом.

– Прекратить разбазаривание чужого имущества! – рявкнул подполковник на хулиганов. Чего требует русский, никто не понял, но бросаться перестали.

– Где полковник Янг или капитан Престон? – громко спросил Александр Сергеевич. Услыхав знакомые фамилии, англичане им показали на стоящий поодаль борт. Шорников со свитой подошёл к нему и постучал по фюзеляжу. На стук высунулся капитан Престон.

– Лейтенант Вердеревский, корзину к трапу! Ставь!

Радист, без тени улыбки на лице, торжественным шагом подошёл к лесенке, ведущей в кабину, опустил свой груз у первой ступеньки, сделал шаг в сторону и застыл по стойке смирно.

– «Импосибл», говорите? – спросил командир советского экипажа с довольной улыбкой, энергично показывая указательным пальцем на корзину со снегом. – Как раз «посибл», самый что ни на есть настоящий «посибл»!

– Как говорят у русских: «Долг платежом красен!» – рассмеялся капитан и крикнул в глубь самолёта: – Полковник, подойдите, пожалуйста!

Через мгновение в проёме показался Янг. Корзина со снегом подействовала на него как стакан хорошего виски: кровь ударила ему в лицо. Присев на корточки перед ней, он запихнул в неё руки – кисти обожгло холодом, и полковник охнул. Отряхнув снег, он с неудовольствием проигравшего игрока сказал Престону:

– Настоящий. Не врал. Переведи ему, что я приношу свои извинения!

– А пари? – глядя на него невинными голубыми глазами, спросил подполковник.

– Нет проблем! Я же проиграл.

Экипаж Шорникова гордо покинул стоянку, а полковник с досады плюнул себе под ноги.

– Ну, ты, Сергеич, и пройдоха! – с нескрываемой гордостью за командира сказал второй пилот.

– Генерал-лейтенант Корнеев просил утереть нос союзникам, а для меня приказ вышестоящего начальства – святое дело, тем более с такой личной выгодой.

Вечером Янг и Престон в парадной форме явились в комнату русских. Опустив на пол ящик с виски, полковник и капитан войск Его Величества отдали честь. Экипаж Шорникова вскочил и вытянулся в струнку.

– Вы – настоящие асы, и для меня большая честь воевать с такими профессионалами, как вы, господа! – перевёл Престон слова Янга. – Благодарю вас за то, что вы указали мне на неоправданное высокомерие по отношению к вам. Как пилот, я посрамлён, а как человек – наказан.

– Полковник, моему экипажу тоже приятно располагаться на вверенной вам авиабазе! Имел возможность многократно убедиться, что лётчики королевских ВВС – отличные пилоты и смелые люди.

– Благодарю вас, господин Шорников.

– Ему не за что себя укорять, капитан. Нам просто немного повезло.

– Но, как известно, везёт сильнейшему, – по-русски от себя добавил капитан Престон.

– Так, может, по старой русской традиции, за стол? – пригласил англичан Александр Сергеевич.

– С огромным удовольствием разделил бы с вами порцию виски, господин Шорников, но у меня через час вылет!

– Чистого неба, полковник!

– Честь имею!

– А вы, капитан, надеюсь, не откажетесь?

– Полковник – в небо, а я, как там у вас по-русски говорится, остаюсь на хозяйстве.

– Вы отлично владеете русским! – восхитился подполковник.

– Мой отец – дипломат, и я практически вырос в Москве. Честь имею!

Англичане ещё раз козырнули и ушли. Первым в себя пришёл Калинкин.

– Знатно, – самодовольно выдохнул он.

– Командир, у меня есть рацпредложение! – засуетился Галактионов. – У меня есть старый дополнительный бак. Если его разрезать, то в него снегу войдёт немерено. А потом и виски.

– Отставить порчу казённого имущества, – Шорников мгновенно превратился в бюрократа.

– Так я же на всех! И потом, виски можно и в медицинских целях.

– Губа по тебе плачет, медик!

Через день экипаж Шорникова был уже в районе Дрвара. Но сарафанное радио или цыганская почта на этот раз сработали выше всяких похвал. Об инциденте с полковником Янгом уже знала вся советская миссия. Все были очень довольны, будто бы они лично совершили этот маленький подвиг.

Командир, стоя впереди своего экипажа, вытянувшегося в струночку возле своей боевой машины, докладывал генерал-лейтенанту Корнееву:

– Во время выполнения заданий потерь нет, экипаж готов к выполнению новых задач. Командир экипажа подполковник Шорников.

– Вольно! – скомандовал Николай Васильевич. – Молодцы!

Подойдя к командиру, он дружески обнял его за плечи.

– Порадовали так порадовали!

– О чем вы, товарищ генерал-лейтенант?

– Не скромничай, подполковник. Лихо вы британцев снегом уделали.

– Ах, вы об этом?

Подмигнул Калинкину. Тот извлек из недр лётной куртки бутылку виски, протянул её Шорникову. Подполковник, как заправский официант, продемонстрировал Корнееву этикетку.

– Контрибуция? – развеселился генерал-лейтенант. – Ну что ж, попробуем, каков ячмень у Его Величества! И вам можно, но… аккуратно!

– Есть аккуратно, товарищ генерал-лейтенант! Всё будет в точности выполнено!

Вечером Калинкин с бутылкой виски пробрался на кухню к Мирко. Его там встретили как родного.

– Вечера? – широко улыбаясь, спросил Мирко.

– Нет, нет. Спасибо! – без перевода догадался и расхохотался Борис. – Где я могу найти товарища Алёшу? Вот, – и он показал бутылку виски, – хотим с товарищами ему передать в знак…

На лице Мирко появилось такое выражение печали, что Борис замолк. Несколько секунд он молчал, беспомощно озираясь вокруг и не зная, куда деть сразу ставшую ненужной гранёную бутылку.

– Что, убили? – выдавил из себя лётчик.

Мирко по голосу догадался, о чем его спросили и в ужасе замахал руками, а потом медленно, слово за словом, стал говорить Борису:

– Не, није убијен, он је био у болници[20].

– В больнице? Значит, жив! Не знаю, когда я опять прилечу, но тогда передай ему это от меня, – до слёз растрогался Калинкин.

Как ни странно, но эту огромную реплику Мирко понял без перевода. Он ласково, как ребёнка, спрятал напиток на своей обширной груди. Потом воодушевлённо, как будто сам получил какую-то награду, пожал руку Борису и долго тряс её.

– За Аљоша ја ћу учинити све, чак и врабац диспнеја[21].

Из того, что говорил Мирко, Борис не понял ни слова, но без труда сообразил, что всё в целости и сохранности передадут Алексею.

* * *

В госпитале для бойцов партизанской армии на окраине Дрвара, как только туда доставили товарища Алёшу, организовали отдельную маленькую и чистую палату. С момента операции Подкопин всё ещё не приходил в сознание. На его бледном лице угольно чернела недельная борода.

Наконец абсолютная темнота перестала быть ровной и цельной. Сначала в ней появились темно-серые маленькие шарики на бежевом фоне. Стали появляться белые всполохи, которые трансформировали в какие-то неясные тени.

Алексей поднялся во весь рост перед дверьми сарая и оглянулся. К нему, горько рыдая, бежала сестрёнка. Она что-то кричала, показывая то на сарай, то себе за спину. Слов не было слышно, потому что всё заглушал треск разгорающегося пламени. Это подстегнуло Алексея. Он схватился за верхний брусок, приколоченный на створки полицаями, и начал его отрывать. Девочка опустилась вниз, уцепилась за нижнюю доску на двери и, что есть силы, стала тянуть её на себя. Но у неё явно не хватало силёнок. Она повернула к Подкопину заплаканное лицо.

В этот момент Подкопин почувствовал чьё-то лёгкое прикосновение. Он открыл глаза. Над ним склонилась девушка. Прикоснувшись губами ко лбу, она пыталась определить, есть ли у него температура.

Густые волосы, похожие на вызревшую рожь, были собраны в толстую косу, спускавшуюся ниже пояса. Такие же густые ресницы обрамляли необыкновенно большие зелёные глаза. Слегка выпирающие скулы не портили лица, а всего лишь слегка усиливали акцент на глазах. Черные дугообразные брови с высоким и плавным разлётом выдавали настоящую породу. Тонкий нос с небольшой горбинкой придавал её лицу какую-то сказочную нереальность.

Девушка, может быть, и не была красивой в классическом понимании этого слова, но она обращала на себя внимание. О таких женщинах на Руси говорили «видная». Вроде ничего особенного, но взгляда не оторвать, особенно мужского. В любой, даже самой густой, толпе такое лицо останавливает на себе скучающий взгляд. Немного крупноватый рот с сочными розовыми губами над узким подбородком нисколько её не портил. Фигура была скроена природой с нежной любовью к своему творению. Она не была тоненькой, но она была изящной. Она с одинаковой лёгкостью могла работать в поле, головокружительно танцевать на деревенском празднике, легко рожать и вызывать восхищённые взгляды мужчин.

Увидев, что от её прикосновения больной открыл глаза, она чуть не запрыгала от восторга.

– С выздоровлением, товарищ Алёша!

– Где я? – по-русски спросил Алексей.

– Не беспокойтесь. В нашем госпитале, – поспешила успокоить его девушка.

– А я думал – уже в раю с ангелом беседую, – на русском продолжил Подкопин.

Девушка улыбнулась. И тут у неё на щёках расцвели две прелестные ямочки.

– Сколько я здесь? – опять на родном языке поинтересовался Подкопин.

– Товарищ Алёша, я не понимаю вас.

– Сколько дней я здесь? – повторил он на сербском.

– Мало, всего неделю, – радостно сообщил ему зеленоглазый ангел.

– А как тебя зовут, красавица?

– Милка.

Медсестра непонимающе пожала плечами. Промокнула Подкопину лоб и пошла к выходу.

– И это вся помощь раненому бойцу? Куда же ты уходишь? – почти закричал на сербском бывший полковой разведчик.

– Сообщить маршалу Тито, что с вами всё в порядке. Он почти каждый день спрашивал.

– Что, неужели приходил сам маршал Тито и про меня спрашивал?

– Нет. Маршал очень занят, но его секретарь приходила почти каждый день. Ещё не завял букет, который она принесла.

Подкопин повернул голову и увидел, что на тумбочке возле изголовья в кувшине стоит букет полевых цветов.

– Красиво. Но я хищник и мне нужно мясо, – неожиданно без обиняков сообщил Алексей.

– Вы хотите есть? – радостно догадалась медсестра.

– Нет, я не есть хочу, я хочу жрать! Быка бы не съел, а вот барашка…

– Кровожадно, но хорошо! Значит, ты… вы… – засмущалась своей фамильярности Милка. Наконец нашлась: – Организм выздоравливает!

– Не знаю, как организм, а я бы чего-нибудь съел.

– Я сейчас! – сказала Милка и бросилась из палаты.

Партизанский госпиталь был организован в бывшей сельской школе. Длинное здание на каменном фундаменте стояло на небольшом пригорке. От крыльца под двускатной крышей с двумя спусками за добротной деревянной дверью располагался длинный коридор. Рядом со входом была небольшая комната, в ней и лежал Алексей.

Пока девушка бегала за едой, Подкопин стал проверять, что случилось с его телом. Он медленно повернул голову направо, затем налево. Голова вращалась, уже хорошо! Не откидывая одеяла, поднял поочерёдно обе ноги. Они работали! Но когда он попытался поднять руку, его пронзила острая боль. Подкопин слабо вскрикнул и потерял сознание. В этот момент появилась медсестра с подносом, на котором стояла тарелка с бульоном. Тут в обморок чуть не упала Милка. Радостная весть о том, что герой очнулся, уже полетела из уст в уста, а тут такое! Девушка поставила поднос на тумбочку, при этом чуть не уронила букет.

Лицо Подкопина опять стало восковым, на лбу выступили крупные бусины пота. Милка потянулась его промокнуть. В этот момент Алексей открыл глаза.

– Царица Небесная! Товарищ Алёша, с вами всё хорошо? Больно?

– Нет.

– Правда?

– Раненые звери уползают куда-нибудь в укромные места и там зализывают раны, и только человек оповещает всех вокруг о своей боли.

– Только одна небольшая группа людей видит мою человеческую сущность.

– Кто это?

– Наклонись, я шепну тебе на ухо.

Девушка послушно наклонилась к Алексею, да так близко, что он почувствовал тепло её тела. А ещё тонкий, присущий только молодым и обаятельным девушкам запах юной жизни!

Милка пахла весной! Свежей зеленью сада, яблоневым цветом, солнечными зайчиками, которые гроздями сидели на ветках, весело хихикали. От неё исходил восторг жизни. И этот восторг мгновенно заразил старшего сержанта. Жизнь, как гейзер, проснулась в нем.

Её волосы, слегка пощекотав, коснулись его губ, и Алексею до одури захотелось прижаться к тому месту, где перед ухом ржаные волосы скручивались в небольшие колечки. Но вместо этого он неожиданно прошептал ломающимся басом:

– Зеленоглазые медсестры.

– Вот напугали! – отпрянув, залилась счастливым смехом Милка.

– Если я сейчас не поем, то превращусь в волка.

– Какая же я дурочка, забыла! Вот! Ешьте!

Алексей машинально протянул руку к подносу с тарелкой, но резкая боль пронзила его от плеча до шеи. В глазах заплясали фиолетовые круги, и, кажется, остановилось сердце. Милка поняла это. Она тихо провела по небритой щеке кончиками пальцев.

– Товарищ Алёша, вам…

– Я очень старый?

– Что вы! Что вы! – искренне изумилась девушка. – Такой молодой и красивый…

– А что же ты обращаешься ко мне, как к старику?

– Но вы же герой!

– Милка, для того, чтобы я поправился, мне необходима твоя помощь. Поможешь? – пел соловьём бывший полковой разведчик.

– Да, конечно! Давай поешь суп из ложечки.

Сначала Подкопин расплылся в улыбке, а потом открыл рот. После каждой ложечки медсестра нежно вытирала ему подбородок.

– Кормишь умело. Есть дети?

– Нет. Зато есть младший братишка.

– Чтобы стать моложе, мне надо побриться.

– Успеешь, – засмеялась Милка.

По неясным для врача причинам организм Подкопина шёл на поправку семимильными шагами. Хотя сам Подкопин точно знал, что это зеленоглазая медсестра заразила его тягой к жизни.

* * *

Прошло несколько дней. Неподалёку от крыльца Подкопин, у которого рука ещё висела на перевязи, вовсю любезничал с Милкой. Он что-то рассказывал медсестре. Хмурого и неулыбчивого старшего сержанта было не узнать. Возродился балагур, который служил в полковой разведке. От его слов Милка периодически заходилась смехом.

Из-за угла вышла Зденка с букетом полевых цветов. Она увидела парочку и с первого взгляда определила, что помогло Алексею так быстро пойти на поправку. После секундной заминки она, отбросив в сторону букетик полевых цветов, развернулась и скрылась из глаз. Через пару шагов она вернулась, подняла цветы и быстро зашагала прочь. На дальнем углу госпиталя она врезалась в капитана Прокопенко.

– Прошу меня простить, задумалась, – по-сербски извинилась Паунович.

– Не переживайте, барышня. Всё в порядке, – понял её Никита.

Девушка почти побежала от него. Чекист, конечно, узнал секретаршу Тито, и её растерянность и смущение не остались незамеченными.

– А киске кто-то хвостик-то прижал.

Воркующую парочку капитан госбезопасности застал на том же месте. Никита, как бывалый артиллерист, прикинул траекторию движения Паунович, угол обзора, точку обстрела и мгновенно понял, что послужило причиной бегства. Слегка ухмыльнувшись, без смущения прямиком направился к милующимся.

– Ты ведь Алексей Леонидович Подкопин? – оборвал он рассказ раненого.

– Да, я.

– Разговор есть.

Услышав русскую речь, Милка тут же ушла в здание. Подкопин весь подобрался, как хищник перед прыжком. Он сразу почуял, откуда капитан и что он будет вынюхивать.

– Как здоровье, боец?

– Через пару деньков буду в строю, – внешне безучастно ответил Алексей.

– Чудесно. Ты, я тут гляжу, уже совсем обжился, времени зря не теряешь. Оно и правильно. Война где-то идёт стороной, а ты от неё – в строго противоположном направлении. Стратегически верный ход.

– В дезертиры записываете?

– Не записываю, но выясняю. Ты же сам знаешь – «доверяй, но проверяй». Как бы конфуза не вышло. С твоей стороны.

– Спросите у любого: я ни за чьи спины не прятался, фашистов разных мастей не одного положил. И до этого у своих в разведроте не щи варил.

– А эти что, чужие?

– Спасшие от верной гибели больше, чем свои. Это стая.

– Ух, как грозно!

– А только в стае – плечо есть плечо! И никто не предаёт. Стае тридцать сребреников не нужны.

– Так это же замечательно! Свои – это всегда хорошо. Люблю в гости ездить, особенно к тёще на блины.

– А я в госпитале не с геморроем от штабной работы лежу. У любого узнайте.

– Узнаем. Обязательно узнаем. А ты получаешься просто герой, как я погляжу.

– Герой не герой – не мне решать. Но работу солдатскую я честно делаю. Что в Красной армии, что в Национально-освободительной.

– А как же ты, герой, так фашистов бил, что в плену у немцев оказался?

– А вы, товарищ капитан, хоть раз за линию фронта ходили? Живого немца видели, который на тебя с автоматом прёт, как танк?

– Видел, видел. И живых, и мёртвых. Всяких видел. И сам под Смоленском и Ржевом живых мёртвыми делал. Обратно, правда, не получалось, так мне и не надо было. Это меня устраивало. А ещё я видел, как герои рыдали у меня на допросах, словно дети малые. Чтобы трус героем стал, не видел ни разу, обратное – сколько угодно и часто. Моя служба и заключается в том, чтобы всякие недобитки голову не поднимали. И мне непонятно, почему старший сержант РККА Алексей Подкопин воюет здесь, как будто это его Родина?

– А для меня фронт там, где есть фашисты! И я их бил, бью и буду бить!

– Так прорывался бы к нашим через линию фронта.

– А с виду вы неглупый человек. Это же не за соседней горой. И ещё! Маршал Тито сказал, что я, как боец Красной армии, временно исполняю поручение Коминтерна, с которым сотрудничает Советский Союз.

– А между прочим, боец, Коминтерн уже больше года назад распущен товарищем Сталиным. Так что тебя либо обвели вокруг пальца, либо ты мне здесь развесистую клюкву высаживаешь. Но боюсь, для неё климат не тот.

– Распущен? Сталиным? – переспросил потрясённый Алексей.

– Вот и подумай, боец, пока время есть, – увидев искреннее изумление Подкопина, чекист стал профессионально вербовать ещё «тёпленького» Алексея, – с кем ты шашни крутишь. С девками оно всегда сподручней и приятней. Только я не о девках веду речь. Присягу у Красного знамени никто не отменял.

– А вы, товарищ капитан, меня присягой не попрекайте. Я её не нарушал. В плен попал в бессознательном состоянии, а не сдался.

– А двести двадцать седьмой приказ всё ещё действует. Так что подумай, парень, головой, прежде чем зубы скалить. И нечего на меня волком смотреть! Влёт достану! Лучше помогать друг другу.

– Это как же?

– Ты сначала в строй вернись, а потом и поговорим.

– Мне пока сказать нечего.

– А мне есть! Так что бывай, боец.

– Просьбу можно, товарищ капитан?

– А вот это уже лучше. Смотрю, соображаешь уже шустро.

– Так вы же, товарищ капитан, не о здоровье моем интересоваться пришли. Значит, есть у вас ко мне интерес. Трефовый.

– Тут ты прав. Интерес у меня трефовый. Ладно, если это не связано с госсекретами, то постараюсь помочь.

– Можно ли узнать о судьбе моих родителей? Отца – Подкопина Леонида Алексеевича, матери – Подкопиной Марьи Никифоровны и сестры – Подкопиной Алевтины Леонидовны. В начале лета сорок первого под Смоленск уехали, там войну и встретили.

– Ничего не могу гарантировать.

– Я понимаю, но у вас есть возможности.

– Хорошо, попробую.

– И ещё.

– Не много ли, сержант, просьб?

– Вам от меня сейчас выгоды больше, так что торгуюсь, как могу.

– Ну ты и нэпман! – развеселился от такой наглости Прокопенко. – Что ещё?

– В моём полку связистом служила старшина Семенова Екатерина Васильевна.

– А я смотрю, ты, старший сержант, везде наследить успел. Ладно, не злись, это так, к слову пришлось, – улыбнулся Никита, – я же понимаю, парень холостой, запретить никто ничего не может. Я попробую. Давай иди, думай.

И Прокопенко ушёл, довольный своей работой и прекрасно понимая, что оставил Подкопина в полном недоумении и растерянности. Но это и было ему нужно, чтобы следующий разговор начинать с более выгодной позиции.

А Алексей весь вечер пытался разобраться, какого рожна к нему приходил очередной энкавэдэшник. «Явно не с угрозами. Не его территория. Но пытался прижать к земле, что-то ему нужно, а вот что? Ладно, время покажет», – думал старший сержант, лёжа в палате.

* * *

Пока Подкопин ломал голову над целью визита к нему Никиты Прокопенко, Зденка зашла в домик Тито с букетом полевых цветов, который она в отчаянии пыталась выбросить. Девушка начала с ними возиться, сооружая из подручных материалов вазу.

– Прекрасные цветы! Кто же тебе их презентовал? – спросил Тито.

– Нарвала себе на радость по дороге сюда.

– До чего нас довела война. Женщина сама себе дарит цветы!

– Эти цветы – скромное напоминание, что когда-то была мирная жизнь. Был Белградский университет, я была молоденькой девушкой, любящей танцы, развлечения и красивые цветы, а не бойцом партизанской армии.

– Разве борьба за свободу нашей Родины тебя угнетает? – настороженно спросил маршал.

– Нисколько! – мгновенно и простодушно ответила Даворянка. – Тем более с таким сильным человеком, как ты. Но иногда так хочется тишины и покоя. Хочется пройти по Белграду, посмотреть из старой крепости на величественное слияние Савы и Дуная, помечтать, глядя, как шлёпают по реке колёсные пароходы. Ходить просто так, без цели, наслаждаясь самим течением жизни, понимая, что ты находишься в этом же потоке.

– Мирная жизнь уже не за горами, – серьёзно ответил любовнице Тито. Её слова разбудили в нём такой же поток воспоминаний, связанный с любимым городом. – Последние усилия, и мы сковырнём язву фашизма. Мы создадим страну, в которой не будет ни богатых, ни угнетённых. Все будут счастливы уже от одного того, что она есть. Все будут ходить по улицам и дарить друг другу улыбки! Мы станем строить новые города, новые дома, новые заводы и фабрики. Работы будет много, адски много, но и тогда, я обещаю тебе, я сделаю всё для того, чтобы ты никогда не забывала одной простой вещи.

– Какой?

– Что ты – красивая женщина!

Девушка зарылась лицом ему в плечо.

– С тобой так хорошо и спокойно, Йожа, – по-детски доверчиво произнесла девушка.

– Так будет всегда! – заверил свою подругу Тито.

* * *

Весь май сорок девятого года Алексей провёл взаперти. Он не покидал югославского посольства. Из всех прогулок он мог себе позволить только небольшой променад по зелёному внутреннему дворику. Хотя здесь ему и было хорошо, душа отчаянно рвалась на волю. Чувства, что он находится в тюрьме, не было, но именно потому, что выйти было нельзя, каждый день хотелось в город. Без какой-то определённой цели. Просто ради ощущения, что тебе туда не надо, а ты свободно идёшь.

Во сне он видел отчий дом, а наяву все время хотел оказаться среди огромных лугов и пологих холмов, на которых в возделанных садах растут яблони и сливы, персики и абрикосы, яблоки и груши. Ему хотелось пройтись по бесконечным виноградникам, где виноград играл под осенним солнцем, как гроздь самоцветов. Хотелось домой. Но теперь дом был там, где ему верили и где его не преследовали по прихоти тирана. Ему казалось странным, что в Белграде, где сплошь и рядом встречались улицы «тирана Николая» или «деспота Михаила», никто не уничтожал своих же граждан. Там любили своих виноделов, землепашцев, животноводов, рабочих и домохозяек. И они отвечали взаимностью своей стране. По крайней мере, Алексею так показалось за то время, которое он прожил с этими людьми.

Его тянуло назад на Балканы. Эти живописные горы стали его новой Родиной. Старая стая не приняла блудного, но верного и смелого сына, зато в новой он был на самом высоком счету.

В самом посольстве его окружили настоящей заботой, но он старался никого не отвлекать и не быть своим новым друзьям в тягость, пытался не утруждать по пустякам. Хотя эти «пустяки» могли стоить ему жизни. Иногда затворничество становилось хуже пытки.

В один из таких дней Подкопин оказался у Олеко. Тот лишь молча пожал плечами.

– Месяц прошёл, Олеко, а я сижу в четырёх стенах, и ничего. Как будто под арестом.

– Тебя кто-то из наших обидел? – спросил советник посольства.

– Наоборот, все относятся с пониманием. И меня не так-то просто обидеть. Опасно.

– Может быть, о тебе забыли?

– Не смешно.

– А нам этого и надо! Поверь мне, они сами боятся.

– В смысле?

– Вместо того чтобы арестовать и сослать тебя на край света, они выписали какую-то невнятную бумажку. А ты сбежал. И правильно сделал. Как только они сообщат начальству, оно тут же размажет их по стенке, вотрёт сытые личики в кирпич. И не только их самих, но и родных, и близких. Ты же сам это прекрасно знаешь! Вот они и молчат. Тебя нет – нет смысла шуметь. И, может быть, на их ошибку за потоком рутинных дел вообще не обратят внимания. А так могут объявить взыскание.

– Тут на трибунал тянет и высшую меру без права переписки, а не на взыскание.

– Тогда тем более они будут сидеть тихо, как мыши. В этой ситуации излишнее рвение и принципиальность бьёт по ним самим. Мы чуть-чуть подождём. Через несколько дней тебя надо будет отправлять обратно!

– Ты в своём уме?

– Конечно, – уверенно сказал Олеко. – Де-юре тебя в этой стране нет, значит, мы сделаем это де-факто. В Софию, а оттуда в Белград.

Через два дня Олеко с хитрой улыбкой протиснулся с каким-то свёртком к нему в комнату.

– Говорят, что во время войны ты служил в «личной гвардии» у маршала Тито и творил там настоящие чудеса.

– Слухи преувеличены. Я честно делал свою работу.

– Какую?

– Солдатскую. Солдат – это же разнорабочий войны. Куда пошлют, там и делаешь, что прикажут. То во врага стрелять, то маршала охранять.

– Не скромничай, о тебе уже сейчас слагают легенды.

– Рановато. Я живой.

– Ты живая легенда. И мы сейчас попробуем сотворить чудо. Мне достали грим. Сейчас постараемся тебя изменить. Без этого никак.

И Алексей подчинился. Он сел перед зеркалом, а Олеко, раскрыв сверток, принялся колдовать. Сначала он нанёс под нос какую-то резко пахнущую тягучую жидкость. Через минуту, когда кожу стало стягивать, он легко ударил кончиками пальцев, те стали прилипать к верхней губе. Он довольно цокнул языком и прилепил ему под нос усы. Это сразу прибавило Подкопину лет десять, а то и пятнадцать. Проведя от висков вниз по щекам гримёрным клеем, советник посольства стал приклеивать нестриженую бороду. Из зеркала на них смотрел пожилой человек лет шестидесяти. Потом Олеко достал очки с сильными диоптриями и нацепил их Алексею на нос. Перед ними сидел священнослужитель без рясы.

– А ну-ка, пройдись, – потребовал Олеко.

Подкопин встал и на втором шаге чуть не врезался в дверной косяк. Югослав хохотнул.

– Ну вот – так тебя никто не узнает! – сказал он, явно довольный своей работой.

Алексей на ощупь добрался до зеркала и посмотрел на себя. Под носом уже нестерпимо зудело и чесалось, на висках и под бородой началось покраснение. Старший сержант на всякий случай пошевелил верхней губой, и ус отклеился.

– Олеко, прости меня, я понимаю, что ты очень старался, но это не пойдет.

– Почему? – с некоторой обидой спросил югослав.

– Во-первых, – уверенно начал бывший полковой разведчик, – в таком виде я похож на попа, что сразу привлечёт внимание всех советских милиционеров и пограничников. Схватят они меня на втором шаге от дверей посольства. И никто не поможет: ни ты, ни посол, ни сам маршал Тито. Во-вторых, все чешется, зудит, скоро потекут слёзы. Вшивого попа не пустят ни в один поезд. И в-третьих, в таких очках я сковырнусь под колёса поезда, и тогда поминай как звали.

– Так что же делать? – резко погрустнел Олеко.

– Поедем без грима, в голом виде. Я имею в виду, что без усов и бороды.

– Это же опасно!

– Как у нас говорят – всем смертям не бывать, а одной не миновать. Смерть несколько раз хватала меня за задницу, но то ли у неё хватка слабая, то ли у меня задница в мыле, но я всякий раз выскакивал. Доверимся русскому авось, может, и пронесёт.

– Ненадёжно.

– Как и всё в жизни. Не печалься, Олеко. Я заговорённый, но они об этом не знают, поэтому и проморгают. Поедем. А там – как бог на душу положит.

– Договорились, товарищ Алёша.

* * *

Зверей и птиц близ охотничьего хозяйства «Юго-Восток» в апреле сорок четвёртого года сильно побеспокоили рёв грузовых машин и крики фельдфебелей, сержантов и капралов десантных войск СС. В учебно-тренировочном лагере началась интенсивная подготовка, несмотря на то что парашютно-десантная группа была укомплектована не полностью. С немецкой педантичностью быстро построили несколько тренажёров, и с утра до вечера проводилась отработка выброски десанта.

Внутри точного макета фюзеляжа десантного планера GG-242 нестройной цепочкой стояли солдаты в десантной форме. Возле выхода тренажёра их поджидал лютый рыжий сержант. Он одним взглядом своих голубых глаз оценивал, насколько правильно одета амуниция. Если верно, то он показывал, как надо сгруппироваться перед прыжком. Курсант повторял движения следом. Получалось нормально – сержант одобрительно хлопал по плечу и отправлял из тренажёра.

Если же в парашютной обвязке были допущены ошибки, то после подзатыльника новобранец награждался нелестным эпитетом из начального курса акушерства и пинком под зад отправлялся в конец очереди. Там уже другой сержант снова и снова объяснял новичку, как правильно надеть на себя и точно приладить лямки и ремни. После он снова вставал в очередь. Некоторые проходили эту процедуру не один раз.

Из макета самолёта вывалился очередной десантник. Наблюдая за ним одним глазом, инструктор распекал предыдущего курсанта. Подготовку, со знанием дела, оценивал только что подъехавший оберштурмбаннфюрер СС Гилберт Гилгофер. Но понять его реакцию на происходящее было невозможно. Вытянутое, до синевы выбритое лицо бесстрастно.

Неподалёку, на дороге, остановились крытая грузовая машина, приспособленная для перевозки личного состава, и бежево-вишнёвый «хорьх», из которого появился Курт Рыбака. Из грузовика попрыгали люди, отобранные в очередном концлагере. Рыбака подошёл к Гилгоферу.

– Господин штурмбаннфюрер, – вскинув руку, заговорил Рыбака, – последняя партия штрафников прибыла и готова приступить к тренировкам немедленно!

– Показывайте, что сумели найти.

– Прошу!

Оба офицера прошли вдоль шеренги вновь прибывших. Гилгофер цепким взглядом щупал угрюмые лица. Пройдя всю шеренгу, вернулся к её центру.

– Солдаты! Вчера вы были полными ничтожествами, а сегодня великая Германия даёт вам второй шанс начать путь настоящего воина своей Родины. Допущенные вами ошибки из-за вашего разгильдяйства и ненадлежащего исполнения приказов старших командиров могут быть забыты, как дурной и страшный сон. Вы сможете доказать, что вы истинные арийцы, рождённые повелевать миром и нести цивилизацию варварским народам! Того, кто проявит себя хорошим солдатом, с честью исполнит свой воинский долг, ждёт полная амнистия, боевые награды и возможность впоследствии начать мирную жизнь добропорядочного гражданина! Но в случае повторного неповиновения своим командирам, предательства своих товарищей или дезертирства вас ожидает даже не расстрел. На это не надейтесь. Вас ждут газовые камеры и печи наших концентрационных лагерей. Причём у вас нет возможности отказаться от задания. Отказники будут подвергнуты унизительной процедуре поражения в гражданских правах и казнены как неарийцы. Поэтому советую вам с должным уважением отнестись к шансу, предоставляемому вам великой Германией. А теперь приступайте! Хайль Гитлер!

Последнюю реплику Гилгофер зычно прокричал и вскинул руку в нацистском приветствии. Вся шеренга, как один человек, повторила его жест и самозабвенно рявкнула во всё горло: «Хайль Гитлер!», тем самым согласившись с предложенными условиями. В любом случае ни у кого обратного пути не было.

Гилгофер отошёл от солдат, за ним последовал Рыбака.

– Отлично, штурмбаннфюрер! – похвалил своего подчинённого Гилберт. – Я удовлетворён вашей работой. Я так и доложу начальству.

– Благодарю вас, господин штурмбаннфюрер! Мы можем осмотреть и другие занятия.

– Проводите меня.

– Есть! – вытянулся в струнку Рыбака, затем жестом пригласил оберштурмбаннфюрера к стрелковому рубежу.

Там солдат, у которого поверх десантной была одета камуфляжная форма, доходящая до середины голени, лихо выпрыгнув из окна деревянного макета здания, побежал по специально созданной грязи. Последовало несколько уверенных кувырков и перекатов, после чего десантник открыл огонь по ростовой мишени, находившейся в тридцати метрах. Выстрелы были точными, и мишень плавно прижалась к земле. Едва она вернулась в исходное положение, по ней уже палил следующий.

Пока офицеры занимались подготовкой непосредственных исполнителей операции «Россельшпрунг»[22], во Фридентале, в специально отведённой комнате штаба, работала маленькая группа разработки точных деталей операции. Скорцени, которому сам Адольф Гитлер дал полный карт-бланш на самостоятельные действия, в который раз проверял и перепроверял каждый пункт будущего оперативного задания.

Явных признаков провала не было, но каким-то особым чутьём он чувствовал, что отлаженная немецкая армейская машина начала давать сбой. Пока отсутствовали конкретные ошибки и неудачи, но у лучшего диверсанта Германии нарастало необъяснимое чувство напряжения. Из-за этого он злился на себя и на своих подчинённых. Со стальным измерителем в руках он склонился над большой картой предгорья Западных Балкан. В комнате вальяжно появился его заместитель, гауптштурмфюрер[23] СС Вильгельм фон Фелкерсам.

– Хайль Гитлер! – спокойно, едва подняв руку, приветствовал он своего начальника.

– Хайль! – не отрываясь от карты, ответил Скорцени. – Вильгельм, у меня к вам крохотная просьба.

– Слушаю? – обратился в слух гауптштурмфюрер.

– Достаньте мне записи радиообмена со штабом в Загребе за последние трое суток.

– Работать с вами, оберштурмбаннфюрер, истинное удовольствие!

Громко щёлкнув каблуками сапог, фон Фелкерсам отправился исполнять поручение шефа.

Он с удовольствием работал с тем, кого в Германии называли «диверсант № 1». Во-первых, это льстило его самолюбию. Во-вторых, он понимал, что у Отто просто магическое чутье на удачу.

Не пройдя набор в люфтваффе, Скорцени очень удачно подался в СС. В сорок втором на Восточном фронте, как он сам говорил, «удачно» подцепил дизентерию и избежал мощнейшего русского наступления. Хотя болезнь могла его прихлопнуть точно так же, как и русские пули. Но истинная удача пришла к нему во время операции «Дуб» двенадцатого сентября сорок третьего. Тогда основной и скромной задачей Скорцени было выяснить, где карабинеры укрыли дуче. На это ушло два месяца кропотливого труда. В конце концов он получил достоверную информацию, что Муссолини находится под арестом в отеле «Кампо Императоре» в горном районе Гран-Сассо провинции Абруцци. Высадившись на планерах, они сумели без единого выстрела освободить диктатора Италии. Одни карабинеры сбежали, а другие гурманствовали в ресторане отеля. Их так и застали: без кителей и с едой во рту. Вояки! После перелёта вместе с Муссолини Скорцени мгновенно стал известен всей Германии и лично фюреру.

Того же хотел и фон Фелкерсам. Первым быть уже не получится, но он согласен некоторое время носить титул «диверсант № 2»! Если не пуля, так молодость рано или поздно выведет его на позицию № 1. И пусть заслуженный «рыцарский крест» ему лично вручит Адольф Гитлер! Лично!

Добыть записи радиообмена со штабом десятого корпуса оказалось гораздо проще, чем того ожидал Вильгельм. Бегло просмотрев их по пути к своему командиру, гауптштурмфюрер не испытал радостного подъёма от содержания радиограмм. Он молча выложил ворох сообщений из радиоцентра на стол перед Скорцени. Отто буквально зарылся в них. По мере того как он их читал, его шея наливалась багровым цветом и на виске стали вспухать вены. Дочитав последнее, начальник Вильгельма прошёлся, как барс, по комнатке, что-то тихонечко насвистывая. Закурив сигарету, вынес свой вердикт.

– Этого и следовало ожидать, – выпустив дым, сказал Скорцени. – Они планируют операцию в обход нас и в другие числа. Старые пердуны! – взорвался Отто. – Медали лично от фюрера им подавай! – Фон Фелкерсам немного поморщился.

Ему было жаль, что его мысли и желания лежат на поверхности. – Легко добыл?

– Пришлось кое-кому немного напомнить кое-какие предыдущие просчёты.

– Ничего не даётся человеку так легко и не стоит так дорого, как собственная глупость. Глупость одного и жизнь целой армии.

– И это истинный ариец! – позволил себе иронию Вильгельм.

– Значит, второе июня. Второе июня, – уже шепча себе под нос, проговорил Скорцени и взял трубку особого телефона, по которому «друг Отто» мог спокойно звонить «другу Адольфу». Через паузу он бросил в неё:

– Это оберштурмбаннфюрер СС Скорцени, соедините меня с центром, – пока длилось ожидание, он выкурил сигарету. – Хайль, мой фюрер! Это Отто. Как ни печально, но в этот раз я вынужден сказать бескомпромиссное «нет». Я только что выяснил дату начала операции, но не от генерала Рендулича. Если об этом знаю я и не от командования, то это может знать кто угодно! Пастух в Балканских горах или изменник. Фактор внезапности утерян. Прошу меня простить, мой фюрер, но я не участвую в этом фарсе. Благодарю вас, Адольф, за доверие. Конечно, буду.

Повесив трубку, Отто продолжил насвистывать какой-то мотивчик.

– Да, дорогой Вильгельм, на этот раз наград не будет! – неприятно улыбаясь перекошенным из-за чудовищного шрама на щеке ртом, обратился к подчинённому командир. – Но зато и не будет позора. А операция провалится, помяните моё слово. Я не буду возражать, если вы все же захотите принять в ней участие.

– Я не фанатик, который готов пробивать лбом бетонные стены. А потом, я очень доверяю вам и вашей интуиции.

– Вильгельм, у человека должно быть всё своё – и мнение, и интуиция.

– Общение с вами меня к этому и ведёт.

– Продолжим разговор в другое время и в другом месте.

* * *

После нескольких часов перелёта Скорцени принял участие в совещании, на котором решалась судьба безымянной операции по уничтожению Иосипа Броз Тито. Присутствовала почти вся военная верхушка Третьего рейха: Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс. Докладывал генерал Лотар Рендулич. Он с указкой стоял перед рельефной картой Балкан. Если отбросить наличие военной формы, то могло показаться, что мальчики собрались поиграть в большой песочнице. На объёмном макете местности располагались фигурки солдат и самолётов. Свой рассказ Рендулич сопровождал точным показом мест на карте. Сам по себе доклад был хорош и обстоятелен.

– Основным замыслом операции, – бодро начал Лотар, – является нанесение внезапного удара с воздуха в сочетании с наступлением крупных наземных сил. Действия с воздуха осуществляет пятисотый батальон парашютистов СС после интенсивной бомбардировки пятидесяти бомбардировщиков. Для наземной части операции выделяются части из состава трёх пехотных дивизий, также будут привлечены значительные силы нашего союзника Анте Павелича.

– На него можно положиться? – неожиданно спросил Гиммлер.

– До вчерашнего дня было можно, – ответил Рендулич после паузы, которая была вызвана растерянностью генерала. – С апреля сорок первого они вцепились в этот кусок земли зубами и когтями. И потом, у них нет выбора: либо они продолжат воевать вместе с нами, либо их разорвут с двух сторон.

– С каких? – проявил интерес Геббельс.

– С противоположных, – невольно сыронизировал Рендулич. – Во всех смыслах этого слова. Отряды Михайловича и войска нашего подопечного, – генерал специально сделал паузу, ожидая дальнейших вопросов похожего плана.

– Неужели это на самом деле «войска»? – допытывался министр информации.

– Сравнивать их с вермахтом смешно, но некая армейская градация у них прослеживается. У них даже есть школы по обучению своих командиров.

– Никогда бы не подумал.

– А вот это, Йозеф, надо делать всегда! – взорвался Гитлер. – Всегда! Если бы мои генералы владели этим в совершенстве, то Германия не была бы в таком плачевном состоянии!

Все, в том числе и руководитель имперской пропаганды, сделали вид, что ничего не произошло. Они сглотнули истерику фюрера. Гитлер обвёл всех гневным взглядом. В ответ он увидел чистые и невозмутимые глаза своих соратников. Он посмотрел на Рендулича.

– Генерал, продолжайте свой доклад, – разрешил руководитель Третьего рейха.

– Высадка будет проводиться с шести транспортных Ю-52 и тринадцати транспортно-десантных планеров GG-242. В этом смысле это стандартная схема высадки. Такая же была в сорок третьем во время операции «Дуб», за исключением планеров доставки.

– Надеюсь, в этот раз у нас не будет сорока процентов «небоевых потерь»? – ироничным вопросом поддел всех Геббельс.

– Я ещё в прошлый раз предупреждал, что использовать транспортный планер DFS-200 нельзя! – с жаром принялся доказывать Геринг. – В горах при резкой смене восходящих потоков и размахе крыла его манёвренность резко падает, он легко может сорваться в неуправляемый штопор. Что и случилось в Италии. В этот раз будет использован «Гота го», рассчитанный на двадцать три человека! Он тяжелей, но это повышает его устойчивость при воздушных манёврах.

Шеф люфтваффе окинул всех довольным взглядом, заложил руки за спину и выкатил вперёд огромный живот, показывая всем, что готов по-прежнему с увлечением слушать доклад генерала.

– Первая группа выброшенного десанта, – продолжил Рендулич, – будет насчитывать шестьсот человек, вторая – восемьсот.

– Мои асы легко с этим справятся! – напыщенно сказал Геринг.

– Необходимые для операции силы следует изыскивать, беспощадно оголяя другие участки пяти горнопехотных корпусов СС и пятнадцати армейских соединений с соблюдением режима максимальной секретности, – на этой фразе Рендулича Скорцени ухмыльнулся, что не укрылось от взгляда Гитлера, – и привлекать, где только возможно, части хорватской армии.

– Это все, что планируется сделать на земле? – удивился рейсхфюрер.

– К Дрвару двинутся три пехотные дивизии вермахта, а также хорватские и боснийские подразделения, – стал торопливо разубеждать собравшихся Лотар. – Главная задача – взаимодействие пятисотого батальона СС с егерями из дивизии особого назначения «Бранденбург».

– На этот раз достаточное преимущество, чтобы раздавить этого клопа. Дата операции? – глядя на Скорцени, спросил Гитлер.

– Второе июня, – произнёс генерал.

– Предлагаю перенести операцию на двадцать пятое мая, – улыбаясь кривым ртом, негромко предложил Отто.

– Почему? – поинтересовался Гитлер.

– Это день рождения Тито.

– Отто, у вас тонкое чувство юмора, – впервые за все заседание улыбнулся Гитлер.

– Благодарю вас, мой фюрер!

– А что будет делать наша диверсионная гордость? – попытался поддеть Скорцени Геббельс.

– Отслеживать подготовку парашютно-десантных частей, планеров и самолётов, а также контролировать вылет на задание, – ответил «диверсант № 1».

– И всё? – искренне удивился Геббельс.

– И выполнять моё специальное поручение, – поддержал своего друга Гитлер. И, чтобы сменить тему, задал вопрос Рендуличу: – Кто будет руководить операцией?

– Командир пятнадцатого горного корпуса, – ответил докладчик.

– Что будет после пленения Тито? – поинтересовался Гиммлер.

– Подготовлен специальный лёгкий самолёт, который доставит пленного на территорию, контролируемую Германией, – ответил Скорцени.

– Теперь понятно ваше «специальное задание», Отто, – не упустил свой шанс на «шпильку» Геббельс.

– С этого момента операция носит название «Россельшпрунг» – сказал Гитлер. – Посмотрим, умеют ли югославы играть в шахматы.

– Мой фюрер, отличное название операции. На этот раз наш ход конём поставит в тупик этого недоумка, – рассчитывая на всеобщий смех, сказал Геббельс.

В ответ никто не только не рассмеялся, но даже не улыбнулся.

* * *

Видимо, перекладывая на себя вину за ранение Алексея, Глигорич дал ему ещё три дня отдыха по возвращении из госпиталя. Подкопин возражать не стал.

– Я понимаю, что ты рвёшься в бой, – сказал командир «личной гвардии», – и наш врач сделал всё возможное. Но я хочу быть уверен, что у меня в строю здоровый боец. Набирайся сил, товарищ Алёша. Входи потихоньку в курс дел.

– Есть набираться сил! Есть потихоньку входить в курс дел! – радостно гаркнул Подкопин. И исчез. Теперь ему было куда стремиться. Душан был слегка удивлён необычной словоохотливостью русского, из которого обычно слова не вытянешь.

Милка занимала всё больше и больше места в сердце старшего сержанта. Жизнь брала своё. Целый день он помогал девушке, да и не только ей, по госпиталю. Он таскал воду в прачечную и стерилизационную, рубил дрова для кухни, ставил огромные баки для кипячения бинтов и позже снимал, помогал переносить тяжелораненых. Играючи делал тяжёлую работу и, как цыган, весело сверкал глазами, когда сталкивался с Милкой.

Девушка тоже не скрывала своих симпатий ко всеобщему любимцу. Она понимала, что за действиями русского стоит не просто благодарность к ней за то, что она выходила и поставила его на ноги. Такие больные были в её жизни, но они исчезали либо сразу после лечения, либо когда понимали, что медсестра не станет лёгкой добычей.

Во время войны в тылу имелся объяснимый дефицит мужчин, но не до такой степени, чтобы совсем себя не уважать! У Милки было деревенское целомудренное воспитание и очень живой и цепкий ум, которого иные мужчины побаивались как огня. На её фоне внутренняя пустота и душевная никчёмность многих претендентов быстро вылезали наружу. А медсестра от природы имела точную и верную самооценку, а еще железную волю. Все это создало удивительно редкий экземпляр человека. И в довершение ко всему она умела слушать своё сердце. А оно сейчас затрепетало, и ей необходимо было самой во всём разобраться. Алексей ей нравился, даже очень, но то, что он не местный, останавливало девушку. «У нас так, а у них совсем иначе. Надо узнать его лучше, а время покажет. В случае чего, оно же и вылечит. Посмотрим, поведёт ли себя герой по-геройски?» – думала она, оставаясь одна.

Наконец Милка освободилась от дел и не без волнения пошла с Алексеем погулять. Они пришли к старому заброшенному вишнёвому саду на высоком берегу Унаца. С него открывался удивительный вид. Река описывала широкую подкову. На дальнем повороте ниже по течению виднелись белые домики с синими крышами. Это заканчивался Дрвар. Сады террасами спускались к реке. Прямо напротив них находился широкий песчаный пустынный плёс. Чуть выше по течению сияла беленькая колоколенка мужского монастыря Святого Макария с красной черепичной крышей. Вечернее солнце окрасило всё, от вишнёвых лепестков до стен монастыря, в светло-медный цвет.

Милка и Алексей шли высокой кромкой берега. Старший сержант с восторгом рассказывал ей о речке Суре, на берегах которой расположилась Пенза.

– Странное название города, – лишь бы не прерывался разговор, сказала Милка.

– Мой дед в детстве говорил, что по одной очень древней легенде первый слог означает «огонь», а второй – «вода». В целом получается «огненная река». Красиво. Ты не находишь?

Милка не слушала, о чём говорит Алексей, её больше завораживало то, как он это делал, – она упивалась звуками и тембром его голоса. Неожиданно девушка оступилась, но он успел её подхватить и прижать к себе. Молодые люди застыли, обнявшись, и испуганно смотрели друг на друга. Так они стояли долго. И Алексей решил: раз его не отталкивают, значит, нужно развивать успех. По старой привычке разведчика опасливо осмотрелся по сторонам и быстро поцеловал медсестру. В короткое прикосновение к губам он почувствовал, что они открылись ему навстречу.

Посмотрел в её огромные зелёные глаза – там прыгали бесенята. Видимо, чувства Алексея легко читались на его лице, так что медсестра засмеялась. Через секунду её смех подхватил старший сержант. Он снова потянулся к ней, но Милка остановила его, прижав два пальца к губам. Приняв запрет как должное, он начал целовать ее тонкие и длинные пальцы. У девушки не было сил прервать эти ласки. Она откинулась назад. А потом неожиданно, взяв в ладони голову бывшего полкового разведчика, Милка смачно поцеловала Подкопина в губы и убежала от него. Тот кинулся следом. Медсестра скрылась сначала за одним деревом, потом за другим, у третьего он её настиг. Милка прижалась спиной к дереву, пристально и игриво смотрела, как Алексей к ней подходит. Он обнял её так, что она даже глухо охнула.

– Я сделал тебе больно? – испугался бывший разведчик.

– Ты сделал мне хорошо, – сказала Милка и запечатала его губы своими.

* * *

Три дня отпуска пролетели как один миг. Боец личной охраны Тито заступил на дежурства. В очередное патрулирование, обходя дальние закутки пещер, в которых располагался Верховный штаб, Алексей в одном из закутков столкнулся со Зденкой.

– Здравствуйте, товарищ Алёша! – приветствовала она его.

– Здравствуйте.

– Хотела бы с вами кое-что обсудить, но с глазу на глаз. У меня к вам вопрос как у члена Верховного штаба.

– У меня есть только десять минут.

– Мне хватит. Отойдём.

Паунович зашла в небольшую пещеру, пол которой был почему-то застелен досками.

– Почему вы, товарищ Алёша, стали хуже относиться к своему долгу? Вы стали реже появляться в ставке, постоянно рвётесь в рейды, операции. Хотя в самом начале перед вами ставилась абсолютно иная задача – охрана расположения Верховного штаба, жизней его членов и лично товарища Тито.

Во время разговора Алексею всё время мешал какой-то посторонний шум. Он стал озираться, пытаясь найти его источник. Но разговаривать и искать одновременно было сложно. От этого нарастало раздражение.

– Если постоянно крутить головой, – не без ехидства заметила Паунович, – то легко проглядеть что-то по-настоящему важное.

– Первое. Для замечаний подобного рода у меня есть непосредственный командир. Второе. Упрёк приму только от него или от маршала. И третье: место мужчины – в бою.

– А я думала, место мужчины рядом с красивой женщиной.

Алексей с некоторым вызовом подошёл вплотную к Зденке, наклонился к уху и тихо произнёс, чеканя каждый слог:

– Это женщина должна быть рядом, а не мужчина. Это первое. А второе – я не предаю членов стаи, ибо волк, предавший волка, становится шакалом. Предаёт только человек, потому что нет животного более подлого, чем он. Проще самому сдохнуть, чем изменить своим.

– Царица Небесная, – воскликнула ошарашенная Даворянка, – сколько слов от великого молчуна! Теперь замолчишь на полгода или на год?

– В русском языке к людям, которых связывают только деловые отношения, – последние два слова бывший полковой разведчик выделил интонационно, – применяется уважительная форма «вы». Партизаны спасли меня. И долг свой перед ними я выполню до конца.

Девушка против собственной воли с восхищением смотрела в тёмные глаза Подкопина. А он не отводил взгляда, в котором смешались лед со сталью.

– Другого ответа я и не ожидала.

– Вот и прекрасно.

Паунович вынесло из пещеры. Но Подкопин уже не обращал на это внимания. Оставшись один, Алексей стал обследовать пещеру с целью найти источник шума. Вскоре он понял, что звук идёт из-под пола. Он встал на колени и приник к щели в полу. И увидел, как внизу вырывается на свободу небольшая подземная речушка, до которой невозможно добраться с берегов. Везде отвесные скалы, в которых река за века прорубила тоннель. Алексей отметил, что попасть в воду можно, только спустившись на чем-то или спрыгнув с риском для жизни.

Закончив обследование, Подкопин с лёгким сердцем покинул грот и продолжил патрулирование.

* * *

На следующее утро Алексея позвал Никита Прокопенко. Он его позвал, а не приказал явиться. Подобного рода нюансировку чекист чуял кожей. Подкопин имел право отказаться, но пошёл, лелея робкую надежду узнать хоть что-нибудь о Катюше. По ночам в госпитале он часто думал о ней. Прошло несколько месяцев после их вынужденной разлуки, а как всё изменилось! Вопрос «Как быть?» уже не стоял. Появилась Милка, которая в буквальном смысле вдохнула в него жизнь. Катя нравилась, но их роману не суждено было развиться в серьёзное чувство. И потом, она, может быть, считает его погибшим, ей не известно ничего про немецкий госпиталь, лагерь и его освобождение. Клятв друг другу они не давали, а в жизни всякое бывает. Он решил, что попытается через чекиста узнать, что с Семеновой и можно ли с ней как-то связаться. И тогда честно ей всё и рассказать.

Когда Алексей появился, Прокопенко что-то строчил в своём блокноте. Молча указал на табурет.

– Садись. Я скоро, – бросил он. Алексей устроился на табурете, оглядев более чем аскетичную комнату, остановил своё внимание на лице Никиты. Рыжие волосы, тонкий нос, серые глаза, узенькая полоска губ, которая выдавала в нем человека очень волевого. Но всё портили веснушки, рассыпавшиеся по всему лицу, шее и даже рукам. Они кричали, что их владелец – парень свой в доску. Закончив писать, Прокопенко схватил сигарету и, не предложив Подкопину, закурил. Алексей машинально потянулся к карману, но потом решил, что не стоит связывать себя мелочами.

Капитан не стал ходить вокруг да около и первый вопрос рубанул, как заправский казак:

– А как ты попал к партизанам?

– Так вы, поди, давно всё выяснили.

– Хочется из первых уст.

– Нелепый случай. После очередного рейда в тыл противника мы вернулись с языком. Нас должны были прикрывать отвлекающей операцией прорыва. Но командира встречающего подразделения убили, началась массовая паника и бег с позиций. Командира разведгруппы старшего лейтенанта Самохина временно назначили командиром этого сброда. Только Самохин успел положить трубку, как в окоп ворвался командир заградотряда майор Сонин. Разбираться не стал, пулю в грудь и… Одним словом, сука он!

– Поступил сурово, но по обстоятельствам.

– Ну, да, конечно! – съехидничал Подкопин. – Вместо того чтоб самому, как старшему по званию, прекратить панику, отправил меня. Тогда-то меня и зацепило. Очнулся я в немецком госпитале. Едва пришёл в себя, плюнул в рожу какому-то эсэсовцу.

– Это для чего? Кураж?

– Ага! Именно он! В разведшколу абвера меня вербовали. Хоть там и был переводчик, но я боялся, что он исказит при переводе форму моего отказа. Ну и меня, в качестве награды, отправили в Боснию на каменоломни. Первый побег был неудачным, да и второй тоже. Утром собирались вздёрнуть, а ночью освободили партизаны.

– Говорят, в том бою ты себя геройски показал?

– По старой привычке старался держать ситуацию под контролем.

– Впечатляет. А как насчёт долга перед Родиной?

– Так всегда и везде!

– Можно смыть позорное пятно плена.

– А я здесь чем занимаюсь? Или это игра в ножички?

– Я бы так вопрос не ставил, – сказал, закуривая очередную сигарету, Никита. – Наша с тобой Родина помогает братскому югославскому народу не только избавиться от фашистского ига, но и определиться со своим послевоенным будущим. И только рука об руку с Советским Союзом этот путь может стать светлой дорогой к коммунизму. Но враги, выдающие себя за друзей, могут сбить с пути даже умудрённого бойца. А тут появляемся мы, берём его под локоток и ведём верной дорогой. Поэтому всегда надо знать, когда поддержать товарища. И в этом ты можешь нам помочь.

– Как? – делая вид, что не понимает ситуацию, спросил Алексей.

– Эх, Подкопин, Подкопин. Я же прекрасно знаю, что слабоумные в разведке не служат. Ты же рядом с ним. Всё видишь, всё замечаешь. Ты только вовремя просигнализируй, если кто-то захочет переманить нашего дорогого друга и соратника маршала Тито.

– Маршал при мне переговоров не ведёт. Потом, я сменился, а с ним уже другие люди. А тебе круглосуточная слежка нужна.

– А кто тебе говорит, что надо у самого Тито все выспрашивать? Есть другие способы.

– Какие? – снова «включил дурака» Алексей.

– Через его бабу. Разложи её по-настоящему, по-мужицки. Как это у нас умеют. Так она тебе любой его секрет на блюдечке преподнесёт.

– Товарищ капитан, кто я и кто она?!

– Брось скромничать, Подкопин. Она в тебя влюблена как кошка. Только Тито этого не видит.

– Я по женской части никогда не отличался, – стал хитрить Алексей. – А после лагеря так вообще, да и вряд ли будет.

– А медсестричку-то в госпитале кадрил, боец, кадрил. Да и о Семёновой справлялся. Не увиливай. Завали Паунович в тёмном углу и под жаркие стоны выясни, куда этот старый лис смотрит. Считай, что это приказ Родины. Двадцать пятого мая день рождения Тито, он будет занят чем угодно, только не своей бабой. Вот и воспользуйся ситуацией. Нам польза и тебе удовольствие.

Видя замешательство старшего сержанта, Прокопенко постарался дожать его.

– И запомни, боец невидимого фронта, что приказ номер двести двадцать семь никто не отменял.

– Да что вы мне этим приказом всё время, как селёдкой в морду, тычете! Я бдительности не терял и не отступал, пока был в сознании.

– А это для того, чтобы ты на отсутствие памяти из-за недавней контузии не жаловался. Коминтерна уже нет, так что это смахивает на работу с иностранными вооружёнными силами, а там до сотрудничества с иностранной разведкой рукой подать. Это минимум. А минимума на девятиграммовый максимум всегда хватит. Иди и подумай на досуге, а то персональный заградотряд я быстро организую.

По дороге от Прокопенко мрачный Алексей натолкнулся на не менее мрачного Душана Глигорича.

– Товарищ Алёша, у меня для тебя дурные новости.

– Кому сдать оружие? Вы меня в шпионаже в пользу СССР подозреваете?

– Откуда у тебя в голове такие глупости? – опешил Глигорич. Их разговор с Тито был никому неизвестен.

– Обстановка навевает.

– Ты иногда такое ляпнешь… Я без дипломатии. Несколько дней назад партизанский отряд Крижича нарвался на засаду усташей. Убили всех до единого. Крижичу перерезали горло, а потом подкинули к нам на позиции. Сняли с пояса кожу и на голове узлом завязали.

Алексей глухо застонал, потом ударил костяшками пальцев по скале. Брызнула кровь.

– Предал я их. Предал! Особенно деда Вука. Он ко мне… а я…

– Это война, никому нельзя раскисать, пока жив хотя бы один фашист.

Алексей, забыв про устав, сел прямо на землю в присутствии старшего по званию и потянул пачку сигарет. Душан не обратил внимания на нарушение субординации. Он боялся одного: выдержит ли у парня психика? Глядя перед собой пустыми глазами, Подкопин тщательно разминал курево. Кровь из содранных пальцев сочилась всё сильнее. Когда сигарета была размята, курить её было уже невозможно. Алексей поднял на Душана мгновенно ставшие больными глаза. Тот молча протянул ему свою, уже прикуренную. Старший сержант выкурил её в три затяжки.

– А я не раскисаю, – сказал Подкопин, вскочив и облизывая кровоточащие костяшки пальцев. – Отправьте меня на передовую, в любой партизанский отряд. Я буду грызть фрицев зубами. Стану резать их, как паршивых овец. Душан, мне это необходимо.

– Отставить нюни! Твоя передовая здесь! И именно здесь ты будешь бить их, пока хватит дыхания. Понял?

– Так точно. Разрешите идти?

– Иди.

Закинув на плечо автомат, Алексей пошёл прочь. Глигорич смотрел и думал, как жестоко обходится с ним жизнь. Стоило ему столкнуться с хорошими людьми, почувствовать их и начать открываться навстречу, как судьба тут же уничтожала всё то, что он любил, обрекая русского на одиночество. Он, как гладиатор, выходил на арену, но не знал, кто будет перед ним, а кто прикроет ему спину. На светлом фоне входа тёмная фигурка была тоненькой и хрупкой, но по походке было понятно, что полковой разведчик собрался и готов к очередной схватке.

Проводив Подкопина взглядом, Душан ушёл в свой любимый закуток, затерянный в хитросплетениях пещер. Здесь его почти никто не видел, зато он видел всех входящих и выходящих. И он мог появиться в любую секунду по первому зову или же при первых признаках опасности. Следующий час он пристально изучал карту «границ» партизанской республики – зоны, куда фашисты панически боялись сунуть нос.

Когда линии и значки стали расплываться и двоиться, Глигорич понял, что необходим перерыв. Он оторвался от карты и протёр глаза. Несколько дней его не покидало ощущение тревоги. За время войны Душан научился доверять своей интуиции. Он чувствовал кожей, что фашисты что-то затевают. Но что? Эта мысль не давала ему покоя. Где-то в душе всё быстрей крутились жернова тревоги. Понятно, что выход Красной армии на рубежи СССР спровоцирует освободительное движение во всём Балканском регионе. Но выступить единым фронтом не получится физически. Малейшая ошибка – и фашисты станут душить их поодиночке. По крайне мере должны так сделать по всем законам военной науки. И сделают, иначе им крышка. Но где и когда?

Он снова стал рыскать глазами по карте, ища самые слабые, самые уязвимые места в обороне партизанских территорий. Окружить их плотным кольцом со всех сторон одновременно у фашистов нет сил. Придётся снимать войска с других фронтов, обнажая целые направления. Этого они, естественно, делать не станут. Значит, станут прорывать оборону в одном, а вероятнее, в нескольких местах, разрезая партизанскую республику на куски и уничтожая каждый по отдельности. На их стороне выучка, опыт и неожиданность. Надо отслеживать места, где враг может концентрировать войска. Вероятнее всего, это будет происходить в нескольких районах. Местность для них незнакомая, они боятся каждого куста, осуществить операцию скрытно у них не получится. И делать это они станут руками своих приспешников, которые и раньше не отличались рвением и мастерством. Необходимо искать слабые места в собственной обороне, чтобы знать, откуда может исходить угроза.

В наиболее уязвимые места уже были разосланы свои люди, обязанные в первую очередь информировать его о перемещении крупных сил противника или начале столкновений с фашистами. Разведчики подчинялись только ему, имели неограниченные полномочия и всегда сытых коней. Кроме того, они обязаны были отслеживать действия командиров крупных подразделений для предотвращения ошибок или возможного предательства.

Командир телохранителей Тито всё время прокручивал у себя в голове различные способы защиты не только своего «главного объекта». Он надеялся, что в случае жёстких действий у него будет время для эвакуации маршала и Верховного штаба куда-нибудь в безопасный район. А вот сколько конкретно времени отведёт ему жизнь, зависело от слишком многих слагаемых, которые ему были ему неизвестны. Именно это выводило Глигорича из душевного равновесия.

* * *

От Сонина, Прокопенко и фашистов Подкопин не бегал, а тут от какого-то лысого карлика задал стрекача! Это было не запланированное отступление на заранее подготовленные позиции, а самое натуральное бегство. Но и принимать незаслуженный удар от Родины не хотелось, и не было желания доказывать на таёжных делянках свою невиновность. В горах его ждали, и он не имел права обманывать. Но всё же Москву сорок девятого года Подкопин покидал с тяжёлым сердцем, хотя стремительно и с ветерком.

На вокзал поехали в машине посольства. Она резво выскочила из ворот и, скрипя колёсами, помчалась мимо милицейской будочки. Алексей огляделся. Топтунов вокруг посольства видно не было, поскольку в этот тихий летний московский вечер на улицах было пустынно. Один из трёх постовых у посольства откровенно скучал, развлекая себя сосредоточенным пусканием колец сигаретного дыма, поэтому ничего вокруг не видел.

Олеко, Алексей и сопровождающие уверенно прошли к софийскому поезду по перрону гулкого дебаркадера Киевского вокзала, накрытого стеклянной крышей. Пассажиры и встречающие суетились, торопились и опаздывали.

Беспристрастный, крашенный серебрянкой Владимир Ильич одинаково равнодушно наблюдал за радостью встреч и горечью расставаний. Его не интересовало, что происходит с гражданами великой страны, которую когда-то он взял за шиворот и встряхнул. Да так, что она не раз умылась собственной кровью и слезами, быстро оглохла, ослепла и, что самое страшное, онемела. Народу, как вечевому колоколу, вырвали язык и прилюдно высекли. Батый за время своего ига сгибал, но не согнул Русь так, как скрутили её новые кремлёвские обитатели за какие-то тридцать-сорок лет.

Если на вокзале и была «наружка» МГБ, то она себя ничем не выдала. Работников югославского посольства никто не остановил. Никто не стал, мусоля пальцами и придирчиво рассматривая на просвет водяные знаки, проверять документы, разыскивая беглого соотечественника.

Стараясь, чтобы отправление выглядело максимально буднично, мужчины покурили на перроне, хотя ни разу в жизни это не вызывало у Подкопина такого отвращения. Каждая затяжка – наждаком по горлу, привычный табак был до рвоты горек. Хорошо, что руки не тряслись. Проводница объявила, что до отхода поезда осталось пять минут, мужчины пожали на прощание друг другу руки, и «дипкурьеры» пошли в вагон.

«Кажется, Олеко был прав. Обо мне на Родине старательно пытаются забыть. Так я не буду им мешать», – подумал Подкопин, устраиваясь в купе.

Как только поезд пополз мимо перрона, Алексей прилип к окну в коридоре и стал с жадностью вглядываться в каждую чёрточку пейзажа. Он чувствовал, что появится здесь не скоро, а может быть, вообще никогда. Мимо плыли сначала малознакомые московские, а потом и вовсе незнакомые подмосковные пейзажи. Он не видел их раньше, никогда не гулял среди этих лугов, но эти деревца, пригорки, сосны – последнее, что сохранит его память. Помимо его воли, сознание запоминало каждую былинку этой измученной июльским солнцем травы как последнее воспоминание об Отчизне.

В мелькавших окнах пристанционных домов кто-то жил и радовался, плакал и горевал, пил чай и ел пряники, но ни один из этих людей отныне не будет ему соотечественником. Он отрезал от себя тридцать четыре года своей жизни. Он разрушил её не по своей вине или воле, а создаст ли на Балканах? Как сложится судьба среди этих радушных и уважающих его людей? Но, к сожалению, на эти вопросы бывшему полковому разведчику, бывшему старшему сержанту РККА ответить никто не мог.

Паровоз высвистывал, вагон настукивал какую-то тревожную мелодию прощания. Сын уезжал от своей красивой и прекрасной, но чёрствой матери. Сердце сжималось и ныло. В нём свербела боль обиды. Он был честен, и гнать его из стаи было не за что. Но тем не менее его отвергли.

– Чай будете? – в купе заглянула проводница высоченного роста и внушительных размеров. – С лимоном и сахаром?

– И с лимоном, и с сахаром, и с вареньем! А то у нас прянички мятные есть, а варенья нет, – обнаглел донельзя Подкопин.

Проводница исчезла.

– Какая женщина! Вылитая статуя Свободы без факела! – с восторгом выдохнул Олеко.

– А русская природа вообще не скупится на крупные шедевры.

– Это потому, что у вас, у русских, такие просторы!

– Хочешь сказать, что у вас в Югославии нет красавиц?

– Есть, конечно, но не в таком количестве и не с таким богатством выбора.

– Вот чай, – входя, с улыбкой произнесла проводница и сняла с подноса дребезжащие стаканы в подстаканниках с выпуклым гербом СССР и пузатыми паровозами, – вот сахар и… варенье. Вишнёвое. Между прочим, из ягод своего сада.

– А где сад? – мечтательно спросил Олеко.

– Да по дороге. В Белгородской области.

– Порадовали. Огромное вам спасибо! – поблагодарил проводницу Алексей.

Они пили чай, говорили ни о чём. Потом Олеко помчался относить стаканы.

– Пряников девушке отнеси и скажи ещё раз спасибо! – напутствовал молодого Алексей.

– Обязательно, – суетливо пообещал парень.

«Можно и спать, всё равно он не скоро вернётся», – не осуждая югослава, внутренне улыбнулся. Подкопин.

Он накрылся с головой и попытался вздремнуть. Ему снилась охота морозной ночью, когда воздух дрожал и переливался от мороза. Только яркие блики морозной пыли резко били по глазам. Они с Изюбриным сидели прямо на снегу на крутом берегу реки и смотрели на черно-белый пейзаж, раскинувшийся перед ними. Среди черных треугольников елей бесконечным многоточием тянулись чьи-то следы. Алексей никак не мог понять, чьи они, кто их там оставил. «Твои», – сказал кто-то шоколадным басом у него над ухом. Алексей обернулся и увидел рядом с собой матёрого, который так же заинтересованно глядел вниз. «Мои? – очень удивился Алексей. – Я здесь, а следы мои там. Я что, умер?» «Главное, что они не прерываются, – ответил матёрый. – Вставай и иди след в след». – «А ты?» – «Иди вперёд и не оглядывайся, мы тебя не бросим». «Так я же теперь буду жить в другом месте», – не понимал Подкопин. «Волк он везде волк. Он над географией».

По вагону поезда София – Москва шли пограничники. Открылась дверь и в купе протиснулся здоровенный пограничник, огненно-рыжий и конопатый, заполнив собой всё свободное пространство. Один из трёх богатырей знаменитой васнецовской троицы. Было видно, что он человек добродушный, а его излишняя серьёзность – так это от службы. Подкопин, лежавший на верхней полке спиной к пограничникам, не среагировал на шум. Олеко сидел внизу и с видимым удовольствием пил чай с вареньем из блюдечка с синей каёмочкой. На столике перед ним лежало несколько пряников в розовой глазури.

– Пограничные войска Советского Союза, – забасил вошедший пограничник и приложил правую руку к козырьку. – Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

Олеко умоляющими жестами попросил богатыря: «Тише, ради бога, тише» и взял со стола два тиснённых золотом паспорта.

– Дипломатическая служба посольства Югославии.

Пограничник просмотрел паспорт Олеко, потом заглянул во второй паспорт и потянулся рукой к полке. Югослав шёпотом остановил его:

– Товарищ пограничник, пожалуйста, не будите напарника, перед отходом поезда так набегались… Начальство задёргало – то одно, то другое. А так выспится, может быть, и меня в свою смену не станет беспокоить по пустякам.

И вдруг из-под строгого лица человека-функции проступили человеческие черты.

– И у вас достаёт начальство?

– Ещё как!

– Почему они везде одинаковые? Ладно, вы вроде как наши, социалистические, езжайте.

– Спасибо на добром слове! Пряничка не желаете? – И, не дожидаясь ответа, сунул пограничнику два пряника в руки. Тот быстро убрал их в карман. Олеко подмигнул и пожелал: – Счастливой смены.

– Благодарю. – И уже в дверях официальным голосом добавил: – Ваши документы в порядке. Счастливого пути.

Вернув Олеко документы, вышел из купе. На верхней полке Подкопин облегчённо выдохнул и повернулся. Его бледное лицо было мокрым от пота.

– Уф! В разведке так не трясся.

– В разведке всегда известно, кто свой, а кто чужой.

– В разведке знаешь, кто прикрывает спину!

* * *

Двадцатого мая сорок четвёртого года, старясь не обращать на себя внимания, Глигорич вошёл в пещеру, в которой обычно заседал Верховный штаб. Там за большим столом сидели Джилас, Кардель и Тито. Они что-то горячо обсуждали. Душан выдержал паузу, которая, по его мнению, была приличествующей, но спорщики не обращали на него внимания.

– Прошу простить, товарищи, но у меня важное сообщение.

– Слушаем тебя.

– К вам на приём просятся Черчилль и Стрит.

– Приглашай! – разрешил Тито. И бросил своим товарищам: – Я же говорил, что в шахматах побеждает тот, у кого нервы сильнее.

В пещеру вошли безукоризненно одетые Рэндольф Черчилль и полковник Вивиан Стрит. После обмена любезностями гостей пригласили к отлично сервированному столу. Хорошо накрахмаленная скатерть, тарелки с льняными белоснежными салфетками конусом, рядом лежали изящные вилки и ножи. По три с каждой руки. Хотя Рэндольфа было сложно смутить, он всё же смутился. Смутила не сервировка стола, а то, что это было у людей, которых в глубине души он презирал и считал крестьянами и скотоводами. И если бы не война и задание отца, то он никогда бы не снизошёл до общения с подобными людьми. Слесарь, учитель и недоучившийся студент. А тут – и салфетки, и ножи! Между прочим, у них в «клубе» такого ни разу не было. Был подан «скромный партизанский ужин» с двумя видами салатов – рыба с овощами и зимнее лечо, утка по-сербски и холодная телятина с вином. Черчилль от еды отказался, а пригубив вино, удивлённо вскинул брови.

– Это вино достойно Букингемского дворца!

– Прекрасно! Значит, в Югославии любой крестьянин пьет вино, достойное короля, – ответил Джилас.

– Простая пища способствует долголетию, – заметил философски настроенный Кардель.

– Под такое вино и поговорить приятно, – радостно заметил Черчилль и почти сразу осушил свой бокал. – Господа, не стану скрывать, причиной визита послужило сообщение из канцелярии премьер-министра Великобритании. Принято решение прекратить контакты со всеми вооружёнными формированиями Югославии, кроме тех, что находятся под вашим командованием. Отныне подданным Его Величества Георга VI предписано вступать в официальные сношения только с подразделениями Национально-освободительной армии.

– А неофициальные? – серьёзно спросил Тито.

– Не думаю, что они могут иметь место. Все движения, кроме вашего, доказали свою несостоятельность. Если распылять силу повсюду, то она не даст желаемых результатов. Да и кто в армии позволит себе ослушаться приказа Его Величества? Тем более что правительства Великобритании и наших союзников по ту сторону Атлантики серьёзно надеются, что эта встреча не оставит нашим сторонам иных путей.

– Постараемся в это поверить, – сказал Тито.

– У вас возникли подозрения в нашей искренности? – вспыхнул Черчилль.

– Дипломатия – наука тонкая, подчас слишком тонкая, поэтому иногда, лишённая твёрдой волевой основы, она извивается, словно нитка в полотне, от одного края к другому, – глядя прямо в глаза Черчиллю, произнёс маршал.

Рэндольф почувствовал себя как в детстве, в зоопарке перед клеткой со львом. Он прыгал, кричал что-то обидное царю зверей, но тот не реагировал. Когда маленький герцог Мальборо выдохся, хищник скользнул по нему ленивым взглядом янтарных глаз, в котором было столько дикой силы и неудержимой мощи, что мальчик потух, как старая лампочка Эдисона.

– Плодотворное сотрудничество возможно лишь с теми людьми, которые и словом и делом доказали, что у них в руках настоящая сила, – стал исправлять положение полковник.

– Так мы это доказывали не раз и совершенно разным людям, – поддерживая своего лидера, спокойно произнёс Кардель.

– Ясность мысли всегда приводит к чёткости цели, – резюмировал Тито.

– А совместное продвижение к цели бывает куда более продуктивным, чем одиночное движение, – поддержал Тито Рэндольф. – Надеюсь, что отныне мы можем смело пожать друг другу руки и дальше двигаться единой дорогой.

– При одном лишь условии, – сказал Кардель. – Чтобы рукопожатие не обернулось оковами. Мы все слишком хорошо знаем историю работорговли.

– Упаси бог! Господа, это было двести лет тому назад. За это время цивилизация шагнула далеко вперёд.

– Да, канцлер Адольф Гитлер, перед которым ходила на цыпочках вся Европа в начале тридцатых годов, это убедительно доказал. Особенно построив концентрационные лагеря и развязав Вторую мировую. Самые бесчеловечные способы ведения войны привнесли самые цивилизованные страны. Во время войны с бурами провели первые эксперименты над людьми, а Гитлер их лишь немного усовершенствовал.

Англичане замялись, но возразить им было нечем. История таких шансов не давала.

– Но сегодняшняя наша цель – остановить войну, прекратить безумное кровопролитие и предать суду народов этого тирана, – по-журналистски выспренно сказал Рэндольф.

– Суд народов? Это хорошо, – задумчиво процедил Тито.

– И напомню, что у Великобритании с нацистской Германией отношения не складывались изначально. Но на все воля Божья!

– Поэтому и надо сплотиться и идти плечом к плечу. Консолидированная позиция нескольких иногда остужает даже безумные головы, – горячился полковник.

– Точно замечено – «иногда», – задумчиво протянул Эдвард.

– Не зная вас, полковник, я бы предположил, что на вас повлияло тайное чтение трудов теоретиков коммунизма, – поддел его Джилас.

– Значит, и у них есть зерна здравого смысла!

– Идти мы хотим. Мы не хотим, чтобы милая прогулка на природе превратилась в конвоирование, – продолжал Кардель.

– Когда прогуливаешься в компании, иногда возникает желание постоять, полюбоваться открывающимися красотами. И тогда спутники либо любуются вместе, либо кто-то терпеливо поджидает другого, – продолжил мысль товарища Джилас.

– Господа, для нас это такая же аксиома, как и для вас! – воскликнул Черчилль, допивая третий бокал вина. Стрит с беспокойством посмотрел на сына премьер-министра, но, зная его вспыльчивый характер и помня о присутствии посторонних, не решился ограничивать того в алкоголе.

– Позволю себе предположить, что в этот раз если мы и не следуем одним курсом, то, по крайней мере, смотрим в одну и ту же сторону, – осторожно предположил полковник.

– Если честно, то и в прошлом нашем разговоре я не усмотрел обилия противоречий, – ответил Стриту Тито.

– Приятно, что мы нашли общий язык, – расплылся в улыбке Рэндольф. – Мне бы хотелось отправить отцу ваш определённый ответ из нашего каирского посольства.

– Вы отбываете в Каир? – поинтересовался Тито.

– Обстановка в мире меняется молниеносно, что не оставляет мне времени на простую дружескую вечеринку за бокалом вина.

– Оттуда в Лондон?

– Нет, домой мне рано, нам с вами предстоит огромный фронт работ. Кстати, хотите, привезу вам настоящий арабский кофе? – предложил Рэндольф – Когда назад? – оставил без внимания кофейное предложение Тито.

– Думаю, двадцать пятого мая я вернусь.

Тито и его соратники переглянулись.

– Прекрасно, – сказал маршал, – у нас двадцать пятого будет небольшое дружеское застолье, на нём согласуем окончательные детали и выверим формулировки. Так и передайте в Лондон. Считайте, что вы получили официальное приглашение от руководства Национально-освободительного движения Югославии.

– Простите, а повод для застолья?

– Повод мы найдем, – улыбнувшись, опередил всех Тито.

– Благодарим за приглашение! – сказал Рэндольф. – Ваше вино имеет очень тонкий букет.

– Винный букет хорош, но также и коварен, – предупредил гостя Тито.

– До скорой встречи, господа! – обрадовался Стрит, волнуясь, как бы предостережение маршала не стало реальностью, и с радостью распрощался с руководителями партизан и почти силой увёл Рэндольфа.

– Теперь они у нас в руках, – сказал Тито, – они проглотят все наши условия и оставят нам пространство для манёвра.

– Мы-то что! Теперь главное, чтобы они с русскими двадцать пятого не подрались, – усмехнулся Джилас.

– Я предполагаю, что русские сделают свой ход раньше, – уверенно сказал Кардель.

– Посмотрим, – сказал Тито.

– Готов держать пари, – зажегся Эдвард и протянул руку.

– Иосип, а ведь он прав! Он уже стал неплохо разбираться в политике, а не только в школьных тетрадях, – засмеялся Джилас.

Руку Карделя Иосип и Милован оставили без внимания.

* * *

На обратном пути в англо-американскую миссию Стрит сердито выговаривал Черчиллю:

– Не думал, что некоторых вещей, связанных с личностью нашего визави, вы, мистер Черчилль, не учитываете.

– Каких именно?

– Двадцать пятое мая – это день рождения Тито! А вы интересуетесь у него, что за праздник! Так он может предположить, что мы ничего не знаем и не следим за событиями, происходящими у них. И это в тот момент, когда мы почти добились положительной реакции на наши предложения! Нам их надо скорейшим образом развивать, а ваше поведение, мистер Черчилль, ставит под угрозу все наши усилия и весь ход переговоров!

– Прекратите меня поучать, господин полковник! Кто вы, а кто я! – вспылил Рэндольф и не совсем верной, но быстрой походкой направился к расположению англо-американской миссии. Полковник только плюнул с досады.

– Точно говорят, что на детях гениев природа отдыхает.

* * *

На следующий день в небе над долиной Дрвара почти бесшумно появился самолёт-разведчик «Фокке-Вульф-189». Выскочив, крадучись, из-за очередного гигантского облака-айсберга, сияющего своей кучевой белизной, двухблочная рама заскользила над столицей партизанского края, которая, как на ладони, раскинулась перед ними.

– База! База! Это «Ред-один». Я в расчётной точке, готов к аэрофотосъёмке, – доложился пилот.

– «Ред-один», начинайте работать, старайтесь, чтобы вас не засекли с земли.

– Будет исполнено. Я тихо, как мышка, – и по внутренней линии связался с оператором, – опускаюсь до четырёх тысяч метров.

«Фокке-вульф» по пологой траектории устремился к земле. Достигнув нужной высоты, пилот, прижав плотнее к горлу микрофоны кожаного шлема, обратился к своему напарнику:

– Ганс, работай.

Ганс расчехлил фотоаппарат, снял крышку с мощного объектива, надел на него бленд и стал снимать через стекла кабины местность, раскинувшуюся прямо под ним. Если бы не переплёты рам остекления, то можно было вообразить, что человек завис, как птица, на высоте и парит над землёй.

Долина, пологие склоны холмов, спускающиеся к реке, давшие приют большим и маленьким деревушкам, мальчик, пасущий коз, крестьянин с тележкой и девочка, несущая воду из колодца, – всё это попало на фотоснимки и растворилось в них. Казалось, что можно пальцами одной руки перенести дом и передвинуть огород. Но это мало интересовало экипаж и людей, пославших их на это задание. Где прячутся партизаны, сколько их и как расположены их защитные укрепления? Вот что было важно. Выяснялось это для того, чтобы убить, стереть с лица земли. Как когда-то в детстве: одним ударом ноги уничтожались заботливо выстроенные кем-то куличики в песочнице.

Погода – ясная, солнечная и прозрачная – позволяла сделать экипажу снимки высокого качества. Ганс за несколько минут использовал все катушки плёнки и поторопил пилота:

– Вальтер, идём на базу!

– Принято! Ложусь на обратный курс!

* * *

Самолёт, заложив петлю, тихо урча, полетел восвояси. Всего лишь на долю секунды в одном из многочисленных стёкол стрекозиной кабины отразилось солнце. Как яркая звёздочка внутри четырёхугольной рамы, оно сверкнуло в прозрачном небе. В этот момент его и засёк один югославский партизан, обожавший охоту на горных коз.

– Слушай, Ивица, а не самолёт ли это летает? Странный такой, похож на рамку для мёда из улья, – спросил он у своего напарника по дозору.

– Где?

– Ну, вот там, где облако, похожее на оленя.

– Не вижу.

– Так возьми бинокль, – партизан сдёрнул висящий на шее бинокль и протянул его товарищу. Ивица прильнул к окулярам.

– Точно! Самолёт. Ну и глаз у тебя, Никола! Пошли к Далибору.

Через пятнадцать минут старший дозора Далибор уже отсылал человека в штаб.

– Молнией в штаб, доложи, что замечен фашистский самолёт-разведчик. Ой, чует моё сердце, что это неспроста!

Тёмненький и вихрастый подросток лет четырнадцати-пятнадцати на взмыленной лошади сразу привлёк внимание Подкопина, дежурившего в этот день у входа в штаб. Пацанёнок не соскочил, а слетел со старой кобылы. Захлёбываясь словами, он рассказал о том, какой самолёт видел патруль его отряда. Алексей, поблагодарив парня, отослал его на кухню, а сам, сменившись, направился к Глигоричу.

– Час назад в районе Дрвара был замечен немецкий самолёт-разведчик. Судя по описаниям, это «фокке-вульф», или, как у нас его звали, «рама». А в войсках говорили: «Увидел раму – жди бомбардировщиков».

– Народные приметы – они самые верные, – прошептал Глигорич и вызвал адъютанта.

Ровно через две минуты тот предстал перед Душаном. Глигорич отдавал сухие приказания:

– «Личная гвардия» переходит в режим повышенной боевой готовности. Установить круглосуточное дежурство. Усилить патрули, смена через каждые два часа, в каждом карауле по три смены. Свободному составу из резервного фонда получить дополнительные боеприпасы. Докладывать лично мне о любой вражеской активности. Выполнять!

– Есть! – ответил молодой парень и кинулся исполнять услышанное.

Свободные «гвардейцы» исполняли приказ Глигорича. Получали, не спеша подгоняли под себя и избавлялись от всего лишнего. За время войны они прекрасно узнали, как губительна суета, особенно в бою. Опасность, густо растворённая в воздухе, была неотъемлемой частью их теперешней жизни. Они буднично воспринимали её, как проливной дождь или плотный туман. Есть, и всё!

На совещание партизанского штаба пригласили генерал-лейтенанта Корнеева. Предполагая, о чем пойдёт речь, Николай Васильевич явился не один, а в сопровождении нескольких офицеров, каждый из которых был большим специалистом в своём деле.

Беседа была в самом разгаре, когда появился командир телохранителей.

– Безусловно, мы окажем вам всестороннюю помощь в этом вопросе, – говорил Тито Корнеев, – со мной специально прибыл товарищ Одинцов…

Новость Глигорича имела пометку «молния», поэтому он оказался за плечом маршала и зашептал на ухо:

– Товарищи, – обратился ко всем присутствующим Тито, – над Дрваром замечен немецкий самолёт-разведчик. Прошу простить, но нам необходимо срочно заняться подготовкой к возможным сюрпризам со стороны врага.

Советники советской миссии направились к входу. Корнеев протянул Тито руку для прощального рукопожатия, но тут маршал остановил его.

– Товарищ Корнеев, видимо, нас ждёт серьёзная схватка с фашистами. Мы знаем, как воевать с врагом в лесах и на горных склонах, как наносить точечные удары и мгновенно уходить с линии соприкосновения с противником. А тут, скорей всего, предстоит крупная войсковая операция. Мне известно, что в Сталинграде вы неоднократно отличились и личным мужеством, и стратегическим мышлением. Николай Васильевич, что бы вы предприняли в подобной ситуации?

Корнеев проковылял к большой карте, лежащей на столе, окинул её одним взглядом и стал свободной рукой показывать возможные движения войск.

– Подтянул бы к ставке две бригады Первого Пролетарского корпуса. В районе Потоци подготовил запасной командный пункт. Мобилизовал все имеющиеся резервы и набрал новые отряды добровольцев из числа ещё не охваченных партизанским движением. В качестве атакующей единицы их значимость стремится к нулю, но для имитации ложных боевых действий они будут хороши. В ставке оставил бы только вашу личную охрану.

– Благодарю, я приму ваши рекомендации к сведению.

– Офицеры советской миссии в вашем распоряжении. Мы готовы оказать вам помощь не только словом, но и делом.

– Никогда не сомневался ни в советских людях вообще, ни в вас и ваших офицерах в частности.

– Мы вместе не только географически, уважаемый товарищ Тито, – со значением ответил ему Корнеев.

– Тогда до скорой встречи.

И, отдав честь, генерал-лейтенант отправился к себе в расположение.

* * *

Едва прибыв, Корнеев собрал свободных офицеров. Опираясь на трость, он прошёл перед строем офицеров, внимательно вглядываясь в глаза каждого человека.

– Есть сообщение о том, что немцы активизировали наблюдение в районе Дрвара. На случай неожиданных боевых действий приказываю создать сборные пункты офицеров нашей миссии, часть имущества переправить в посёлок Потоци. Особое внимание уделить средствам связи. Радисты отвечают за это головой. Ответственность за это возлагаю на помощника по радиосвязи майора Долгова!

– Есть, – звонко отозвался майор.

– Все свободны, приступайте к выполнению задания! Зеленин и Прокопенко, задержитесь! – приказал Корнеев.

Офицеры разошлись, Зеленин и Прокопенко остались в опустевшем помещении.

– На вас, как на моих заместителей, возлагаются особые задачи, – обратился к офицерам, когда они остались одни, генерал-лейтенант. – Первое. Моральное состояние всех членов коллектива без исключения. Никаких панических настроений я не потерплю. Второе. Максимально быстро, предельно собранно и чётко организовать все работы по переброске в Потоци. Третье. Всех тех, кто отвечает за связь с Москвой и Бари, взять под негласный и неусыпный контроль. За это лично отвечает капитан Прокопенко.

– Есть! – отозвался чекист.

– Четвёртое. Каждый из офицеров и солдат должен иметь при себе собранный вещмешок с необходимым НЗ на пять суток. До особого распоряжения его не вскрывать и хранить его в пределах видимости. Ясно?

– Так точно!

– Вопросы есть?

– Никак нет!

– Исполняйте!

И замы Корнеева отправились исполнять полученные задания. Несмотря на то что последние два месяца они были прикомандированы к миссии и выполняли штабную работу, у каждого имелся опыт действий в боевых условиях. И Прокопенко не приукрашивал, говоря Подкопину, что видел немцев живьём и знает, под каким «соусом» их есть.

Возникшее напряжение и суета в лагере Тито и в расположении русских не укрылись от взора англичан.

Полковник Стрит сидел расслабленный после позднего обеда у себя в «клубе». Он был всерьёз озабочен тем, что можно было бы преподнести в качестве презента Тито двадцать пятого числа. Хотелось, чтобы подарок был с двойным подтекстом и тайным смыслом. В дверях появился вестовой офицер.

– Сэр, сегодня утром в районе Дрвара был замечен немецкий самолёт-разведчик. Тито выдвинул к Дрвару две бригады Первой Пролетарской дивизии, русские организовывают второй командный пункт возле Потоци.

– Черт вас всех подери, Генри! Самолёт был утром, а я об этом узнаю вечером! Неслучайно вас называют «чёрная метка», Генри. Почему мы узнаем главные новости последними?!

– Не могу знать, сэр!

– Две трети личного состава сотрудников миссии перевести ближе к горе Градиана и создать там условия для базирования. Надеюсь, партизаны будут хорошо охранять Тито и свой штаб.

– Надеюсь, – поддакнул начальнику Генри.

– Бегом исполнять приказание, иначе первой жертвой станете вы, Генри. Я вас испепелю и развею по ветру! Бегом отсюда!

Генри был опытным вестовым, поэтому он мигом испарился с глаз взбешённого полковника Стрита.

* * *

Штаб пятисотого парашютно-десантного батальона СС гудел, как улей перед вылетом пчелиной матки. Атмосфера была буквально наэлектризована, по коридорам и комнатам, проклиная всех и вся, бегали штабные офицеры. Все двигались будто по каким-то невидимым рельсам, не пересекаясь друг с другом, не устраивая заторов и толкучки. Забот становилось всё больше, а сна – всё меньше. В одной из штабных комнат Гилберт Гилгофер проводил очередное совещание, ставя перед своими подчинёнными простые, но точные задачи.

– Господа офицеры, нам предстоит почётная миссия начать операцию «Россельшпрунг», и мы докажем, что в Германии есть боеспособные части, способные справиться с любой возложенной на них задачей! Перед вами, – Гилберт ткнул пальцем в аэрофотоснимки, лежащие на столе, – фотографии территории, сделанные с высоты четырёх тысяч метров. Сейчас мы разобьём весь состав батальона на шесть отрядов численностью в сто человек. Я собрал всех командиров для уточнения задачи каждого отряда.

Гилгофер раскрыл папку с формулярами, но, ни разу не взглянув в нее, начал ставить перед своими подчинёнными задачи. Он называл позывные отряда и его конкретные объекты, а офицеры, бывшие командирами соответствующих подразделений, быстро записывали в свои блокноты всё, что касалось поставленной задачи.

– Отряд «Пантера» обеспечивает силовое подавление личной охраны и захват ставки Тито. Его самого, по возможности, захватить в плен и доставить живым к лёгкому самолёту. Если взять живым не удастся, предъявить труп, пригодный к опознанию. Ясно?

– Так точно! – отрапортовал командир группы «Пантера».

– Отряд «Гриффер», у вас ювелирная работа – британская военная миссия. Пленных брать, особенно интересует сын британского премьера Черчилля Рэндольф.

– Будет исполнено! – мрачно улыбаясь, сказал здоровенный рыжий детина с огромными руками, поросшими золотистым волосом.

– «Штурмер» – советская военная миссия, полное уничтожение противника, пленных не брать.

– Есть! – ответил командир «Штурмера».

– Отряд «Дауфнангер» – уничтожение разведгрупп противника и коммуникаций связи.

– Ясно!

– «Брайсер» – захват радиостанций противника, отслеживание радиообмена и передача данных к нам в штаб.

– Слушаюсь!

– Общее руководство операцией возлагается на штурмбаннфюрера Курта Рыбаку. Если нет вопросов, то все свободны.

Вопросов у офицеров не было, они поднялись со стульев и гурьбой, тихо переговариваясь, стали выходить из комнаты. Перед дверью образовалась небольшая толпа.

– А вас, штурмбаннфюрер, я попрошу остаться, – в стиле всего берлинского руководства произнёс Гилберт.

Через секунду Гилгофер и Рыбака остались одни.

– Штурмбаннфюрер, не хочу засорять вам голову всевозможными нравоучениями и призывами к офицерской чести и солдатской совести. Но некоторые аспекты предстоящей операции я все же считаю своим долгом с вами обсудить. Мы накануне трудной, но великой задачи, которую поставил перед нами фюрер. Захватив Тито и его клику, мы уничтожим партизанское движение. А британцы и янки получат хороший урок, что не стоит воевать в Европе против немецких солдат.

– Я понимаю трудность и величие поставленной задачи, но не привык возвращаться с позором, – ответил с пафосом Рыбака.

Гилгофер поморщился, как от назойливого писка раннего комара. «И этот туда же. Вон как набычился и налился кровью. Орать в кабинете перед картой умельцев множество, а чего ты стоишь на поле боя? Хочешь медалей и славы, продвижения по службе и хорошего офицерского жалования, так изволь попотеть. Докажи делом, а не криком», – подумал Гилгофер. А вслух сказал: – Это я и хотел услышать. Идите.

– Хайль Гитлер! – отчеканил Рыбака, взмахнув рукой и пижонски щёлкнув каблуками сапог, вышел из комнаты. «Посмотрим, что ты за баварский петушок и как тебя югославы разделают», – ухмыльнулся Гилгофер.

Пока начальство ставило задачи и снимало стружку со штабных офицеров, чтобы веселее перебирали ногами, пока инструкторы вбивали последние наставления десантникам и пилотам, неподалёку от взлётного поля группа немецких техников без спешки и выпученных глаз готовила к предстоящей высадке «два четыре два».

Так на жаргоне аэродромных механиков обозначались десантные планеры GG-242. Хотя это и была полноценная боевая воздушная машина, но планировалась она быть одноразовой. Поэтому квадратный в сечении каркас фюзеляжа был сделан из стальных труб, на которые была натянута плотная ткань с водоотталкивающей пропиткой. Каплевидный силуэт машины сверху венчали слегка оттянутые назад прямые крылья. Нос кабины был минимально остеклён. Посадка десанта проводилась с хвоста, рассаживались солдаты, как в обычном армейском грузовике, – вдоль борта и напротив друг друга. Первыми грузились более лёгкие и хрупкие, а более мощные и тяжёлые – последними. Покидали планер они в обратном порядке. Делалось это для того, чтобы тяжёлые не настигли в полёте лёгких и, угодив в купол, не схлопнули его. Если в небе возникала такая ситуация, то погибали оба. Да и посадка планера с центром тяжести, оттянутым к хвосту, была проще для пилота.

Техники только что закончили подготовку очередной воздушной машины и, водрузив её на взлётную тележку, с чувством выполненного долга лежали на траве, смотрели в небо и курили. Лишь после этого ритуала приступали к следующей.

– Ты плотней её накручивай, – имея в виду колючую проволоку, ворчал пожилой усатый техник, – там же горы!

– Без тебя знаю, – беззлобно огрызался молодой паренёк, – только не уверен, что это сильно сократит им путь.

– Сократит, сократит. Когда в сорок третьем Муссолини вызволяли, если бы все полозья были увиты колючкой, то потерь было бы гораздо меньше. Скакали по посадочной площадке, как жабы пупырчатые. Некоторые доскакались. Там вниз метров четыреста было, если не больше. Со свистом вниз ушли. «Ви Эль-третий» и «Ви Эль-восьмой». Ребята потом рассказывали – крики были жуткие.

– Они долго мучились?

– Сначала спикировали круто и долго скользили по площадке. Трясло их нещадно. А потом… Посадочная оказалась такой короткой, что тормозной путь был длиннее. Так что давай накручивай плотней, – набросился на раскрывшего рот молодого техника пожилой.

Парень стал добросовестно превращать гладкие полозья в ёршик для мытья посуды. Он налёг изо всех сил на прут колючей проволоки и повредил себе руку.

– А чтоб тебя, Пауль!

– У тебя руки не той стороной и не к тому месту приделаны, – начал резонёрствовать Пауль. – Были б все такие, как ты, то мы бы точно ни одной операции не провели. В такие моменты всегда найдётся один паразит, который, как Скорцени, один загребёт весь жар из печи. Чужими руками, заметь.

– Ты о чём? – ожидая услышать очередную солдатскую байку, оживился молодой.

– Так дуче спасли наши ребята, а всю славу Отто присвоил себе. Подумаешь, сел третьим в двухместный самолёт. Вот тебе и весь подвиг.

– Да ну!

– Точно! Говорят, что он от нынешней операции просто-напросто сбежал.

– Как сбежал?

– Да вот так и сбежал! Без него в этот раз обойдутся. Может быть, и удача от нас не отвернётся?

– Он же диверсант номер один! Личный друг Гитлера!

– Какой он друг, я не знаю, а вот какой диверсант, мне доподлинно известно. Нулевой он диверсант. Найти-то Муссолини он нашёл, тут врать не буду, а вот всё остальное за него сделали наши ребятки. Я бы тоже полчаса потерпел и полежал в позе сардельки, чтобы потом с самим фюрером за одним столом мозельское пить.

* * *

Череда охранных мероприятий захлестнула партизанскую столицу. По совету Корнеева к ставке стягивались все имеющиеся резервы. Собирали с бору по сосенке. Бойцов снимали и забирали с любого объекта, кроме тех, кто хоть как-то обеспечивал жизнедеятельность Верховного штаба. Всё остальное закрывалась, оголялось, распускалось. Приказ коснулся и госпиталя, который находился в самом Дрваре, в трёх километрах от пещер.

На крыльце деревянного здания появились разъярённый главврач и невозмутимый штабной порученец. Разговор начался в кабинете, поэтому врач кричал не стесняясь:

– Вы что делаете?! Это же госпиталь! Я доложу об этом в штаб!

– А это и есть приказ штаба, – услышал он невозмутимый ответ.

– Тогда я буду жаловаться самому маршалу Тито!!!

– Это и есть его личный приказ, – не повышая голоса, продолжил молодой человек. – Все свободные резервы подтянуть к ставке.

– Они называют это «свободными резервами»? Это не приказ, это идиотизм! Снять всю охрану с госпиталя! Как солдаты в бой пойдут, если узнают, что их беззащитных товарищей отдали на съедение врагам?!

– Там наверху что-нибудь придумают.

– Ага! Придумают… Только и знают, что свой зад прикрывать!

– Моё дело маленькое: довести до вас этот приказ. Остальное – не моё дело.

Не обращая внимания на пламенную тираду врача, порученец с чувством выполненного долга удалился. Врач в сердцах плюнул ему вслед.

У самых границ партизанской республики, неподалёку от маленького горного села, по крутой грунтовой дороге двигалась разномастная колонна бойцов Первой Пролетарской бригады. Если бы не оружие за плечами этих людей, то можно было подумать, что жители близлежащих сел разом снялись с насиженных мест и отправились в дальние страны в поисках лучшей доли, как когда-то первые переселенцы хлынули покорять просторы Дикого Запада. Но этих людей грела не мечта о райских кущах, а желание освободить свою землю. Матери, отцы, жены, дети, братья и сестры – за них и умереть не страшно, лишь бы никто и ничто не угрожало их жизни.

Несмотря на свою внешнюю пестроту, это было грозное воинское соединение, которое уже не однажды било захватчика. Следом за колонной тянулся обоз телег. Командир, сидя на лошади, горделивым взглядом окинул своё воинство. Красавчики! Били врага, бьют и будут бить до последнего патрона, до последнего дыхания! Наклонившись к молодому пареньку четырнадцати-пятнадцати лет, передал ему сообщение для штаба.

– Златко, доложишь: первая бригада Первой Пролетарской дивизии уже на марше. Беги!

Парень послушно кивнул головой и пустился по тропинкам в горы, а командир, пришпорив коня, поскакал к голове колонны.

* * *

Через час, за сотни километров от необозначенной границы, в кабинет немецкого штаба вошёл связист и, вскинув руку в приветствии, доложил Гилберту Гилгоферу:

– Хайль Гитлер! Партизанские соединения начали движение к периметру подконтрольных территорий!

– Хайль! Отличные новости! Пусть охраняют в надежде, что мы станем их там атаковать. Передайте приказ командирам отвлекающих подразделений: ни в коем случае не снижать уровень имитации возни на рубежах! – Спокойный Гилберт оживился и сказал сам себе: – Смертельный удар мы нанесём им в самое сердце. Неожиданно и быстро, как это делают кобра или скорпион. Их укрытие станет их могилой. – Неожиданно его блуждающий взгляд наткнулся на связиста, всё ещё стоявшего возле стола. – Свободен! Новую информацию докладывать незамедлительно!

– Есть! – Офицер снова вскинул руку и щёлкнул каблуками.

* * *

Как только Тито покинул пещеру, члены Верховного штаба приступили к обсуждению другого, но не менее важного для них вопроса.

– И последнее, – поправив указательным пальцем очки на носу, начал Кардель. – Завтра нашему дорогому другу и боевому соратнику Иосипу Броз Тито исполняется пятьдесят два года. Это событие нельзя оставить в стороне. Этим мы не только поднимем боевой дух товарища Тито, доказав, что мы все – единое целое, но и покажем, что готовы широким фронтом продолжать наше общее дело.

Раздались согласные возгласы:

– Мы никогда не сдадимся!

– Так и поступим!

В обстановке полного единодушия был избран оратор для поздравления от имени всех именинника.

* * *

В своём домике будущий именинник с улыбкой наблюдал за тем, как его любовница играет с Тигром. Такую красавицу назвать боевой подругой не поворачивался язык. К ней также не подходила презрительная аббревиатура ППЖ, принятая в советских войсках. Красота всегда должна попадать в достойные и надёжные руки, в данном случае это были его руки. Судьба стёрла из его жизни Пелагею и Люцию, но шрамы на сердце остались, их лица иногда непрошено всплывали в его памяти. Его можно называть «диктатором», «монстром» или «изворотливым лисом», но он всегда останется человеком. Да и жизнь брала своё. Теперь рядом с ним эта темноволосая и темнобровая красавица, и ему было хорошо.

– Йожа, – домашним прозвищем обратилась к нему Зденка. Он когда-то ей проговорился, что так его звали дома в Кумровце. Зденка инстинктивно использовала этот секретный ключ-пропуск в минуты наибольшей духовной близости. – Скажи, как ты будешь завтра праздновать свой день рождения?

– Понятия не имею, Зденка, не до этого, – отчасти слукавил Тито.

– Да ты что! – задохнулась от возмущения девушка. – Жизнь не должна проходить мимо! Особенно в трудные времена! Всегда нужно находить повод для радости.

– У меня есть такой повод для радости. Даже два.

– Что это? – приступила к допросу Зденка.

– Не что, а кто. Это Тигр и… – В комнате повисла пауза. Было слышно, как дышит пёс и бьются в окно ночные мошки. – И ты.

– Я серьёзно с тобой говорю, а ты, как всегда, шутишь, – слегка наигранно насупилась Паунович.

– У меня есть мечта – после победы объявить двадцать пятое мая Днём юности. Пусть поёт и гуляет вся Югославия! Пусть у всех будет прекрасное настроение! Пусть все смеются, радуются, влюбляются, дарят друг другу цветы, играют свадьбы! А я… Нет! Мы с тобой будем заряжаться энергией праздника, радости и любви от молодёжи и будем молодеть сами!

– Но я не старая!

– Конечно! Но этот праздник будет продлевать твою молодость, а мне будет давать силы быть рядом с такой прекрасной женщиной, как ты! И через десять лет, и через двадцать! Приятно, когда на твой день рождения гуляет вся страна. И не по принуждению или из подхалимских чувств, а потому что всем хорошо и весело. Но для этого необходимо победить в этой ужасной войне.

– Я уверена, что так и будет! – улыбнулась Зденка и кинулась пытать Тигра: – А ты, Тигр, веришь в это?

Овчарка вскочила на лапы и с готовностью залилась радостным лаем.

– Лично мы с Тигром уже сейчас собираемся на этот праздник и приглашаем тебя вместе с нами! – сказал Тито.

Зденка долго искала в глазах маршала хотя бы намёк на неискренность. Но в глазах прожжённого революционера, который за свою долгую политическую карьеру прекрасно на учился не выдавать своих истинных чувств, не было намёка на иронию или неискренность. Может быть, это был один из тех немногих моментов, когда грозный военачальник и маршал Тито, превратившись в маленького и наивного Йожу, был искренним и ему нечего было скрывать от девушки. Он смотрел на Даворянку так, что она прочла в его взгляде то, что хотела прочесть. После затянувшейся паузы на её лице появилась игривая улыбка, и, не отводя своих карих глаз от его лица, она произнесла:

– Приглашение таких видных мужчин ох как льстит моему самолюбию! Грех его игнорировать! Я с радостью принимаю его!

Теперь уже Тито искал в глазах девушки следы двойной игры. Но её взгляд излучал только любовь. И маршал с удовлетворением решил, что она адресуется ему, и улыбнулся.

* * *

Снизу, из-под дверей сарая, тоненькой струйкой тянулся сизый дым. Кто-то бился в дверь конюшни, пытаясь вырваться из этого огненного ада. Огромные створки ходили как крылья бабочки, но запертым не удавалось их открыть. Алексею удалось оторвать верхний брус, державший двери сарая. Гвозди неожиданно выскочили из досок, и он рухнул на спину. Облака и небо заслонили лицо Катюши. Простоволосая, но абсолютно седая, она показывала ему куда-то в сторону. Повернув голову, он увидел выступающие из тумана яблони. Катя обрадованно закивала и махнула в сторону деревьев. Поднявшись, он увидел, что сестричка показывает туда же. Дым и пламя над конюшней застыли и казались фанерными. Все замерло, лишь две фигуры указывали ему на сад.

Открыв глаза, Алексей понял, что старшины Екатерины Васильевны Семеновой больше нет среди живых. Сердце стукнуло и замерло в груди. Вот ещё одна потеря войны. Но судьба, забрав романтическую влюблённость, подарила настоящую любовь. А Катя… Катюша, Катенька, превратившись в ангела-хранителя, станет парить над ними. Ей не довелось испытать обыкновенного женского счастья, но она станет беречь и охранять их. «После войны обязательно нужно будет съездить в Питер. Посмотреть, где она жила, где ходила, на что смотрела. Если будут живы родители, зайти к ним, рассказать, какая у них была… прекрасная дочь, – подумал Алексей. – Но со всеми чувствами будем разбираться после войны».

Нужно было исполнять то, что ему велели во сне. Тихо поднявшись с лежака, поскольку личная охрана Тито уже спала в одежде, старший сержант растворился в надвигавшихся сумерках, уверенный, что никто не увидит.

Дорогу до госпиталя он пролетел, как тёплый ветерок, – быстро и незаметно. Камешек, брошенный в окно, слабо звякнул о стекло. За занавеской в синий цветочек мелькнуло лицо Милки. Вспыхнуло неожиданной радостью и тут же исчезло. Через мгновение девушка была уже на крыльце. Её руки обвили шею Алексея. Он потянулся губами, но Милка ладошкой остановила его. Влюблённый взгляд заскользил по лицу Алексея, всякий раз возвращаясь к его глазам, сияющим каким-то магическим светом. Одними губами произнесла: «Не сейчас». Она властно повлекла бывшего полкового разведчика за собой.

Уступая желанию девушки, Подкопин обратился в лесного волка, легко и неотступно следуя тенью за ней. След в след. Было полное ощущение, что за спиной у девушки выросли крылья. Несколько раз ему показалось, что он ощутил на коже их призрачное, ласковое прикосновение.

Несколько минут они петляли во тьме. Рука Милки вела его, а многолетняя привычка позволяла бесшумно следовать за ней. Он если не видел, то воспринимал препятствия шестым чувством, двигался, не оступаясь и не задевая возникающие из темноты преграды.

Наконец парочка оказалась среди деревьев яблоневого сада. Алексей усмехнулся уголками губ – а сон-то был в руку! Он исполняет то, что ему велели! Но как бы Подкопин ни был внимателен в этот момент, он всё же налетел в темноте на Милку, которая мгновенно обняла его и стала покрывать лицо поцелуями.

После сотни, а может быть, и тысячи поцелуев Подкопин взял инициативу в свои руки. Он крепко прижал девушку к себе. Её упругое тело прильнуло к Алексею. Она клюнула носом ему в ключицу и жарко задышала. По спине разведчика, от затылка до поясницы, пробежала волна льдистых иголочек. Всё было понятно и так, но Подкопину было важно, чтобы девушка произнесла необходимые для него слова вслух. Поэтому прошептал на ухо:

– Ждала?

– А разве могло быть по-другому? – вопросом на вопрос ответила Милка.

– Откуда знала, что я приду?

– Южный ветер принёс.

– И как мне его отблагодарить? Сватов присылать? – заломив бровь, спросил бравый старший сержант.

– С тех пор, как я тебя увидела, я будто во сне.

– И что же ты видишь в этом сне?

– Зелёное поле травы, красные маки до горизонта, накрытые волнами седого ковыля, и мы с тобой лежим под персиковым деревом… а оно розовой шапкой укрывает нас от солнца. Так кругом красиво, и мне так уютно с тобой. Обними меня крепче.

Алексей мгновенно исполнил Милкину просьбу. И стал целовать девушку от завитка волос на шее, поднимаясь к самому уху.

– Так что видит твоё сердце?

– Сильного, но одинокого. Ты можешь дотянуться до звёзд и снять одну из них, но зачем, когда некому её отдать?

– Теперь уже есть для кого!

– Я тебя всю жизнь ждала. Тебя только принесли в госпиталь, я сразу поняла – вот он! А потом сказали, что ты – знаменитый Алёша. Так все раненые говорили.

– А если бы я был обыкновенный боец, то внимания не обратила бы? Я так понимаю? – старательно пряча иронию, спросил Алексей.

Милка немного отпрянула, недовольно отвернулась и сердито произнесла:

– На глупые вопросы не отвечаю.

– Господи! – вырвалось у Алексея. – Как же хорошо с тобой. Хорошо, как в обжитом доме…

– …который мы с тобой построим.

– Обязательно, но после войны. Прости, но в такой вечер нам не удастся долго побыть вместе.

– Что ты, Алёша! Каждое мгновение с тобой – уже радость!

– Мне надо идти. Я пришёл, потому что почувствовал – не скоро нам с тобой предстоит увидеться.

– Ты как будто прощаешься со мной.

– По идее, вся жизнь – это краткие мгновения радостных встреч, а за ними длинная череда вечных расставаний.

– Ты не угадал. Я с тобой не расстанусь. Что хочешь делай, а я не исчезну из твоего сердца.

– Колдунья?

– Ворожея. У нас в семье все женщины такие. Увидели мужчину, приворожили, а потом с ним одним до конца дней.

– Да, от такой точно не уйдёшь. Значит, моя песенка спета? – лукаво спросил Алексей.

– Наоборот! – улыбнулась Милка и нежно, слегка дрожащими пальцами, взяла его лицо в свои ладони. – Всё только началось. И у тебя, и у меня. Так сладко ждать своё счастье.

– Так ведь война. Всякое бывает.

– Ворожея держит над любимым обережный круг. Станет пусто в её сердце – круг растает.

– Удивительно.

– По-другому и быть не может. Никто не в силах его разорвать. Ты, главное, не бойся. Делай свои важные дела. Если разлука с тобой будет много дней, если она продлится несколько лет, всё равно я буду ждать только тебя, тебя одного. Ты теперь – вся моя жизнь!

Подкопин порывисто прижал девушку к себе, потом стал её целовать. Милка, закрыв глаза и улыбаясь, только подставляла лицо под поцелуи. Милка обхватила руками голову Алексея, а он заскользил губами вниз, вдоль синей рогатки вен, одна из которых ныряла в обворожительный желобок в разрезе её платья. Звезды склонились над ними, образовав непроглядный шатёр. И только Венера, как одинокий постовой, несла свой караул на предутреннем небе, охраняя жаркий прерывистый шёпот влюблённых.

* * *

Над Дрваром она оберегала, а за сотни километров освещала сотни немецких парашютистов, строившихся в шпалеры по двадцать человек возле десантных планеров и транспортных самолётов. Перед ними черным вороном, нахохлившимся от утренней промозглости, шёл Курт Рыбака и вручал каждому десантнику фотографию, где Тито, в своей знаменитой пилотке с красной звездой, задумавшись о чем-то, смотрел куда-то в сторону. Немецкая разведка сработала удивительно чётко.

В начале каждой шеренги он тихо повторял:

– Любой из вас, увидев этого человека, должен захватить его живым. Это главная цель нашей операции. Если захват невозможен, убейте, не задумываясь, но предъявите вашему командиру доказательство, что убит именно он. До окончания операции это ваш злейший враг, вам всем, враг великой Германии… И запомните, что хороший враг – это мёртвый враг. Выполнивший это задание будет награждён особо.

Десантники вглядывались в черно-белый снимок, запоминали черты и точные приметы задумчивого мужчины в военном френче и пилотке. У врага умные глаза, но это не поможет ему уйти от тысячи четырёхсот головорезов. Каждый из них мечтал стать первым.

Рыбака направлялся к следующим, а этих унтер-офицер вёл на посадку. Спрятав фото за пазуху, одна колонна синхронно разворачивалась и шла в прицепленный тросом планер, другая – садилась в транспортный самолёт. Авиационные техники наблюдали, стоя поодаль, готовые в любую минуту ликвидировать неисправность.

Аэродромный техник, убедившись в надёжности связки, поднял большой палец. Пилот, повторив этот жест, закрыл форточку в фонаре кабины. Двигатель, набирая обороты, начал басовито петь, и самолёт тронулся. Над землёй, защёлкав, натянулась струна троса, и планер пополз следом.

«Юнкерс» оторвался от взлётной полосы, за ним взлетел десантный планер. Одна пара. Другая. Третья. И вот уже полнеба закрыто чёрным клином.

* * *

Ранний рассвет пришёл в долину Дрвара. Ещё без точных красок, чётких линий.

– А вот теперь пора, – отстранил от себя Милку Алексей. – Вот только…

– Не беспокойся. Нам свадьбу надо сыграть, мне – родить детей. Так что дел у нас с тобой, любимый, столько, что целой жизни не хватит.

Едва старший сержант встал, Милка обняла его сзади и что-то зашептала – непонятную музыкальную скороговорку. Это, видимо, был старославянский, поскольку ни слова не было понятно. Через минуту девушка затихла. Чуткий Подкопин понимал, что сейчас не имеет права даже шелохнуться.

– Теперь всё, – после паузы произнесла девушка. – Иди, Алёша. Всё будет хорошо.

Он пошёл по тропинке из яблоневого сада. Милка, стоя у крайнего дерева, перекрестила его вслед. Оглянувшись, Алексей бросил три слова:

– Дождись, я вернусь.

* * *

Просёлочную дорогу разорвало взрывом авиабомбы. Вместе с рассветом двадцать пятого мая сорок четвёртого года в долину Дрвара прилетели десятки бомбардировщиков Ю-88. Они толстыми навозными мухами лениво ползли по голубому небу. От гула моторов и свиста бомб воздух сделался плотным, как кисель. Земля дрожала так, что овцы и козы на дальних пастбищах разбегались по склонам. Через час «юнкерсы» вернулись на свои аэродромы.

Несколько бомб легли рядом с пещерами. Но, как и предполагал Тито, родная земля укрыла партизан. У бойцов «личной гвардии» не было даже царапин.

В неожиданно свалившейся с неба тишине был слышен каждый шорох. Защебетали птицы, застрекотали кузнечики. На лицах людей появились улыбки.

– Партизан так просто за глотку не возьмёшь.

Несмотря на охватившую всех радость, Душан с группой телохранителей переправили Тито, Зденку и Тигра в дальние пещеры. Прикрывал группу сосредоточенный Подкопин.

– Родная земля поможет! – как молитву повторял Тито, пока они спешили к цели.

Домик Тито был надёжно укрыт в скальной нише, но осколки авиационных бомб об этом не знали. Шальной осколок мог прошить насквозь дощатый домик, как пирог с капустой. Одного будет достаточно. Душан не стал рисковать.

И вдруг к звукам ожившей природы вновь добавился чужеродный звук авиационных моторов, но не низкий, больше похожий на гудение шмеля, а более протяжный, со звенящими металлическими нотками, изматывающий душу звук. Теперь по нисходящей дуге к земле устремились транспортные «юнкерсы».

В салоне над дверью кабины загорелась сигнальная лампа, и противно заквакала сирена. Солдаты, выстроившись в шеренгу, заняли позиции возле двери. Старший распахнул её, и десантники по его сигналу, один за одним, шагнули в небо.

Над Дрваром распустились белые купола парашютов.

Пилот опустил ручку, и трос между планером и самолётом отсоединился. Лётчиков тряхнуло, а планер, опустив нос, бесшумно потянулся к земле.

Из казармы курсов партизанских командиров повыскакивали встревоженные люди, одеваясь на бегу. Пока они занимали позиции у мешков с песком, на улицы города высыпали десантники. Кое-кто из бойцов Освободительной армии попытался вести прицельный огонь по парашютистам в воздухе. Одному их них это даже удалось. Но в данном случае успех одного не решал исход всего дела.

Немецкие десантники слетели на город прожорливой зелено-серой саранчой. Едва отстегнув парашютную амуницию, они вступали в бой. Кого-то подстрелили уже над землёй. Белый купол боком тянул тело по маленькой улочке, и мёртвый зарылся в обочину у какого-то забора, и парашютный белый шёлк накрыл своего бездыханного пассажира белым саваном.

Сбросив уже ненужную обвязку на землю, один из десантников тут вступил в атаку. Мощный прицельный бросок гранаты в партизанскую пулемётную точку. Взрыв. Черные клубы дыма – и пулемёт затих навсегда. Немецкие солдаты рассредоточивались по улице.

Молодой партизан решил пробраться по крышам, чтобы ликвидировать немецкий пулемётный расчёт, который обосновался за деревьями на бульваре. Держась рукой за конёк ската, он достаточно быстро побежал по красной черепице. За одной из труб он нашёл точку с хорошим обзором. Он лёг, широко раскинув ноги. Но как только парнишка поднял винтовку, прозвучал выстрел немецкого снайпера. Винтовка выпала, партизан, уронив голову на руки, остался лежать на своём месте. А немец с улыбкой от уха до уха, крадучись, двинулся дальше, за следующей жертвой.

Группа десантников преследовала нескольких югославов. Один из них остановился и, встав на одно колено, попытался передёрнуть затвор старой винтовки, но пока он водил рукой взад-вперёд, шесть пуль из новенького десантного СТГ-44 конструкции Шмайссера прошили его насквозь. Он умер раньше, чем понял, что убит. Серебристый пирамидальный тополь тихо скорбел о его кончине.

Другой партизан из этой же группки – самый молодой – рванул в сторону и вверх по узкой улочке. Петляя, как заяц, чтобы спастись от пуль, он почти добежал до следующего перекрёстка, но бежать в гору становилось всё труднее и труднее. Тёмная фигура в кепке на фоне безмятежного голубого неба была слишком хорошей мишенью, чем и воспользовался какой-то фриц. Здоровый десантник, не спеша, повернул на улочку, спокойно оценил обстановку, широко, как в тире, расставил ноги и дал короткую очередь по удаляющейся фигуре. На мокром от пота пиджаке парня между лопаток расцвели три кровавых георгина. Он споткнулся, упал на землю и затих. А его кепка, пролетев пару метров по воздуху, шмякнулась на землю, подняв облако пыли. Немец ухмыльнулся и присоединился к своей команде.

В другой части города слушатели офицерской партизанской артиллерийской школы выкатили лёгкую пушку из ворот казармы. Установив её, расчёт изготовился к стрельбе. Но пока наводчик вращал барабан дальномера, немецкий десантник выстрелил из фаустпатрона и одним выстрелом накрыл и пушку, и всех курсантов.

Командир одной из групп десантников махнул радисту рукой и тот тут же вышел в эфир.

– Я – Дауфнангер! Я – Дауфнангер! Сопротивление сломлено, второму эшелону зелёная улица. Три километра юго-восточнее.

Пока на земле шёл бой, планеры первой волны высадки стали заходить на выбранные цели. Шум ветра и частое щёлканье материи обшивки подготовили своих пассажиров к посадке. Но никто не был готов к тому, что это будет так жёстко. После удара всех подкинуло вверх. Кто-то инстинктивно схватился руками за трубки каркаса, пытаясь удержаться на своём месте. Вот где сказалась выучка и сержантская муштра. Полозья заскребли по земле, поднимая клубы пыли. Наконец он остановился. Колючая проволока, которую Пауль заставлял своего молоденького напарника накручивать изо всех сил, помогла. Задняя створка планера, выбитая мощным ударом ноги, отлетела в сторону.

Десантники выскочили на землю и, разворачиваясь веером, побежали к штабной пещере, до которой было порядка восьмисот метров. Точность приземления поражала, в который раз проявилась немецкая педантичность в расчётах. У входа их ждал яростный огонь первого эшелона партизанской обороны. Парашютисты стали методично отрезать югославам все пути выхода, запирая их в естественном каменном капкане. Особо активные точки партизанской обороны подавлялись миномётным огнём.

Кто-то из членов Верховного штаба ворвался в пещеру и крикнул:

– Товарищи! У входа в пещеру фашистский десант!

– Надо уходить, – мгновенно поняв обстановку, хладнокровно решил маршал и твёрдым шагом направился к связистам. – Связь с Дрварским отрядом.

Связист схватился за полевой телефон. Крутил ручку, дул в мембраны, кричал позывные, но без толку. В ярости он отшвырнул аппарат.

– Связи нет! – от испуга слишком громко доложил радист.

– Товарищ, не поддаваться панике! – приструнил его Тито.

– Одного посыльного – в офицерскую артиллерийскую школу, – приказал возникший из воздуха Глигорич, – второго – в Шестую Ликскую дивизию. Общий приказ – всем вступить в бой с десантом.

Связисты кинулись исполнять приказ командира телохранителей.

Через двадцать минут на партизанскую столицу накатила вторая волна самолётов и планеров. Пилот ведущей машины опять отстегнул трос, и ветер весело защёлкал матерчатой обшивкой, заглушая звук удаляющегося мотора.

Планер начал пикировать на цель. Но ему повезло гораздо меньше остальных, его пилот оказался слишком самонадеянным. Он практически камнем бросил свою машину на площадку пред входом в пещеру. После короткого пробега планер перевернулся и развалился на куски, выбрасывая на скалы тела немецких солдат. Кто-то из обороняющихся поджёг искорёженный остов трассирующими пулями. Обломки вспыхнули, и из-под них неуверенной походкой вышел живой факел, который через два неуверенных шага рухнул на землю.

Немецкие десантники, которые высадились в других местах, постепенно, по всем законам военной науки, начали охватывать партизанские пещеры в полукольцо. Планеры и парашютисты падали с майского безоблачного неба на дрварскую грешную землю.

По мере приземления атакующих количество быстро перерастало в качество. Сказалось превосходство в подготовке, профессионализме и техническом оснащении. Как ни крути, а немецкая десантная штурмовая винтовка была намного лучше и надёжнее, чем хранимое с любовью оружие начала двадцатого, а может быть, и конца девятнадцатого века. Немецких солдат учили и натаскивали убивать. Они делали это лучше тех, кто умел сеять хлеб, пасти скот или строить дома. Тем более что бывших немецких штрафников ждала амнистия и были обещаны щедрые награды. Через несколько минут боя регулярные немецкие войска прижали партизан к скалам у входа.

* * *

В самих пещерах предпринимались отчаянные попытки организовать хоть какую-то оборону. Конечно, нападения ждали со дня на день, но никто даже и подумать не мог, что кинжальный удар будет неожиданно нанесён с воздуха непосредственно в самое сердце партизанского края.

– Первому взводу занять позиции у входа, – отдавал приказы «личной гвардии» главный телохранитель, – второму – рассредоточиться на подступах к этой пещере. Третьему – охрана узла связи. Личная охрана маршала – в главном зале, в непосредственной близости от объекта.

Бойцы в точности выполняли его приказы. Первый взвод сдерживал наседавшего врага. Но ураганный огонь немцев выбивал одного бойца за другим. Множество окровавленных трупов десантников было перед пещерой, но у выхода из неё погибших партизан было намного больше. Сопротивление вела небольшая горстка смельчаков. Им помогало то, что они знали пещеру как свои пять пальцев и занимали более выгодные позиции. Спасать своих товарищей подтянулась вторая линия обороны. Немцы показались в горловине прохода в пещеру. Пуля ранила одного из обороняющихся. К нему кинулся отважный Бранко Кукерич. Он схватил раненого за воротник и потащил в глубь пещеры. Несколько секунд за его вознёй наблюдал в оптический прицел какой-то фашист, потом нажал на курок. Еле слышный щелчок оборвал все старания югослава, следующая пуля добила его.

Снайпер опустил винтовку и довольно произнёс: «Ausgezeichnet!»[24]

По пещере Верховного штаба люди метались во всех направлениях: кто с секретными документами, кто с оружием и боеприпасами, кто с медикаментами для раненых. Один из бойцов уронил цинковую коробку с патронами. Она упала с металлическим лязгом на пол и, глухо гремя патронами, запрыгала по камням пещеры. Ей в такт под сводами пещеры отвечало глухое эхо. Возле Тито, отстранённо наблюдавшего за происходящим, возник Глигорич и еле слышно сказал:

– Они у входа, мы в западне.

– Вот он и пришёл, наш смертный час, – задумчиво, без истерики сказал руководитель югославского партизанского движения.

Да, не таким он представлял себе свой последний бой, свой последний день на этой земле. А что это именно так, маршал уже нисколько не сомневался. Он был тёртый жизнью калач и понимал, что седьмое наступление гитлеровцев затеяно только ради того, чтобы обезглавить освободительное движение, убить его и лишить партизан его воли. Он лелеял тайную надежду, что этот день он встретит без излишнего пафоса, сумятицы и пошлой беготни. Если повезёт, то его не станет в гибельном азарте боя. Достойный финал того, чему он посвятил всю свою жизнь. Других вариантов развития событий он не видел. Мысль о пленении даже не возникала в голове.

– Братья! – неожиданно громким, хорошо поставленным командирским голосом обратился Тито к соратникам. – Наступил, быть может, самый важный день и час нашей борьбы. Не таким мы его, конечно, представляли, не о таком мечтали. Светлое солнце свободы постоянно грезилось нам, и мы делали всё для того, чтобы его не заслоняли чёрные тучи. Но враг не дремлет и не даёт покоя ни нам, ни нашей многострадальной земле – родной Югославии! Если сегодня нам всё же предстоит умереть, то давайте встретим смерть, как это подобает настоящим борцам за свободу своей Родины! Враг пожалеет о том, что родился на свет и поднял на нас руку! Разбирайте оружие, на карту поставлено будущее нашей страны! – Он скользнул взглядом по лицам его соратников. Десятки лиц, сотни глаз, едва подсвеченных шахтёрскими лампочками, были направлены на него. Их невозможно было подвести или предать. Раскалённой иглой, подобно разряду грозовой молнии, вспышка ненависти к врагам разодрала мозг и пронзила душу. Пауза длилась долю мгновения. Маршал с криком вскинул руку, вспарывая тугую тишину и влажный воздух пещеры:

– Слобода или смрт![25]

Ему ответил усиленный эхом пещеры единый возглас:

– Слобода или смрт! – грохотало под каменными сводами.

С каждым выкриком сердца людей наполнялись уверенностью и праведным гневом. И вот уже это не безликая, мечущаяся толпа, а сплочённый боевой отряд, который так просто не сломить. Сердца партизан занялись, как сухой валежник во время лесного пожара. Глаза загорелись мрачной решимостью. Лица наполнились неповторимой одухотворённостью. Здесь, в этих пещерах, они найдут свою смерть, но враг дорого заплатит за каждого их них!

Сначала Алексей всем сердцем был со своими товарищами, которые стали ему больше чем братьями. Они стали его стаей. Он в едином порыве вместе со всеми чеканил: «Слобода или смрт!» Ему показалось, что обережный круг Милки, видимо, разомкнулся, заговор на смерть иссяк. Он решил, что в последний момент отомстит за всех: за себя, за родных, за Катю, за Бориса! Он уничтожит столько врагов, что жизнь Милки уж точно будет в безопасности.

По позвоночнику пробежал мощный импульс гибельной решимости. В таких случаях у волка дыбом встаёт шерсть на загривке и он смыкает клыки на горле противника.

Старший сержант на секунду прикрыл глаза, но вместо ожидаемых янтарных глаз матёрого, наполненных прощальной поддержкой, возникли своды другой, более сумрачной пещеры. В проёме выхода мелькнула спина Зденки. «Грот!» – молнией мелькнуло в мозгу. Взгляд заскользил по сталактитам, по известковым натёкам каменных стен и, наконец, упёрся в неуместный в этом пространстве деревянный пол. Небольшой ручей, видимый сквозь щели в полу, манил и жизнерадостно пел под ногами.

Алексей открыл глаза и поймал себя на том, что на губах заиграла нелепая сейчас улыбка. Люди продолжали скандировать свой боевой лозунг, а Подкопин кинулся к своему командиру.

Глигорича неприятно уколол весёлый вид своего подчинённого. Не бесшабашный, который вполне соответствовал бы моменту, а именно весёлый. «Как можно веселиться в такой момент?» Лицо Душана стало ещё мрачнее, между бровями обозначилась глубокая складка. Но то, что вполголоса сказал ему Алексей, он никак не ожидал услышать.

– Отсюда есть выход, – шепнул Подкопин, перейдя со своим начальником на «ты», но не от наглости, а от важности момента. – Пойдём покажу.

Душан опешил: «Он тронулся!» Но потом с посветлевшим лицом кинулся вслед за Алексеем. Тито обратил внимание на их «бегство», и на его скулах заходили желваки. «Крысы бегут с тонущего корабля! Хотя куда отсюда сбежишь?» – невесело усмехнулся Тито. От безрадостных мыслей его отвлёк один из телохранителей, попросивший сменить китель, хорошо известный любому.

– Так вас узнает каждый. Особенно предатель. Враги начнут охоту, направляя основной удар на вас. А в суматохе боя постараемся прорваться.

– Уверен?

– Бережёного бог бережёт.

– Воистину!

Тито сменил свой мундир на чью-то обычную куртку. Жалко было лишь пилотки с красной советской звездой. Хотя если его узнают, то от снайперской пули уже ничто не спасёт.

Сумевшие пробиться к горе Градиана, укрывавшей партизанский штаб, курсанты офицерской школы бесстрашно атаковали превосходящие силы противника. Молодые офицеры постарались применить на практике полученные знания. В поисках удачной позиции они короткими перебежками двигались по склону. На изумрудной траве их тёмная форма, как черные точки на белой бумаге, услужливо выдавала фашистам любые их манёвры. Одна часть десантников, с глумливыми улыбками на лицах, пресекла неумелые попытки молодых партизанских командиров, щёлкая их как мишени в тире. Другая часть – скрытно зашла в тыл, окружила смельчаков и беспрепятственно расстреляла их. Ярость югославов наткнулась на немецкие пули. Кроме личной смелости, ребята ничего не смогли противопоставить фашистскому десанту. Упал один, другой. И вот уже вся группа, обливаясь кровью, затихла. К стрёкоту кузнечиков и гулу шмелей добавился гортанный крик воронья, созывавший сородичей на кровавый пир.

Парашютисты захватили небольшой грот, в котором базировался узел связи. Отступавшие партизаны уничтожили всю аппаратуру. Часть немцев, шурша битым стеклом и противно скрежеща радиодеталями, что-то искала среди обломков, другая – взяла на мушку выход из пещеры. Командир присел на корточки возле радиста, и тот стал очень громко докладывать в раструб радиостанции.

– Я – Брайсер! Я – Брайсер! Захваченный узел связи полностью уничтожен противником, – закончив говорить, он прислушался к приказу и закричал на всю пещеру: – Есть продолжать наступление!

– Ты что, совсем спятил? Орёшь, как на параде! – зло зашипел на него немецкий лейтенант.

* * *

В грот с деревянным настилом вбежали Глигорич и Подкопин. Душан быстро окинул взглядом пространство и не увидел выхода. Из этого каменного мешка даже не было прохода куда-то дальше! Он с удивлением повернулся к своему подчиненному. Алексей кивнул на пол. Душан не выдержал.

– Выход где?

– Щели! – произнёс Подкопин.

Душан упал на колени и приник к щелям пола. Первая слишком узка для того, чтобы что-то увидеть. Одно движение головой, и Душан застыл в каком-то молитвенном поклоне. Подкопину показалось, что Глигорич прочёл весь молитвослов, если только закоренелый коммунист его помнил. Наконец он поднял лицо, на котором не горела, а сияла улыбка. Вскочив, он порывисто обнял бывшего разведчика.

– Молодец, товарищ Алёша! Разберём пол, вот только как спуститься?

– На парашютных стропах. Я видел один на складе.

– Точно! Слава богу, он в другой стороне от боя. Эх! Товарищ Алёша! Быть тебе генералом! Или маршалом!

– Лучше генералом.

– Почему?

– А под чьим же началом я буду служить? Маршал Глигорич хорошо звучит.

– Маршал у нас один и другого не будет. Оставили споры, людей надо выводить.

Сказать, что сопротивление югославов было ожесточённым, – не сказать ничего. Казалось, что дедовские винтовки стреляют точнее и чаще немецкого оружия. Но даже знание каждой складки пещер не позволило остановить продвижение десанта. Немцы были отличными солдатами. Не зря они покорили почти всю Европу и держали её в страхе. Постоянно прибывавшие свежие силы десанта сломили сопротивление второго эшелона обороны. Фашисты метр за метром захватывали всё новые и новые позиции. Парашютисты кинулись в глубь пещер, на ходу добивая раненых югославов. А партизаны, неся большие потери, отходили всё глубже, всё дальше в пещеры.

В это время телохранители Тито нарастили верёвочную лестницу до необходимой длины, в неё вплели всё, что было под рукой: простыни, ремни от старых винтовок и конскую упряжь. Увязав всё с парашютными стропами, эвакуационное «изделие» сплавили вниз через отверстие в полу. Первым в полной амуниции ловушку покинул Црневич.

Из-за собственной торопливости он сорвался вниз на последнем метре и ушёл с головой под воду, потом выскочил, громко отфыркиваясь. Оказалось, что ледяная речушка в этом месте была по грудь взрослому мужчине. Холодная вода сводила мышцы, а быстрый поток едва не сбивал с ног, поэтому партизан чудом стоял на дне реки. Общими усилиями лестницу максимально отвели к берегу. Через секунду в отверстии появились ноги следующего человека.

Десантники продолжали чётко исполнять приказ начальства и выдавливали партизан со всех позиций. На стороне немцев было огневое и численное превосходство. Югославов спасала ярость и умение обороняться. Но несмотря ни на что, они отступали к штабной пещере. Атакующий порыв пытались было сбить гранатами, но огнемёт пожирал защитников. В очередной раз он с низким гулом выплюнул струю пламени. И по пещере живым факелом заметался один из телохранителей Тито.

Мужчины торопливо и нервно помогали спуститься Зденке Паунович. Но она зацепилась волосами за щепку, торчавшую из сломанной доски, и вскрикнула от боли. Душан опустился на колени, аккуратно освободил волосы, и она исчезла в проломе. Стоя на одном колене, Глигорич пригласил маршала спускаться. Возможно, неприятная ему суета вокруг Даворянки или иная причина послужила поводом, но неожиданно Тито заартачился.

– Я без Тигра не пойду, – безапелляционно заявил югославский лидер.

– Маршал… – Глигорич то ли уговаривал его, как ребёнка, то ли стыдил. Но Тито попала вожжа под хвост, и он упёрся не на шутку.

– Я сказал: не пойду! Это не обсуждается.

Кто-то из бойцов охраны схватил овчарку за ошейник. Тигр угрожающе зарычал и клацнул зубами, но укусить руку «обидчика» не удалось. Пёс стал лаять, а потом и вовсе завыл, выдавая местонахождение всей спасательной операции. Кто-то из охранников скинул с себя френч.

– Маршал, сделаем из него люльку, – но видя его непонимание, добавил: – в деревнях в таких бабы младенцев таскают.

– Тигр! Тигр, мальчик мой, – Тито подозвал пса, зажал ему пасть. Стали делать люльку. Морду просунули в проем воротника, пуговицы застегнули на спине, привязав к рукавам ремни, закрепили их на маршальской шее. Присев, Тито спустил ноги в отверстие, и несколько человек, подстраховывая, бережно отправили своего руководителя вниз. Выяснилось, что бесстрашный пёс боится высоты. Бедняга едва слышно поскуливал от страха. Через две или три минуты лестница дёрнулась, сигнализируя, что маршал и пёс уже на берегу. Следом в отверстие юркнул Глигорич.

Подразделение под командованием Курта Рыбаки первым заняло пещеру ставки югославских партизан. Не обнаружив там ни живых, ни мёртвых, немцы начали искать возможные запасные выходы, через которые обороняющиеся могли отступить из пещеры. Неожиданно Курт нашёл маршальский китель Тито. Он пнул его пару раз, а потом ещё и плюнул с досады. Несколько раз сжав кулаки, Рыбака успокоился и отдал команду своим солдатам:

– Он где-то здесь, в этом каменном мешке! Обыщите все закоулки, но не советую долго копаться. Бегом!

Парашютисты резво кинулись исполнять приказ.

* * *

Последним спасительный грот покидал Алексей. Высунувшись по пояс из отверстия в полу, он сеном, пустыми ящиками и хворостом, как мог, его закамуфлировал. Последний штрих он добавил уже снаружи: заделал отверстие большим пучком соломы. И, быстро перебирая руками, опустился в воду.

На берегу его ждал постоянно оглядывавшийся по сторонам Драган Црневич, у которого не попадал зуб на зуб. Выбравшись из воды, старший сержант чрезмерно участливо поинтересовался:

– Немцев боишься?

– В-вода – н-не п-парн-ное м-молок-ко! – стуча зубами, сипло пропел Црневич.

– Это поправимо, – улыбнулся Алексей и протянул товарищу свою поясную флягу.

Югослава не надо уговаривать. Он сделал несколько больших глотков.

– Э-э! Ты не один! Приложиться, а не выдуть всё в одну личность!

– Что это? – с трудом оторвавшись, блаженно спросил продрогший.

– Виски, – гордо ответил Подкопин. – Через толстого Мирко передали русские лётчики.

– Умеешь ты устроиться.

– Не без этого, – польщённо согласился Подкопин. Сделав большой глоток, он протянул руку.

– Сигареты? Сейчас? – удивился Црневич.

– Огонь!

На лёгком ветру факел вспыхнул мгновенно, Подкопин поджёг верёвки. Пока они горели, оба спешно замели следы своего пребывания. Шёлк и стропы сгорели полностью. Место побега теперь выдавала только лошадиная упряжь, и то если поднять голову и знать, куда смотреть. Дёрнув за сигнальную верёвку, Драган развязал морской узел, и остатки тлеющей лестницы упали в воду. Река мгновенно унесла их куда-то под скалу.

Чтобы окончательно лишить преследователей следов, Подкопин и Црневич пробежали несколько метров по ручью. Потом, помогая друг другу, выбрались на берег. И уже через десять минут вода на камнях высохла, не оставив даже намёка на пребывание здесь людей.

* * *

В комнату к генерал-лейтенанту Корнееву вбежал адъютант и переводчик Зеленин.

– Николай Васильевич, установлено, что группа Тито вырвалась из пещер и уходит в северо-восточном направлении.

– Наши все эвакуировались? – скорее подтвердил, нежели спросил Корнеев.

– Все.

– Бегом за группой Тито!

– С вашей ногой?..

– Капитан Зеленин, исполняйте приказ!

Зеленин распахнул дверь, пропуская начальника. Корнеев, проходя мимо, специально задел плечом капитана и вытолкнул его впереди себя. Но буквально через пять метров адъютант выскочил вперёд для прикрытия Николая Васильевича. Генерал-лейтенант взял такой быстрый шаг, что стал наступать своему адъютанту на пятки.

– Зеленин, твою мать! Шевели окороками, если хочешь жить!

Капитан побежал, офицеры прикрытия тоже. Генерал-лейтенант последовал за ними.

* * *

В партизанский госпиталь ворвалась группа немцев. Капитан Ганс Рипке, командир десантного отряда «Пантера», шарил глазами по приёмному покою. Никого не обнаружив, он кинулся дальше. В первой же палате слева нашёлся пожилой партизан на кровати, рядом сидела Милка. Капитан кинулся к раненому, рукой отодвинув медсестру.

– Где руководство штаба, скотина? – зарычал, брызгая слюной, Рипке.

– Не понимаю.

– Не понимаем? – по интонации догадался Ганс и зашёлся в крике. – Говори, где твой мерзкий Тито, вонючая тварь!

– Не понимаю, – упорствовал пожилой дядечка.

– Не понимаешь? А вот это ты понимаешь?

Рипке сорвал с пояса пистолет и направил на раненого. Неожиданно между ними встала Милка. Через секунду пистолет уткнулся ей в грудь. Девушка не пошевелилась. Ганс стволом пистолета отгонял её, но медсестра явно чего-то не понимала. Тогда дуло застыло напротив её переносицы, и капитан взвёл курок. Девушка зажмурилась, из-под век потекли слёзы, но она не отошла. В этот момент в палату ворвался рядовой десантник.

– Господин капитан! Взвод Рыбаки уже в пещере, нас вызывают на подмогу. Дорогу знаем.

– Тогда пошли, – приказал он солдату и, проведя стволом по Милкиной груди, процедил сквозь зубы: – Нет у меня времени тобою заниматься, цыпочка. Живи, сука!

После ухода десантников Милка опустилась на стул, закрыла лицо руками и разрыдалась в голос. Старик взял её руку в свои.

– Будет тебе, дочка, всё уже прошло. Страшного ничего не случилось. Господь был милостив.

– Да что же они как звери? – всхлипывала она. – Это же госпиталь!

Старый партизан, морщась от боли, гладил её по рукам и успокаивал девушку.

– Знают, что конец их близок, вот и лютуют напоследок. Как лиса в курятнике, когда слышит погоню. А с тобой, дочка, всё будет в порядке. После войны замуж выйдешь, детей родишь, потом и внуков воспитаешь. Свадьбу сыграешь знатную, на всё село!

* * *

Выбравшись из пещеры, партизаны, следуя цепочкой друг за другом, через сливовый сад поднялись по крутому склону на гребень горного кряжа над долиной Унаца. Отслеживая обстановку и постоянно готовые вступить в бой, впереди двигались телохранители. Глигорич находился непосредственно рядом с маршалом. На приличном отдалении следовал арьергард охраны, обязанный задержать противника, давая возможность основной группе уйти или занять круговую оборону. В этом отряде был Подкопин.

Через час интенсивного движения Глигорич обратил внимание на то, что маршалу становится всё хуже и хуже. Лоб взмок, дыхание сбилось: Тито дышал открытым ртом, стараясь набрать как можно больше воздуха. Душан объявил небольшой привал.

В дозор выставили лучшего следопыта Драгана Црневича. Пробравшись на вершину горного кряжа, он вскинул бинокль. Среди горных лугов и перелесков, среди путаных и извилистых горных троп он заметил группу людей, шедших тем же маршрутом. Рано или поздно их дороги пересекутся. Приглядевшись, Драган различил англичан в полевой форме. Придерживая бинокль на груди, он побежал к начальству.

– Впереди по курсу движется группа англичан, фашистов не обнаружил, – доложил результаты разведки Црневич.

– Четыре человека вперёд, встретить англичан, – приказал Душан. – После встречи идём дальше.

* * *

После долгой беготни по лабиринтам пещер двое десантников наткнулись на грот, из которого был совершён побег. Сделав пару шагов, один из них попал в закамуфлированную дыру и с криком провалился. Второй не то чтобы помочь своему товарищу, он даже ойкнуть и испугаться не успел. Встав на колени, он с опаской заглянул в отверстие в полу.

Внизу, на узкой кромке гальки, неестественно подогнув под себя руки, лежал его напарник. Каска от удара слетела с головы, глаза были открыты, вода смывала кровь с пшеничного ёжика волос. Зелено-серый мундир, ставший от воды почти чёрным, неестественным пятном выделялся на фоне узкой полоски светлых камней. Парень, скорее всего, приземлился на скользкие булыжники, не удержался и упал на спину, сломав позвоночник.

Среди офицеров английской миссии, которую встретили партизаны, находился весьма обескураженный Рэндольф Черчилль. Но он нашёл в себе силы на слегка ироничный тон, обращаясь к Тито.

– Господин маршал, рад узнать, что вы в добром здравии и не пострадали при налёте.

– Я тоже рад, – ответил в его тоне Тито, – господин Черчилль, что вы живы. Пока удача на нашей стороне. Думаю, что вместе будет проще пробиваться к нашим соединениям, они где-то рядом.

– Тогда вперёд единым фронтом! – предложил Рэндольф.

Теперь уже объединённая группа продолжила движение, спешно уходя от того места, где они чуть было не погибли. На этот раз горы и пещеры едва не сыграли с ними злую шутку.

* * *

В грот ворвались Рыбака и оставшийся в живых десантник. Курт заглянул в отверстие в полу, посмотрел на труп, распластавшийся внизу, и зарычал с досады.

– Надо быть полным кретином, чтобы погибнуть, провалившись в дырку в полу. Хотя высота тут приличная, это тебе не с тренажёра прыгать. И вместо того чтобы сгруппироваться и приземлиться, как положено по уставу, свалился, как мешок с дерьмом, а не десантник Третьего рейха, – внушал Рыбака, и, посмотрев на солдата, сделал вывод: – Учи вас, учи, а вы всё равно всё просрёте.

Он уже направлялся к выходу, когда другие солдаты в радостном азарте затолкнули в грот двух офицеров Его Величества.

– Вот, поймали двух англичан! – распираемый гордостью, доложил один из них. – Они тут неподалёку шастали, а мы их…

– Приятный сюрприз на фоне полного ублюдства, – обрадовался Курт и обратился к англичанам на их родном языке: – Это вы эвакуировали Тито?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – ответил первый.

– Куда делся целый штаб партизан?

– Мы солдаты Его Величества, а не коммунисты.

– И ни о чем не слышали?

– Нет.

Рыбака, глядя в глаза англичанину, эффектным щелчком большого пальца правой руки расстегнул поясную кобуру, медленно достал пистолет и приставил его ко лбу пленного.

– Прозрение не наступило?

– Мы прикрывали отход своего подразделения, – стараясь сохранить достоинство в такой ситуации, ответил англичанин.

– Хорошо. Просто превосходно!

Резким движением руки Рыбака прижал ствол пистолета в лоб другому пленному.

– Ну?!

– Какое нам дело до какого-то Тито! – ответил тот. – Мы прикрывали своих.

– На колени их, – приказал Курт своим подчинённым.

Ударом ног десантники синхронно подбили англичан под колени, и те опустились перед немецким офицером.

Курт покрутил в воздухе перед собой штатным парабеллумом «ноль восемь», демонстрируя его англичанам. Потом, поочерёдно поднося ко лбу то одного, то другого, нарочито весело стал произносить детскую считалочку:

– Рингел, – пистолет у лба первого пленного, – Рингел, – у лба второго. – Розы! Масло! – Ствол снова вернулся ко лбу второго англичанина. – В банке, – теперь ствол сделал отметину на лбу первого, – сало, – Рыбака с садистской улыбкой перевёл пистолет ко лбу второго пленного, – в поле… – Раздался выстрел, и первый пленный упал на настил пещеры. – Сбросьте его вниз! Пусть отдохнёт рядом с нашим кретином.

Двое десантников, старательно сопя и кряхтя, заталкивали труп. Через несколько секунд раздался всплеск – река приняла тело.

Рыбака навёл пистолет на второго англичанина.

– Может, вспомнили что-нибудь?

– Вы же не знаете, что сейчас делает ваша бабушка, – стал изящно хамить второй. – Я занимался другими… – его тираду оборвал выстрел.

– Я очень любил свою бабушку, – сказал Курт, убирая пистолет в кобуру. – Не надо было осквернять память о ней. Его туда же.

Видимо, десантники приложили слишком много сил, и труп британца упал рядом с немцем. На всякий случай сверху раздалась очередь из автомата. Даже если бы второй англичанин оказался случайно жив, то теперь у ручья никого в живых не было.

– Меня интересует только одно, – спросил Рыбака у одного из своих помощников: – Зачем им дырка в полу, если это не отхожее место? Если они бежали через это отверстие, то остались бы следы. Это не один и не два человека. Они же долго спускались…

Солдат лишь непонимающе пожал плечами. Неожиданно Рыбака нырнул головой в отверстие, долго и внимательно осматривал место у ручья. Но найти следов с такой высоты он не смог.

– И всё-таки это неспроста. Спуститься вниз и осмотреть всё хорошенько!

– Но как? – удивился солдат.

– Ты немецкий десантник?! Или хочешь искать, как они?

Оба без звука исчезли из грота.

* * *

Несколько пуль цвиркнули по камням. Капитан Зеленин тут же пригнулся, но, подгоняемый тростью генерал-лейтенанта, поспешил вперёд. Когда заверещала, а потом и взорвалась миномётная мина, Зеленин снова присел. К нему гигантскими шагами, на одной ноге, приковылял Корнеев. И в ярости стал охаживать капитана своей палкой по плечам и спине.

– Не распускать сопли! Быстрее, капитан, быстрее. Иначе пощёлкают, как кроликов. Вперёд!

Зеленин встал и быстро пошёл, за ним поскакал Корнеев, опираясь на палку, а свободной рукой хватаясь за все, что попадётся, ускоряя своё движение. Прикрывали эту странную парочку остальные советские офицеры.

* * *

В Москве с высоты своего кабинета в Колымажном переулке генерал Антонов любовался видом города, сочной зеленью и ярким солнцем. Он увидел, как вдали по Москве-реке ползло какое-то судно, но какое именно – не разобрал. Идиллическая картинка майского утра. «И ведь ничто не напоминает о войне, – подумал генерал. – Сейчас бы на речку с удочками, подёргать рыбку, а потом сварить душистой ушицы на костре. Вот была бы благодать!» Переведя свой взгляд, генерал увидел, как через Боровицкие ворота в Кремль въехал кортеж черных автомобилей, среди которых мелькнул бронированный «паккард» Сталина. «Сейчас начнётся кутерьма», – подумал Алексей Иннокентьевич. И, подтверждая его мысли, в кабинет тихо проник адъютант с листками радиограмм.

– Алексей Иннокентьевич, срочное сообщение из Югославии, – доложил адъютант.

– Читай.

– В районе Дрвара произошла высадка немецкого десанта численностью свыше тысячи человек. В городе и его окрестностях идут кровопролитные бои. О судьбе маршала Тито, членов Верховного штаба Народно-освободительной армии и генерал-лейтенанта Корнеева ничего не известно.

– Кем подписана радиограмма?

– Старшиной Щегловым и рядовым Пушкиным.

– Подтверждения из других источников есть? – взвился генерал.

– Радиостанция нашей миссии не отвечает.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Наладить связь любой ценой. Понятно?

– Так точно, – вытянулся адъютант, хотя по его лицу было видно, что он не понимает, как выполнить это приказание.

– И машину к подъезду. Срочно!

– Есть! – И адъютант испарился из кабинета.

«Эмка» Антонова, распугав стайку голубей на брусчатке Красной площади, через Спасские ворота въехала в Кремль. Уже через несколько минут Александр Николаевич Поскрёбышев, блестя крупной лысиной, пригласил генерала в кабинет к вождю народов.

Сталин оторвался от бумаг и, поигрывая красно-синим карандашом, впился глазами в Александра Иннокентьевича.

– Чем взволнованы, товарищ генерал?

– Срочное сообщение из Югославии.

– Докладывайте!

– В одиннадцать пятьдесят четыре получена последняя радиограмма с известием, что в Дрваре высадилось свыше тысячи немецких десантников и сейчас там идёт бой. Рация нашей миссии пока молчит.

Сталин не спеша набил трубку и закурил. Выпустив жирный клуб дыма, он философски заметил:

– Видимо, полученные вами сообщения верны. – Антонов удивлённо вскинул брови. «Откуда это ему известно? Параллельный канал Берии? Или кто-то из моих мимо меня напрямую сливает информацию? Шерстить всех! Если там “крот”, надо будет свернуть ему шею», – мелькнуло в мозгу у генерала. А Сталин невозмутимо развивал свою идею и, кажется, догадывался, что за мысли роятся в голове Александра Иннокентьевича, получая от этого неподдельное удовольствие. Ведь, как ни крути, он снова был на высоте! – И положение там серьёзное. Ни по одному каналу не могут связаться наши товарищи со штабом Тито. Это не может быть случайностью. Чья же это работа, хотел бы я знать?.. Видимо, фашисты время зря не теряют.

«Отдел связи порву на кусочки!» – решил для себя генерал.

* * *

– Ну? – Корнеев потребовал ответа от вернувшегося с осмотра местности Зеленина.

– Фашистов я не заметил.

– Он «не заметил»! – передразнил его генерал-лейтенант. – А что ты вообще что-нибудь заметил?

– Чей-то дозор. Разглядеть не смог, но, скорее всего, это партизаны.

– Капитан, я сейчас тебя порву, как Тузик тряпку. Прибудем в Москву, я тебя лично по трибуналам затаскаю! С чего ты решил, что это были партизаны, если ты «разглядеть не смог»?

– С дозорными была собака.

– Какая?

– Обыкновенная собака, с острыми ушами. Похожа на овчарку.

– Подпалины рыжие? – оживился Николай Васильевич.

– Так точно.

– Восточноевропейская. Трибунал отменяется. Это Тигр, собака Тито. Всем вперёд!

Корнеев, Зеленин и группа охранения поспешили на соединение с отрядом маршала.

* * *

Курт Рыбака стоял в сливовом саду, опёршись на дерево, и нервно барабанил пальцами по стволу. Возле его ног, присев на корточки перед рацией, радист принимал ответ из штаба для гауптштурмфюрера.

– Группа капитана Рипке вышла на след. Он ведёт бой восточнее кряжа над Унацем.

– За ними! – скомандовал майор.

* * *

Глигорич устроил очередной привал под скалой, нависавшей над тропинкой, по которой отступала их многочисленная группа. Тито выглядел не столько уставшим, сколько подавленным. Да и остальные выглядели не лучше. Хуже всего было генерал-лейтенанту Корнееву, но тот ни звуком, ни видом не показывал, что каждый метр пути дался ему с большим трудом. На его лице не было ни кровиночки, оно стало землисто-серого цвета.

Югославская ставка никак не ожидала, что фашисты не станут пробиваться с рубежей партизанской республики, а ударят с воздуха в самое сердце контролируемых ими территорий. Что их основные силы, которые в обычное время сдерживали фашистов или отвечали на вылазки четников и усташей, будут парализованы этой тройкой врагов. Надеяться на быструю помощь своих не приходилось. Что делать? В каком направлении двигаться? Как не столкнуться с немецким десантом?

Несмотря на своё состояние, Тито нашёл в себе силы, чтобы не терять время понапрасну и как-то определиться со своими действиями. Он тут же, на тропе, начал совещание о дальнейших действиях группы. Помимо верхушки партизанского движения, участвовали в совещании генерал-лейтенант Корнеев и Рэндольф Черчилль. Выслушав мнение югославских коллег, в разговор вступил Николай Васильевич.

– Предлагаю организованно пробиваться на наш запасной командный пункт в Потоци. Мы успели подготовить это место.

– Разведка доложила, – ожил до этого молчавший, как истукан, главный телохранитель, – что все пути на Потоци отрезаны. Думаю, что, разбившись на несколько небольших групп, мы приобретём манёвренность и скорость, а фашистам преследовать несколько целей будет гораздо сложней. Надо идти на соединение с войсками Первой Пролетарской бригады.

– Категорически возражаю! Во-первых, мы не знаем реальную численность наших преследователей. Во-вторых, они на незнакомой территории. Но, судя по характеру их действий, они были уверены в мгновенной реализации своего плана. Даже если у них есть данные аэрофотосъёмки, то это вряд ли больше, чем район самого Дрвара. Сейчас неразбериха боя, немецкий десант так же дезориентирован, как и мы. Чем дальше мы уйдём, тем больше неизвестности будет у противника. В-третьих, у вас, товарищ Глигорич, есть гарантия, что небольшая группа, в которой будет находиться маршал или кто-то из членов штаба, прошмыгнёт под носом у противника, а не напорется и погибнет в серьёзном столкновении с превосходящими силами противника? Эдаким макаром вы поможете фашистам выполнить их задачу! – Глигорич вспыхнул от этих слов Николая Васильевича. – Лишь крупное соединение может связать группу или группы десантников боем. Тогда небольшой отряд с маршалом сможет продолжить движение. И, в-четвертых, большой группе будет легче подавлять дозоры и разведгруппы, которые будут посланы за нами. – И, взглянув на тучного Черчилля, добавил: – Ну и последнее, не забывайте, что среди нас люди разной физической кондиции.

Рэндольф Черчилль был готов уже возразить этому наглому русскому генералу и напомнить тому, что его килограммы не идут ни в какое сравнение с отсутствием ступни, но потом решил, что его поведение сочтут за мелочную обиду и признанием факта, что ему сложно физически. И, не дай бог, заподозрят в трусости! Плюс ко всему прочему, за ними по пятам следовал настоящий враг, который мог их уничтожить в несколько мгновений, пока они будут выяснять, кто из них лучше готов к пешему переходу. А с русским он при удобном случае разберётся. Поэтому, обратившись ко всем с обезоруживающей улыбкой, Рэндольф неожиданно принял сторону Корнеева.

– Господа, в резонах господина Корнеева мне видится больше плюсов, – елейно заверил он всех. Мнимое спокойствие давалось ему с трудом.

– Крупную группу проще обнаружить, – продолжил настаивать Глигорич. Союзники союзниками, но всегда надо показывать, кто в доме хозяин.

– Но проще защищать, – гнул своё Корнеев.

* * *

Душан Глигорич стал нервничать: «Ну почему нельзя решать вопросы быстро, тихо, по-военному. Обязательно надо рассуждать, как на партийном собрании!» Привал уже пора заканчивать, а руководители так и не пришли к единому мнению, да и разведчик что-то запаздывал.

– Если я правильно помню, – обратился к Рэндольфу Черчиллю Тито, – во флоте Её Величества в анкете офицера есть пункт, который заполняет только старший по званию. Это верно, господин Черчилль?

– Да, такой пункт есть. Он об удачливости офицера в сражениях, в которых он участвовал.

– Какое отношение это имеет к сложившейся ситуации? – удивился Корнеев.

– У меня в отряде есть один боец, так за ним удача по пятам ходит. Ничем не отогнать. – И, обращаясь к своему телохранителю, попросил: – Душан, позови, пожалуйста, товарища Алёшу.

– Младшего по званию? – вспыхнул генерал-лейтенант.

– Я отправил его в разведку, – ответил Глигорич.

– Черт! В самый нужный момент! – рассердился Тито.

– Вы хороший командир, если так переживаете из-за одного бойца… – сыронизировал Черчилль.

– Мне дорог каждый мой боец, но это особый случай… – не уловил иронии маршал.

Из-за скалы появился Алексей и, видя, что идёт совещание, попытался незаметно обратить на себя внимание своего непосредственного командира. Душан не заметил скрытых сигналов своего бойца, зато их увидел Тито.

– А-а! Товарищ Алёша, подойдите к нам!

Обменявшись взглядами с Глигоричем, Подкопин строевым шагом, как положено по уставу, подошёл к Тито. Вытянулся по стойке смирно и, приложив правую руку к виску, доложил на сербском:

– Товарищ маршал, найден запасной путь, можно идти большим соединением.

Тито расплылся в улыбке. К нему вернулись силы, подавленность уступила место кипучей энергии. Он обратился к Корнееву и Черчиллю:

– Что я вам говорил! От него удачу плёткой не отгонишь! – Затем, явно воодушевлённый известием, которое принёс Алексей, приказал Душану: – Через десять минут выступаем всей группой.

Генерал-лейтенант вскинул брови, не в силах скрыть своего разочарования и удивления, но всё же не решился нарушить субординацию, тем более в чужой, хотя и дружественной армии. Побледнев, он кивнул головой и оставил совещающуюся группу. Отойдя на некоторое расстояние, он с трудом сел на камень, к нему кинулся Зеленин.

– Что с вами, Николай Васильевич?

– Холодной воды. Много.

– Сейчас! – Зеленин исчез.

Чтобы не потерять сознание, генерал-лейтенант прикрыл глаза и стал слушать природу. Но пение птиц перекрывал голос Душана, отдававшего последние приказания.

– Всем приготовиться к выходу, на месте привала прибрать, окурки и недокуренные сигареты забрать с собой.

Корнеев, с трудом стянув с ноги правый сапог, расстегнул ремни протеза, вытащил культю и размотал уже слегка спёкшуюся, поэтому с трудом отходившую от кожи на ноге, кровавую портянку. Он отложил её в сторону и стал дуть на кровоточащие рубцы. Это было бесполезно: дуновение не приносило облегчения. А может быть, сила в лёгких уже не та… Появился запыхавшийся Зеленин с флягой. Корнеев выхватил её и стал тонкой струйкой воды поливать культю. На его лице застыло выражение блаженства. Струйка воды лилась из фляжки, попадая на больную ногу, пузырилась и весело разлеталась по сторонам.

Когда первая боль утихла, он приказал капитану Зеленину:

– Свяжитесь по рации с нашей группой в Потоци, узнайте, как мы движемся, и дайте команду на соединение с нами. Выполняйте!

– Есть! – ответил Зеленин и исчез из вида.

Через четыре часа оставшиеся в живых офицеры советской военной миссии соединились с остатками отряда Тито. Численность объединённого отряда возросла до восьмидесяти человек.

* * *

Костер ласково и нежно лизали бока плоского солдатского котелка, из которого уныло торчало несколько пучков какой-то травы. Рядом водой из фляжки умывался Црневич.

– Трава – это не еда, товарищ Алёша! Зачем ты задумал меня отравить? Я же тебе никогда плохого не делал. Сутки без жратвы – кисло, – несколько театрально причитал югослав.

– Попробуй, а потом кочевряжься! Это не трава, а отвар. Душу согреет и мозги, которых у тебя нет, прочистит, – успокаивал его Алексей. – Хорошо, что воды кругом полно, без неё – катастрофа.

– Катастрофа будет тогда, когда меня раздует, как тыкву.

– Тогда тебе удобно будет врага атаковать, покатился и подминай всех под себя.

– Тебе бы лишь бы зубоскалить, а то, что товарищ твой голодной смертью помрёт, тебе наплевать.

– Вот тут ты…

В этот момент рядом с ними бесшумно возник Глигорич. И, как само собой разумеющееся, обратился к Подкопину как к старшему.

– Надо добыть еды, силы у всех на исходе, средний возраст наших подопечных – сорок пять – пятьдесят лет. Без еды они быстро выдохнутся. А в близлежащих сёлах раньше времени показываться нельзя. Там, скорее всего, парашютисты орудуют. А того, что есть у советских офицеров, на весь отряд точно не хватит.

– Задачка, – задумчиво протянул Црневич.

– Ты что-нибудь придумаешь, товарищ Алёша? – то ли просил, то ли утверждал Душан.

– Еду надо отнять у фашистов, – неожиданно предложил Подкопин.

– Прямо так взять и отобрать! У самих фашистов! – оценил наглость бывшего разведчика Драган.

– А не слишком ли? – усомнился Црневич.

– Так они всё равно преследуют нас, землю носом роют. И даже не могут себе представить, что мы рискнём их атаковать. Они думают, что мы петляем от них по горам, а тут мы их и накроем.

– Сам я – наглый человек, видал наглецов, но чтоб таких! – восхитился Црневич.

– Вы продолжите движение, – развивал свою мысль старший сержант, – а я с несколькими бойцами устрою засаду. Фашисты же идут по следу, а немцы – народ педантичный, всегда сухим пайком обеспечены.

– Сколько человек необходимо? – перешёл на деловой тон Душан.

– Кроме нас… ещё семь-восемь, – подумав, ответил Алексей.

– Где же их взять?

– А что, англичане и русские уже не в счёт? – возмутился Драган.

– Интересно у тебя мозги устроены, – непонятно кому сказал Глигорич.

– У нас говорят: «Голь на выдумки хитра». Жить захочешь, не так извернёшься. Главное – узлом не завязаться, дышать трудно будет.

– А ты, я смотрю, большой юморист, – едко заметил Глигорич.

– Зато – голова! – весело подначивал Црневич.

– Вот это точно! – улыбнулся Душан.

Глигорич ушёл назад, хотя правильнее сказать – исчез назад. Подкопин и Црневич замели следы своего пребывания на поляне. Уходя, Алексей осмотрел окрестности, мысленно готовясь к нападению.

Поляна, на которой отдыхали партизаны, была очень удобна для привала: небольшая овальная каменная чаша, сзади – отвесная скальная стена, с которой на площадку без специального снаряжения не спуститься. Справа – небольшая гряда из нескольких огромных валунов, обрамлённых мелким кустарником. Если занять эту позицию первыми, то получится прекрасное место для ведения огня. Вся площадка хорошо просматривается, а камни прекрасно защитят от вражеских пуль.

Слева, огибая скальную стенку, шла тропинка, которая отсекала площадку от фронтально спускавшегося к ней лесистого склона. На нём можно было легко укрыться и вести прицельную стрельбу. Если дождаться, когда вся группа преследования окажется на площадке, то, перекрыв отступление по тропинке, можно двумя ударами от валунов и склона, прижав противника к скалам, запереть его там. Тут все будут как на ладони. Если не выдать своего расположения раньше времени, то можно внезапной атакой уничтожить врага, расстреляв его, как мишени в тире. «Наверняка начнётся паника, а это будет нам на руку», – решил Алексей.

В этот момент к ним подошли четверо английских и четверо советских офицеров. Им было непривычно и неприятно подчиняться, по их понятиям, гражданскому человеку, но ничего не поделаешь. Он хоть и русский, но представитель освободительного движения, а его предписано уважать и лелеять. А стало быть, и подчиняться, потому что так решило за них начальство. И офицеры проглотили обиду. Но когда Алексей объяснил свой план и диспозицию сторон, никто из офицеров из чувства здравого смысла не стал с ним спорить. План был хорошо продуман и в меру дерзок, что увеличивало шансы на успех.

Англичан Подкопин отправил за каменную гряду, а с русскими отошёл вверх по склону. Они рассредоточились за крупными деревьями, каждый контролируя свой, перекрывающийся с соседом, сектор обстрела. Црневич остался скрытно контролировать уже заминированную тропинку.

Примерно через час ожидания появился отряд десантников численностью в сорок человек. Это была изрядно пощипанная, измождённая тяжёлым переходом группа капитана Рипке, понёсшая серьёзные потери при штурме партизанского логова. Но эта группа оказалась ближе всех к отступающим партизанам. Более многочисленные группы были уже на подходе, но сейчас руководству операции «Россельшпрунг» было важно как можно быстрее нагнать противника, при возможности уничтожить его или заставить принять затяжной бой. Каждый десантник помнил о том, какие награды и привилегии ждут того, кто пленит или убьёт Тито.

Корнеев был прав: постоянное напряжение от нахождения на незнакомой местности и ожидание внезапного нападения серьёзно измотало немцев. Когда вся группа была на месте, капитан Рипке, видя состояние своих людей, распорядился:

– Двадцатиминутный привал. Двое – за водой, двое – костёр, трое – готовят пайки, остальным – оправиться. Быстро приняли пищу, и снова на тропу!

Мало кто заметил еле видимое качание веток на деревьях у тропы. Десантники, забыв обо всём, скинули рюкзаки и установили автоматы в пирамиду, кто-то сунул руку в разбросанный Црневичем костёр.

– Герр капитан! Зола ещё тёплая, – крикнул Рипке солдат.

– К бою! – мгновенно скомандовал капитан.

Хороший приказ, но прозвучал поздно. Раздался выстрел из винтовки Драгана, и тут же взорвалась граната, припрятанная в кострище. Часть десантников попадала замертво, другая часть кинулась к автоматам и назад на тропинку, где сработала заботливо установленная Црневичем ещё одна граната. И еще нескольких человек не стало. Тут же раздались прицельные выстрелы англичан. А автоматный огонь советских офицеров с лесистого склона полностью деморализовал десантников. Они метались по поляне, не успевая занять позиции для обороны, беспорядочно стреляя в разные стороны. Буквально за пять минут дело было сделано. Вся группа немцев погибла под пулями. Последним упал Рипке.

Его затуманенный взгляд успел зафиксировать, как из-за дерева на склоне появились русские. «Откуда здесь русские?» – удивился фашист. Из-за камней выскочили радостные англичане. «А этим что надо?» Один из них подбежал к нему. Огромный армейский ботинок физически давил на угасающее сознание капитана. Он силился что-то сказать, но вместо слов с губ срывались кровавые пузыри. Последнее, что увидел командир десантников, – это вытянутое лицо англичанина, что-то говорящее ему. Лицо вместе с пейзажем стало стремительно удаляться и исчезло. Сознание капитана Рипке вместе с душой навсегда покинуло его тело.

Англичанин осмотрел труп, приложив пальцы к сонной артерии.

– Вот же, черт возьми! Отдал богу душу и допросить некого! Что-то мы немного перестарались, – слегка опечалился англичанин.

– Зато какая была атака! Пальчики оближешь, – хвастливо сказал второй.

– Что да, то да!

Первый расстегнул капитанский китель и вытащил из внутреннего кармана фотографию маршала.

– Тайный поклонник?

С другой стороны поляны ему ответил третий англичанин, тряся ещё одним фото.

– Кажется, это был целый клуб почитателей, у каждого фотография.

– А на вид нормальные мужики, – предположил второй англичанин. Кое-кто из англичан глумливо заржал.

Алексей оборвал веселье, жестами показав, что надо забрать оружие и боеприпасы.

– Забираем всё оружие и боеприпасы, до последнего патрона, всё пригодится.

Все начали усердно потрошить рюкзаки и поясные сумки немецких десантников. Личные вещи полетели в стороны, изымались только документы и весь сухой паек. Англичанин, вытаскивая парабеллум из кобуры на поясе Рипке, удивился.

– И чего они так любят эту модель? Перезаряжать же трудно!

– Еду всю забирать? – спросил другой англичанин у Алексея, но Подкопин ничего не понял, тогда англичанин перешёл на язык жестов. Видимо, сделал он это очень талантливо, Подкопин понял его и кивнул головой.

– Конечно.

– И открытые банки? – жестом продублировал вопрос англичанин.

– Нет, птичкам оставим, – разозлился Алексей. Англичанин понял не смысл, а интонацию, и стал закрывать крышки вскрытых банок и складывать их в отдельный рюкзак.

В районе Видово Село группа «фуражиров» догнала основной отряд и все расположились на полноценную ночёвку.

Закипевшую банку немецкой тушёнки Црневич бережно снял с костра при помощи веточек и любовно установил на камни, как памятник на постамент. Глазами Црневич показал Алексею: «Налетай!» Подкопин вытащил из-за сапога ложку, но в тот же момент бросил её Драгану и кинулся в темноту. После короткой возни раздался чей-то тяжёлый вздох от полученного удара, потом на поляну вылетел Прокопенко. За ним вышел Подкопин. С большими глазами, полными непонимания, и двумя ложками в обеих руках Црневич наблюдал за появлением у их костра капитана НКВД.

– Простите, товарищ капитан. Не признал, темно, – извинялся бывший полковой разведчик, потом, улыбнувшись лишь уголками губ, участливо спросил: – Я вас не очень помял, товарищ капитан?

– Немудрено, да и мне поделом. Вместо того чтобы спать, как положено, шастаю где ни попадя, – сказал, отряхиваясь, капитан. – Темно, как… сам знаешь, где. Разведчик из меня хреновый. И как ты заметил?

– Я по немецким тылам с сорок третьего года. Навострился. Сначала в разведке, потом… Есть будете?

– Да куда уж! Вашими стараниями заморил червячка. А вы ешьте, ешьте.

Драган Црневич и Подкопин приступили к ужину. А Никита стал что-то важное для себя выяснять.

– Ты, Подкопин, нормальный мужик. Башковитый, знающий… А как в плен попал, не понимаю?

– Свои должны были вынести, ан не смогли.

– А я так рад, – привыкший к русской речи в устах Алексея, встрял в разговор двух земляков Црневич на сербском. – С тобой можно и к чертям на свадьбу съездить, и свою сыграть – везде весело будет.

– Чего он? – спросил капитан.

– Говорит, что со мной на свадьбу к чертям можно.

– Когда вырвемся, можем тебя с собой забрать. На Большую землю.

– А двести двадцать седьмой приказ?

– Так я своими глазами вижу, что ты не малодушный трус, а геройский боец, как и положено советскому человеку.

– Вы одно видите, а трибунал другое заметит. Ему все равно, что без сознания с врагом не повоюешь.

– Ты за трибунал не переживай. Это я тебе ответственно говорю.

– Я хочу сказать, что не я один такой. Много нас, для кого любая боль Отчизны в сердце отдаётся. Только иногда немеем от горя. Стянет сердце обручем железным так, что воздух в горле комом стоит. Нам проще врага руками душить да рогатиной к земле прижимать, нежели на каждом углу кричать, как мы страдаем. Насмотрелся на горластых этих.

– И что?

– Да ничего! – не на шутку разозлился Алексей. – В первые дни войны, когда от самого Бреста шёл, видел я, как подчинённых своих бросали, лишь бы зад свой спасти. Как самолёты невзлетевшие фашисты жгли, как танки, не сделавшие ни единого выстрела, побивали. И опять «дураки» сбивались в стаи и к своим прорывались. А их за шиворот и к стенке. И ставили их туда сытые, с наетыми щеками и шеями, которые от штаба-то и десяти шагов не сделали.

– Ты прав. Что было, то было. Тогда слишком много дезертиров, шпионов и диверсантов было. Как отличить?

– В глаза смотреть и в сердце читать.

– Ишь ты – в сердце читать! – взвился Прокопенко. – Я не ангел, чтобы в душе как по писаному читать. А в глазах иной раз столько правды, а отвернёшься, и эти самые глаза всадят нож в спину по самую рукоятку.

– Ну, здесь я вам не помощник.

– Зато в другом помочь можешь.

– В чем же?

– Ты просьбу мою вспомни.

Подкопин, не желая дальше продолжать разговор, уткнулся в банку с тушёнкой.

Никита понял, что достиг своей цели, и со спокойным сердцем поднялся и попрощался.

– Приятного аппетита и счастливо оставаться.

Алексей что-то буркнул в ответ, не стал вставать и отдавать честь, но капитана это уже не волновало. Он свою весточку до получателя донёс и убедился, что он об их прошлом разговоре не забыл. Но напомнить лишний раз не мешало. Он спокойно, но шумно растворился в ночной темноте. Когда всё затихло, Црневич удивлённо поинтересовался у Алексея:

– А чего он приходил? – спросил он у мрачного Алексея.

– Выяснял, не предатель ли я.

– Ты – предатель? – удивился Драган. – Я в следующий раз язык его поганый вырву, так ему и передай.

– Да ну их. Силу на них ещё тратить. Сами издохнут.

И Црневич с Подкопиным продолжили свой поздний ужин. Над поляной взошла огромная жёлтая луна. Но бойцам было не до неё, тушёнка больше занимала их мысли.

* * *

Полная луна истово светила, предлагая читать, шить или собирать иголки. Но, несмотря на это романтическое освещение, ни у кого в районе Фрушисткой горы этой ночью даже не возникло шальной мысли взяться за книгу.

Одни мечтали успешно завершить начатое дело: во что бы то ни стало захватить или в крайнем случае уничтожить Тито. А он, как назло, всякий раз ускользал. Но ничего, за Железный крест на шее можно пару дней погонять его, как горного барана. А получив наградные, можно будет подумать о собственном домике на склоне гор и дней. Другие надеялись юркой ящеркой проскользнуть сквозь камни и исчезнуть с глаз, в худшем случае оставить врагам лишь извивающийся кончик хвоста.

Крик какой-то разбуженной птицы рассекретил далёкое приближение чужаков. Исполнив свой долг, потревоженный пернатый дозорный смолк. Через некоторое время из темноты леса на тропинке материализовался немецкий десантник. Он больше чувствами, чем глазами пошагово обшарил округу. Никого вроде бы не было. Он призывно махнул рукой. Через секунду рядом с ним возникли ещё двое. Мелкий прикрывал спину своему огромному товарищу, который нёс на своих плечах большой свёрток. Первый спросил у мелкого:

– Нашли?

– Да, – ответил тот. – Правда, он сильно упирался. Но Ганс персонально для него обнародовал свои веские резоны.

– Не убил? – поинтересовался первый у здоровяка. – А то от твоих резонов не только челюсти ломаются…

– Нет, герр лейтенант, – неожиданно засмущался великан, – я же понимаю, что он живой пока нужнее.

– Тогда пошли.

И немцы гуськом свернули с тропинки в лес. Через пару сотен шагов мелкий остановился, сложил ладони лодочкой и несколько раз ухнул совой. Через секунду ему ответила вторая рукотворная сова. Потом моргнул карманный фонарик. Фашисты точно вышли к своему бивуаку. Громила, который был явно за два метра, сбросил свою поклажу на землю. В мерцающем свете костра было видно, что это человек в гражданской одежде. Были видны мягкие, домашней вязки толстые носки, заправленные в старые и уже потерявшие форму опанки[26], бесформенные штаны, замотанные на животе грязным кушаком. Сам же человек безжизненно застыл на земле.

– Ганс, ты его точно угробил, – не желая поверить в этот факт, сказал лейтенант.

– Нет, герр лейтенант, он только что сопел в ухо, – ответил Ганс, но без явной уверенности в голосе. Офицер поднял на него глаза. Но гигант решил, что молчание в данном случае будет выгоднее, и неподвижно застыл над телом. Если перед ними труп, то целесообразность двухчасовой операции сводилась к нулю. Мелкий не выдержал.

– Ганс, дай воды!

Ганс услужливо сорвал с пояса свою флягу и протянул её защитнику. Тот сделал большой глоток и брызнул в лицо неподвижно лежащему человеку. Тот открыл глаза.

– Говорили же, что жив! – искренне обрадовался маленький десантник. Из недр Ганса вырвался радостный смешок. Мелкий тут же обратился на немецком языке к ещё ничего не понимающему человеку. – Спокойно! Никто тебя не тронет. Посмотри нашего больного.

– Не понимаю, – еле слышно на сербском ответил очнувшийся.

Лейтенант схватил его за шиворот и практически приволок к чему-то тёмному, бесформенно лежащему на земле. Он откинул десантную камуфляжную накидку. Стало видно, что под ней раненый, лежащий на подстилке из нарубленных веток. Черты лица уже заострились, глаза были закрыты, слышалось лишь хриплое дыхание. Вся правая часть комбинезона в крови.

– Вот, смотри!

Пленник изумлённо посмотрел на лежащее тело.

– Он точно врач? – не выдержал лейтенант.

– Местные утверждают, что лекарь, – неуверенно промямлил мелкий.

Врач окончательно очнулся, понял, чего от него хотят, и начал осматривать раненого, расстегнув комбинезон, но ему было плохо видно.

– Посветите. Огонь. Свет, – по-сербски тихо попросил он.

Не встретив понимания и поддержки, лекарь сжал левую кисть в кулак, а правую в щепоть и стал то ли высекать искру из камня, то ли поджигать спички. Он даже поднял над головой воображаемую «спичку» и весьма правдоподобно «обжёгся», зашипев и поплевав на пальцы. Лейтенант первым сообразил, чего от них требуют.

– Ганс, посвети ему, – потребовал он.

Ганс зажёг фонарик, освещая плечо больного. Лекарь несколько раз прикоснулся пальцами к плечу возле раны. Каждое прикосновение вызывало стон. Серб цокнул языком и покачал головой. По его виду стало понятно, что положение тяжёлое, но он знает, что надо делать. На глазах серб из испуганного пленного превратился в уверенного хирурга. Он уже принял решение и несколькими жестами показал «нож», «резать». Ганс протянул ему десантный нож. Опробовав лезвие, серб остался довольным импровизированным скальпелем. Потом зажёг воображаемый «костёр» и стал проводить над ним лезвием ножа, поглядывая на десантников, терпеливо ожидая их реакции. Теперь первым очнулся Ганс и поджёг несколько таблеток сухого спирта. Пока готовили химический костёр, врач сорвал с куста ветку, обломал и очистил от коры. Потом жестами попросил, чтобы больному разжали рот. Ганс, бережно надавив на щеки и подбородок, открыл раненому рот, серб вставил между зубов очищенную ветку. Врач уже полностью овладел ситуацией, немец для него был всего лишь больным. Серб потребовал, чтобы кто-нибудь полил ему на руки. Мелкий опередил всех и протянул кусочек походного мыла из своего комплекта. Лекарь с видимым удовольствием долго и тщательно помыл руки, испачканные до локтей. Прокалив над огнём лезвие, жестами показал, что раненого надо подержать. Громила очень нежно, но решительно обнял товарища так, что тот оказался зафиксированным лучше, чем гайка большими слесарными тисками. Врач поднёс лезвие к ране, шипение мяса слилось со стоном. Два-три ловких движения – и пуля появилась на свет. Врач, улыбаясь, показал её Гансу, мелкому и лейтенанту. Троица одобрительно закивала головами. Их самих впечатлила молниеносность хирургического вмешательства. Серб жестами разрешил положить его обратно на подстилку. Трудно было ожидать от такой махины столько плавности и нежности. А лекарь потребовал алкоголя. Мимика и жесты оказались неверными, и ему протянули флягу с водой. Врач, который всё ещё чувствовал себя хозяином положения, разозлился и стал объяснить немцам, что ему нужна совсем не вода. Трое немцев долгое время не могли понять, чего он требует. Наконец медика озарило.

– Шнапс, – внятно произнёс он.

Ганс с обворожительной улыбкой людоеда протянул ему другую фляжку. Врач поднёс её к носу – спиртовые пары так ударили ему в нос, что он очумело закрутил всклокоченной головой.

– Гут, – прошептал он, а затем обработал рану. Стоны своего товарища заглушил Ганс, прикрыв своей огромной лапищей рот раненого.

– Курт, дай ему бинт, – опередил очередную просьбу лейтенант.

Мелкий десантник порылся в своём индивидуальном пакете и протянул бинт. Врач быстро и профессионально перевязал рану. Хотя лоб раненого по-прежнему был в испарине, но дыхание уже успокоилось и стало не таким хриплым. Десантники остались довольны переменами, а серб вытер вспотевший лоб рукавом старого пиджака.

– Ганс, дай ему тушёнки, – распорядился лейтенант, – и пусть проваливает. Не хочу брать грех на душу.

Ганс всунул снова ставшему пленным врачу несколько банок тушёнки и жестами показал, что тот может идти. Серб, всё ещё не веря в своё чудесное и лёгкое освобождение, постоянно оглядываясь, исчез в темноте.

Едва рассвело, немцы быстро свернули свой лагерь и по шли в сторону небольшой деревушки с малопонятным названием Прекажа.

Через несколько часов марша, следуя друг за другом след в след, десантники потянулись по склону холма к следующему кучерявому островку деревьев. Но за несколько метров до опушки раздался выстрел. Курт кулем упал замертво. Из-за деревьев желанной рощицы открыл прицельную стрельбу партизанский арьергард.

Британский офицер, скрываясь за стволом бука, вскинул руку с пистолетом и быстро, но безрезультатно расстрелял обойму. Опустившись на корточки, он тремя привычными движениями заменил её. В этот момент несколько пуль автоматной очереди выдрали волокна из коры дерева. Англичанин инстинктивно прикрыл голову руками, но как только автомат стих, открыл ответный огонь. На этот раз ему повезло больше: один из фашистов упал. Офицер, довольный собой, вскочил и выкрикнул что-то задиристое и боевое. Но в этот момент ему между глаз вошла пуля. Он сполз на землю, обдирая лицо о ствол дерева.

На другом краю обороны, оказавшись в самой гуще нападающих, сражались офицеры советской миссии. У одного из них заклинило ППШ, и он метнул его как городошную биту в кого-то из нападавших. Пока немец пытался увернуться, он резко присел и успел вытащить из кобуры пистолет. Добить десантника двумя выстрелами снизу было уже делом выучки. Развернувшись, он увидел, как рядом с ним замертво рухнул кто-то из советских офицеров. Третьего, зажав шею сгибом локтя, безмолвно и упорно душил здоровенный Ганс. Русский подозрительно быстро обвис на руках десантника. Немец ослабил хватку, но в этот момент «мёртвый» выхватил из-за сапога нож и, развернувшись, несколько раз вогнал клинок по самую рукоятку в район паха. Ганс захрипел и, подминая советского офицера под себя, упал на землю.

Лучше всех действовали югославские партизаны. Грамотно перемещаясь от дерева к дереву и используя рельеф местности, они короткими очередями из трофейных немецких автоматов и одиночными выстрелами из своих старых винтовок умело отсекали немцев друг от друга и уничтожали их по двое, по трое. Но десантники, даже несмотря на то что они находились на открытом пространстве, стали потихоньку теснить и обходить партизан с флангов. Ещё несколько минут, и операция прикрытия вылилась бы в окружение партизанского прикрытия. Когда казалось, что провал неизбежен, среди советских офицеров появился генерал-лейтенант Корнеев. Он потребовал доклада у ближайшего офицера.

– Доложить обстановку!

– Теснят гады, товарищ генерал-лейтенант! – с отчаянием ответил тот. – У них вооружение лучше.

– А у нас – сила духа! – отчеканил Корнеев и вдруг зычно крикнул: – А ну, за мной! За Родину! Ур-р-р-р-а!

Корнеев поднялся во весь рост, как на параде, и, приволакивая больную ногу, пошёл по склону на фашистов.

– Ну что, кровососы? Кишка у вас тонка сломить советского человека! – орал, вздувая жилы на шее, Корнеев.

Подкопин увидел, что сделал генерал-лейтенант. И тут же повторил то же самое. Такое поведение в бою больше всего поразило англичан. Но видя, что такое наплевательское отношение к смерти смутило и немцев, они поднялись следом за русскими.

Десантники были не готовы к такой «психологической» атаке. Они сначала снизили интенсивность огня, затем стали пятиться, отчаянно пытаясь укрыться на открытом участке склона. А зацепиться не за что! Они попытались организованно отойти на более выгодные позиции. Но сделать это грамотно, «по науке», им не дали почувствовавшие кураж югославы, англичане и русские.

Корнеев пистолетным выстрелом почти в упор убил одного десантника, правда, когда тот уже бежал со своей позиции. Но всё равно это был враг. Пуля вошла ему в спину и вышла из горла. Молоденький паренёк захлебнулся собственной кровью и упал на траву. Успевший отвыкнуть от близкого боя опытный генерал-лейтенант слишком долго наблюдал за поверженным и не видел, как к нему кинулся другой фашист. И лежать бы генерал-лейтенанту Николаю Васильевичу Корнееву, герою Сталинградской битвы, в югославской земле рядом с только что убитым, но в этот момент нападавшего развернул на себя Драган Црневич. И пули, предназначенные Корнееву, угодили югославу в живот. Он с криком сложился пополам. Корнеев отреагировал на крик, как и положено опытному воину, – дважды выстрелил из пистолета. Тот упал ничком рядом с катавшимся по земле Црневичем. Вряд ли этот эпизод был переломным, но почему-то после этого фашисты разбились на мелкие группы, которые достаточно быстро общими усилиями были уничтожены.

* * *

Ранним летним утром в конце июля сорок девятого года московский поезд прибыл в Софию с часовым опозданием. Причины Алексей так и не узнал, потому что сразу после границы провалился в сон и проспал почти сутки. Олеко не решался его будить. Да и некогда ему было, он коротал время возле хорошенькой проводницы. Но когда Подкопин проснулся, советник посольства быстро организовал горячий чай и бутерброды. Случилось это уже на подъезде к софийскому вокзалу. Так что бывший старший сержант ел бутерброды в суете и спешке. А тут еще в окне поплыли прекрасные виды болгарской столицы.

Больше всего Алексея удивила такая же прозрачная крыша, как на Киевском вокзале. Они с Олеко спокойно прошли через гулкий зал прибытия. Пассажиров почти не было. У здания вокзала на улице их ждала посольская машина. Алексей крутил головой во все стороны, пытаясь выяснить, не ведётся ли за ними слежка.

– Товарищ Алёша, успокойся! – улыбался югослав. – Мы уже в Софии. Это, конечно, дружественное Советскому Союзу государство, но Болгария пока не потеряла своего суверенитета, и ищейкам из МГБ здесь не просто. Я не говорю, что их нет, но так запросто выслеживать, а тем более нападать на машину югославского посольства у них нет возможности. Так что не нервничай и отдыхай.

– Тебе легко сказать…

– Самая неприступная тюрьма, – тут Олеко постучал себя пальцем по лбу, – у тебя в голове. Сломаешь её – и остальные стены падут сами собой.

– И что теперь будем делать?

– Сначала в посольство, а через несколько дней так же поездом в Белград. Но сегодня вечером мы гуляем по Софии. Смотри, как здесь красиво. Какие девушки!

– А проводница? – обиделся за русскую девушку Подкопин.

– Не рви мне сердце, товарищ Алёша, – взмолился югослав. – Но я взял её расписание и постараюсь подгадать под него своё возвращение. Кто знает, может быть, это моя судьба.

– Всё может быть, – согласился бывший полковой разведчик.

* * *

Сирень в мае сорок четвёртого на Гоголевском бульваре цвела особенно пышно. Алексей Иннокентьевич любовался ею из окна своего кабинета в здании Верховного штаба. От созерцания его оторвал адъютант.

– Верховный на связи! – доложил капитан.

Генерал Антонов схватил трубку и невольно опустился в своё рабочее кресло. Он не был активным лизоблюдом, интриговал в меру, но любое общение с Хозяином всё равно заставляло его собраться и внутренне и внешне – даже во время телефонного разговора он невольно втягивал наметившийся животик и распрямлял спину. Подспудно старался выглядеть молодцевато. По стойке смирно вытягивался только во время личного доклада, как того требовал устав. Он не боялся Сталина, но было в кремлёвском горце что-то магическое. Хотел ты этого, не хотел, но он всегда подчинял себе. Генсек любил, чтобы перед ним трепетали, но тех, кто не трясся под его взглядом, генсек уважал. Однако таких на всю страну были единицы.

– Слушаю, товарищ Сталин! – собранно произнёс генерал и через паузу вопроса начал, ненавидя себя за это, достаточно торопливо оправдываться: – Иосиф Виссарионович, к сожалению, до сих пор достоверная информация с места событий поступает крайне скудно и требует тщательной перепроверки, чем мы сейчас и занимаемся. Слишком много дезинформации и просто панических слухов. – Окончив фразу, генерал слушал то, что ему говорил Сталин. После паузы он продолжил: – Наша разведка не молчит, но она пока располагает слишком общими сведениями. Известно о том, что высадился хорошо вооружённый и подготовленный немецкий десант в количестве тысячи четырёхсот единиц. В высадке принимало участие большое количество авиационной техники – транспортные самолёты, до сорока единиц, и десантные планеры, до тридцати единиц. Наземные части вермахта стягивают на себя достаточно крупные силы партизан, сковывая их и не давая развернуться и нанести удар по десантникам, действующим практически в самом центре освобождённого партизанами района. Тито вместе с отрядом охраны покинул расположение пещер, где раньше укрывался Верховный штаб. Им удалось оторваться от противника, но куда он направились, нам пока не известно. Повсеместно идут бои местного значения. Более точной информации на данный момент пока нет. – Антонов снова стал слушать, что ему говорил Верховный. Когда Сталин закончил фразу, Антонов уже более уверенно ответил: – О первой же достоверной информации доложу лично.

Положив трубку на аппарат, он выдохнул и поднял трубку другого аппарата.

– Второе управление, первый отдел, – отрывисто бросил генерал. Когда произошло соединение, Алексей Иннокентьевич прошипел: – Майор, я из тебя кишки выпущу, ты у меня в штрафбате сгниёшь. Не знаю как, но организуй мне бесперебойное поступление сведений из Югославии. Понятно излагаю? Тогда выполняй… те!

Бросив трубку на аппарат, он резко развернулся к окну, с подоконника которого поспешно взлетел сизый голубь.

– А вот это ты правильно сделал – зашибу! – удовлетворённо сказал Антонов, обращаясь к птице. Адъютант, услышав это фразу в узкую щель приоткрытой двери, решил, что ему лучше появиться с чаем минут через десять, когда генерала немного отпустит. Ничего срочного нет, так что можно переждать немножко у себя в приёмной. И бесшумно прикрыл дверь.

* * *

Носилки с Црневичем опустили на землю. Он лежал, задрав подбородок к небу. Острый нос, колючий подбородок и большой кадык на небритой шее, как непокорённые горные вершины, придавали этой картине ощущение мрачной необратимости. К носилкам подвели врача из Прекажи, который оперировал немецкого десантника. Он присел на корточки перед партизаном, откинул окровавленную тряпку, приподнял руки и взглянул на рану. Секундный осмотр дал деревенскому эскулапу точное представление о состоянии больного. Он прикоснулся к краю раны, появился пузырёк. Сельский фельдшер опустил руки Драгана, на всякий случай приложив пальцы к сонной артерии, тяжело вздохнул и натянул на лицо тряпку, укрывавшую партизана.

– Покойся с миром! Это всё, что я могу для тебя сделать, – с горечью произнёс деревенский фельдшер.

Подкопин стащил с головы пилотку и перевёл его слова Прокопенко.

– Вот даже как? – каким-то своим мыслям удивился капитан.

– Ранение в живот, как следствие – газовая гангрена, – печально сказал прекажский врачеватель. – Нужны условия, инструменты, ассистент. И то исход неясен. Вот прошлой ночью я оперировал немецкого десантника, так у того было всего лишь ранение плеча. А из инструментария – бинт, шнапс и прокалённый на огне десантный нож.

– Так ты что, гнида! Фашистский прихвостень? – взорвался побагровевший Прокопенко, услышав перевод. – Им помогаешь, солдата спасаешь, а нашего героя вылечить не можешь?

Врач недоуменно глянул на Алексея. Капитан выхватил из кобуры пистолет и заорал:

– А вот я сейчас тебя пристрелю, и это единственное, что я могу для тебя сделать!

Подкопин закрыл врача собой. И успокаивающе похлопал Никиту по плечу:

– Товарищ капитан, он всего лишь сельский фельдшер.

– Больной не имеет национальности и политической принадлежности, – гордо и независимо повторил своё кредо лекарь.

– Эх, дома бы я тебе показал, – после перевода зло причитал энкавэдэшник, – «политическую принадлежность». Ох, показал бы! Парень генерал-лейтенанта спас, а тут… Развели…

Никита горько махнул рукой и, пытаясь не глядя попасть пистолетом в кобуру, ушёл куда-то в сторону.

* * *

В стороне от этой сцены, на другом конце лагеря, генерал-лейтенант Корнеев подошёл к Тито, Карделю и Джиласу.

– Николай Васильевич, – маршал привлёк генерал-лейтенанта к разговору, – нам с товарищами кажется, что пришло время разделиться. Триединая группа слишком крупна, неповоротлива и представляет лакомый кусочек для немец кого десанта. Исходя из количества столкновений и того, где они начинаются, делаю вывод, что фашисты пытаются обойти нас с флангов. Это чревато большими неприятностями. Есть предложение разделиться на две группы, каждая должна своим маршрутом дойти до Купреша, а там снова соединиться. Ваше мнение?

– Вы правы, преследовать две цели сложней, – согласился с доводами югославов Корнеев. – Тем более что впоследствии, когда немцы разберутся, что к чему, им также придётся разделить свои силы. Это усложняет им задачу и повышает наши шансы. Зная тактику немецкого командования, предположу, что каждая группа имела свою узкую задачу. Теперь же все они подчинены одной цели – уничтожить. Маршруты движения зависят от разведданных. А оперативно добывать их в горных условиях, на чужой территории, им очень трудно. Только я бы предложил не создавать равноценные группы.

– В смысле? – не понял Корнеева Кардель.

– Одну – многочисленную, но без членов Верховного штаба. Её задачей будет оставлять умеренное количество следов, выдавая противнику взвешенную дезинформацию, оттянуть на себя его основные силы. Выйдя позже и пройдя по большой дуге, с интервалом в двадцать четыре, максимум тридцать шесть часов, она прибудет в точку воссоединения. Вторая – малочисленная, но с руководством партизанского движения, максимально скрытно по кратчайшему маршруту первой выдвинется в назначенную точку.

– Как будем делить людей? – одними губами спросил у Тито Джилас.

– Личную гвардию со мной… я хотел сказать, с нами, а остальных – в отвлекающую группу.

– Понятно, – сказал Джилас, готовясь отдать приказания Глигоричу.

– Позвольте замечание, маршал, – спросил Корнеев. – Не стоит недооценивать противника. Нас преследует хорошо обученная группировка. Нам редко удаётся оторваться от них на значительное расстояние. Скорей всего, их разведгруппы, ведущие визуальное наблюдение, хотя бы пару раз видели отряд и обратили внимание, что он интернационален. Если их дальний контроль покажет, что группа стала однородной, то это позволит раньше времени рассекретить наш план. Группы надо делить так, чтобы они смотрелись единым отрядом.

– Согласен, – сказал Тито, – но всё равно со мной останется большая часть моей охраны.

– Как вам угодно, маршал, – согласился Корнеев, – только я пойду с вами. Я несу за вас ответственность пред моим правительством и лично перед товарищем Сталиным.

– Такая забота приятна. Предлагаю каждому из руководителей самостоятельно разделить свои подразделения после ночёвки, и утром каждая группа пойдёт своим маршрутом.

– Договорились, – согласился генерал-лейтенант.

* * *

Майские ночи сорок четвёртого года на Балканах выдались безоблачными, ясными и тёплыми. Угомонились птицы, и за дело принялись цикады. Быстро, как и бывает на юге, отбагровел закат, и в горах во всем своём величии появился Млечный Путь. Чёрное южное небо было усыпано яркими звёздами. Не хватало только парочки влюблённых, любующихся этим великолепием. Но этот элемент романтики более уместен мирному времени, чем военной операции.

Подкопин вернулся после двухчасовой вахты и стал устраиваться на ночлег. Он готов был уже заснуть, но какой-то шум привлёк его внимание. Алексей одним движением взял трофейный автомат и поднялся на ноги. Он обратился в слух, а ноги были готовы к внезапному броску. Через секунду в ствол автомата уткнулся животом Тито. Они переглянулись, и югославский лидер расцвёл в улыбке.

– Разведка она всегда разведка.

– Так точно, товарищ маршал.

– Земляк, – вспоминая их первую встречу, обратился к старшему сержанту маршал, – можно тебя на пару слов?

– Слушаюсь, товарищ маршал!

– Да что же ты разорался-то! Мне казалось, что ты умный, чуткий человек. Разведчик. Ночь кругом, все спят. Даже враги, надеюсь. Да и я сейчас пришёл к тебе не как солдат к солдату, а как мужик к мужику. Отойдём, – кивнув на уснувшего соседа Алексея, попросил Тито. Алексей пожал плечами, и они немного отошли от территории общего лагеря.

Едва они оказались наедине, маршал безапелляционно высказал Подкопину уже давно обдуманную им мысль. Он торопился от неё освободиться, чтобы его нельзя было перебить, перекладывая свою проблему на чужие плечи.

– Собирайся. Сейчас ты вместе со Зденкой уйдёшь отсюда. Проводника я дам. Им нужен я. А вы присоединитесь к нашим частям. Война немцами проиграна. Победа будет за нами, независимо от того, буду я жив или нет.

Подкопин хотел было вставить слово, но Тито остановил его движением руки.

– Молчи. После войны вы с ней сыграете свадьбу, родите детей и станете жить красиво и счастливо, как об этом мечтал я. Я знаю, что ты произвёл на неё хорошее впечатление. Жизнь закрутится, завертится. Потом пойдут внуки. Ни о чём другом думать не будешь.

Будь чуть светлей, маршал обязательно бы заметил, что в глазах Алексея заплясали весёлые огоньки. Но хорошо, что южная ночь была темной, и маршал не заметил этого нюанса, иначе история могла бы принять другой оборот.

– Не путаете? – шёпотом спросил бывший полковой разведчик.

– Я уже столько живу на свете, что отличу напускное безразличие от настоящего чувства.

– Она что, вас не любит?

– Только попробовала бы!

– Тогда к чему этот разговор, маршал? Я в лучшем случае любопытен ей как неведомая заморская зверушка. Или игрушка от какого-нибудь венецианского купца. Ей, может быть, интересно со мной поговорить, узнать о человеке из другого мира. Не более того.

– Вынужден признать, товарищ Алёша, что ты до сих пор не понял и не раскусил того, что называют женской логикой. Как же ты не понимаешь! Женщины любят не конкретного мужчину, не его положение в обществе, даже не его деньги. А ту энергию, которая позволила добиться ему славы, положения, денег. Она больше всего им интересна.

– А я думал, глаза, характер… И энергии у меня ноль.

– Прости, товарищ Алёша, но ты ошибаешься. В тебе есть сила, которая подчиняет себе людей. Из тебя вышел бы хороший военачальник или рабочий лидер. Это я тебе точно говорю. У меня глаз намётанный. Так что собирайся. Все спят. Даже немцы устали не меньше нашего.

– Перед тем как бежать по вашему наущению с поля боя, разрешите несколько слов, как солдат солдату?

– Давай! – азартно согласился маршал.

– Ценой предательства счастливую жизнь не построишь. Ложка дёгтя портит любую бочку мёда, даже размером с дом. Как мне потом жить? Маршал, я никогда не буду шакалом, потому что умру волком. А они своих не предают, даже в смертный час. Предательство свойственно лишь людскому племени. Однажды в сибирском лесу я породнился с волками, так вот и останусь в их стае до конца своих дней.

– А Зденка? Она что, тебе не нравится? – набычился Тито.

– А теперь отвечу, как мужик мужику. Зденка – девка, конечно, видная, но не по сердцу моему. Другая у меня. Хочу, чтобы у моих детей были её глаза, а у внуков – её улыбка.

– Как зовут? Где она? – сдерживая нешуточное волнение, спросил Тито.

– Милкою зовут, медсестра из нашего партизанского госпиталя. Имея на сердце одну, уходить с другой? Кому-то это интересно, но не мне. Мужчина, бегающий от юбки к юбке, либо законченный негодяй, либо никчёмная пустышка. Любовь и дружбу нельзя подвергать испытаниям.

Тито внимательно посмотрел в глаза Подкопину. То ли луна помогла партизанскому лидеру, то ли глаза Алексея сияли любовью, когда он отвечал на серьёзный вопрос, то ли ещё что-то, но маршал не стал сомневаться в ответе одного из своих телохранителей.

– Маршал, шафером на свадьбе будете? – без всякого подвоха и перехода спросил Алексей.

– Ох, товарищ Алёша! Тяжело придётся твоим гостям, тебе и твоей невесте. Плясать и петь долго будем. Жалеть, что пригласил меня на свадьбу, никогда не будешь. Если выживем…

– Выживем!

– Войну закончим, товарищ Алёша. Хотя какой ты мне товарищ, ты отныне мне как брат. Так вот, после войны ткнёшь пальцем в любую точку на карте Югославии, и мы тебе такой домик построим!

– Мы – это кто?

– Я и Глигорич! Он же плотник золотой! Так что внуки будут восхищаться! Будете жить в нём с Милкой до конца своих дней!

– А вот за брата и дом особое спасибо!

Маршал тут же вспомнил свой приказ о снятии охраны госпиталя. Ему так нужны были люди для охраны жизни! «Стоп! – скомандовал себе Тито. – Я же не один в Верховном штабе, там много моих соратников. Вот о них я и заботился. А госпиталь… Потеря, но неизбежная. А если повезёт, то и там все живы». Он не собирался обсуждать свои приказы с младшим по званию. Пускай даже названым братом. К чему ему знать лишнюю информацию? Ему же всегда и во всём везёт. Значит, и девушка выживет.

Постояв рядом несколько секунд молча, Тито похлопал Алексея по плечу и, не прощаясь, тихо исчез в ночи. Потом неожиданно вернулся.

– Что-то ещё, товарищ маршал? – удивился Подкопин.

– Да. Это мы на заседании Верховного штаба решили раньше, – соврал Тито, – да всё недосуг было. То ты в госпитале лежал, то мы от фашистов уходили. А сейчас в самый раз! Одним словом, это тебе!

Тито протянул Алексею свои наручные часы. Настоящий швейцарский «Breguet» с турбийоном внизу циферблата.

– Я не могу это принять. Это слишком дорогой подарок, – растерянно пролепетал старший сержант.

– Во-первых, это не подарок, а награда, во-вторых, от чистого сердца, а в-третьих, не от меня, а от всего нашего партизанского движения. Был бы орден – дали бы орден, но сейчас нет их! А позже обязательно вручим.

– А за что? – поинтересовался Алексей, любуясь часами.

– За разведку! Ты же языка добыл, а через него мы ценные сведения узнали.

– Служу трудовому народу! – козырнув, тихо сказал Подкопин.

– Вот это правильно! – сказал, лукаво улыбаясь, Тито. – А теперь – спать. Завтра трудный переход.

И снова пропал в темноте. Несколько секунд было слышно, как он идёт, но потом всё затихло. Обескураженный награждением и произошедшим разговором, старший сержант вернулся к себе на место. Он положил руку под голову, свернулся калачиком и уже через секунду смотрел сны.

Он оторвал нижний брус, которым были схвачены широченные створки дверей. Над старой конюшней густым облаком поднимался сизый дым. Одним рывком Алексей распахнул дверь… Пусто! Нет никого. Нет огня, дыма, людей. Обернувшись, он не увидел рядом сестрёнки. Только в вечернем тумане мелькнуло её цветастое платье и тут же исчезло. Через мгновение клубы тумана отступили, обнажив шедшую на него шеренгу немецких автоматчиков. Он замер от неожиданности, хлопая себя по боку в поисках автомата. Хоть он и один, но бой-то принимать надо. Вдруг его схватила за руку Милка, и они побежали прочь от сарая. Вдалеке Подкопин увидел беспечно семенящего Тигра, овчарку Тито, свистнул ему, но тот никак не среагировал на сигнал и исчез в тумане.

Алексей проснулся, но ещё лёжа понял, что в лагере царит нездоровая суета. Вскочив, он увидел племянника Тито Винко Броза.

– Напали? – поднимая с земли автомат, спросил Подкопин.

– Хуже, – ответил Винко.

– В чем дело?

– Тигр исчез! И дядя наотрез отказывается сниматься с лагеря.

На поляне стоял мрачный Тито, рядом с ним ошарашенный Глигорич, члены Верховного штаба, Корнеев и несколько офицеров советской миссии.

– Маршал, это же угрожает вашей жизни! – надавил на руководителя партизанского движения телохранитель.

– Без Тигра никуда не пойду.

– Это опасно для всех! – отметил Джилас.

– Без Тигра не сделаю и шагу! – упёрся лидер югославской компартии.

– Где он был в последний раз? – спросил генерал-лейтенант.

– Спал рядом.

– Всем разойтись от поляны, прочесать местность! – едва сдерживая гнев, отдал приказ Душан.

Партизаны беспрекословно кинулись исполнять приказание. Корнеев пожевал губами и, чувствуя всю глупость положения, жестом показал советским офицерам, чтобы они тоже исполняли приказание. Ощущая то же, что и их начальник, они разошлись в стороны небольшими группками. Оставшись одни на поляне, Тито и Корнеев долгое время молчали, оглядываясь по сторонам. Первым этой гнетущей тишины не выдержал Корнеев и пошёл искать овчарку. Маршал как вкопанный остался в центре поляны. Где-то вдалеке закричали растревоженные птицы.

Прочёсывая лес, генерал-лейтенант не следил за временем. Помимо поиска этого мерзкого пса, его занимало только одно – как бы не заблудиться в чужом лесу. Вот будет цыганочка с выходом, если Тигра найдут, а его потеряют. А под занавес нарисуются, не сотрёшь, десантники. Хороша перспективка!

Ветка кустарника хлестнула Корнеева прямо по лицу, и это его немного отрезвило.

– Да чтоб тебя! Старый дуралей, что удумал! – зло прошипел генерал-лейтенант.

Сделав пару шагов, Николай Васильевич увидел, что неподалёку, возле кустов орешника, мирно сидит Тигр. Пёс вывалил язык от усталости и не сводил с Корнеева глаз. Тот начал ласково приманивать животное, изображая, что достаёт из кармана что-то вкусное. Он понюхал это «что-то», почмокал губами от мнимого удовольствия и для усиления эффекта, как истинный гурман, покачал головой из стороны в сторону. Протянув руку и издавая поцелуйные звуки губами, Николай Васильевич поковылял к собаке.

– Какой хороший пёсик. А смотри, что у меня есть! – елейным голосом почти запел Корнеев.

Но собака, как и его хозяин, хорошо чувствуя интригу и обман, приподняла брылы и обнажила клыки. Генерал-лейтенант подходил всё и ближе и ближе. Утробное рычание стихло, и овчарка без звука кинулась на Корнеева. Но тот умудрился перехватить свою палку и её крюком поймать кобеля за ошейник ещё в полёте. Сделав почти круг на здоровой ноге, Николай Васильевич «приземлил» пса и сумел подтянуть к себе упирающуюся всеми четырьмя лапами глупую скотину. Тигр норовил тяпнуть генерал-лейтенанта за руку. Но силы были явно не равны, тем более что бешенство охватило Корнеева, и он сломил сопротивление упрямого животного.

Николай Васильевич резким движением схватил его за ошейник. Второй рукой, бросив палку, схватил пса чуть выше хвоста, поднял его и встряхнул. Деморализованный окончательно Тигр начал тихо скулить. Победа! Генерал-лейтенант опустил поверженного противника на землю. Овчарка застыла в покорности. Корнеев опёрся на поднятую палку, осмотрелся по сторонам, убедившись, что рядом никого нет, с оттяжкой ударил пса здоровой ногой. Собака, поджав хвост, перенесла экзекуцию. Она уступила и решила перенести горечь поражения от более сильного зверя. Отведя душу, Николай Васильевич сказал Тигру:

– Ну что, зверюга, наблядовался? Или нет хорошеньких сучек в этом лесу? Хотя, как мужик, я тебя где-то понимаю, но не время сейчас. Война. Так что не хватало нам с тобой заблудиться в этом драном лесу! Лично я не намерен терпеть насмешки партизан, сдохнуть от голода или же от фашистской пули. Так что давай веди меня к своему хозяину.

То ли нога Николая Васильевича, то ли его уверенный тон и командный голос подействовали на Тигра, но он развернулся в нужном направлении и повёл прихрамывающего русского генерал-лейтенанта в лагерь.

* * *

Английский офицер с удовольствием доедал пожаренных на костре горлинок, которых умудрились наловить где-то его солдаты. Он был доволен своими подчинёнными: взяли да проявили прыть. Молодцы! Пташки были маленькие, буквально на два укуса, но как приятно! Почти загородный пикник. Надо будет объявить солдатам благодарность. Как удивились русские и югославы! Видели бы они свои лица. Умора! Война войной, но иногда все-таки случаются приятные исключения!

Их небольшой интернациональный отряд заканчивал привал. Маленькое крылышко англичанин демонстративно бросил рядом с собой. Начальство специально распорядилось, чтобы они оставляли как можно больше следов. Когда он поймал недоуменный взгляд югослава, то, улыбаясь, объяснил ему:

– Это чтобы немцы позавидовали. Они идут по нашему следу в надежде на хороший бифштекс с кровью, а мы их встретим свинцовой овсянкой.

И сам первый же засмеялся своей остроте. Югослав с помощью переводчика понял, о чем ему говорил великобританец.

– Это точно не собьёт их со следа, но мне кажется, это наглость.

– В смысле? – удивился офицер Его Величества Георга VI.

– Может, конечно, они и захлебнутся слюной, но рассчитывать на это не стоит. Если мне в морду тычут крылом жареной птицы, то это либо большие глупцы, либо большие наглецы. Лично меня насторожило бы так демонстративно брошенное крыло.

– Да?

– Да. Если мне это показывают, значит, это не случайно. Слишком явный след. Значит, надо искать скрытый. А ведь они могут найти, а нам этого не нужно.

– Какие предложения?

Партизан, который давно уже съел свою еду, докурил сигарету и бросил её рядом с собой в траву. Потом каблуком ввинтил в землю, но траву расправлять не стал.

– Вот так, мне кажется, правдоподобней.

Офицер поначалу слегка надулся, но понял, что правота за партизаном, и поднял из травы крылышко, и даже протёр листья травы чистой рукой. Югослав засмеялся.

– В чем сейчас дело? – спросил англичанин.

– Остаётся только поставить большой плакат на трёх языках: «Мы тут не ходили!»

Офицер искренне рассмеялся шутке.

– Тогда – снова в поход!

– Подъем! – отдал приказ югослав. – Забираем всё севернее и восточнее! Уведём их подальше от наших.

Они шли рассредоточенной группой, периодически специально делая широкие зигзаги в своём маршруте. Потом собирались и гуськом, след в след, скрытно шли метров двести, триста, чтобы фашисты немного побеспокоились. Потом возобновляли движение рассеянным фронтом.

Небольшая речушка вздулась после ночного дождя. Перекатывались темно-коричневые упругие потоки воды. Теперь она представляла серьёзное препятствие, двадцать пять – тридцать метров шириной. Душан Глигорич присел на корточки у воды и задумался. Там, где ещё вчера можно было перейти речку по камням, сегодня, в лучшем случае, по пояс вброд. И то – молодому и здоровому. А у него на руках пятидесятидвухлетний уставший и перепуганный маршал, калека генерал-лейтенант и тучный сынок премьер-министра. И в затылок дышат немецкие десантники. Душан потрогал воду рукой. «Будем переправляться», – решил Глигорич. И подозвал к себе кого-то из охраны.

– Быстро найди здорового парня, а лучше двоих, и принесите верёвку, чтобы доставала от берега до берега.

– Слушаюсь, – сказал боец и исчез.

* * *

Немец допил воду из пластикового стаканчика своей фляжки и стал его накручивать на горлышко, но он упал в траву. Немец коротко ругнулся.

– Черт!

Десантник нагнулся и увидел примятую каблуком ботинка траву. Рядовой аккуратно пробежался тонкими пальцами музыканта вокруг пучка травы и выудил на свет окурок. Придирчиво его изучил, покрутил в тонких пальцах. Сигарета немецкая, но не такая, что выдали отряду перед операцией.

– Герр офицер! – громко позвал он лейтенанта. Тот подошёл к нему.

Солдат протянул офицеру окурок.

– Сигареты немецкие, но нам выдавали другие.

Бросив мимолётный взгляд, офицер принялся мять бычок в руках, потом поднёс к носу.

– Молодец! – похвалил он усердие своего солдата. – Часа три назад были здесь… Но странно – раньше они так не следили. Или мы их настигаем, или они нас дурят?.. В таком случае привал окончен. Всем вперёд!

Десантники быстро поднялись, по привычке ликвидировали следы своего пребывания и ушли вверх по склону.

* * *

Прошло минут пять – семь, и перед Душаном появилось двое парней. Настолько молодых, что они даже в этой ситуации ещё играли в «войнушку». Толкаясь плечами от усердия и пытаясь вытянуться в струночку перед командиром, они приложили ладони к своим гражданским кепкам. «Видели бы они себя со стороны. В другой раз они у меня на гауптвахте состарились бы. А сейчас дорога каждая минута», – подумал, вставая, Душан.

– Товарищ Глигорич, – почти хором произнесли парнишки, – по вашему приказанию прибыли.

– То, что прибыли, это хорошо. Плавать умеете?

– Я как топор, – честно признался один из парней.

– А я как рыбка. Мы с пацанами на берегу озера летом всё свободное время проводили.

– Вот и отлично! – улыбнулся Душан. – Значит, первым пойдёшь ты. Если вода собьёт с ног, знаешь, что делать. Да и верёвка тебя подстрахует. Где верёвка? – крикнул Глигорич.

Это вопрос командира растворился во всеобщем молчании. Партизан, которого Душан послал за ней, подозрительно пропал.

Минут через десять прибежал взмыленный посыльный и виноватым голосом произнёс:

– Верёвки нет. Ту, что была в пещере, спалили. Отступали же почти в исподнем.

– Тогда давай сюда своё исподнее и вяжи!

– Так его же не хватит!

– Раздевай других, – без тени сомнения, тихо и серьёзно произнёс командир отряда телохранителей.

– Кого? – опешил партизан.

– Да хотя бы начни с меня! – гаркнул Глигорич. Сел на ближайший камень на берегу и начал стаскивать свои сапоги, потом стянул брюки. После некоторого оцепенения с шутками и хохотом стали раздеваться остальные люди.

Партизаны связали в одно целое подштанники и нательные рубахи. Узлы страховали кожаными и брезентовыми ремнями.

– Вяжите крепче. Окунайте в воду, затягивайте узлы и проверяйте на разрыв! – командовал Глигорич.

Минут через двадцать возни им удалось сплести что-то вроде «страховочного троса» достаточной длины. Правда, тросом этот пёстрый жгут можно было назвать с большой натяжкой. Но что есть, тому и рады!

– Ну, давай иди на тот берег, – приказал Глигорич, но потом спохватился, что даже не удосужился узнать имя их общего спасителя. – А как тебя зовут, сынок?

– Милан.

– Ты, Милан, раздевайся и аккуратно на ту сторону, постарайся, чтоб тебя не сорвало с камней. Давай иди. Только быстрей, у нас времени в обрез.

Приказание раздеться выполнили оба. Но Глигорич не обратил на это внимание, слишком был занят.

Раздевшись, Милан потрогал голой ногой воду, инстинктивно дёрнулся, а потом стал входить всё глубже и глубже, и тут его от холода перекорёжило по-настоящему.

– Милан, подними тряпки над головой, – крикнул товарищу прибежавший вместе с ним второй парень.

Совет помог буквально на два шага. Идти с двумя поднятыми руками оказалось ещё тяжелей. И на третьем молодой партизан поскользнулся, нелепо взмахнул руками и упал в воду. Все замерли. Но он быстро нащупал дно под ногами и поднялся. Ещё находясь под водой, он ухватил руками бельё. И пошёл, пошёл, пошёл… Наконец он выбрался на берег. И держа одной рукой «страховочный трос», принялся прыгать и приседать, пытаясь согреться.

– Ты и ты, – указал на двух партизан Душан, – возьмите этот конец и тяните на себя. Только без дури, а то стянете Милана в воду. А тебя как зовут? – спросил Душан второго парня.

– Боян.

– Чего же ты стоишь, Боян? Одевайся и неси одежду своему товарищу.

Парень схватил в охапку одежду своего товарища, запихнул её в вырез пиджака и шумно кинулся в воду. На том же самом месте, где запнулся первый парень, второй тоже оступился, но «страховочный трос», Милан и двое других не дали ему уплыть по реке.

– А вам что, особое предложение нужно? – взвился Глигорич. – Одевайтесь, обалдуи, среди нас все-таки женщина. Это всех касается. А я пошёл звать маршала, чтобы к нашему приходу все были одеты.

Через десять минут подошла основная группа с маршалом во главе.

– И как, Душан, это будет выглядеть? – спросил Тито у своего главного охранника.

Глигорич кивком головы отправил на тот берег одного из телохранителей. Парень уверенно вошёл в воду, левой схватился за жгут, в поднятую правую взял своё оружие и довольно уверенно пошёл на другой берег. Минуты через две-три он уже был на другом берегу.

– Примерно вот так, – уверенно сказал Душан. Но по глазам Тито он понял, что этих гарантий ему недостаточно. – С каждого берега всех будут страховать по два наших бойца. Чем быстрее мы переберёмся, тем дальше мы оторвёмся от врага.

* * *

– Герр лейтенант, я видел, что за той горой скрылась их группа охранения, – сияя от восторга, доложил дозорный и протянул командиру свой бинокль.

– Вон, видите гору, а над ней ещё одна, для нас это линия горизонта, так вот за ней они только что и скрылись. Надо только спуститься в долину и подняться вверх по склону.

– Как давно скрылись?

– Минуты три назад.

– А раньше почему не доложил?

– Проверял, может быть, кто-то ещё за ними идёт.

– Всё раскисло после вчерашнего дождя, – ворчал лейтенант.

– Так ведь для всех раскисло. И для них тоже!

– Молчи, философ! Быстро спуститься мы, может быть, и сможем, а вот подняться… Да ещё дважды, имея направление вместо дороги. Но делать нечего.

Они вернулись к основному лагерю десантной группы.

– Всем вперёд, лежебоки. Вперёд, во славу великого Рейха! – стал подбадривать своих солдат офицер.

Солдаты знали характер своего лейтенанта. Если в ход пошло упоминание о великом рейхе, то вскакивать надо быстро, собираться – мигом, идти – резво. Так они и поступили. Никто не хотел собственным копчиком прочувствовать силу капитанской ноги.

* * *

– Ну что же! – сказал Корнеев. – Поскольку в пешем строю я не самое надёжное звено нашей цепочки, то пойду первым. Пройду удачно – остальные пройдут ещё веселее. А нет, то у рыбёшек славный будет завтрак!

Хохотнул своей шутке, но понял, что промахнулся. Бешенство на себя мутной волной ударило в голову, на скулах заходили желваки. Генерал-лейтенант ринулся в воду как в атаку на врага: безжалостно вонзая палку в землю, широко расставляя ноги и слегка сбив на затылок фуражку. Всем показалось, что его сухопарое тело искрится от бушующей внутри энергии. Он шёл, подтверждая каждый свой шаг движением соответствующего плеча. Когда Корнеев уже был по грудь в воде, палку резко повело в сторону на чем-то скользком, и он клюнул телом так, что в воду слетела фуражка. Медленно вращаясь, она кружила возле своего хозяина, не рискуя начать самостоятельное плавание. Руководитель советской военной миссии лишь на мгновение скрылся под водой, а потом, громко фыркнув, застыл, встав на здоровое колено. Но даже в этом положении, выбросив в бок свою трость, он исхитрился зацепить свой головной убор. Отдышавшись, он вылил воду и гордо, как цари надевают корону, водрузил фуражку себе на голову. Холодная вода и текла за шиворот, но Николай Васильевич повернулся к Тито, лихо подмигнул ему и продолжил свой путь. Больше осечек не было.

Он вышел на другой берег, упал на спину и задрал вверх больную ногу, выливая воду из правого сапога. В этой ситуации Николай Васильевич больше всего на свете боялся, что протез от воды разбухнет и тогда передвигаться он сможет только на костылях, что существенно снизит скорость его движения. А в такой ситуации это подобно смерти. Он и так тайком от всех каждую ночь боролся с потёртостями, которые возникали на его культе. Искусственную ногу ему изготовил отличный мастер, но она не была рассчитана на такие нечеловеческие нагрузки.

Тито понял, что теперь все окружающие ждут от него показательной переправы. Делать было нечего. Как говорят русские: «На миру и смерть красна!» Тем более с того берега, как заведённый, махал русский генерал-лейтенант.

Маршал аккуратно ступил в воду. Холод тут же клещами вцепился за лодыжку, на миг сбивая дыхание. Но он собрался и, держась левой рукой за «страховочный канат», пошёл к другому берегу. Шаг, ещё шаг. Вода пронзала холодом. «Всё нормально, – думал Тито, – течению можно противостоять. Правда, приходится неестественно широко расставлять ноги. Но как я их ставлю, никто не видит».

Вода дошла уже до пояса, когда он обернулся назад, чтобы посмотреть, сколько он прошёл. Именно в этот момент под ногу попался злополучный скользкий камень, и, взмахнув руками, маршал ушёл целиком под воду, выпустив из рук страховку.

Все замерли, ожидая, что он тут же появится над водой, но этого не случилось. Зденка успела даже всплеснуть руками и вскрикнуть. Это послужило сигналом страхующим, и они бросились в воду. Душану хватило одного толчка, чтобы под водой преодолеть расстояние до того места, где исчез руководитель Югославии. Главный телохранитель открыл глаза, но под веками сразу стало резать и жечь. Глигорич зажмурился и стал, извиваясь как рыба, водить перед собой руками. Кончился воздух. Он вынырнул, одним движением глотнул его и снова ушёл под воду. В нескольких сантиметрах над дном рука телохранителя на что-то наткнулась. Душан изо всех сил сжал это кистью. Оно проминалось! Явно не камень! Это был задник маршальского сапога. Глигорич потянул добычу на себя. Когда он вынырнул, над водой показалась голова Тито. Странно, но его любимая пилотка с советской военно-полевой звездой была на нем.

– Ты меня чуть не утопил, Душан, – отплёвываясь, прокричал маршал, – я уже почти вставал, а ты меня дёрнул!

«Ага! Вставал он. Сносило тебя, как топляк под водой!» – думал личный телохранитель, но показать озлобленности не мог. Наоборот, он глупо улыбался, глядя на своего начальника. Не слушая его причитаний, рванулся к спасительному тросу из подштанников и нательных рубах. Но вода сносила их, хотя они вместе с маршалом упирались, как могли. Тут вовремя подоспела помощь страхующих. Длинный и тощий партизан удерживал одной рукой «страховочный трос», другой – товарища, а тот, в свою очередь, тянулся к Глигоричу. С первого раза телохранитель промахнулся. Дуэт спасателей сделал синхронный широкий шаг, и Душан вцепился в пальцы спасителя. Теперь упёрлись ногами в берег молодые ребята, которые держали «канат». К ним тут же кинулось по нескольку человек с каждого берега. Ещё несколько человек попрыгали в воду. Наконец общими усилиями Глигорича и Тито вытянули на нужный берег. Маршал упал лицом в траву, его мучала икота и отрыжка, поскольку он наглотался воды.

Первым отдышался Глигорич.

– Что стоим? Продолжаем переправу, времени нет! – рявкнул главный телохранитель, всё ещё лёжа на берегу.

Возле Тито возник Корнеев и протянул ему руку. Ухватившись за неё, маршал поднялся. Николай Васильевич из недр своего кожаного пальто извлёк плоскую фляжку, отвернул крышку и протянул маршалу.

– Согрейтесь, Иосип Францевич.

Трясущимися губами Тито припал к фляжке.

Оставшиеся на левом берегу, подстёгиваемые окриками командира личной гвардии, стали один за другим быстро перебираться на правый берег. Дошла очередь до Паунович. Все мужчины напряглись. Но, ко всеобщему удивлению, девушка достаточно быстро и изящно проскочила реку, нигде ни разу не оступившись. На берегу она кинулась под прикрытие больших валунов, чтобы хоть как-то отжать одежду.

Рэндольф Черчилль форсировал безымянную речушку, несколько раз оступаясь, но не падая в воду. Он сохранял равновесие обеими руками, но когда разъезжались ноги, инстинктивно хлопал руками по воде, поднимая огромный фонтан брызг. На берег «тучный сын великого родителя» выбрался абсолютно мокрый. Губы его посинели, зуб не попадал на зуб. Корнеев молча протянул ему свою фляжку. Рэндольф не удержался и присосался к фляжке серьёзно. Генерал-лейтенант досадливо поморщился.

Ему не жалко было алкоголя, но, будучи большим знатоком по этой части, он понимал, что охмелеть в такой момент было верхом безрассудства.

Когда всё было кончено, на Глигорича напал нервный смех, но он дал команду всем побегать, чтобы согреться.

И весь отряд скорым шагом двинулся подальше от речушки. Всеобщий отход прикрывал Подкопин, который то и дело закидывал Милану на плечо чьи-то сползавшие подштанники.

* * *

Сталин вызвал в кабинет своего секретаря Александра Поскрёбышева. Тот неслышно материализовался у стола генсека и замер в ожидании указаний.

– Свяжись с генералом Антоновым и узнай у него, как обстоят дела в Югославии.

– Сейчас сделаю, – сказал Александр Николаевич и так же неслышно вышел.

Возвратившись на своё рабочее место, он поднял трубку телефона АТС номер один и уже совершенно другим, жёстким тоном потребовал от собеседника:

– Соедините меня с генералом Антоновым…

Через минуту ожидания в трубке раздалось: «Генерал Антонов слушает!»

– Алексей Иннокентьевич, – нарочито по-граждански обратился к генералу Поскрёбышев, – интересовались, что слышно из Югославии.

Трубка зарокотала ответом.

– А Тито жив?

Телефонная трубка снова принялась что-то объяснять голосом генерала.

Сталин оторвал голову от документов, перед ним стоял Поскрёбышев.

– Генерал Антонов утверждает, что пока точных сведений нет. Достоверно известно лишь то, что отряд, вырвавшийся из пещер, с боями ушёл из Дрвара. Это всё, что имеется на сегодняшний момент.

– Тито жив?

– Точно известно, что не погиб. Иначе бы немцы раструбили о своём успехе.

* * *

Вторую группу, как и предполагалось заранее, немцы, стягивая все свои силы на один маршрут, преследовали по пятам. Югославские партизаны, офицеры советской и британской военных миссий, жертвуя своими жизнями, отвели реальную угрозу физического уничтожения всей верхушки Югославской национально-освободительной армии. Усталые, измождённые люди, ограниченные количеством боеприпасов, увели немцев далеко в сторону.

Главным в отвлекающей группе среди советских офицеров Корнеев назначил капитана Прокопенко. И не ошибся. Умело согласовывая общие действия, выгодно используя знание местности, отряду удалось в течение пяти дней водить десантников за нос. Событий этих дней в обычных боевых условиях с лихвой хватило бы на целый месяц, а то и более.

За это время десантники объединили несколько групп преследования и смогли взять интернациональный отряд в клещи. Однако преследуемым повезло. Родная земля их спасала, она помогала людям, которые её защищали. На пути отступления группы было узкое скалистое ущелье, которое оставляло единственный путь – в створ высоких и узких каменных ворот. И немцы пошли напролом.

Кровопролитный бой длился несколько часов. Это был, конечно, не бой при Фермопилах, и воинов было не триста человек. Но несколько десятков югославских партизан, советских и британских офицеров сумели не только не пропустить немцев, но и рассеяли врага по ближайшим склонам. Капитан Прокопенко, поняв, что дальнейшее преследование врага бессмысленно и обернётся лишь бессмысленными жертвами среди личного состава их отряда, дал команду отступать.

– Передай, – крикнул он своему сержанту, – мы здесь заканчиваем. Надо торопиться. Сбор на месте последнего привала. А дальше кабаньими тропами, скрытно на соединение со своими. У нас в запасе сутки.

Сержант согласно кивнул и помчался исполнять приказание. А Никита, как мужик, окончивший трудную, но очень важную работу, встал во весь рост, опустил ствол автомата и начал тяжело спускаться вниз по склону. Он шёл, а в душе его играла музыка! Маленький военный оркестр. Во-первых, боевое задание выполнено полностью. Потери, конечно, есть, но они сопоставимы с важностью и исключительностью поставленной перед ними задачи. А во-вторых, красота здешних мест нравилась капитану. Это не бесконечные просторы родного Селигера, но тоже красиво. Кругом лиственный лес, и вдруг, откуда ни возьмись, стыдливой стайкой возникали молодые сосенки. Особо радовали поляны, сплошь усеянные синими с жёлтыми подпалинами ирисами. Никита шёл, повернувшись спиной к линии атаки, – враг разбит, опасность миновала, надо торопиться на соединение со своими. А там… А там как распорядится судьба и непосредственное начальство.

На пути появилась небольшая плоская скала, чем-то похожая на жабу. Два скалистых бугра, венчавших её, увеличивали это сходство. У Никиты за спиной крылья выросли, он решил перепрыгнуть с одного «глаза» на другой. Оттолкнувшись, он взлетел в небо. И в этот момент прозвучал одинокий сухой выстрел. «Снайпер», – блеснула последняя мысль у капитана. Он дёрнулся в полете, его развернуло в воздухе, и на второй камень уже упало тело капитана Прокопенко. Под левым соском на груди очень быстро стало расползаться большое тёмное пятно. Немецкий снайпер знал своё дело.

Сержант, возвратившийся доложить, что приказание выполнено, мгновенно залёг в скальной щели неподалёку. Снайпер молчал. Издалека долетел звук очереди автомата Томпсона. Видимо, англичане добили снайпера. Кто и откуда стрелял в капитана, не было видно. Сержант осторожно приподнял голову в зелёной каске, потом подполз к Никите и на всякий случай приложил ухо к груди. Сержант закрыл ему глаза.

Через час на месте гибели капитана НКВД Никиты Прокопенко возвышался небольшой аккуратный холм, сложенный из камней. Сержант воткнул в изголовье холма небольшую табличку, на которой было старательно нацарапано: «Капитан НКВД Никита Прокопенко. Пал смертью храбрых 1 июня 1944 года за свободу Югославии». Сверху к табличке прикрепили фуражку с малиново-бордовым околышем. Сколько ему лет и откуда он родом, солдаты не знали, потому что пуля немецкого снайпера разорвала в клочья военный билет капитана. Его взяли с собой, ведь номер сохранился и всё можно узнать, но позже. Сейчас была точно известна только дата смерти.

Сержант поднялся и присоединился к солдатам и партизанам. Салюта не давали, боясь рассекретить своё месторасположение, постояли молча и продолжили свой путь. А Никита навечно остался в югославской земле под балканским синим небом.

Оставшиеся партизаны и офицеры обеих миссий молниеносно и скрытно, не оставляя никаких следов, делая лишь редкие привалы для приёма пищи, стремительно понеслись к месту встречи двух групп.

* * *

Гитлер в своём кабинете в рейсхканцелярии, стоя рядом с огромным деревянным глобусом, в ярости брызгал слюной.

– Как тысяча четыреста хорошо обученных десантников не могут до сих пор прихлопнуть одного несчастного автослесаря? Я вас спрашиваю, генерал!

– Партизаны хорошо знают прилегающую местность и умело этим пользуются, – ответил красный от напряжения генерал Рендулич.

– Но почему десантники его не уничтожили?

– Мой фюрер, они идут по следу. В течение двадцати четырёх – сорока восьми часов операция «Россельшпрунг» увенчается успехом!

– Это, генерал, вы сейчас не мне дали обещание, вы его дали великому рейху и отвечать будете перед ним.

В ответ Рендулич лишь громко щёлкнул каблуками сапог и кивнул головой.

* * *

Первого июня группа маршала Тито вышла в район горы Великий Шатор. Благодаря отвлекающим действиям других беглецов, десантники давно уже оставили в покое малочисленный отряд, расположившийся на привал в условленной точке. Но что бы и кто бы ни делал в этом лагере, каждый ежеминутно ждал появления своих спасителей.

Минуты складывались в часы, но в окрестностях никого не было видно. Душан Глигорич весь извёлся. «Но хотя бы один должен же был выжить! Не просто должен, а обязан. Или нам ждать очередной атаки фашистов, которую мы уже не переживём?» Буквально за несколько минут до истечения оговорённого срока среди деревьев появились остатки группы прикрытия. В живых осталось одиннадцать человек личного состава. Глигоричу стало ясно, что дальнейшее продвижение объединённого и измотанного отряда – это дорога к смерти. Надо было срочно искать выход из критической ситуации.

* * *

– Иосиф Виссарионович, точных сведений нет, – докладывал по телефону Верховному главнокомандующему генерал Антонов. – Рация советской военной миссии молчит вторые сутки. Это может быть вызвано как сложным рельефом местности, так и простой технической неисправностью. Последние достоверные сведения, которыми мы располагаем, – это то, что по настоянию генерал-лейтенанта Корнеева отряд разделился на две группы. Меньшая, с ним и маршалом Тито, скрытно выдвинулась в район под названием Купреш. Большая группа, оставляя за собой многочисленные следы, уводит немецкое преследование в сторону. Ждём выхода на связь генерал-лейтенанта Корнеева. Да, он знает, что отвечает за жизнь Тито головой. По мере поступления проверенной информации буду немедленно сообщать ее вам. Обязательно доведу до сведения всех задействованных в операции лиц, что это сверхважное правительственное задание. Будем стараться, товарищ Сталин. До свидания.

Алексей Иннокентьевич повесил трубку и промокнул лоб. Каждый разговор Антонова с Верховным главнокомандующим, каждый доклад проходил на фоне безотчётного ожидания внезапной угрозы и вечной сухости во рту. Это больше всего бесило Антонова. Он каждый раз давал себе слово избавиться от этого, но каждый раз язык присыхал к нёбу, отказываясь свободно повиноваться.

* * *

Второго июня сорок четвёртого года генерал-лейтенант Корнеев с неожиданной чёткостью пришёл примерно к той же мысли, что дальнейшее движение объединённого отряда невозможно. Физически они ещё, может быть, и пройдут пару десятков километров, но не больше. И тогда их накроют немецкие десантники. Группа сильно обескровлена, боеприпасов практически нет, есть раненые, среди них тяжёлые. И, как ему показалось, душевные силы партизанского лидера были на исходе, если уже не кончились.

Последние несколько дней Тито замкнулся, перестал шутить и улыбаться шуткам других. Даже присутствие женщины не радовало и не мобилизовало его. А его срыв деморализует воинскую верхушку освободительного движения. А если это произойдёт в присутствии Рэндольфа Черчилля, то можно считать, что послевоенная международная карьера Тито тут и оборвётся. «Кому нужен политический труп? Кто будет вести с ним переговоры? Кто тогда поведёт Югославию по социалистическому пути? И к чему тогда жертвы последних дней?» Эти вопросы бесконечно крутились в голове Николая Васильевича во время коротких передышек. Он понял, что необходимо запросить Москву о срочной воздушной эвакуации.

– Долгова ко мне! – потребовал генерал-лейтенант.

Через пять минут майор технической службы Долгов стоял перед Корнеевым.

– Товарищ генерал-лейтенант, майор…

– Вольно, майор, вольно! Мне нужна связь с Москвой. Сколько потребуется времени?

– Развернусь за пятнадцать минут, товарищ генерал-лейтенант!

– Действуйте.

Когда через четверть часа Корнеев подошёл к Долгову, тот выглядел растерянным.

– В чем дело, майор? – предчувствуя недоброе, спросил Николай Васильевич.

– Горы экранируют. Связи нет, товарищ генерал-лейтенант.

– Значит, так. Сейчас вы или сами побежите в Москву, или установите связь. У вас, майор, от силы два часа. Дальше, – генерал-лейтенант перешёл на зловещий шёпот, – трибунал.

– Товарищ генерал-лейтенант, можно не бежать в Москву?

– Вы что, майор, издеваетесь?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант! Я с антенной поднимусь на вершину самой большой горы в округе. Там должен быть сигнал.

– Вы же понимаете, майор, нет сигнала – нет вас! Приговор я сам приведу в исполнение. Хоть через Бога, хоть через черта лысого, но чтобы связь была! – сорвался Корнеев.

– Есть!

– Сколько времени вам понадобится? – вкрадчиво спросил Николай Васильевич.

Майор покрутил головой по сторонам, осматривая окрестности. В двух километрах от места разговора поднималась большая лесистая гора, которая оканчивалась голой скальной вершиной. Технарь сглотнул слюну, прикинул в уме свои возможности.

– Через час – час двадцать сигнал будет.

Генерал-лейтенант посмотрел на свои командирские часы.

– В вашем распоряжении час.

– Я понял, товарищ генерал-лейтенант. Разрешите идти?

Неожиданно Корнеев громко крикнул:

– Степанова из особого ко мне!

Лейтенант в синих штанах с тоненькими красными лампасами и фуражке с малиновым околышем появился через минуту.

– Лейтенант Степанов по вашему приказанию прибыл!

– Значит, так, лейтенант, у тебя сейчас важное правительственное задание.

Лейтенант вытянулся в струночку, максимально задирая вверх свой подбородок.

– Ты вместе с майором поднимаешься вон на ту гору, – рука Корнеева указала лейтенанту направление, – следишь за тем, чтобы он поймал радиосигнал. Если через час сигнала не будет, поступишь по законам военного времени. Понял меня?!

– Так точно!

– Майор, вам понятно, что я не шучу? – переспросил у Долгова Корнеев.

– Так точно!

– Уже хорошо. Значит, устав не забыл. Радист остаётся со мной. Ровно через час я жду связи с Москвой. Приступайте!

– Есть! – в один голос крикнули Долгов и Степанов.

Лейтенант и майор выскочили из комнаты, причём майор сделал это первым.

Через пятьдесят шесть минут радист заулыбался и сказал:

– Товарищ генерал-лейтенант, есть устойчивый сигнал.

– Не сияй, как самовар. Обеспечивай связь с Москвой.

– Слушаюсь!

– А майор-то оказался отличником физической подготовки! – впервые заулыбался и генерал-лейтенант. – Передавай в Москву и дублируй полковнику Соколову в Бари. «Необходима срочная эвакуация Верховного штаба Национально-освободительной армии Югославии во главе с маршалом Тито. Выслать самолёты к двадцати двум часам третьего июня. Руководитель советской военной миссии генерал-лейтенант Корнеев». Когда ждать ответ?

– Товарищ генерал-лейтенант, не могу знать. Но сигнал уверенный, так что в любом случае примем. Осталось только дождаться.

– Значит, будем ждать, сержант. Хотя больше всего в жизни не люблю ждать и догонять.

На лице радиста появилось выражение, которое говорило о том, что он полностью солидарен с вышестоящим начальством.

* * *

Дверь в кремлёвский кабинет Верховного главнокомандующего тихо открылась, и вошел Поскрёбышев.

– Иосиф Виссарионович, генерал Антонов просится на приём.

– Раз просится, приглашай.

Секретарь Сталина неслышно исчез, и через полминуты в кабинете уже стоял генерал Антонов.

– Надеюсь, генерал Антонов, у вас важные и хорошие новости, – сощурился генсек.

– Товарищ Сталин, советская военная миссия совместно с группой членов Верховного штаба и политбюро Югославской компартии во главе с Иосипом Броз Тито прибыла в район Купреша. В связи с тем что группа прошла с боями восемьдесят километров, сильно обескровлена, дальнейшее нахождение маршала на территории Югославии ставит под угрозу его жизнь. Генерал-лейтенант Корнеев запрашивает разрешение на эвакуацию Верховного штаба, маршала Тито и членов британской военной миссии во главе с сыном премьер-министра Великобритании, Рэндольфом Черчиллем, на авиабазу союзников в Бари, находящуюся в Италии.

Сталин встал из-за стола, несколько раз прошёлся по кабинету. Вернулся к столу и не спеша раскурил трубку. Он решил переложить ответственность за решение этой весьма скользкой проблемы на подчинённых. Спасение югославских лидеров, безусловно, даст ему в руки мощнейшие рычаги морального давления на них. В случае успеха лавры все равно достанутся ему, а в случае поражения – нерадивых исполнителей, не выполнивших приказания вождя, постигнет суровое наказание.

– Передайте Корнееву – пусть действует по обстановке. Но чтобы Тито и младший Черчилль были живы. Обязательно!

* * *

На авиабазе в Бари подполковник Шорников подошёл к двери кабинета своего начальника, полковника Соколова. Из-за двери раздался почти визг Степана Васильевича: «Что ты мне принёс? Отвечай!!! Сгною мерзавца!» Ещё один мужской голос что-то пробурчал в ответ. «Пошёл вон, пока не пристрелил!» – взъярился полковник. Из двери вылетел бледный радист и, ни на кого не глядя, побежал по коридору. Подполковник постучал в уже открытую дверь. «Войдите!» – рявкнул начальник. Шорников на всякий случай пригладил волосы и вошёл.

Малиновый от ярости полковник зверем уставился на него.

– Подполковник Шорников по вашему приказанию прибыл!

– Вот негодяй!

У Шорникова удивлённо поползли вверх брови.

– Да не ты, Александр Сергеевич! Не ты. Но ведь довёл, охламон, – остывал потихоньку Степан Васильевич. – Связь у него, видите ли, во время приёма радиограммы оборвалась. Эх, с каким бы я удовольствием ему голову оборвал. А с другой стороны – как быть?

– А в чем дело?

– Да вот эта свиная мешалка, – последовал кивок полковничьей головы в сторону двери, – это недоразумение, а не человек, принёс мне половину радиограммы, в которой генерал-лейтенант Корнеев просит прислать самолёт третьего июня, а куда и к которому часу, непонятно.

– Может быть, в Дрвар?

– А я почём знаю?

– Товарищ подполковник, давай запросим Москву. Не может быть, чтобы Корнеев не продублировал сообщение через неё.

– Тоже верно. Только ты тут под боком будь, чтобы в случае чего мог сразу взлететь.

– Понял. Есть быть под боком!

* * *

Корнеев от волнения снял фуражку, промокнул себе лоб и протёр околыш изнутри белоснежным носовым платком. «Вот же упёртый мужик!» – устало подумал Николай Васильевич и в который раз принялся доказывать свою правоту Тито.

– Товарищ маршал, вам и членам политбюро и Верховного штаба необходимо на время покинуть Югославию.

– Маршал, видите, не я один так думаю, – встрял в разговор обрадованный поддержкой Николая Васильевича Душан Глигорич. – Как только ситуация благодаря действиям наших частей изменится, вы тут же вернётесь обратно домой.

– Я должен, я обязан продолжать борьбу любыми средствами до последнего вздоха! Свобода или смерть! – бубнил без особого энтузиазма Тито.

– Неужели вы не понимаете, что ваше физическое уничтожение и устранение от освободительной борьбы и есть основная задача операции фашистов? Именно этого они и добиваются, – наседал генерал-лейтенант. – Тогда им откроется колоссальный оперативный простор! Войска, которые сегодня удерживает в немецком тылу партизанская республика, будут мгновенно переброшены на Восточный фронт, и это сильно усложнит победоносное движение Красной армии.

– В этот непростой момент я должен быть со своими боевыми друзьями, – ответил маршал, хотя по его уставшим глазам было видно, что он хочет оказаться где угодно, но только бы выйти из этой ужасной ситуации.

– Смерть в данном случае и будет предательством всего партизанского движения и всех наших боевых товарищей и соратников, – взял за живое своего соотечественника Глигорич. – Многие жертвы будут тогда бессмысленными.

* * *

В Бари обстановка в кабинете Соколова накалилась ещё больше.

– Они совсем охренели! – сказал Шорникову Степанов.

– В чем же это выражается? – поинтересовался подполковник.

– Союзники только что передали мне, – он потряс в воздухе бумагой, – радиограмму, в которой говорится, что вылететь надо в район Купреша, но в ночь на пятое июня.

– Интересно девки пляшут, парни весело поют. Ну хотя бы район выяснили. Там у меня мой штурман наши борта принимает!

– Отлично! Туман начинает рассеиваться!

– А что Москва?

– Пока молчит.

– Пока будем ждать ответа, Степан Васильевич…

– И без тебя знаю! Готовь самолёт к вылету. А пока готовишь, может, получим подтверждение.

– Есть!

* * *

За последние десять дней это была первая приятная новость в штабе операции «Россельшпрунг».

– Перехвачена радиограмма русских, – доложил штурмбаннфюреру Гилберту Гилгоферу руководитель немецкой службы прослушивания эфира.

– Откуда? – делая глоток кофе, поинтересовался тот.

– Передача оборвалась ещё до определения точных координат.

– А чтоб их! – расплёскивая кофе, взвился Гилгофер. Фортуна опять отвернулась от них.

– Зато известно, герр штурмбаннфюрер, что принимала радиограмму англо-американская авиабаза в Бари.

* * *

Лицо госпожи Удачи снова тронула улыбка Джоконды.

– Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: они запрашивают самолёты поддержки. Тогда, – Гилберт Гилгофер склонился над картой, – нужно начать утюжить вот эти квадраты, – он ткнул в карту карандашом несколько раз. – Обнаружат аэродром – бомбить с особой тщательностью, и на всякий случай пусть сбрасывают бомбы на площадки, которые можно использовать под разовый аэродром. Передайте этот приказ нашей доблестной авиации.

– Есть!

* * *

Корнеев и Глигорич наседали на Тито, пытаясь сломить его упрямство. Было ясно, что он согласится на воздушную эвакуацию – другого способа спастись уже просто не было, – но все члены политбюро и Верховного штаба должны были убедиться, что его вынудили поступить так и никак иначе.

– Даже гений рабочего движения товарищ Ленин для пользы дела был вынужден некоторое время жить в эмиграции, – ударился в исторические параллели Корнеев.

– Учиться у гения никогда не грех, – дал своим оппонентам зацепку Тито.

– Когда первого президента Соединённых Штатов Авраама Линкольна его соратники упрекали за некоторую медлительность в принятии решений, он неизменно отвечал своим оппонентам: «Может быть, я иду иногда и медленно, но зато я никогда не двигаюсь назад», – процитировал бывший корреспондент столичной газеты Милован Джилас.

– Тогда мы сейчас организуем эвакуацию в Бари, – сразу принял неожиданную подачу со стороны Милована генерал-лейтенант.

– Нет! – опять заартачился партизанский лидер.

«Он точно моей смерти хочет! – мысленно заорал Николай Васильевич. – Да видели все, видели, что мною и Глигоричем оказывалось на тебя сильнейшее давление. Можно уже сдаваться. Вон даже Джилас тебе подыгрывает. Если что, то козлы отпущения у тебя уже есть!» – телепатически внушал Тито Корнеев.

– Как «нет»? Почему «нет»? – по-настоящему опешил Душан.

– Бари – это только промежуточный пункт. Остров Вис в Адриатическом море – это же наша территория? – обратился к своим соратникам Тито.

– Да, – за всех ответил Кардель.

– Тогда из Бари мы передислоцируемся на остров Вис. Мы будем далеко, но в Югославии.

– Маршал, вы не перестаёте меня удивлять. Мудрое и тонкое решение, – абсолютно серьёзно сказал Николай Васильевич после небольшой паузы, во время которой мимикой показал своё настоящее восхищение принятым решением. И, радостно выдохнув воздух, ушёл к своим связистам вызывать самолёты.

– Сначала запроси самолёты у англичан с американцами, – приказал своему телохранителю маршал, когда они остались одни. – Сталин, конечно, вождь всего мирового пролетариата, но уж больно тяжелы его объятия. А с этими мы сможем торговаться на равных. Сталин на Балканах им страшней, чем я.

– Понял, маршал, сейчас свяжусь с англичанами, – заверил шефа главный телохранитель.

Пётр Якимов, надвинув фуражку на глаза, лежал в тени чахлых кустиков кизила на аэродроме Купреша. Разогретый воздух первых летних деньков дрожал маревом над лётным полем и был напоен ароматами трав. Где-то неподалёку деловито гудели шмели.

На поле постоянно садились транспортные самолёты, благодаря которым существовал воздушный мост, упирающийся другим концом в базу под Киевом.

Якимов перекатывал во рту былиночку и внутренне радовался, что всё идёт по графику. В авиации нет ничего более успокаивающего, чем чередование дел строго по графику. Прилёт, отлёт, взлетел во столько-то, встал в эшелон тогда-то, зашёл на посадку там-то и во столько-то. И так по кругу.

* * *

В полной тишине раздался гул, который быстро стал переходить в вой. В безоблачном голубом небе возникло несколько черных точек. Бомбардировщики Ю-88, заваливаясь набок, понеслись к земле, завывая на высоких нотах свою похоронную песню.

Они на бреющем полете прошли над взлётно-посадочной полосой, из-под брюха с визгом посыпались бомбы. Через секунды цепочка взрывов полностью уничтожила полосу, разметав в сторону копёнки хвороста и дров для обозначения места ночной посадки. Кто был рядом с полосой, кинулись врассыпную, а несколько человек остались лежать неподвижно.

«Юнкерсы» улетели, взрывы осели. К неподвижно лежащему на земле штурману подбежал кто-то из партизан. Он склонился над Якимовым. Его лицо было залито кровью, но он открыл глаза и попытался сесть. Серб кинулся ему помочь.

– В госпиталь, – проворковал он.

– Какой госпиталь? – отмахнулся Пётр. – Что с полосой делать?

Партизан в недоумении пожал плечами.

– А-а, что с тебя взять, сухопутный ты человек, – в сердцах махнул рукой Якимов. От резкого жеста кровь ударила в голову, и он схватился за неё. Возникло желание просверлить дырку в самом темечке, чтобы лишняя кровь ударила через неё фонтаном в самое небо.

* * *

Глигорич помялся пару секунд в стороне, но всё же подошёл к Тито, мрачно сидевшему в стороне от всех.

– Маршал, у меня две новости, и обе нехорошие. Первая. Взлётно-посадочная полоса в Купреше пострадала при налёте немецких бомбардировщиков. Но партизанский отряд этого района ищет новое место для посадки. Вторая. Англичане и американцы отказали в самолётах, поскольку их пилоты в таких погодных условиях не летают.

Тито обратился к Джиласу.

– А ты ещё хотел выстраивать с ними какую-то политику!

– Я? Я им симпатизирую, но… Иосип, а ты думаешь, русские смогут? – с надеждой поинтересовался Милован.

– Смогут. Они же славяне!

Тито жестом попросил Глигорича наклониться и зашептал ему на ухо:

– И ещё союзники говорят о единстве послевоенных целей и задач! К русским!

– Слушаюсь, – одними губами сказал телохранитель.

* * *

Корнеев появился у радистов как гром среди ясного неба и грозным голосом распорядился:

– Связывайся с экипажами наших самолётов в Бари.

Радист схватил микрофон полевой радиостанции и залопотал скороговоркой:

– Сорок седьмой, ответьте первому! Сорок седьмой, ответьте первому! – Поднял виноватые глаза на Корнеева. – Молчат, товарищ генерал-лейтенант.

– Вызывай Москву, – потребовал Корнеев.

– «Пурга», ответьте первому! «Пурга», ответьте первому! «Пурга», ответьте первому!

После паузы радист, не поднимая головы, прошептал:

– Нет связи, товарищ генерал-лейтенант!

– У тебя, рядовой, с кем ни свяжись, все молчат. Быть такого не может! Москва ждёт круглосуточно!

Вдруг на панели рации замигал красный огонёк. Корнеев царственным жестом ткнул в огонёк и спросил:

– Это что?

– Сел аккумулятор. Запасной, – заикаясь, сказал радист.

Корнеев палкой ударил по ящику, который был приспособлен под столик для рации. Радист в испуге закрыл голову руками. Корнеев вытащил пистолет и приставил к его виску.

– Как твоя фамилия, рядовой?

– Пушкин.

– Слушай меня, хохмач, не обеспечишь связь немедленно – расстреляю как дезертира! Как изменника Родины! Раз!

– Товарищ генерал-лейтенант, если договоритесь с англичанами, то я могу выйти в эфир на их аппаратуре, но под своими кодами.

Это было неслыханное нарушение всех правил и азов конспирации! Любой шифровальщик и радист знают, что раскрыть свои коды и шифры – это верная смерть! И не только твоя, но и многих тысяч других людей. Коды и шифры – это то, что хранится любой армией мира пуще зеницы ока. А тут – на чужой аппаратуре под своими кодами и шифрами! Кто-то может подсмотреть или иным невиданным способом выяснить закодированную последовательность. И тогда… Лучше даже не представлять, что произойдёт тогда для одной из армий. Неслучайно диверсанты во время подготовки и отсылки шифрованного радиосообщения своему командованию накрывают радиста, чтобы никто, даже из своих, не мог хоть краем глаза увидеть самую важную тайну! Но все-таки в жизни возникают ситуации, когда правила, написанные кровью многих поколений, необходимо нарушать. По тому, как говорил радист, генерал-лейтенант понял, что в данной ситуации это единственно возможный способ связаться с Москвой. Иначе беда.

– Пойдём со мной к англичанам, чтобы не терять времени, но об этом молчок, – сурово приказал он.

– Так ведь любой радист сразу узнает!

– Нам сейчас Тито надо вытащить, а победителей не судят. Понял?!

Радист быстро закивал головой, вскочил и радостно полетел к выходу.

* * *

Несмотря на удручающее положение отряда, Иосип Броз Тито знал, что лучший способ избавиться от дурных мыслей – это целиком погрузиться в работу. Собрав всех членов Верховного штаба, Тито и его соратники решали, как отреагировать на действия сухопутных дивизий вермахта.

– Туда надо подтягивать новые силы, иначе они продолжат сужать кольцо вокруг Дрвара, – предложил Тито.

– Там что, не осталось резервов? – удивился Джилас.

– Конечно, нет! Я распорядился даже снять охрану с нашего госпиталя.

– Но там же беззащитные раненые!

– Знаю! Но функционирование Верховного штаба для меня гораздо важней! – воскликнул маршал, удивляясь узости мышления своих боевых товарищей. – Там бойцы, которые пускай и временно, но не могут принести пользы общему делу, а тут – лидеры всего партизанского движения! Первое не идёт ни в какое сравнение со вторым. Второе важнее! Намного важнее!

Эти слова раскалённой иглой вонзились в мозг Алексея, охранявшего вместе со своей сменой это совещание. Сердце сжалось и заныло тревогой о Милке. Он повернул голову и ненавидящими глазами долго сверлил взглядом затылок Тито. А тот, казалось, мгновенно забыл об этой проблеме. Взгляд старшего сержанта должен был воспламенить не только кожу на затылке, а целиком югославского лидера, но тот, наверное, от усталости или занятости, утратил инстинкт зверя, не раз спасавший его от неприятностей. Кадык на горле Подкопина несколько раз прошёлся вверх-вниз и застыл.

* * *

Битое стекло и куски штукатурки мерзко скрипели под подошвами сапог. Каждый шаг партизана сопровождался этим визгом и бил по ушам. Волосы на затылке топорщились от дикого нервного напряжения, а по спине сбегали холодные капли пота. Он проник в здание госпиталя через разбитую дверь и пошёл по коридору. На стенах виднелись многочисленные следы от пуль, в воздухе ещё стоял запах пороховой гари. В госпитале всё было перевёрнуто. Но было это нападение или срочная эвакуация, было пока непонятно. Врачей и медсестёр не видно, врагов тоже. Партизан стволом автомата отодвинул марлевый полог в палату. В разбитых окнах невозмутимо колыхались ситцевые занавески в весёлый цветочек. Кровати и топчаны вместе с матрасами и простынями перевёрнуты. Везде – битое стекло. На спешную эвакуацию не похоже, скорее всего, нападение. Надо внимательно осмотреть весь госпиталь.

Одна палата, вторая, третья… Картина везде одинаковая. Разгром и никого. В операционной лежал ещё не остывший труп главврача. Очередь прошила его в четырёх местах. Кабинет рядом с операционной пуст, но и там было всё перевёрнуто. По комнате были разбросаны многочисленные бумаги.

Идя на цыпочках, боец зашёл в техническую комнату, которую почти полностью занимали два огромных бака, закрытые крышками. Партизан поддел стволом винтовки ближнюю к нему, она с грохотом упала на пол. Бак был пуст. Он приоткрыл второй бак и тут же отскочил, едва сдерживая рвотный позыв. Бак был доверху забит гнойными бинтами.

Боец толкнул узкое окно, закрашенное белой краской, высунулся из него по пояс, глотнул пару раз ртом свежий воздух и крикнул командиру:

– Всё чисто! Никого нет, только убитый врач.

– Вот гниды! – отозвался снаружи бородатый мужчина, командир этой крохотной разведгруппы. – Давай похороним его по-христиански и пойдём смотреть дальше, вдруг они схоронились где-то в округе. Куда-то же делся целый госпиталь? Не немцы же его увели с собой?

Партизан повернулся, чтобы идти к своим, но тут у него от страха зашевелились волосы на голове. В баке приподнялись и зашевелились, как червяки, гнилые, кровавые бинты. Крышка, едва прикрывавшая содержимое, полетела на пол и, громко звеня, стала там танцевать, постепенно замирая. Парень перевёл взгляд на бак и увидел, как вспучились бинты и стали вываливаться, свешиваясь с боков. Когда из этой гнили появилась женская рука, молодой человек был уже готов выпрыгнуть в узкое окно. Его остановило то, что вслед за рукой показалось зарёванное лицо медсестры Милки.

Когда бедную девушку отмыли и отпоили, она рассказала, что после того, как с госпиталя сняли охрану, главврач почувствовал недоброе. Он успел за те несколько дней, которые были до высадки десанта, распределить большинство больных по домам местных жителей. Спасибо добрым и сердобольным людям.

Когда десантники пришли в первый раз, в госпитале оставалось двое самых тяжёлых больных. Одного из них стали допрашивать, Милка попыталась этому помешать. Её чуть было не убили из пистолета, но фашистам передали, куда ушёл Тито, и они кинулись за ним в погоню. А пару часов назад нагрянули снова, но уже другие – более злые и небритые. Видимо, они уходили от партизан, освобождавших Дрвар. Они крушили и ломали в госпитале всё, искали тех, кто мог им указать горные тропы, по которым можно было бы отсюда уйти. Пока немцы рыскали по палатам, главврач запихнул её в бак и засыпал ещё не стираными бинтами. Немцы открыли бак с бинтами и, как и надеялся госпитальный врач, не смогли сдержать тошноты. Ушли допрашивать главврача. Потом раздались выстрелы. Она просидела очень долго. Пока не услышала сербскую речь.

Разведчики похоронили начальника госпиталя и пошли с Милкой по людям, которые приютили раненых. Немцы были отброшены от Дрвара, но было много новых раненых. Госпиталь необходимо было открывать заново.

* * *

Погода в Бари портилась все сильнее и сильнее. Англичане запретили вылет своим самолётам до утра. Соколов до сих пор не получил никакого ответа из Москвы. Шорников заходил в его комнату уже, наверное, десять раз, но полковник только пожимал плечами. И угрюмый Александр Сергеевич уходил обратно к своему экипажу. Неожиданно на пороге их комнаты возник совершенно ошалевший радист Вердеревский.

– Командир, у них там наверху или полная неразбериха, или одно из двух!

– Доложи без сумятицы.

– Только что я на нашу бортовую рацию получил обрывочное послание с приказом вылететь в Купреш. Быть там надо в двадцать два ноль-ноль третьего июня. Сообщение пришло из Москвы, но почему-то с кодом и ключом Пушкина.

– Какого Пушкина?

– Радиста нашей миссии, который остался с генерал-лейтенантом! – напомнил командиру второй пилот.

– Почему через Москву? Почему не напрямую? Если из Москвы, то откуда они знают мою станцию? – недоумевал Вердеревский.

– Угомонись, Коля.

Шорников показал экипажу радиограмму.

– Вот. Вот это утром Соколову передал британский полковник. Тут черным по белому сказано прибыть в Купреш в ночь с четвёртого на пятое июня.

– Да уж, – удивлённо протянул Вердеревский.

– А чего голову-то ломать? – обратился к радисту второй пилот Борис Калинкин. – Ты сможешь получить у Москвы подтверждение?

– Отставить подтверждение. Эдак мы никогда и никуда не взлетим. Экипажу готовиться к вылету через тридцать минут. Я к Василичу.

– Есть, – почему-то за всех ответил Вердеревский.

* * *

Пётр Якимов, с перебинтованной головой, с пятнами свежей крови на повязке, подошел к командиру партизанского отряда, охранявшему аэродром в Купреше.

– Эту полосу и за десять дней не восстановить. Нужно искать новую.

– А как её выбирать? Ты скажи, мои ребята найдут.

– Твои ребята? Бойцы они, может быть, и хорошие. Но только полосу, её, как невесту, увидеть надо, ласково прикоснуться. Тут только моими руками, моими глазами.

– А ты сможешь?

– Спрашиваешь! Давайте ведите.

Командир потребовал к себе Обрада. Когда тот явился, приказал ему:

– Делай что хочешь, но достань русскому лошадь, а то мы этот новый аэродром до конца войны не найдём.

– Не переживай, командир, сделаем в лучшем виде! – И на небритом лице крупного дядечки лет сорока засияла улыбка.

* * *

В кабинет Соколова Шорников ворвался, как дуновение майского ветерка – нежно, но ощутимо, – и сразу стал давить на Степана Васильевича.

– Ты последнюю радиограмму видел? Ты понимаешь, что промедление смерти подобно?

– Тоже мне Ильич нашёлся! Я это и без тебя понимаю и с тобой не спорю! – не отпирался полковник. – Это я, что ли, запрещаю тебе вылетать? Тут командуют англичане, а они все вылеты из-за погоды запретили. И телеграмму видел, но подтверждения из Москвы не было.

– А если всю миссию угробим? Тебе не то что подтверждение из Москвы дадут, тебе пулю из нагана пришлют. И пристраивай её куда хочешь. Хочешь – к голове, хочешь – к…

– Ты вообще-то не забывайся, Александр Сергеевич! Пока что я тут главный и по должности и по званию! Я тебя всей душой понимаю. Но тут дело политическое. Ты же понимаешь, что за этой операцией следят в Москве! Может быть, даже сам товарищ Сталин! Ты знаешь, какая это ответственность? Оступимся один раз, второго случая не представится! Рванём раньше – немцы всё рассекретят.

– Дипломат ты хренов! Главное – не опоздать, вот тут нас точно по головке не погладят! Мне лёту четыре часа. Если в течение двух часов не взлечу, то опоздаю к указанному сроку.

– Но разрешение у нас только на четвёртое!

– Будет у тебя разрешение на третье!

– Сергеич, ты что задумал?

– Через полчаса узнаешь! Заправляй оба самолёта.

– Я-то заправлю…

* * *

Штурман Якимов болтался на лошади уже третий час, он отбил себе всё что можно. Голова гудела, как пустой котёл, периодически в глазах начинало двоиться. Чувствовал он себя весьма скверно. Скорей бы домой и в койку.

Несмотря на сквернейшее самочувствие и то, что в седле он сидел хуже некуда, Якимов раз за разом отвергал предложенные ему поляны и требовал показать следующую. Одна была слишком коротка, у второй – слишком большой наклон, на третьей – под тонким слоем земли были огромные валуны, что делало посадку на неё невозможной. Забраковав поляну, небольшой отряд двигался дальше. К исходу третьего часа поисковая группа выехала из-за горы. Пётр увидел аккуратное поле с ровной, едва поднявшейся травкой. Он тут же закричал:

– Стой! Стой, кому я говорю!

Народ послушно застыл, и к нему подъехал командир.

Пётр не спешился, а стёк с лошади, как тесто, и побрёл по полю, прикидывая, сможет ли сюда сесть самолёт. Сделав несколько шагов, он послюнявил палец и поднял его над головой, определяя направление ветра. Всё подходило: и направление ветра, и длина площадки, и её наклон.

– А я что говорил, – радостно пробурчал Якимов и поковылял к командиру поискового отряда, который отпустил своего коня пощипать травку. Метров за пять до командирского скакуна нога Якимова попала в длинную борозду. От неожиданности штурман свалился на поле и со стоном схватился за голову. Когда боль утихла, он, ползая на четвереньках, осмотрел и прощупал руками рытвину. И, подняв улыбающееся лицо, всем сообщил:

– Место хорошее…

– Да ты что! – удивился командир. – Вон сколько камней! Самолёт перевернётся!

– Камни убрать – это легко, а вот что с бороздой делать? Не понимаю, как это исправить?

– Если дело только в этом, то не переживай, товарищ, сейчас заровняем. Смотри, – указал югослав на своих бойцов, – какие орлы, они в одном месте гору быстро сроют, а в другом насыплют!

– Тогда – чем быстрее, тем лучше. До захода солнца у нас часов пять. Времени в обрез!

– Так, орлы, начали камни таскать! Куда и какие, вам сейчас русский объяснит, – зычно заорал своему отряду командир.

«Орлы» спешились и подошли к Якимову.

* * *

Переводчиков нигде не было. «И вот так всегда. Когда не нужно, шастают, а как только понадобились – растворились, как мёд в кипятке. Обойдёмся без них. Наш авиационный интернациональный англичане поймут сразу», – думал сердитый Александр Сергеевич, торопясь к начальнику авиабазы.

Стряхивая воду с плаща и фуражки, Шорников зашёл в зал управления полётами и отправился в кабинет начальника авиабазы. К его радости, там сидел капитан Престон, так что переводчик теперь был не нужен. У окна за столом над бумагами корпел полковник Янг. Шорников и Престон тихо шушукались в дальнем углу кабинета.

– Салют, комрадз! Ну и погода. Небо стало как решето. Мне послезавтра лететь, а прогноз неутешительный.

– Это же не высокогорье! Крепитесь. Завтра распогодится. Может быть.

– И маленькие горы иногда доставляют большие неприятности. Вот осмотреться бы. Кто-нибудь из ваших сегодня летал?

– В такую погоду летают либо сумасшедшие, либо…

– Либо русские, – хохотнул Шорников. – На разведку бы слетать. Слушайте, Престон, помогите убедить своё начальство.

– Сомневаюсь, – сказал Престон, – но попробую.

Капитан нехотя поднялся и отошёл к столу руководителя полётов, о чем-то пошептал с полковником. Потом знаком поманил Шорникова. Приблизившись к англичанам, выслушал длинную тираду от полковника.

– Полковник считает, что это самоубийство, – перевёл доводы своего командира Престон.

– Самоубийство будет, если я приказ начальства не выполню! А если я тихо, мирно сегодня слетаю в район посадки, осмотрю с воздуха местность, тогда никакого самоубийства не будет. И все будет гуд, я бы даже сказал, вери гуд! Немцы тоже не боги, поди, в такую погоду носа с аэродрома не кажут. Я ничем не рискую.

Капитан перевёл сказанное Шорниковым руководителю полётов. Тот сокрушённо покачал головой:

– Только под вашу личную ответственность. Напишите официальный запрос на проведение метеоразведки собственными силами.

– Ван момент, – обрадовался Шорников тому, что англичане так легко сдались. – Своими силами? Так и напишем! Где тут у вас бумага и ручка?

Через две минуты он подал заявку. Престон пробежал бумагу глазами.

– А два самолёта на одну метеоразведку не много ли? – удивлённо поднял глаза на Шорникова англичанин.

– Так ведь завтра вдвоём летим. Я потом другому экипажу на пальцах не объясню. А тут взглянул, сам для себя всё выяснил, и полный ажур, как говорится.

Янг подмахнул бумагу не глядя, всё равно это не его самолёты. В случае чего за всё ответят сами. Он русских предупреждал.

* * *

Антонов ворвался в приёмную Сталина не как солидный генерал, а как какой-нибудь безусый младший лейтенант. Поскрёбышев удивлённо склонил голову набок. Алексей Иннокентьевич нагнулся к Александру Николаевичу и заговорщицки произнёс:

– Александр Николаевич, мне наисрочнейшим образом нужно к Самому!

– Сейчас доложу.

Поскрёбышев растворился за тяжёлыми дверьми в кабинет Верховного главнокомандующего. Через минуту он вернулся, оставив щёлку в дверях, и тихо сказал:

– Приказано пригласить!

– Спасибо, голубчик, – радостно шепнул генерал. Потом постоял, сгоняя с лица радостную и немного глуповатую улыбку. Лицо посерьёзнело, но всполохи сумасшедшего огня в глазах остались. Через секунду генерал вошел в кабинет генсека. Поскрёбышеву показалось, что щёлочка в двери нисколько не увеличилась. Он остался стоять в приёмной с изумлённым лицом. Видимо, новости и в самом деле были очень радостные.

Сталин поднял свои янтарные рысьи глаза и в ожидании вскинул брови.

– Иосиф Виссарионович, – бойко начал доклад Антонов, – сегодня вечером будет произведена эвакуация маршала Тито с членами Верховного штаба и политбюро Компартии Югославии, офицеров нашей миссии и примкнувших офицеров Его Величества. Там Рэндольф Черчилль.

– Доведите до всех исполнителей этой операции, что Советское правительство интересует только положительный результат. Всё остальное – это прямое предательство интересов Советского Союза!

– Я понял, товарищ Сталин. Разрешите идти?

– Погодите, – сказал вождь всех народов и поднял трубку внутреннего телефона. – Товарищ Поскрёбышев, принесите, пожалуйста, нам с генералом Антоновым по стакану чая.

– Товарищ Антонов, расскажите мне подробней о том, как вы намерены спасать Тито и его… соратников.

К столу уже бесшумно плыл Поскрёбышев с подносом, на котором стояли два тонких стакана в серебряных подстаканниках, сахарница с голубоватым колотым сахаром и блюдечко, на котором лоснились жёлтые ломтики лимона.

* * *

Шорников плотнее уселся в своё командирское кресло, надел шлем и оглядел кабину. Все члены экипажа на своих боевых местах, взгляды прикованы к нему. С этими людьми он пролетел не один километр, провёл не один час в воздухе и не единожды садился и взлетал в трудных боевых условиях. У него в жизни были две надёжные вещи – свой борт и его экипаж. В нём он был уверен даже больше, чем в самолёте. Железяка она и есть железяка, а эти люди не подведут. Он широко улыбнулся и произнёс:

– Экипажу – взлёт!

Все заулыбались в ответ, как будто командир сказал что-то очень весёлое и смешное. Калинкин утопил кнопку пуска. Двигатели задрожали, поочерёдно зычно чихнули синим дымом и начали раскручивать оба винта.

Через минуту самолёт уже начал рулёжку, потом разогнался по мокрому полю и оторвался от земли. Следом в небо ушёл самолёт экипажа Кудряшова.

На высоте погода не изменилась, очень сильно упала видимость. Летели практически в серой вате грозовых облаков. Чтобы не попасть под разряд молнии над Адриатическим морем, пришлось идти на предельно низкой высоте. Одновременно это позволяло не сбиться с курса и давало возможность быть не обнаруженными противником. Но это так, на всякий случай. Вряд ли асы Геринга были в воздухе.

Косой дождь и ветер болтали самолёт, как спасательную шлюпку в бурном море. А он и был самой настоящей спасательной шлюпкой для большой группы людей, от которых, без преувеличения и прикрас, зависела если не судьба мира, то Европы точно!

* * *

Двое взмокших при такой духоте партизан лопатами резво насыпали землю в две защитного цвета куртки, которые были застёгнуты между собой «на все крючки». Пуговицы одной продеты в петли другой. Двое других «орлов», также без курток, брали эти самодельные «носилки» за рукава и полы и аккуратно несли к борозде, в которую угодил Якимов. А первые усердно наполняли следующие «носилки». Палящее солнце и жара – нипочём! Важнее заделать препятствие для самолёта. Принесённую землю высыпали туда, куда показывал рукой этот упёртый русский штурман. Якимов и несколько других партизан ровняли землю. Пётр поднял голову и увидел на горизонте чёрную полоску туч.

– Теперь понятно, откуда духота и нет ветра, – опечалился он. – Погода портится, будет гроза. Надо торопиться! – стал он подгонять своих помощников.

Поодаль небритый Обрад тащил большой валун, обняв его руками, прижав к животу и широко расставляя ноги. На границе будущей взлётно-посадочной полосы, которую веточками обозначил Якимов, он толкнул камень животом и разжал руки. Камень с глухим стоном застыл на поле. Подняв глаза, Обрад увидел, как двое других партизан, более щуплых, чем он, катят здоровенную каменную глыбу.

– Эй, крепыши, торопитесь, надо успеть до дождя! – крикнул он своим товарищам.

* * *

После часа полёта экипаж Шорникова вышел на остров Корчула. Калинкин, в отсутствие Якимова исполнявший обязанности штурмана, доложил:

– Идём над вражеской территорией.

– Нам бы Сплит обойти, а там уже будет видна гора Купреш, – негромко сказал командир экипажа.

– Это я помню. Она самая высокая в округе. Надёжный ориентир.

* * *

Штурман Якимов двумя руками широким жестом разровнял очередную порцию грунта. Над бывшей бороздой уже возвышался достаточно длинный вал влажной земли. Пётр встал в полный рост и ударил ногой по рыхлой земле изо всей силы. Огненная вспышка пронзила его мозг. Якимов вскинул руки к раненой голове, замычал от боли и снова ударил ногой по рыхлой земле. Опять вспышка, глухое мычание и следующий удар. И снова руки хватались за не совсем уже белую повязку. Удар – взмах, удар – взмах.

Партизаны с недоумением смотрели на то, что творил этот странный русский. Теперь он подпрыгивал и бил сразу двумя ногами о землю, утрамбовывая её каблуками сапог. Бойцы переглядывались и начали смеяться. Им это казалось очень смешным и весёлым. Командир отряда молча присоединился к Якимову. Тут же к этой парочке побежали остальные.

* * *

Над Сплитом, где находилась хорошо укреплённая немецкая военно-морская база, С-47 попал под зенитный огонь. Справа по курсу увидели неестественно белый разрыв зенитного снаряда. Подполковник попытался подняться под самую кромку дождевых облаков. Через мгновение плотное химическое облако взрыва появилось сначала прямо, а потом и слева по курсу.

– Вот змеёныши! – прошипел Шорников.

* * *

Партизаны, выстроившись в цепочку и обнявшись за плечи, били ногами по земле, утрамбовывая влажноватый грунт. Они надеялись, что здесь прокатится самолётное колесо. Его, конечно, тряханёт при посадке и взлёте, но он, по крайней мере, не сломает стойки шасси. А поломка – это верная смерть.

Постепенно этот импровизированный «танец» стал все сильней и сильней захватывать их. Штурман внимательно следил за тем, куда опускались каблуки сапог и насколько плотно они уминали землю. Один из танцующих жестом пригласил Якимова присоединиться к ним. Поначалу он морщился от боли, которая возникала после каждого удара, но постепенно «танец» захватил его. Самый молоденький из «крепышей» затянул песню, остальные достаточно стройно её подхватили. Работа превратилась в настоящий праздник.

В оптическом прицеле снайперской винтовки беззвучно плясала голова поющего партизана. Потом запрыгала перебинтованная голова Якимова, следом – лицо ещё одного танцора. Немецкий снайпер зашипел от злости и вернулся к поющему «крепышу». А тот, судя по всему, входил во вкус своего пения. Еле слышно раздалось шипение ругательства «Schwein!»[27] и щелчок выстрела.

Певец дёрнулся, сгусток крови попал Якимову в глаз. По лицу певца заструилась кровь, он по инерции дёрнулся вверх-вниз, упал ничком на землю. А остальные танцоры кинулись врассыпную.

Якимов не побежал, голова и так гудела и болела от каждого шага. И ещё неизвестно, смог бы он пробежать или пройти достаточно быстро хотя бы метр или два. В чистом поле пуля снайпера найдёт, хоть беги ты от неё, хоть стой как вкопанный. Охотник нацелен на движущуюся мишень, поэтому штурман присел на корточки. Но снайпер молчал. Через пару минут от неудобного положения стали затекать ноги, Пётр встал в полный рост и продолжил утрамбовывать злополучную борозду.

– Ну что, немчура? Кишка слаба! Накося, выкуси! И хреном закуси! Русские не сдаются! – стал истошно орать Якимов и ещё более исступлённо топтать ненавистный грунт. – Черт с ней, с головой! Не задница! Заживёт!

Некоторое время он «танцевал» в одиночестве, но вскоре к нему присоединились остальные.

Если раньше танец воспринимался людьми как весёлое дополнение к тому, что они делали, то после выстрелов немецкого снайпера им стало гораздо важнее дотанцевать коло на глазах у немца. Мужчины, стиснув зубы, с сосредоточенными лицами, молча продолжили танец на зелёном поле. Картина складывалась сюрреалистичная.

На изумрудном поле, на фоне голубого неба несколько мужчин в нательных рубашках, с темными кругами пота и пятнами земли на них, в брюках цвета хаки выглядели сумасшедшими. Но война сама по себе – сумасшедшая история. Мирная логика тут не уместна! Чтобы показать врагу, что их не сломить, партизаны не только всей шеренгой били ногами по земле, но и закидывали назад и вперёд тела, строго соблюдая рисунок танца.

В оптическом прицеле опять появились напряжённые лица. Никто не пел. Теперь в центре перекрестья прицела танцует забинтованная голова Якимова. Но в этот момент толстый Обрад неожиданно вскинул руку, в которой расцвел красный платок. Танцор размахивал им, подчёркивая ритм коло.

Снайпер мгновенно перевёл фокус на платок. Мало того, что они пляшут у него на глазах, так они ещё и красный флаг подняли! Такой наглости немецкий десантник, лежавший со снайперской винтовкой в кустах рядом с кукурузным полем, вынести не смог. Улыбка Обрада попала в перекрестье, снайпер плавно спустил курок. Силач, взмахнув рукой в прощальном жесте, повалился навзничь на землю. Но кто-то из югославов выхватил красный платок и продолжил вести ритм.

Немец перезарядил винтовку. Клацанье затвора и сосредоточенность на танцорах не позволили ему услышать, как за его спиной возник один из охранников нового аэродрома. Он дал очередь из автомата. Немец был давно уже мёртв, а его рубашка продолжила взбухать от очередных пуль. Охрана беспрепятственно зашла в тыл к фашистам и достаточно быстро добила остатки десанта.

Партизан брезгливо перевернул фашиста ногой; стеклянные глаза, не мигая, уставились в небо. Появился командир поисковой группы.

– Всех прикончили?

Партизан кивнул и плюнул в снайпера.

– Предраг, уважай противника, – укорил партизанский командир, – был бы он живой – хоть обплюйся, а так – мёртвый и безответный. Так что не унижайся, оставайся человеком.

Якимов тронул рукой тёмную полоску почвы – «хирургический» шов, оставшийся после танца. Утрамбован так, как необходимо. Пётр поднял улыбающееся лицо и показал большой палец. Поле готово к приёму самолёта!

– Порядок! Теперь спокойно сядут, – заверил он партизан.

– Ну что, русский, пойдём доложим командирам, что Тито может вылетать, – предложил командир, гордый и довольный своей работой и своих орлов. – Полоса готова, снайперы уничтожены. Можно и передохнуть!

Якимов, отложив компас, что-то писал на клочке бумаги.

– Вот. Доставьте это в штаб и передайте координаты экипажам. В случае опасности уничтожить бумагу в первую очередь. Это сверхсекретная информация.

– А ты что, останешься поле сторожить?

– Останусь. И ты со мной останешься, и твои люди. Пока это, – помахал бумажкой Якимов, – будут доставлять в штаб, мы с вами будем заготавливать хворост.

– Мы разведчики, а не квартирьеры! – задохнулся от возмущения командир их отряда.

– Во сколько здесь темнеет? – спросил Пётр.

– В девять хоть глаз выколи.

– Как пилоты увидят ночью полосу? А мы с тобой заготовим им хворост, сложим его, а ночью подожжём. Получатся сигнальные огни, и наши сядут как по писаному! Понятно изложил ситуацию?

Через две минуты трое помчались с депешей, а остальные направились к ближайшим кустам за хворостом.

Руки Шорникова плотно лежали на штурвале и были его продолжением. Показалась гора Купреш. Выведя на неё нос самолёта, подполковник потребовал определить точное местонахождение. Тут радист Вердеревский протянул ему листок бумаги.

– Пришли точные координаты посадочной полосы. А ты, Боря, рассчитай точный курс. Начинается основная работа.

Калинкин стал высчитывать. Возился он чуть больше десяти минут.

– Мы в двадцати минутах лёта от указанного места.

Шорников опустил нос машины. Через двадцать минут они стали кружить в поисках сигнальных огней.

Самое сложное в полете – это посадка. В мирное время. А на войне, при дефиците времени, да ещё в горах! Работа предстояла трудная и опасная. И не потому, что спасали главу партизанского движения, а потому что это горы, и всего не предугадаешь. «Но бог не выдаст, свинья не съест», – подумал подполковник.

К десяти часам погода в районе Купреша нисколько не изменилась. Та же обложная облачность, тот же косой дождь и порывы ветра. Правда, грозовой фронт сместился к Адриатическому морю. Облачность опустилась до минимально допустимого в авиации предела. За сплошной пеленой воды земля едва различалась. Самолёт делал не первый круг в поисках хотя бы небольшого просвета в пуховой перине облаков. Наконец открылась малюсенькая щёлочка, и Шорников юркнул в облачную пробоину.

* * *

За последние десять дней эти люди пережили столько, что стали друг другу почти кровными родственниками. Но на краю бывшего кукурузного поля отряд беглецов разделился на три группы, ожидавшие эвакуации. Отдельно, в кольце охраны, стояли югославы. Среди них – Тито, в полной маршальской форме, и члены Верховного штаба, которые почти целиком представляли политбюро Компартии Югославии. Красавица Зденка инстинктивно жалась к Тито. Рядом, но всё же отдельно, стояли советские офицеры, группируясь возле Корнеева. Чуть поодаль стояли подданные Георга VI, среди которых дожидался общей участи и Рэндольф Черчилль.

Заметив волнение Тито, к нему танцующей походкой подошёл генерал-лейтенант. Демонстративно посмотрел на часы, потом на низко плывущие облака и, как бы между прочим, сказал Зденке, стоявшей рядом с маршалом:

– Должны быть на подлёте, хотя в такую погоду может быть и задержка.

– Главное, чтобы они не задержались надолго, – ответил вместо Зденки Тито.

– У меня в отряде настоящие асы. Сам подбирал, – с гордостью, но как само собой разумеющееся, сказал Николай Васильевич.

* * *

На другом конце поля штурман Якимов в сотый раз посмотрел на часы и на подсознательном уровне уловил едва слышный гул моторов родного борта. Он сделал круговое движение над головой.

Партизаны, дав факелам разгореться, побежали к сигнальным шалашам, накрытым от дождя свежесрубленными ветками. Откинув их, факелы воткнули в самую сердцевину кучи хвороста. Она занялась в секунду. Вдоль взлётно-посадочной полосы вспыхнули крестообразные костры. Только заполыхал последний, из облаков выскочил С-47 и сел на полосу. Через несколько десятков метров самолёт подбросило вверх.

– Твою дивизию! – от неожиданности ругнулся Калинкин.

– Шасси берегите, – закричал всунувшийся по пояс в кабину борттехник.

На лицах ожидавших зажглись робкие улыбки: «Неужели всё закончилось благополучно?» И, не дожидаясь, пока транспорт подкатит, сами потянулись к нему.

– Не может быть! – удивился английский полковник, когда капитан Престон доложил ему, что русские благополучно сели в Купреше и проводят экстренную эвакуацию Тито. – С ними же сын премьер-министра.

– Так точно, сэр!

– Капитан, делайте всё возможное и невозможное, но подданных Его Величества должны спасать лётчики британских ВВС, а не русские! Это же позор для всей нашей авиации! Высылайте лучший экипаж. Риск огромен, но это лучше, чем такой позор!

– Будет исполнено, – заверил его Престон и, как показалось Янгу, прошёл сквозь стену.

Через полчаса самолёт британских ВВС поднялся в воздух и взял курс на кукурузное поле. Но было уже поздно.

После того как VIP-персоны заняли свои места в салоне, одним из последних поднялся Подкопин. Он огляделся, отыскивая свободное место. На лавках по бортам сидели Тито, у ног которого калачиком свернулся Тигр, рядом нахохлилась Зденка Паунович, Кардель, Джилас, Глигорич, несколько членов Верховного штаба, генерал-лейтенант Корнеев, капитан Зеленин, офицеры советской миссии. Всего двадцать человек. Свободного места вроде бы и нет.

В этот момент из кабины пилотов показался Калинкин и спросил у Галактионова, который возился с трапом:

– Сколько?

– Двадцать, – ответил Иван и для пущей убедительности провёл ребром ладони по горлу. – Под завязку!

– Пассажиры ещё есть?

– Есть. Англичане. Десять человек.

– Не потянем, – сказал Калинкин и исчез в кабине пилотов.

Через мгновение появился Шорников и наклонился к Корнееву, сидевшему первым на длинной лавке.

– Товарищ генерал-лейтенант, – прошептал подполковник, – у нас двадцать пассажиров, это максимальная для нас загрузка. Остальных – на второй рейс.

– Вы мне гарантируете благополучный исход вторых рейсов?

– Такой гарантии дать не могу.

– Подполковник, вы предлагаете мне разделить людей на чистых и нечистых?

– Товарищ генерал-лейтенант, законы аэродинамики едины для всех. Я могу взять на борт только двадцать человек. Ангелов среди остальных нет, параллельным курсом лететь не смогут.

– Подполковник, делай, что хочешь, но мы не только не можем никого снять с борта, но обязаны взять Черчилля и пятерых его офицеров.

– С Черчиллем ещё только троих, но с угрозой безопасности. Меня начальство посадит за нарушение правил!

– Сейчас я твоё начальство! И расстреляю тебя за невыполнение моего приказа! Под свою ответственность!

– С собой вы договоритесь, а с тем, кто выше?

– Отставить религиозную пропаганду! А с Господом я как-нибудь разберусь.

– Калинкин и Галактионов, выбрасывайте балласт и ненужное оборудование.

Якимов дёрнулся было помочь товарищам, но подполковник его осадил:

– Штурман Якимов, мне твоя голова тут нужнее. Своё ты уже сделал. Курс давай!

Пётр беспрекословно подчинился.

Галактионов кинулся в хвост самолёта, туда же потянулся Калинкин. Его взгляд наткнулся на Подкопина, по-прежнему стоявшего у открытой двери салона. Борис радостно подлетел к нему и обнял его.

– Жив! Жив, зёма! Пензяки просто так не сдаются. Вискарь передали?

– Конечно.

– Я же говорил, ещё встретимся! Подмогни чуток.

Галактионов не без «слёз» расстался с запасным баком. Возвращаясь, он увидел, как Калинкин и Подкопин катили прочь запасное колесо. Откатив его буквально на два-три метра, они опрометью кинулись назад. Первым заскочил Калинкин и ринулся в кабину пилотов. Едва Подкопин оказался на борту, Иван освободился от какого-то тряпья и втянул трап.

Он осмотрел салон: на лавке вдоль борта появились Рэндольф Черчилль и четыре британских офицера. Галактионов считал пассажиров по головам, шевеля пухлыми губами. Повернувшись к Шорникову, который стоял в проёме кабины, показал ему указательный палец, потом его «сломал». Шорников негромко сказал Корнееву:

– Товарищ генерал-лейтенант, один должен остаться. Иначе всех погубим.

Хотя Шорников и говорил вполголоса, но то ли у командира, привыкшего перекрикивать шум двигателей, был сильный голос, то ли в этот момент возник краткий миг тишины, но эту фразу услышали все. Повисла нехорошая пауза. Часть югославов знала русский язык, а тем более Тито. Югославский лидер обвёл соратников взглядом. Может быть, сейчас маршал жил в более динамичном потоке времени, может быть, просто так совпало. Никого из его товарищей нельзя было упрекнуть в трусости, но почему-то никто из них не двинулся с места. Не сделал даже попытки. Ни Глигорич, ни Кардель, ни Джилас, ни остальные. Тогда Тито медленно поднялся сам. Тут же вскочил весь Верховный штаб. Но опередил всех Корнеев, который влез в узкую щёлочку между маршалом и ближайшим товарищем, вытащил пистолет и протянул его Тито. Удивление достигло предела.

– Можете меня застрелить, товарищ маршал, но пока я жив, я вас отсюда не выпущу.

– Это что, арест? – иронично поинтересовался генсек.

– В Бари пойду под трибунал, похромаю куда угодно, но сейчас считайте, что это арест.

Югославы выжидающе смотрели на своего лидера. Глигорич незаметно расстегнул кобуру. Генсек Компартии Югославии задумался, потом непонятно чему улыбнулся и достал из брюк кармана спички. Потряс их у уха, проверяя, есть ли там что-нибудь. Улыбаясь, маршал обратился к своим друзьям:

– Без каждого из вас наша борьба бессмысленна. Пусть решит жребий. Я думаю, никто не возражает?

Тишина была ему ответом. Тито театральным жестом, который привлек к себе всеобщее внимание, протянул коробок Глигоричу. Душан, понимая, что уговаривать маршала при таком стечении зрителей бессмысленно, быстро достал спички, отсчитал двадцать штук, одну сломал у всех на глазах и выставил вперёд руку.

– Это несправедливо! – спокойно сказал Рэндольф. – Мы все должны участвовать. Мы же с вами соратники!

Корнеев побледнел от злобы и сжал рукоять своей трости.

– Вы, господин Черчилль, на югославской территории, а значит, вы и ваши коллеги – наши гости. Мы сейчас быстро решим эту проблему, – произнёс белыми губами Тито.

Пока все были заняты жеребьёвкой, Алексей неслышно вышел из незакрытой двери самолёта. Увидев это, Зденка Паунович попыталась обратить на это внимание, но Тито положил свою руку на её плечо.

– Это мужское дело, – улыбаясь, сказал он. И Зденка затихла на скамейке.

Подкопин выскочил из самолёта и полез за сигаретой, его за плечо схватил Галактионов.

– Сдурел, что ли, парень? На лётном поле курить нельзя! Иначе взлетим, но один раз.

– Тогда закрывай и взлетайте, вернее, летите.

– Короткую вытянул?

– Ага.

– Что делать будешь?

– Спасать мать своих будущих детей.

– Дети – это святое. Удачи!

И закрыл дверь.

Галактионов показал Шорникову большой палец, а потом «на взлёт». Подполковник исчез в кабине и закрыл её. Юго славы недоуменно повернули головы на борттехника.

– Садитесь, товарищи, – смущаясь от обилия взглядов, сказал Иван. – Ваш солдат полетит другим рейсом.

Тито осмотрел салон – все вроде бы на месте. Джилас, Кардель, Глигорич. Маршал облегчённо вздохнул. Через несколько минут можно будет забыть события последних дней как страшный сон. Только взлетать нужно немедленно!

Самолёт начал движение. Тито от неожиданного толчка сел на лавку, задев Зденку. Только сейчас он увидел её бледность и растерянность.

– Я ударил тебя? Извини, это случайно.

Паунович молча покачала головой. Потом прошептала, едва шевеля губами, но за гулом двигателей этого было не слышно.

– Нет. Это не ты. Старое в прошлом, а прошлое рушится.

Дождь кончился. Горизонт очистился от туч. С-47 долго бежал по полосе и тяжело взлетел. Несколько минут скользил по небу на фоне розовой полоски угасающей вечерней зари и исчез за темно-серыми облаками. Следом взлетел второй самолёт. Заходящее солнце блеснуло на его борту прежде, чем он тоже исчез из вида. Люди на земле провожали их взглядами.

Возле ноги Подкопина неожиданно щёлкнула пуля. Обернувшись, он увидел, как группа немецких десантников, выскочивших на поле, открыла огонь на бегу. Алексей скинул с плеча оружие и, пригибаясь, побежал, пытаясь укрыться от немцев.

– Всем рассредоточиться! – подал он команду слегка растерявшимся партизанам.

* * *

В салоне самолёта под мерный гул моторов Зденка повернула лицо к иллюминатору. Внизу на земле взвился первый чёрный гриб от разрыва гранаты. Там снова начался бой.

Даворянка по-детски не хотела понимать, почему одни убивают других? Почему одни вынуждены защищать свои дома, любимых, детей и внуков? Сверху же видно, что земли много, её хватит на всех! Нужно только мирно жить и трудиться по-соседски! Никому ничего не доказывая и никого ни в чем не убеждая. А просто жить, возделывать землю, строить города, дома, заводы, трактора и пароходы! Созидать, любоваться и гордиться плодами своего труда. Не завидуя успехам своих соседей. Земли, мира и тепла хватит на всех!

Пока выполняли разворот, Зденка непонимающе смотрела на игрушечные фигурки партизан и немецких десантников, которые то бежали, то замирали на земле. Среди них бежал человек, который оставил в её сердце неугасающий интерес – как можно так легко постоянно быть и оставаться героем? Гордо жить по своим собственным правилам, ни под кого и ни подо что не подстраиваясь. Подчиняясь только своему глубоко внутреннему моральному закону. Она пыталась глазами отыскать фигуру Алексея. Она хотела забрать с собой это последнее о нём воспоминание, ведь никто не знал, чем закончится очередная схватка со смертью. В этот момент облака скрыли от неё землю.

* * *

Последний поворот – и дорога упрётся в заветную калитку. Он поднял голову и чуть не ахнул. Из придорожного куста на высокой обочине дороги на него смотрела волчья морда. Встретившись взглядом, Алексей прочитал в глазах волка: «Ну и сколько ты будешь шастать где попало? Если честно, то я притомился ждать!» Убедившись, что напутствие верно понято, серый широко зевнул, почесал за ухом и с чувством выполненного долга исчез. Охрана с объекта снята. Только ветка куста качалась еще какое-то время.

Черешня и вишня уже отходили, а слива, наоборот, наливалась своей чернеющей синевой. То, что не успели собрать, съесть и сварить, доклёвывали многочисленные птицы. Они своим празднично-радостным гомоном, конечно же, рассекречивали его, но девушка за столом посреди этого большого сада была слишком увлечена делами. Она лепила пирожки, аккуратно выкладывая их рядками на противень. Он знал, что пирожки с его любимой жёлтой черешней. Из трубы добротного нового дома, который ему помогли возвести всем селом и на том месте, где они вместе с ней выбрали, вверх поднимался дым. Печь уже была готова. Тыльной стороной ладони девушка поправляла периодически спадавшие на глаза волосы. Он мог наблюдать за ней часами. Ради этого он и вернулся на эту землю. Он искренне надеялся, что все его приключения закончились.

Алексей крикнул из-за забора: «Милка!» Но то ли от волнения, то ли от долгого молчания, пока он один поднимался по горной дороге, голос осип и не воспроизвел такое приятное слово. Он попробовал снова. И ему удалось.

– Милка! Я вернулся, Милка!

Милка обернулась, на её лице вспыхнула улыбка, зелёные глаза зажглись, как морская вода от лучей восходящего солнца, но она в замешательстве застыла у стола. Потом, бросив тряпку, побежала к Алексею.

Он уже знал каждое движение её тела, ее походку, знал, как выбиваются и вздрагивают от бега непослушные завитки волос. Он помнил бархат её кожи, упоительный запах волос, наполненный вкусом черешни, сливы и ещё бог его знает каких трав и цветов. Наверно, именно так выглядела славянская богиня весны Леля, когда она возвращалась к людям. Милка с радостным визгом повисла у него на шее и стала покрывать его лицо поцелуями. Но видя, что муж чем-то расстроен, спросила:

– Чем опечален, мой свет?

– Я не нужен своей Родине. Ни как человек, ни как солдат.

– Солдаты Отчизне нужны всегда. Она у тебя вот здесь, в сердце. Ты же её не предашь, ты не умеешь этого делать. А обижаться глупо и бессмысленно. Ты же не обижаешься на мать, которая, может быть, в сердцах отвесила тебе подзатыльник и накричала. А когда она позовёт, ты пойдёшь спасать её и выручать. А не позовёт – пойдёшь сам.

– Ты права. Ты, как всегда, права.

– Пройдёт время, и она тебя обязательно вспомнит. Не может не вспомнить. И прижмёт тебя к себе. Верь. А солдаты нужны всегда, как нужны землепашцы, мастеровые и учёные. Но каждый нужен в своё время. Ты многое умеешь, правда, пока почему-то не вспомнил!

– Что мне делать, Милка? – почти закричал Алексей.

– Ждать внуков, Алёша! – положив ладонь ему на лоб, ответила Милка.

– Но ведь раньше должны быть… Правда?

Милка лишь состроила рожицу.

– Краше тебя нет никого на свете!

– Я согласна, – серьёзно кивнула Милка, а потом залилась счастливым смехом.

И бывший полковой разведчик, старший сержант Рабоче-крестьянской Красной армии Алексей Леонидович Подкопин с радостью и без зазрения совести утонул в омуте Милкиных глаз.

Послесловие

После завершения Второй мировой войны Иосип Броз Тито получил всё, о чем мечтал в юности. Красивую жизнь, красивые дворцы, красивых женщин, красивую и независимую страну. В 1948 году, после того как он отказался от предложения Сталина создать и возглавить Балканскую Федерацию, в которую должны были войти Албания, Болгария и Югославия, отношения между двумя вождями расстроились, если не сказать больше. Всех советских людей, причастных к югославскому освободительному движению, подвергли массовым репрессиям.

В 1980 году, после стодневной комы, сердце маршала Иосипа Броз Тито остановилось. Ему было 88 лет. Он похоронен в Белграде, в мавзолее «Дом цветов».

Через одиннадцать лет после его смерти Социалистическая Федеративная Республика Югославия распалась на несколько государств. Общая история этих народов канула во тьму. Началась самая настоящая смута. На землю, которая была обагрена кровью тысяч и тысяч людей, снова пришла братоубийственная война. Но это уже другая история.

Красавица Даворянка (Зденка) Паунович в 1947 году умерла от туберкулёза. Её не смогли спасти даже кремлёвские медики. Тито тяжело переживал её смерть.

Генерал Алексей Иннокентьевич Антонов после войны занимался вопросами демобилизации советских военнослужащих. Потом служил в Закавказском ВО. С 1955 года и до конца своих дней руководил Объединённым Штабом Вооружённых Сил стран Варшавского договора. Скончался в 1962 году в возрасте 65 лет. Его прах захоронен в Кремлёвской стене на Красной площади.

Генерал-лейтенант Николай Васильевич Корнеев с декабря 1944 года находился в распоряжении Главного управления Генштаба Красной армии. Затем был старшим преподавателем кафедры военного искусства Академии Генштаба. В 1950 году вышел в отставку. Скончался в 1976 году, в возрасте 76 лет, похоронен на Кунцевском кладбище Москвы.

Рэндольф Черчилль до конца жизни так и не смог выбраться из-за мощной тени своего великого родителя. В политике его ждал провал. В 1945 году он потерял пост члена парламента от округа Престон. В литературе его достижения остались незамеченными, он начал писать биографию отца, но успел закончить всего два тома. О нем отзывались как об очень раздражительном человеке, который слишком много пил. Скончался он от сердечного приступа в возрасте 57 лет в 1968 году. Похоронили его вместе с родителями на кладбище церкви Святого Мартина.

Часть ближайших соратников Гитлера была приговорена на Нюрнбергском процессе к различным мерам наказания, часть самостоятельно свела счеты с жизнью, часть сбежала за границу.

Как ни странно, но наиболее насыщенная и полная необыкновенных приключений жизнь после войны сложилась у Отто Скорцени. Ещё находясь в денацификационном[28] лагере, он уже сотрудничал с американской разведкой. С 1948 года жил в США и занимался подготовкой агентов-парашютистов под позывным «Эйбл». По окончании этой работы вернулся в Европу и жил в Париже, из которого вынужден был бежать в ФРГ. Затем объявился в Испании. Получил паспорт с указанием довоенной профессии – инженер – лично из рук диктатора Франко. Используя его покровительство, осуществил побег членов общества бывших нацистов «ODESSA». В 1952 году правительство ФРГ объявило его денацифицированным и призвало в Германию. В 1970-м основал группу «Паладин», которая объединяла бывших нацистов и была ядром антикоммунистической борьбы. Консультировал президента Египта Гамаля Абделя Насера и руководителя Аргентины Хуана Перона. Не лишённый тщеславия, достаточно легко давал интервью. Одно из них дал знаменитому советскому писателю Юлиану Семёнову. Скончался от рака в 1975 году в Мадриде.

Лётчиков и штурманов экипажей Шорникова и Кудряшова наградили звездой Героя Советского Союза и высшей югославской наградой – «Народный герой Югославии». Остальных членов экипажей представили к высоким боевым наградам. Случай не типичный для того времени – боевые награды получили те, кто выполнял свою задачу не на поле боя, а в тылу.

Борис Тихонович Калинкин через год после описываемых событий погиб в автомобильной катастрофе вблизи города Майбранденбурга. Расследование показало, что эта катастрофа была спланирована и проведена немецкой разведкой генерала Гелена. Похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище.

Павел Никитич Якимов после войны долгое время работал в гражданской авиации на территории Эстонской ССР. Скончался в 1968 году, похоронен в Таллине.

Александр Сергеевич Шорников после войны жил в Москве. Работал старшим инженером в Министерстве гражданской авиации, скончался в 1983 году. Похоронен в городе Вязники, где его именем названа улица.

Маршал Тито сдержал слово – Алексею и Милке построили просторный дом, в котором они жили после войны. К сожалению, молодых поджидала утрата – умер их первенец Милован. Тоска настолько разъела Алексею душу, что он решил навестить родительский дом в Пензе. Собирался перевезти жену. Что из этого вышло, вы уже знаете.

Последние достоверные сведения о старшем сержанте Рабоче-крестьянской Красной армии Алексее Леонидовиче Подкопине, которые мне удалось найти, относятся к 1986 году – тогда он всё ещё проживал на территории Социалистической Федеративной Республики Югославии.

Как сложилась его жизнь после побега из Советского Союза и возвращения в Югославию, мне, к сожалению, не известно. Очень хочется, чтобы он прожил долгую и счастливую жизнь в окружении их с Милкой детей и внуков.

Примечания

1

Било – плоский колокол. Он делается из листа металла, подвешенного на специальную раму. Набор таких пластин используется вместо привычных колоколов в храмах, где нет звонницы.

2

Горобец – воробей.

3

ППЖ – походно-полевая жена (армейский жаргон).

4

Штурмбаннфюрер – чин СС, соответствующий званию майора обычных войск.

5

Полифем – жестокий великан-циклоп с единственным глазом во лбу, сын Посейдона и нимфы Фоосы.

6

Усташи – повстанцы (хорв.).

7

Оберштурмбаннфюрер – звание СС, которое соответствовало званию подполковника вермахта.

8

Обергруппенфюрер CC – звание, которое соответствовало чину генерала войск.

9

Штандартенфюрер СС – звание, которое соответствовало чину полковника.

10

Рейхсфюрер – высший чин в СС, одновременно звание и занимаемая должность, соответствовало званию генерал-фельдмаршала немецкой армии.

11

Испанская фаланга – крайне правая политическая партия Испании, созданная в 1933 году. В 1936 году привела к власти диктатора Франсиско Франко, правившего Испанией до 1975 года.

12

Алексей Петрович Маресьев – лётчик, Герой Советского Союза. Из-за ранения ампутированы обе ноги, но вернулся в строй и летал с протезами. Совершил 86 боевых вылетов, сбил 11 самолётов врага: 4 – до ранения и 7 – после ранения. Послужил прототипом лётчика Мересьева, героя «Повести о настоящем человеке» Бориса Полевого. Танцуя на протезах, Мересьев доказал врачебной комиссии свою пригодность к службе в авиации.

13

Добрый день, дорогие товарищи (сербск.).

14

Приятно видеть вас на нашей земле (сербск.).

15

Антей – древнегреческий великан, сын бога морей Посейдона и богини земли Геи, получал необыкновенную силу от соприкосновения с землёй.

16

Усатый Джо, или Усатый Дядя Джо, – прозвище Сталина среди политиков Великобритании и США.

17

Не понимаю (сербск.).

18

Impossible – невозможно (англ.).

19

Янки – уничижительное прозвище американцев, томми – англичан.

20

Нет, не убили, он в госпитале (сербск.).

21

Для Алеши я всё сделаю, даже воробью одышку (сербск.).

22

Rosselshprung – ход конём (нем.).

23

Гауптштурмфюрер – соответствовало званию капитана (гауптману) вермахта.

24

Отлично! (нем.)

25

Свобода или смерть! (сербск.)

26

Опанки – кожаная обувь сербских крестьян, похожая на мокасины.

27

Свинья! (нем.)

28

Денацификация – комплекс мер во всех сферах жизни Германии и Австрии, которые проводили союзники для избавления жителей этих стран от нацистской идеологии.

Content

Андрей Батуханов
«Ход конём»

Послесловие

Примечания