Ян Гийу

Зло

Удар пришелся по верху правой скулы. Именно так Эрик и рассчитывал, скосив голову на несколько осторожных сантиметров. Здесь за столом во время ужина папаша обычно целил в нос, норовя хлестнуть пальцами, словно кнутом. Не так уж больно, скорее унизительно. Лучше уж по щеке.

Папаша гордился этим приемом, поскольку вбил себе в башку, что может действовать быстро и неожиданно. Но для Эрика, знавшего все его финты и уловки как таблицу умножения, не составляло труда заметить, когда правый глаз родителя начинает подергиваться. Верный сигнал опасности! За вечерней трапезой это означало, что немедля последует пощечина справа или оскорбительный удар по носу. И ведь не было проблемой слегка отклонить голову, заставив папашу вообще промахнуться. Но тогда чёртов старик мог потерять контроль над собой и броситься напропалую через стол, метя по физиономии левым крюком или прямым справа, да еще обвиняя Эрика во всех смертных грехах. И тут уж трёпка после ужина могла затянуться на полчаса.

Поэтому следовало не дать папаше промахнуться полностью, когда тот вроде как обманным движением бил кончиками пальцев.

«Ага, — сказал папаша весело, — сегодня мы возьмём щётку и получим двадцать пять ударов».

Ох, повезло, почти минимум. Двадцать пять отбоев планкой одёжной щётки занимали чуть больше двадцати секунд, а потом всё кончалось. И никаких слёз, с ними удавалось справиться, просто задержав дыхание. Другое дело — березовые розги. Тут экзекуция продолжалась дольше, боль оказывалась намного сильнее, чем от битья щёткой. Но и тридцать хлестов не составляли проблемы. Он вполне мог не дышать и тридцать пять секунд подобной трёпки.

Хуже всего был собачий хлыст. Там и вступительный ожог, казалось, доставал до костей. Воздух вырывался наружу с первой кровавой полоской. Сначала вроде бы из маленькой шипящей дырочки, а потом, где-то на полпути около двенадцатого-тринадцатого повтора, кожа будто взрывалась с целым водопадом слёз. Но бесполезно было плакать и как-то уворачиваться. Это злило папашу, он бил сильнее и сбивался со счёта, либо останавливался и внушал обстоятельно, что сейчас должен добавить десять ударов, потому что кое-кто усложнил трёпку.

Двадцать пять платяной щёткой поэтому расценивались почти подарком. Тут еще важно было не выглядеть слишком благодарным, иначе жди добавки. И, естественно, требовалось немного удачи до конца ужина: не дай бог уронить солонку, потянуться за чем-нибудь над столом, намазать бутерброд не с той стороны, подразнить маленького брата, опрокинуть стакан с молоком, не совсем аккуратно почистить картошку и так далее. За всё причитались плюсы. Или папаша находил какую-то другую причину…

«Что за отвратительные траурные полоски у тебя под ногтями? И это за столом? Они обойдутся тебе в пять ударов дополнительно», — вдруг заявил папаша.

Тридцать — платяной щёткой. И все? Нет, в самом деле, сегодня ему повезло. На полминуты задержать дыхание, не кричать и не дёргаться.

Шла середина сентября, стоял прохладный день с чистым воздухом и ярким солнцем. Они ужинали рано, и зайчики играли на шлифованных гранях бокалов для вина. Он проследил взглядом толстый солнечный луч и представил себе, что все пылинки вокруг составляют Млечный Путь, и что сам он — великан за космическим столом, накрытым для галактического ужина с придурком-папашей. Но стоит только дунуть или слегка присвистнуть, и тотчас пылинки закружатся в хороводе, планеты сойдут со своих орбит, а Землю постигнет глобальная катастрофа.

«Не играй за столом, пять ударов дополнительно», — сказал папаша, который, видимо, обнаружил, как он дует на пылинки, образующие Млечный Путь.

Ну и ладно. Из-за тридцати пяти тоже не стоило сильно переживать. Известно было, что кожа на ягодицах и спине останется более-менее целой.

Он снова посмотрел на световые полоски с пылинками. Прикинул размер удовольствия от того, чтобы дунуть на систему планет в обмен на плюс пять. Но тут же и отмел идею, поскольку папаша мог воспринять такой выдох как намеренную провокацию. И при исполнении приговора перейти к инструменту похуже, чем платяная Щётка. Нет, дело того не стоило.

Он дунул на систему планет в своих фантазиях.

За медными дверцами изразцовой печи потрескивал огонь. Судя по звуку, дрова были еловые, а не более дорогие берёзовые. В ярких лучах солнца светлый четырёхугольник на обоях ещё больше бросался в глаза. Там вчера висела картина. Сейчас они, выходит, продали ещё одну. Когда семья переехала сюда из Богатого Пригорода, красочные полотна занимали целую стену.

После ужина он старательно помог убрать со стола, чтобы не нарваться на очередную добавку. Когда приборка закончилась, мама ушла на кухню приготовить кофе. Приспело, значит, время отправиться с папашей в спальню.

«Спускай брюки и наклоняйся вперёд», — сказал папаша обыденным голосом, прихватывая платяную щётку.

В его тоне Эрик не уловил какой-то дополнительной опасности. Родитель, похоже, держал себя в руках, и это обещало скорое окончание процедуры. Эрик выполнил указание, а когда папаша изготовился для первого удара, сделал глубокий вдох, закрыл глаза и сжал кулаки.

Всё прошло быстро, осталось только унижение.

«Друзья снова?» — усмехнулся папаша, протягивая руку.

Стоило Эрику не ответить пожатием, и он получил бы всю трёпку вторично.

«Друзья снова», — сказал он и улыбнулся. И пожал руку папаше. Потом натянул брюки, пошёл в свою комнату и сразу поставил новую пластинку. Последняя песня Элвиса Пресли называлась Heartbreak Hotel.

Он лёг на свою кровать и смотрел на паутину в углах и узоры, которые трещины нарисовали на потолке, и видел себя королём рок-н-ролла на сцене в далекой западной стране. Он пытался подражать иностранным словам Элвиса Пресли и долго лежал так, и чувствовал себя совершенно счастливым.

Да, сегодня всё прошло почти идеально. Вечерняя трёпка обошлась без сюрпризов, а непоздний ужин означал, что папаша спешит на работу. Он подвизался в каком-то кабаке метрдотелем, хотя чаще именовал себя директором. Когда он отбывал на трудовую вахту пораньше, удавалось смотаться в кино. В трёх залах поблизости шли запрещённые для детей фильмы, но чуть дальше крутили ленту о войне в Корее. Эрик туда и намылился. Причем в одиночестве, чтобы без лишнего трепа с кем-либо из шайки получить удовольствие от столь удачного дня.

Но главное — следовало подумать о Каланче.

Поколотить его стало для Эрика насущной необходимостью. Альтернативы просто не было. Шайка подчиняется только пока побеждаешь. Хотя у предводителя достаточно других обязанностей и забот. Но дуэли искони считались самой наглядной проверкой компетентности. И вообще-то еще полгода назад было ясно: Каланча готовит вызов.

Каланча был самым сильным в их круге, и это признавалось безоговорочно. Ему ещё не исполнилось четырнадцати лет, а он уже вымахал на метр восемьдесят, весил шестьдесят восемь килограммов, легко бросал за 65 метров маленький мяч и обладал просто гигантским пенисом. И хотя дрался довольно редко и без фантазии, но неизменно внушал ужас, когда в каком-нибудь столкновении вдруг выходил из себя.

Правда, Каланча никогда не смог бы верховодить шайкой. Поскольку не умел, что называется, затевать дела, приносящие прибыль, и, тем более, убалтывать публику. Стоило ему сейчас победить, и шайка рано или поздно развалится. И, право же, нетрудно было представить этого тугодума, стоящего в одиночестве посреди школьного двора, растерявшего всю команду. Ему ведь сроду не допереть, почему так получилось.

Всю последнюю неделю Эрик твердо знал, что неизбежное приближается, и, естественно, будущая схватка не выходила у него из головы. Он не раз видел: Каланча использует длинный размашистый удар справа. Получалось не так шустро, зато очень сильно за счёт добавки собственного веса. И Каланча никогда не дрался ногами. Но он стремился, прежде всего, схватить противника, чтобы, используя свои килограммы, придавить его к земле. Попавший под Каланчу почти не имел шансов вырваться из могучего захвата. Далее как обычно: противник лежал внизу, а тяжеловес бил его мощно и медленно, попеременно в живот и физиономию, покуда тот не признавал поражения.

Именно Каланча собирал деньги. Кто угодно в Школе мог прийти в шайку и получить заём. Условие было простое, сто процентов на два дня — и Каланча для того, кто не платит. Необходимость возмездия не подвергалась сомнению, иначе система лопнула бы уже с самого начала.

Каланча бил без агрессивности, и пострадавшие зачастую преувеличивали размер бедствия. Ну да, здоровенный лоб в чёрной кожаной куртке с символом шайки на спине. Страх перед трёпкой от него, собственно, значил больше самой трёпки.

А теперешнюю кашу заварил Ёран, который начал отводить Каланчу в сторону и потихоньку уговаривать его задраться с Эриком и после неминуемой победы стать главарём шайки. Возможно, интригой руководило вовсе не почтение перед силой, а чувство мести. Ибо в начале их совместного обучения в Школе, когда шайка только формировалась, Ёран был основным претендентом на лидерство. Эрику пришлось прилично его отделать, чтобы снять всякие сомнения. На год этого хватило. Но, похоже, Ёран вознамерился сейчас использовать Каланчу как собственное оружие.

Целую неделю, до того как ему бросили перчатку, Эрик делал вид, что не замечает происходящего, продумывая тем временем свой тактический план. Возможности для компромисса не существовало, не стоило даже ломать голову. Только победить или получить трёпку. И физическое превосходство Каланчи пугало его гораздо меньше, чем одиночество и потеря шайки.

Однако после нескольких дней размышления он понял, как следует действовать. Преимущество в быстроте не могло сыграть решающей роли для исхода боя, оно легко компенсировалось весом и силой противника. Но Каланча медленно соображал, и требовалось много времени, чтобы он разозлился. Значит, его можно было побить, если бы удалось сделать это буквально в первые секунды. Пришлось, однако, отбросить вроде бы напрашивающуюся идею: сразу ударить Каланчу ногой под большой пенис. Такую победу публика не оценит, она привела бы только к массе последующих разговоров. Что, в свою очередь, вынуждало согласиться на матч-реванш, где рассчитывать на успех было ещё труднее.

Эрик знал, что вызов всегда сопровождался определённым ритуалом. Бойцы становились друг напротив друга и использовали примерно минуту для взаимных обвинений, главным образом в трусости. Затем полагалось вынудить противника «задраться», что он и делал, для начала не весьма решительно, а отвечать можно было уже в полную силу. В качестве варианта, например, годилось стоять и щёлкать оппонента по носу, пока тот не терял самообладание и не переходил, наконец, в оголтелую контратаку. Тем самым и традиции соблюдались, и драка стартовала безотлагательно. Во время обряда зрители располагались ревущим кольцом, провоцируя участников боя сцепиться как можно быстрее, прежде чем успеет подойти кто-то из дежурных учителей.

Вероятно, Каланча и Ёран рассчитывали именно на такой сценарий. Каланча будет стоять напротив него посреди осатаневших свидетелей, вытягивая вперёд одну из своих длинных рук, чтобы попытаться ударить пальцами по лицу или сбить шапку, во всяком случае как-то «зацепить». И уж тогда вряд ли удалось бы прорваться сквозь защиту противника. Конец виделся стандартным: Каланча сверху и бьёт, пока всё не закончится.

Понятно, именно так они всё и задумали.

К моменту, когда неизбежность приблизилась вплотную, Эрик точно уверился, как ему поступать. Он победит, если сумеет побороть свой страх. Именно это решало всё: не колебаться ни секунды.

В конце перерыва на завтрак шайка стояла под большими каштанами в дальнем углу школьного двора. Эрик разделил доходы от ростовщической деятельности на тот день и дал Каланче пятьдесят эре с дополнительным приказом пойти в пекарню за углом и купить половину сдобного батона.

«Ну, — сказал Каланча невнятно, — ты, наверное, можешь сбегать по своим делам сам».

А потом он бросил пятьдесят эре под ноги Эрику.

«Да, и тогда ты, наверное, смог бы по пути купить полбатона и для Каланчи», — вякнул Ёран, держась где-то за спинами.

Под каштанами воцарилась полная тишина. Пятьдесят эре на земле говорили сами за себя. Пути назад не было, сейчас Эрику требовалось только следовать плану, не колеблясь ни секунды.

Он, улыбаясь, на несколько шагов приблизился к Каланче.

«Я не ослышался, ты сказал, что ты не собираешься выполнять моё поручение?» — спросил он медленно, не меняя выражение лица.

«Именно», — сказал Каланча хрипло, пересохшим ртом, и поднял осторожно руки, чтобы начать ритуал.

Эрик метил в солнечное сплетение и всё ещё улыбался, когда нанёс удар изо всей силы, умноженной на скорость и вес тела. Он почувствовал, как дошёл до самого позвоночника сквозь мягкие, ещё не успевшие напрячься мышцы живота. Каланча без звука сложился пополам, парализованный тем, что в легкие перестал поступать воздух. Следующей целью, несомненно, был нос. Сперва он угодил не совсем точно, поэтому без промедления ударил снова — и тут, наконец, до крови. Кровь из носа была важна, очень важна. Во-первых, она производила впечатление на окружающих, а во-вторых, помогала напугать противника ещё больше. Потом он засадил коротко, справа наискось вверх, в левую бровь противника. Тот получил свой синяк, клеймо побеждённого, что также имело огромное значение. Тяжеловес опустился на колени. Сейчас следовало воспользоваться случаем, пока ещё удивление и страх продолжали своё дело. Он ухватил правой рукой подбородок Каланчи и примерился к вражескому оку левым кулаком. Но сразу понял: этого уже не требуется.

«Сдаёшься?»

Каланча молча кивнул. Вот-вот и дыхание вернулось бы к нему, но критический момент уже остался позади.

«На, — сказал Эрик и протянул носовой платок. — Вытрись. У тебя дьявольский вид».

После этого он поднял пятьдесят эре, дал деньги Ёрану и заказал половину сдобного батона, а потом разделил батон с Каланчой. Он знал, что вызов никогда более не повторится. И еще — что не ушёл бы отсюда целым и невредимым в случае продолжения драки. Но всё прошло по его сценарию, и раскол больше не грозил шайке. Синяку Каланчи отводилась здесь ведущая роль.

В тот же вечер он наслаждался в темноте кинозала потрясающим сюжетом. Роберт Митчум на Супер Сейбре[1] сбивал одного за другим жёлтых дьяволов в их МИГ-15. После каждого поверженного азиата герой рисовал красную звезду на носу своего истребителя. С одним желтяком ему пришлось особенно тяжко. У того на фюзеляже тоже хватало звёзд, только синего цвета. Впрочем, Роберт Митчум в конце концов победил и его. В трудном, но честном бою.

Эрика ещё трясло от возбуждения, когда он выходил из синематографа. Хотя в подобных фильмах всегда известно: твоя сторона обязательно выигрывает. Но по жизни-то ещё сегодня он стоял у последней черты. Стоило проявить хоть малейшую нерешительность или промахнуться с первым аппером.

Серое мрачное здание Школы в стиле модерн возвышалось, как замок в Вазааане. На парадной лестнице у главного входа разместился мифологический Икар — творение народного скульптора, одного из двух наиболее популярных выпускников данного учебного заведения. Лестница была облицована тёмно-серым мрамором.

Стоило кому-то впервые попасть за тяжёлую дубовую дверь и пройти по тёмным коридорам с высокими арками, как становилось ясно: в жизни начинается новая эпоха. Для каждого, кто пересекал эту черту, школа переставала быть игрой. Обычная народная школа, и все ходившие в неё будущие неудачники взрослой жизни обретались теперь где-то далеко, в другом мире.

Об этом говорил и директор в своей приветственной речи. Потом мальчикам (их всегда называли мальчиками) предстояло посвятить первый день настройке на здешнюю дисциплину.

В классе, например, функционировал староста, этакий командир взвода. В его обязанности входило выписывать мелом на доске имена тех, кто вёл себя неподобающим образом: ругался до прихода преподавателя, хлопал крышкой парты, громко разговаривал…

Когда учитель входил, староста, держась впереди у кафедры, давал команду: «Встать!» Мальчики поднимались, делали шаг вправо от парт и вытягивались по стойке «смирно». Староста докладывал:

«Класс 25 А, отсутствуют Арнруд, Карлстрём, Свенсен и Ёрнберг».

«Добрый день, мальчики! Садитесь!» — кричал учитель.

И сразу с пометок старосты писал замечания в классном журнале. Три таких записи за семестр, и баллы по поведению снижались на один пункт.

Тому, чьё имя потом выкликал учитель, следовало немедля принять стойку «смирно» и в случае, если он не мог ответить на заданный вопрос, сообщить это громко и чётко (именно громко и чётко, иначе приходилось отвечать снова). Считалось, что такой порядок несет положительный педагогический эффект, воспитывая у мальчиков привычку готовить уроки.

Правила выдвижения старосты выглядели не совсем ясными. В принципе это отдавалось на усмотрение классного руководителя. Но ведь в начале учебного года тот, по сути-то, еще никого не знал. Поэтому, что называется навскидку, определялся хорошо одетый мальчик из достаточно приличного дома (одежда и фамилия считались важными критериями) и, конечно, крепкий на вид. Впрочем, в ближайшем будущем ничто не мешало просто поменять назначенца.

На физкультуре критерии носили менее случайный характер. У кэпа, например, имелись свои отработанные процедуры.

Кэп был капитаном запаса и встретил мальчиков, держа рапиру, которой он несколько раз, прежде чем отложить в сторону, вроде бы задумчиво, но со свистом разрезал воздух. При назначении старосты ему на помощь пришёл ассистент — лейтенант Йоханссон.

После того как староста доложил о классе, кэп приказал мальчикам бегать трусцой кругами по спортивному залу. Он задавал ритм короткими акцентированными звуками.

«Лё-лё лё-лё-лё, лё-лё лё-лё-лё», — эхом отдавалось под высокой крышей.

Они бежали, не понимая, что происходит и что является целью кэпа. Спустя немного с бегом было покончено, и мальчиков построили в две шеренги перед канатами, свисавшими у стены. Канаты убегали под самый потолок — на семь полных метров.

«Сейчас на канаты и вверх, мальчики! — проорал кэп. — Так высоко, как сможете».

Некоторые, одолев самую малость под хихиканье зрителей, смущённо ослабляли захват и съезжали вниз. Толстого Йохана вообще хватило только на метр. Основная масса застряла где-то на полпути. Эрик и ещё двое вскарабкались до самого конца.

Следующее упражнение состояло в перепрыгивании козла. Снаряд поднимали раз за разом, пока не остались только Эрик и Каланча, который и победил. Кэп и лейтенант Йоханссон сделали для себя пометки.

Потом последовал короткий инструктаж, как прыгать «рыбкой» через препятствие, плинт. Лейтенант Йоханссон показал технику, описал гимнастический мостик и объяснил, что для первой попытки надо набраться мужества. В принципе-то совсем не опасно.

Большинство мальчиков начинало тормозить еще во время разбега, и за трусость лейтенант Йоханссон отчитывал их не самыми вежливыми словами. Эрик заставил себя отбросить сомнения, сжал зубы и разбежался изо всех сил. Катапульта мостика буквально выстрелила его через плинт. Приземлился на другой стороне лицом вниз, растопырив конечности как лягушка. И весьма удивлённый тем, как легко всё получилось.

Далее лейтенант Йоханссон поставил рядом ещё один плинт, на этот раз поперечный, подозвал мальчиков, которые прилично справились с первым раундом. Удлиненное препятствие смогли форсировать только Эрик и Каланча. Стало ясно, что происходит некий отбор.

Потом их неожиданно отправили на школьный двор — играть в футбол. Лейтенант Йоханссон быстро разделил класс на две команды и вбросил мяч. Во время матча, продолжавшегося лишь пятнадцать минут, снова делались какие-то таинственные пометки. Наконец, велено было вернуться в спортивный зал и построиться шеренгой.

«Ага, — сказал кэп. — У меня в руках знак Школы. И вы им будете гордиться».

Он поднял кусок материи, на котором красовался родовой герб короля Густава Ваза: сноп на синем фоне с золотыми крыльями.

«Это носят только настоящие парни, — заявил кэп. — Мы разделим класс на четыре группы. У каждой будет свой командир. Он прикрепит к левому бедру спортивных брюк наш клановый знак. Ему полагается заместитель, который тоже получит знак, но для правого бедра. А сейчас я зачитаю имена ваших четырёх лидеров».

Потом Эрик и Каланча и еще двое мальчиков, тоже набравших достаточно очков в силе, быстроте и уверенности в себе, вышли вперед и получили свои награды за первые успехи в спорте. Это напоминало раздачу призов. Кэп крикнул: «Поздравляю!» Лауреаты благодарно поклонились.

Всякий раз перед началом спортивных занятий командир выстраивал своих подчинённых, проверял соответствие одежды правилам (белый свитер, синие брюки, белые туфли, чистые носки), а также докладывал о состоянии дисциплины и составе команды в тех видах, по которым проходили соревнования между группами. Он утверждался в должности, можно сказать, раз и навсегда, поскольку кэп считал свои принципы отбора абсолютно непогрешимыми.

Но, когда классу предстояло играть в футбол во дворе, деление на группы отменялось. Вместо этого двое лучших, а именно Эрик и Ёран, сначала тянули жребий: кто будет выбирать первым. Ему предоставлялось право взять себе одного парня, соперник взамен выцеживал сразу двоих. Когда обе команды были укомплектованы, а на скамейке всё ещё оставались несколько мальчиков с блуждающими взглядами, один из капитанов предлагал другому:

«Эй, забери-ка оставшийся сброд».

Сброду, как правило, не удавалось принять участие в игре. Разве что в роли зрителей.

Физическая сила, красивое тело и хорошо развитая мускулатура, мужество и стремление не сдаваться занимали первое место в бесконечных разглагольствованиях кэпа, которыми он начинал либо заканчивал уроки физкультуры. «Мы, шведы, были сильным и мужественным народом. Хорошие солдаты с традициями от викингов и ратников Карла XII…»

Таким образом высший класс командиров групп, их заместителей формировали Обладатели самых красивых и сильных тел, Забиватели голов в гандболе и футболе, Перелетатели по самой крутой дуге через плинт и козла или через гимнастическое бревно с прямыми ногами из исходного висячего положения и с обратным хватом руками, Прыгатели с самой высокой вышки, Плаватели, способные дальше всех пронестись под водой. Остальные считались все тем же сбродом.

Для этой публики оставался лишь один способ самореализации. Например, подобно Толстому Йохану, появляться на уроках не в джинсах-свитере, а в костюме, использовать высокопарный язык, декларировать любовь к диксиленду, зубрить до умопомрачения. То есть претендовать на звание интеллектуалов, презирающих хамье без мозгов.

В этом и заключалось наиболее существенное отличие от народной школы в Богатом Пригороде. Там авторитет ученика определяли другие мотивы. Конечно, имело значение, кто является самым сильным в классе или забивает больше мячей во время перерыва на завтрак. Да и учительская благосклонность или неприязнь коррелировались с фамилией конкретного школьника, тем паче с манерой его изъяснений. Но вместе с тем действовали и неписаные правила.

Это называлось: происходить из приличной семьи. Одежда не всегда служила здесь основным показателем, но по лексике невозможно было ошибиться. При прочих равных, высокие отметки неизменно выставляли тем, кто умел представиться чётким и уверенным голосом, элегантно приносить извинения, использовать при ответе больше иностранных слов, чем другие парни.

Теперь всё вроде бы выглядело иначе. 700 учеников представляли семьи всевозможных типов. По прежним канонам — от приличных через полуприличные и совсем неприличные. С чем, конечно, не составляло труда разобраться. Кто-то обитал в большой квартире, где фигурировали картины, хрустальные люстры, кто-то в скромном жилье, где припахивало керосином. Различие проявлялось в строе речи, подборе слов и произношении задолго до того, как ощущался дурной запах или возникала домработница в прихожей.

Но в Школе и преподаватели в классных комнатах, и священник в актовом зале, и кэп в своих стадионных откровениях вбивали мальчикам в головы, что именно здесь находится плавильная печь для новой Швеции. В которой нет, как встарь, деления на классы. Каждый создает своё собственное будущее в независимом соревновании и на равных условиях. Старательным и прилежным предстоит путь наверх. Аутсайдерам — выпасть на обочину и оказаться среди пропащих в народной школе. Мы свободный народ, красивая германская раса с гордыми традициями. И вы, мальчики, в своё время придёте к власти в новой демократической Швеции. Вы наше прекрасное будущее, и поэтому необходимы строгое воспитание и здоровый дух в здоровом теле.

Где-то в другом мире балом правило зло.

Согласно идеалам демократии человек всегда мог стать лучшим в какой-то области, выйти победителем в любой ситуации. Но в злом мире, в странах, завоёванных Россией, таких возможностей нет. Там люди превратились в машины, все на одно лицо.

В подобной манере гремели проповеди во время обязательной утренней молитвы. Её ритуалу придавалось большое значение. Мальчиков строили в безмолвные двойные шеренги. Соблюдался строго установленный порядок. Дежурный преподаватель, шествуя вдоль строя, проверял, чтобы каждый ученик в левой руке держал псалтырь (забыть книжку — получить замечание, три повтора вели к снижению отметки за поведение).

Потом директор сигналил, потрясая огромной связкой ключей, мальчики входили в актовый зал опять же в искони заведенном порядке. Любые разговоры запрещались. Уличённый получал замечание.

После пения псалмов начиналась проповедь. Обычно затрагивались сложные вопросы религиозной морали. Толковали их семинаристы, приходившие в Школу для отработки своих излияний на юношеской аудитории. Но поскольку поборниками Слова Божьего, как правило, были не только излишне нервные, но и, прости господи, весьма заумные личности, болтовня их совершенно не представляла интереса для слушателей. Тогда парни могли незаметно учить уроки (Эрик всегда поступал таким образом). Или просто смотрели в пространство, не думая ни о чём. Или хватали друг друга за пенисы. Или подчитывали тексты на высоких фризах по окружности.

Лозунги, выполненные позолоченной прописью, провозглашали:

ИСТИНА СДЕЛАЕТ ВАС СВОБОДНЫМИ

НАДО СЕЯТЬ ЗЁРНА БЛАГОРОДСТВА, СТРАНСТВУЯ ПО МИРУ

ПРЕЖДЕ ВСЕГО БЕРЕГИ СВОЁ СЕРДЦЕ,

ИБО ОТТУДА ИСХОДИТ ЖИЗНЬ

Но иногда ораторствовал сам директор или кто-нибудь из наиболее искусных в риторике учителей богословия. В борьбе со злом всегда побеждало мужество (либо что-то именуемое чистым сердцем, которое, однако, поминалось реже, чем мужество). Лучше слышать звук лопнувшей тетивы, чем никогда не натягивать лук. Труд побеждает, а усердие вознаграждается, как доказал пример Робинзона Крузо. Перед Господом все равны, и Господь поэтому следит за успехами во всевозможных соревнованиях. Хотя некоторым людям великие свершения предначертаны свыше. Известен был, например, маленький голландский мальчик, засунувший палец в отверстие дамбы, через которое сочилась вода. Тем самым он спас родной город от затопления Атлантическим океаном.

Двумя директами в соревновании являлись, конечно, спорт и школьные предметы. В обоих случаях действовала своя система ценностей. Ее верхние строчки занимали такие элементы, как, например, прыжки с шестом и способность определить члены предложения во фразе «Газеты называли его аферистом» (каким членом предложения является слово аферистом?). Состязательность продолжалась постоянно. Поскольку Эрик бегал быстрее всех, забивал больше всего голов, первенствовал в нескольких школьных предметах, он принадлежал к элите элит, состоявшей из пяти учеников. Среди них борьба носила ещё более жёсткий характер, и недостаточно было побед в спорте и учебных дисциплинах. Но поскольку он прибыл из Богатого Пригорода, то есть едва ли не из деревенской глуши по сравнению с Вазастаном, не видел фильмов, запрещённых для детей, не умел курить в затяжку, не трахался, не обладал запасом ругательств, не слыхивал о застеклованных барах, где музыкальные автоматы играли Элвиса и Литтл Ричарда, не посещал танцплощадку Нален со шведскими рок-группами, носил не ту одежду, а также школьную шапку (по требованию папаши) да и разговаривал порою чересчур изысканно — ему, пожалуй, не на что было рассчитывать в гонке за медали. Хотя считалось, что он все-таки обладает достоинствами, которые вполне компенсируют даже его дурацкую шапку. Он бил в полную силу при любой драке и удивительно стойко терпел наказания. То и другое имело большое общественное значение.

Что касается выдержки при трёпке, Эрик продемонстрировал ее уже в один из первых дней, когда учитель рисования по заведенному порядку знакомился с новым классом. Для штатного профессора академии школа являлась дополнительным заработком. Ему искренне хотелось, чтобы мальчики на уроке сидели тихо и копировали поставленный перед ними предмет. В то время как сам он почитывал газеты или готовился к лекциям.

Его педагогика строилась на Юлиусе.

«Это Юлиус», — сказал профессор и черкнул несколько раз указкой по воздуху, чтобы свист от удара снял любые дополнительные вопросы.

«Юлиус мой лучший друг здесь в школе. Тому, кто будет шуметь, придётся выбирать между Юлиусом и замечанием. Понятно? Правонарушитель подойдет сюда и наклонится вперёд. А дальше…»

Указка снова со свистом рассекла воздух.

«Понятно? Или нужна ещё демонстрация? Может, есть добровольцы?»

Профессор, иронически усмехаясь, смотрел на класс.

Эрик со знанием дела оценил указку как сравнительно несерьёзное орудие пытки. Особенно если речь шла всего о нескольких ударах. Идея пришла сама собой:

«Да, учитель!» — крикнул он и вытянулся по стойке смирно.

«Добровольно?»

Профессор недоверчиво вытаращил глаза на высокомерно улыбающегося мальчика.

«Да, учитель! Это ведь не выглядит очень опасно».

Класс затаил дыхание, услышав вызов. У оратора не осталось выбора. Он вывел Эрика к доске и еще раз оповестил всех о наказании. Требовалось, значит, стоять, наклонившись вперёд, с руками на подложке доски и задом наружу. И… прочертил указкой по воздуху, затормозив у самой цели.

Эрик не пошевелился, он буквально замер в указанной позиции. Тогда профессор с неожиданным проворством — все-таки огрел.

Но Эрик, который уже задержал дыхание в предвидении неизбежного взрыва учительских эмоций, даже не шелохнулся.

«Как чувствуется Юлиус?» — победно вопросил профессор.

«Учитель уже ударил?» — как ни в чем не бывало отозвался Эрик. И тут же по классу прокатились едкие смешки.

Профессор, как и ожидалось, занервничал и хлестнул пять-шесть раз в полную силу. Потом, вновь занеся Юлиуса словно меч карающий, неожиданно сник. Волосы свисли ему на лицо, он покраснел от напряжения и психологического шока.

Эрик по-прежнему стоял, опираясь на доску, всем своим видом показывая, что ничего существенного не происходит.

«Иди и садись! Наглый хулиган! — выкрикнул профессор. — Кстати…»

Он замолчал, не закончив предложения, когда Эрик, уже идущий между рядами парт, громко засмеялся.

Профессор ведь не мог знать о папаше. Товарищи по классу пока ещё тоже не знали. Но в голове у них сидела мораль то ли из утренних проповедей, то ли из уроков истории: «В Спарте бывали такие воины, которые, благодаря своей способности выдерживать физические мучения, часто и подолгу занимали доминирующее положение в греческой политике».

Мальчикам сдавалось, что нечто подобное они увидели сегодня в реальности.

Но именно тем вечером, после небрежной победы над указкой профессора, папаша, как оказалось, пребывал в опасном настроении. Приходилось ходить на цыпочках, чтобы традиционная экзекуция не приобрела свою худшую форму. Эрик накрыл на стол, после ужина убрал посуду, тщательно контролируя каждое свое движение. Дёрги на лице папаши подсказывали, что сегодня во время порки он мог разозлиться до безумия. Ни с того ни с сего вдруг влепил Эрику по носу (то есть потом он нашёл некое обоснование).

Эрик видел знакомое мельтешение подглазья, уловил и момент атаки, но заставил себя обойтись без каких-либо защитных мер: пускай папаша тренируется на носе вместо щеки. Родитель оттаял немного, когда заехал под ноздри ловким движением по восходящей, отчего произвелся совершенно уникальный звук. Похоже, ему это показалось интереснее стандартного битья по скуле.

За ужином родитель не зверствовал и объявил, доедая мясное блюдо, что назначает 20 ударов платяной щёткой. И хотя он стартовал весьма скромно, у него явно имелось намерение удвоить наказание в ближайшие десять минут. Иначе он сразу же назвал бы 25 или 30. Но это выглядело многовато для удвоения при наличии какой-то дополнительной причины. Именно поэтому он начал мягко.

Мама приготовила десерт из американского порошка. Его смешивали с молоком и давали застыть. Получался шоколадный пудинг с почти натуральным вкусом.

Но Эрик вовремя не распознал опасность.

Младшему брату было шесть, и он никогда не получал трёпки.

Когда они приступили к сладкому, юниор, естественно, попытался быстрой атакой подцепить ложку из тарелки старшего брата. Эрик действовал рефлекторно и слишком поздно понял свою ошибку. Когда он перехватил детскую ручонку, кусочек пудинга свалился с ложки на белую скатерть.

Папаша немедленно объявил 40 ударов.

И эта цифра лежала уже за границей терпения. Эрик знал, что в конце концов заплачет. Да, это может раздразнить папашу, заставит его сбиться со счёта. Но если начнешь заметно дергаться, тот непременно добавит, а это приведет к уже совершенно безудержным слезам. Которые, в свою очередь, выведут казнителя за установленную черту. Тогда Эрик, постоянно считающий удары, начнет биться в родительских руках совсем безоглядно. Им овладеет отчаяние (или сработает инстинкт самосохранения?), так что изувер ощутит буйную радость и примется колотить так, что любой счёт окажется бессмысленным. Побои продолжатся до тех пор, пока кожа не лопнет и кровь с плоской стороны щётки не начнет брызгами разлетаться по комнате, и мамин плач за дверью спальни постепенно не приведет папашу в чувство.

Шоколадный пудинг застрял в горле. Раньше он никогда не выдерживал 40 ударов.

Вообще, как он читал в разных изданиях, существовало два метода ухода от боли. Первый требовал абсолютного напряжения всех мышц сверху донизу. Твое тело должно как бы остолбенеть. Однажды он попытался, но выдержки хватило ненадолго. Для второго достаточно было напрячь только спину и ягодицы. Это чтобы удары поглощались как можно меньшей поверхностью. Но требовалось еще и мощное внутреннее усилие. Сначала сконцентрироваться, отбросить всякие мысли о реальности. Закрыть глаза и воображаемые шторки позади них. Представить картинку жгучего пламени и через ненависть к папаше превратить ее в искрящийся камень. И тогда пусть будет 40.

У Эрика был отсутствующий вид, когда он убирал со стола. Он чуть не уронил тарелку на пол, что привело бы к катастрофе. Он ощутил холодную дрожь в течение доли секунды, потраченной на то, чтобы уронить и снова поймать тарелку в десяти сантиметрах от пола. Потом ему потребовалось быстро восстановить концентрацию.

По дороге в спальню он глубоко дышал. Он закрыл шторки позади своих открытых глаз. С трудом расслышал приказ спустить брюки и наклониться вперёд. Потом сделал глубокий вдох и отключился от окружающего мира. Лишь тогда, в темноте, вспыхнуло синее пламя ненависти.

Возвращение к свету всего более смахивало на подъем к поверхности воды в бассейне после долгого нырка. Он обнаружил себя уже вне спальни. Вероятно, не сознавая того, обменялся с папашей рукопожатиями и стал с ним другом снова. Потом пришли радость и ощущение триумфа. Он выдержал 40 ударов! Он слегка замёрз.

Спустя несколько дней — новая напасть. Перед сном Эрик лежал под одеялом в детской комнате и читал с фонариком запрещённую книжку. Всего-навсего сказки братьев Гримм. Но они считались неподходящими для детей: дескать, сызмала навевают страх, который поселяется в человеке на всю оставшуюся жизнь. Как-то папаша уже прихватил его с этими сказками, что обошлось примерно в 30 ударов. А нынешний экземпляр был взят в школьной библиотеке вместе с «Историей Швеции» Гримберга. Чтение велось под одеялом, ухо снаружи, направлено перископом в сторону двери. Если оттуда слышались шаги, следовало мгновенно выключить фонарик и сунуть книжку под матрас (не под подушку!).

Несмотря на темень, маленький брат ещё не спал.

«Я хочу твой фонарик», — заявил он.

Эрик не ответил.

«Если не дашь, то сперва закричу, а потом скажу отцу, что ты ударил меня», — настаивал братишка.

Эрик торопливо обдумал ситуацию.

Уступить означало, во-первых, потерять фонарик, а во-вторых, подвергнуться такому же шантажу ещё много-много раз.

Если не уступить, маленький негодяй без сомнения выполнит свою угрозу. Явится папаша, рывком откроет дверь, и тогда не поможет никакое объяснение. Да и впредь юниор сможет угрожать повторением процедуры. И папаша придёт в бешенство, услышав, что Эрик «опять дерется».

«Я считаю до трёх», — предупредил малец.

Он мог вытащить у него всё, если Эрик сдастся.

«Один!»

Как раз сегодня папаша находился в дурном настроении, и грозящая трёпка могла обернуться настоящим кошмаром.

«Два!»

Если попытаться заткнуть ему глотку парой крон, это, по сути, ничего бы не изменило. Его просто обирали бы раз за разом.

«Три. Сейчас я закричу», — пообещал младший брат.

«Подожди. — Эрик искал путь к перемирию. — Не надо кричать. Ты ведь догадываешься, что я сделаю в свою очередь».

«Ты не посмеешь, потому что отец поколотит тебя», — нагло заявил мальчуган.

«Мне на это наплевать. Обещаю: если ты закричишь и наябедничаешь, я расправлюсь с тобой сразу после ухода папаши. Как только он со мною покончит. Понимаешь? Я поколочу тебя немедленно. И завтра тоже, когда приду домой из школы, а метрдотель будет на работе. Я обещаю, понимаешь ты это?»

«Сейчас я закричу», — взвинчивал себя брат.

«Я даю честное слово задать тебе взбучку сразу же после ухода отца», — пообещал Эрик.

Тогда младший брат закричал. Папаша прибыл с платяной щёткой в руке и включил свет.

«Эрик ударил меня», — провизжал малец.

Когда отец закончил порку и свой ор о трусости здорового парня, бьющего невинного малыша, Эрик лежал ещё какое-то время, уткнувшись лицом в подушку, пока не перестал плакать. Потом он включил свет, подошёл к постели брата и сорвал с него одеяло.

«Я же дал честное слово», — сказал он.

«Отец придёт и побьет тебя снова».

«Знаю, но ведь и я обещал побить тебя, маленький подхалим».

Он понимал, что не сможет зайти далеко. Надо поговорить о трёпке, прежде чем прозвучит новый вопль о помощи. Он успеет ударить только несколько раз. Но как именно? Оставить щенка без пары зубов? Но, во-первых, надо ли калечить человечка? Важно лишь пресечь любую попытку шантажа. Во-вторых, папаша взбесится при любых обстоятельствах. Глупо выйдет, если у мальца будет течь кровь, когда он ворвётся.

Он быстро дал брату две пощёчины, а потом ударил кулаком в живот, и юниор хватал ртом воздух достаточно долго. Так что Эрик успел выключить свет и залечь, прежде чем раздался вой. Был некоторый расчет в том, чтобы оказаться в постели, когда вбежит родитель. То есть не факт, что произошла какая-то потасовка, и оставалась надежда, что удар воспоследует через одеяло наобум. Иногда вечерами, будучи пьяным, он не так тщательно целился.

Но тут Эрик полностью ошибся. Он понял это еще по звуку шагов. Папаша продвигался неспешной поступью и ставил пятки на пол так, что шаги звучали особенно тяжело. Эрик похолодел от страха. Он догадался, что должно произойти.

Когда палач уже стоял в дверях и поворачивал выключатель, его лицо выглядело каменным, а рот иезуитски сжат. В правой руке болтался собачий хлыст из плетёной кожи, толстый у рукоятки и тонкий на конце, где находился маленький металлический карабин, который присоединяли к собачьему ошейнику, он-то и пробивал до костей.

Папаша аккуратно и даже как-то заботливо вынес из комнаты младшего брата. Потом закрыл дверь, запер её изнутри и сунул ключ в нагрудный карман.

«Нет, пожалуйста, я не хотел… это не то, что ты думаешь», — всхлипывал Эрик, когда папаша демонстративно медленно приближался к кровати. Он знал, что мольбы не помогут. В отчаянии он начал искать синее пламя в своём помутневшем сознании, но было поздно. «По крайней мере не по лицу, — заговорил он, когда с него уже стаскивалось одеяло. — Только не по лицу, это не проходит много недель…»

«Пожалуйста, не надо по лицу», — хныкал он, одновременно поворачиваясь в кровати, прижимая руки к щекам и пряча лицо в подушку.

Первый удар угодил прямо по крестцу. Он успел подумать, что папаша бьет точно, а значит, кошмарно трезв. Второй — туда же. Когда Эрик понял, что это только начало, мерцающее синее пламя исчезло, и он, наконец, закричал.

Он не думал больше. Он только кричал при каждом ударе, казалось проходившем электрическим разрядом через голову от виска к виску. После того как крестец получил своё, папаша переключился на левую ягодицу. Эрик извивался под хлыстом, который бил теперь куда ни попадя. Он пытался защищаться руками, но тогда папаша атаковал физиономию. Закрывал ее — истязатель начинал кровянить задницу.

Плач был красным и унижающим — как прямая противоположность синему огню. Плач был неистово диким и затемнял сознание и усиливал боль настолько, что сознание отключалось. Лишь подсознание пыталось помочь. Но Эрик плакал еще и от своей беспомощности, от того, что не может противостоять дьяволу-старику с его окровавленным, свистящим хлыстом.

Каким-то образом всё закончилось. Когда боль добралась до верхнего предела, возникло чувство, что пытка никогда не прекратится, что не придёт облегчение. Так представляют себе преисподнюю. Но всё равно каким-то образом всё закончилось.

Сначала он зафиксировал тишину. Она окружила его, когда лёгкие судорожно затрепетали в последнем приступе рыданий. Его крестец, ягодицы и бёдра с задней стороны горели. Он знал, что выглядит зеброй. Хлыст попадал всегда очень жёстко, так что при каждом ударе оставалась кровавая полоса. Кожа вздувалась над ней. Если она не была пробита насквозь, то кровь уходила назад в тело, и оставалась жирная сине-зелёная линия. На несколько недель, не меньше.

В обступившей его тишине он ощупал спину и зад. Рука стала влажной и липкой. Это была кровь. Ровно оттуда, где металлический карабин прорвал кожу. Там рождались раны с продолговатой гнойной коркой, которая будет тереться об одежду и трескаться при мало-мальски торопливых движениях.

У него осталось в памяти, хотя без особой гарантии на достоверность, что пришла мама, держа миску с тёплой водой и льняную тряпку. Она ничего не говорила, или он не помнил, чтобы она сказала что-то. Возможно, она плакала, возможно, он чувствовал соль от её слёз в одной из открытых ран. Но это могло быть видением, возникшим от начинающейся лихорадки. Ему казалось, что где-то далеко играла красивая фортепианная музыка.

Ему исполнилось четырнадцать лет, и он дрался всё реже. Тому было две причины.

Первая заключалась в его статусе признанного вожака, которому уже не пристало собачиться по мелочам. Ведь если некий ученик в параллельном классе не хотел платить, хватало небольшой трёпки, ничего лишнего. Посылались Ёран, или Каланча, или еще кто-нибудь из их компании. Хотя иногда возникали более серьезные проблемы. Например, отказ после второго предупреждения. Тогда он сам появлялся на школьном дворе, стоя обычно позади сотоварищей. Все вместе они следовали за должником, ожидая, пока тот, обнаружив команду мстителей, не попытается спастись бегством. Но это никому никогда не удавалось. Шайка просто дожидалась подходящего момента, чтобы форсировать площадь по диагонали и перекрыть оба выхода одновременно. Потом начиналась игра кота с мышью. То есть в любом случае кандидат оказывался припертым в углу напротив двух высоких стен здания.

Он не ощущал больше какой-то победности в таких ситуациях, даже искренне жалел должника. И это была вторая причина его охлаждения к расправам. Впрочем, новые ощущения оставались его личным секретом. Он прекрасно понимал: стоило хоть кому-нибудь увильнуть от оплаты, другие попробовали бы то же самое. И тогда вся система развалится, как карточный домик, а шайка не сможет лакомиться сдобными батонами и завтракать в гриль-баре, а не в школьном буфете. Для сплочённости требовались деньги.

Поэтому в подобной ситуации он бил не для увечья или кровищи из носу. Синяк оказывался достаточно эффективен. Слегка ударить левым или правым крюком в точку, где заканчивается бровь, либо по краю кости, где начинается глазница. Такая отметина получалась с одного раза и должным образом воздействовала на все окружение.

Хотя прежде всего следовало воздействовать на самого неплательщика. Тут не требовалось какое-то особое насилие. Пощёчин, собственно, вполне хватало, поскольку было унизительно получать их, не осмеливаясь дать сдачи и при этом постоянно испытывая страх, что тебя неожиданно могут поколотить по-настоящему. Любой, кто стоял на коленях и плакал и получал по роже, клятвенно обещая заплатить, делал это под воздействием страха. Не боли, а страха.

Всегда именно страх играл решающую роль, и Эрик знал это очень хорошо. Пожалуй, огромное большинство людей не умели защитить себя как раз по этой причине. У них хватало силы и прочих физических данных. Но страх парализовал их, лишал возможности достойного ответа.

Один из парней, старше на пару классов, занимался в боксёрском клубе Ёрнен несколько лет. Он считался подающим надежды, и в Школе его обычно называли Боксёром. Толковали, что как-то он даже дошёл до финала в чемпионате Стокгольма среди юниоров.

Поскольку Боксёр задолжал шайке больше денег, чем имел или хотел заплатить, конфликт был неизбежен. И товарищи Боксёра по классу, естественно, подзадоривали его: справится ли с Каланчой? Всё это продолжалось неделями и напоминало извечные школьные дискуссии типа — кто победит в драке: лучший в мире боксёр или лучший в мире борец? А потом пошел слух, что Боксёр вообще не собирается платить. И, стало быть, возникла необходимость в разборке.

Шайка сидела в гриль-баре и прикидывала разные варианты. Самым простым виделось навалиться на должника всей кучей одновременно.

Эрик отверг это предложение. Поступи они так, и школьный двор ещё долго гудел бы разговорами типа «трусливо идти толпой на одного» и что «Боксёр в любом случае лучший».

Как задать взбучку? Кое-что было ясно: сила этого парня в технике. Он может защищаться, бить в ответ, и даже сериями, чтобы развить успех при хорошем попадании. Но тут и слабое место, поскольку оттренированы были только удары руками. А если врезать ему ногой? Или просто ухватить за одежду и свалить на землю?

«Хорошо, — сказал Эрик, рисуя тонкий клетчатый узор кетчупом на жирной картошке фри. — Ты займёшься им, Каланча. Тебе он подходит идеально. Рванешь его за пояс и вниз, а потом всё как обычно. Никаких проблем».

«Не-е, почему именно я, — колебался Каланча. — Думаю, будет лучше, если мы прихватим его вместе. Да и поколотим немного больше, чем обычного должника. И нечего тут особенно болтать…»

Эрик вздохнул и с минуту жевал жареную колбасу, в то время как другие сидели молча и ждали. Всем ясно стало, что Каланча боится, хотя вроде бы должен справиться с лёгкостью. Неужели даже Тяжеловеса обуял страх? Конечно, по праву вожака Эрик мог бы заставить его схватиться с Боксером. Но ведь тот, кто боится, всегда проигрывает. Вдруг Каланча и в самом деле получит трёпку? Не обернулось бы это общим поражением шайки.

«Хорошо, — сказал Эрик, — тогда я займусь Боксёром сам. Но вы будете присутствовать и смотреть все как один».

«В случае, если для тебя пойдёт немного не так, мы должны?..»

«Со мной ничего не случится. Я всегда выигрываю. Пошли-ка сразу. Прихватим его, пока завтрак не закончился».

По дороге он ещё раз обдумал свой план. Главное — вытащить на поверхность страх, спрятанный где-то в душе Боксёра. Иначе тот давно верховодил бы на школьном дворе, о чем мечтали, конечно, его одноклассники.

Другое дело, что не годилось использовать тут какой-нибудь подлый приёмчик. Победить необходимо именно кулаком. По крайней мере напоминает бокс. Всё прочее породило бы лишние разговоры.

И ясно было: добиться успеха следует быстро. Боксёр превосходил его ростом, имел более длинные руки и, кроме того, постоянно тренировался. Так что ни о какой затяжной драке в элегантном спортивном стиле не могло быть и речи. Даже если бы Эрик не упал от какого-нибудь апперкота, его фейс быстро превратился бы в кровавое месиво, и противник одержал бы победу по очкам. Из-за преимущества Боксёра в весе не имело смысла даже пытаться как-то зацепить его и повергнуть наземь (с этим мог бы справиться только Каланча).

Значит, задачей номер один было врезать по физиономии. Не просто в глаз, тут он мог быстро оклематься. Лучше всего пустить кровь из носу. Но чтобы угодить в сопатку тому, кто обучен прикрывать лицо, требовалось сперва напугать его до степени отключения наработанного защитного рефлекса. Нагнать страху, чтобы он почти наложил в штаны. А потом отправить в дворовой нокаут (на ринге его бы расценили нокдауном). Так чтобы грохнулся с разбитым хохотальником и гласно признал поражение.

Шайка отправилась в угол школьного двора, где поблизости обретался и Боксёр. Эрик велел Ёсте, самому маленькому в шайке, пойти и пригласить должника. И тут же пролетел слух, что настал момент истины, но Боксёр почти наверняка уклонится от встречи, опасаясь стычки с хулиганистой компанией. Конечно, вряд ли стоило рассчитывать, что он вообще сдастся легко, ведь подобное поведение означало не просто капитуляцию, но и клеймо труса. С другой стороны, не было ничего постыдного в том, чтобы получить трёпку от целой шайки.

Компания парней из класса Боксёра явилась вместе с ним, но они тут же и уточнили: мы — только посмотреть на представление. Это устраивало Эрика как нельзя лучше. Должник приблизился, держа руки на весу, и шайка тотчас образовала полукруг. Они обговорили такую расстановку на пути из гриль-бара.

Боксёр остановился в центре сборища, настороженно рыская взглядом по сторонам. Эрик внимательно наблюдал. Настала довольно вязкая тишина. Зрителей вокруг прибавлялось (они ещё не начали шуметь).

«Привет, — наконец медленно и почти дружелюбно произнес Эрик. — Ты должен нам деньги, и я подумал, тебе надо дать шанс расплатиться именно сейчас. И мы забудем об этом, не сделаем тебе ничего плохого».

«He-а», — сказал Боксёр сквозь сжатые зубы и поднял руки ещё на несколько сантиметров.

«Вот как? — промолвил Эрик с наигранным удивлением, которое постепенно переросло в угрозу. — Но если ты не заплатишь, придётся задать тебе трёпку. Мы так всегда поступаем, ты это хорошо знаешь».

Наживка, стало быть, брошена. Боксёр просто обязан был заглотить её.

«Трусы, кучей на одного, да? Трусливые как девчонки, да? Если вы боитесь драться один на один, я разберусь с вами скопом».

«Не беспокойся, — сказал Эрик и сделал искусственную паузу. — Всё обстоит гораздо хуже. Я собираюсь выпороть тебя без посторонней помощи».

Боксёр подозрительно огляделся вокруг, и Эрик продолжил быстро, пока противник не успел сформулировать какой-нибудь остроумный выпад.

«Если бы требовалось просто задать тебе трёпку, я попросил бы позаботиться об этом Каланчу. Но мы не хотим ронять твой авторитет и надеемся, что ты заплатишь. Это последняя возможность. Иначе я побью тебя так, что ты этого никогда не забудешь».

По толпе мальчишек пробежал ропот. Они не понимали, как вообще можно угрожать Боксёру. Да еще именно таким образом. Рёв постепенно начал нарастать. Сейчас противник должен что-то ответить.

«Ах, — выдавил он, и Эрик с удовлетворением заметил, что в его голосе уже звучат нотки неуверенности. — Ах, я справлюсь с тобой одной левой, только подойди».

Он тут же поднял ладони, вроде как принимая типовую стойку, и сделал несколько шагов, пританцовывая. Именно сейчас его веру в себя необходимо было подвергнуть серьёзному испытанию. Эрик стоял, засунув руки в карманы брюк, как бы не обращая внимания на противника, который готовился к бою. Зная, однако, что Боксёр не ударит, пока он держит руки в карманах.

«Я могу отдубасить тебя как следует, если захочу, — сказал он спокойно. — Но мне не нравится задавать порку людям, не способным на сопротивление. Поэтому я решил дать тебе какой-то шанс. Сначала самое последнее предупреждение: ты отказываешься платить?»

«Пошёл ты, — сказал Боксёр, продолжая танцевать в стойке, и запыхтел носом на свои кулаки, словно они были в боевых перчатках. — Горазд ты болтать, но попробуй попади в меня, если сможешь!»

А потом он начал изворачиваться вперёд-назад и влево-вправо. Эрик наблюдал за ним, улыбаясь, покачивая головой и всё ещё не вынимая рук из карманов. Он растягивал молчание, чтобы притормозить Боксёра на границе между обращением в посмешище и желанием драться. Тот, будто разминаясь на ринге, по-прежнему прыгал и пыхтел на свои воображаемые перчатки.

«Ты получаешь два удара форы», — объявил Эрик.

Боксёр остановился и даже опустил руки от удивления. Эрик воспользовался эффектом неожиданности:

«Да, — уточнил он, — именно два. Тебе позволяется ударить дважды подряд. Это твой маленький шанс. И не говори потом, что не было предупреждения. А еще вспомни, что член у тебя довольно чувствительный. Вот так».

Боксёр не двигался и таращил глаза, широко открыв рот. Сейчас видно было, что страх успешно делает свою работу.

Эрик медленно вытащил руки из карманов и сжал кулаки. Потом крепко соединил их на уровне груди, выдвинул вперёд левую ногу и сместил правую немного назад, словно готовя позицию для хорошего тумака. Приближался решающий момент. Он знал, что надо думать только о папаше. Внешне-то непохоже было, что он как-то защищает себя от атаки. Но Боксёр сейчас не мог бить хуком в солнечное сплетение или апперкотом в подбородок, а прямой правый в нос для реализации форы он не осмелился бы нанести. То есть почти попался.

«Ах, чёрт побери, давай начинай», — едва ли не проскулил Боксёр.

«Нет. Я же сказал: за тобой два удара. Надеюсь, ты не испугался. И не думаешь о серьезной трепке, которая тебя ожидает».

Толпа мальчишек ревела за спиной Боксёра и настаивала, чтобы он воспользовался предложением и врезал как только может. Но тот колебался. Эрик начал концентрироваться и уже явно видел картинку папаши в синих тонах. Потом он как бы услышал себя самого, свои слова о форе, о трусости противника и так далее, а Боксёр тем временем всё глубже увязал в беспонятной ему трясине. Он должен был ударить. Но одновременно боялся. Он и хотел и не хотел.

Эрик сразу же воспользовался случаем:

«Хватайся за свой единственный шанс. Покажи, что ты не трус, по крайней мере».

И тут Боксёр наконец разрядился — боковым в челюсть. Но, видно, в нем оставалось еще столько сомнений и неуверенности, что Эрик принял хряс, даже не поморщившись.

Боксёр удивлённо уставился на него.

«Остался только один, — сказал Эрик. — Последний. И помни, что я сказал о твоей маленькой письке».

Боксёр опять зарыскал взглядом. Он побледнел, а толпа жаждущих крови мальчишек за его спиной требовала серьезного поединка. Все хотели увидеть последний биток из форы, и главное — чем он завершится.

У Боксёра уже горело отчаяние в глазах, когда он, глотнув воздуха, вмазал вторично. Все тем же боковым, все в ту же челюсть. Голова Эрика качнулась, и синяя картинка на секунду потеряла резкость. Сейчас требовалось ответить немедля, чтобы Боксёр не успел провести серию. Впрочем, тот уже опускал руки, озадаченный и отчасти даже испуганный спокойствием противника.

Эрик улыбнулся ему сквозь рассеивающийся туман, осторожно повел плечами, а потом неожиданно замахнулся правой ногой, вроде как целя в промежность. Боксер отреагировал, можно сказать, классически: инстинктивно опустив обе руки, наклонился вперёд, чтобы принять ногу на предплечья. И в этот момент кулак Эрика врезался ему в переносицу.

Что-то хрустнуло меж костяшками среднего и безымянного пальцев. Удар получился отменный. Кровь хлынула на физиономию Боксёра, который механически поднял голову (тот, кто не занимался боксом, автоматически наклоняется вперёд в такой ситуации) и, судя по глазам, всё ещё оставаясь в шоке, вскинул руки, чтобы защититься от дальнейших ударов.

Тогда Эрик подсек его ногой по дуге сбоку, точно угодив в коленный сустав той конечности, на которую Боксер опирался при движении назад. Соперник грохнулся как подкошенный. Дворовой нокаут.

Эрик наклонился над ним и произнес реплику, которую оттачивал на последних кварталах пути из гриль-бара.

«На сегодня хватит. И вообще, мне тебя очень жалко. Позаботься, пожалуйста, только о том, чтобы уплатить долг завтра. Обещаю, тебе не придётся больше бояться».

Вот таким образом они справились с Боксёром.

«Как, чёрт возьми, ты смог выдержать две профессиональные плюхи?» — спросил Каланча.

«Упорная тренировка», — ответил Эрик, и шайка расхохоталась, поскольку никто не знал, что это, по крайней мере, наполовину соответствовало истине.

Придя домой в тот день, он увидел, что папаша обзавёлся новым инструментом. Тот висел на видном месте в прихожей, привлекая внимание (на что, возможно, рассчитывал папаша). Эрик осторожно положил школьную сумку, взял предмет и со знанием дела взвесил его на руке. Это был хромированный рожок для обуви, с длинной рукояткой, одетой в кожу, с узкой нижней частью, то есть дамской модели. Рожок легко гнулся и имел длину около полуметра. Эрик со свистом несколько раз черканул им по воздуху и констатировал, что центр тяжести смещён вниз. То есть на близком расстоянии часть силы оказалась бы растраченной зря. Папаша-то, естественно, тоже усек этот недостаток. Он ведь сам нашёл инструмент и, вероятно, стоя где-то в магазине, взвешивал его на руке, а если никто не видел, сделал и несколько пробных ударов по воздуху. По воздействию рожок должен оказаться посильнее платяной щетки — из-за меньшей ударной поверхности. Хотя и послабее, чем берёзовые розги, не говоря уже о собачьем хлысте.

Эрик повесил инструмент, пошёл в свою комнату и принялся читать комиксы, засунутые в том «Жизни животных» Брэма.

Предстояла, стало быть, церемония освящения новинки. Ну что там можно было ожидать? 25 ударов? И что из этого?

И позднее за ужином папаша предложил ровно 25 для традиционной экзекуции за слишком длинные волосы (а на следующий день, стоило бы Эрику сходить и подстричься, его, вероятно, ждали те же 25 ударов, поскольку стало «слишком коротко»). Но получилась рядовая трапеза, без особых осложнений за столом, да и младший брат находился не в том настроении, чтобы строить козни. Так что Эрик маневрировал без ошибок. В качестве наказания за наглый вид папаша заехал по носу, вот и всё. Он принял удар, и родитель оттаял даже от успеха своей «быстроты», приобретённой, по его словам, еще в молодости, когда он проявлял исключительные таланты в фехтовании.

Внизу на улице проскрежетал трамвай. Сначала к этому трудно было привыкнуть. В Богатом Пригороде за окном обычно царила полная тишина, когда они с братцем ложились спать. Сон нарушался, только если папаша приезжал домой на такси, пьяный и злой, и охаживал Ромула и Рема хлыстом так, что они начинали выть.

Сейчас они умерли оба — почти целиком чёрные и необычайно сильные доберманы. Папаша регулярно избивал их до такой степени, что они в конце концов сошли с ума. В любом случае, именно так звучало объяснение ветеринара. Ведь семья переехала в город, где нельзя было держать воющих собак в квартире. Их и отправили на умерщвление. Насколько Эрик помнил, это был единственный раз, когда он плакал без трёпки. Он любил этих собак.

Там, в Богатом Пригороде, псы обычно сидели на привязи, присоединённые к стальному тросу, натянутому между двумя дубами. Товарищи по классу всегда расспрашивали Эрика, прежде чем решались, нанося ему визит, оказаться с внутренней стороны стен, окружающих огромный приусадебный участок. Все знали, что эти звери опасны для жизни. Однажды доберманы оказались спущенными, когда мусорщики вошли во двор. Они сильно пострадали, прежде чем подбежал Эрик. Дело попало в суд. Но двое покусанных мужиков были всего-навсего «черной костью», и папаша легко нанял парочку стокгольмских стряпчих, представивших версию о частной территории, куда посторонним не положено вторгаться, и о праве на защиту собственности во времена, когда кругом плодится воровство… Всё закончилось примирением, чем-то наподобие компромисса: собаки вроде как имели право кусать, но проявили излишнюю активность, а папаше следовало оплатить изорванную одежду и счета за лечение. Но дело тем самым закрывалось. Эрик встретил одного из визитеров где-то через год. Тот всё ещё хромал.

Избивая собак, папаша использовал специальный хлыст с металлическим карабином. У Эрика не укладывалось в голове, как они могли столь безропотно принимать удары. Почему лишь поджимали хвосты, скулили и выли? Неужели папаша никогда не боялся, что хватит через край, и псы во внезапном приступе ярости бросятся на него и убьют? Он мог бить Ромула и Рема пять минут подряд в скрупулезном ритуале, так что каждый получал удар через раз. Когда Эрик видел это, ему часто представлялось, что, будь у него брат-близнец, папаша, возможно, проделывал бы с ними аналогичную процедуру.

Однажды на их участок забрела по ошибке игривая колли. Она стояла в некотором отдалении и лаяла на псов, которые, пуская слюни и подвывая, рвались с привязи. Эрик сидел на дереве и видел ужасный финал.

Папаша сперва огляделся. Потом быстро подошёл к доберманам и спустил их с цепи. Он еще смеялся, подбадривая: «Давай, давай, умные собачки».

Охота получилась, потому что Ромул и Рем в эффективном сотрудничестве загнали наивную гостью в угол и разорвали отчаянно визжащую колли на куски. Всё закончилось за несколько секунд. Эрику навсегда запомнились и разодранный живот бедной колли, и окровавленные морды доберманов.

За ужином спустя несколько часов, когда останки чужой собаки были возвращены и по джентльменскому соглашению заплачена половина ее живой стоимости, отец предъявил Эрику обвинение: почему, дескать, доберманы гуляли свободно по участку, а псина, которую они прикончили, оказалась дорогим выставочным экземпляром.

Он очень хорошо понимал, что накличет на себя настоящий кошмар, если напомнит папаше, как тот подошёл к Ромулу и Рему, огляделся и науськал их ради удовольствия посмотреть на процесс убиения. Стоило рассказать это, и папаша наверняка удвоит наказание, обвинив Эрика в беззастенчивой клевете. Потом пришлось бы оправдываться, что он солгал, с новой добавкой после этого самооговора. А в конце концов еще и просить прощения. Значит, следовало признать несуществующую вину сразу. Он, стало быть, лежал и ласкал собак, он ведь делал это каждый день, и потом, выходит, забыл посадить их на привязь. Увы, его нерадивость на этот раз обошлась недёшево, так что он вполне заслужил трёпку в более торжественной форме, чем рутинная порка после ужина. Требовались берёзовые розги.

Кстати сказать, эти клятые розги должен был подыскивать в окрестностях сам Эрик. Но ветки, с которыми он возвращался, папаша чаще всего браковал. Либо слишком толстые, такими неудобно оперировать из-за сопротивления воздуха и большой ударной поверхности. Либо слишком тонкие, так что весили маловато и не позволяли бить с достаточной силой. А то чересчур короткие, вот и не получалось нужного замаха. Или длинные, у которых центр тяжести располагался не в том месте. И хотя со временем Эрик научился заготовлять просто идеальные экземпляры, количество ударов всегда определялось папашей заранее. Допустим, исходно было названо 20. Тем самым уже создавались вполне определённые предпосылки, поскольку, естественно, не могло быть и речи о такой мелочи, как 20 ударов, когда дело касалось гибели чужой выставочной собаки. Он прикинул, что финиш наступит примерно на 40. Но именно в тот раз, когда Ромул и Рем затравили бедную колли, похожую на Лесси из фильма, процесс завершился на цифре 75.

Эрик знал, что кожа столько не выдержит: начнёт трескаться, зальется кровью. А предчувствовал ли это папаша?

Для того чтобы перенести 75 ударов, когда розги покраснеют от крови уже где-то после пятидесяти, требовалось еще перед экзекуцией каким-то образом зажечь в себе много синей ненависти. Эрик знал это.

Они вошли в детскую комнату. Папаша взял маленького брата за руку, вывел его и осторожно закрыл дверь. Потом он подошёл, сел на край кровати и почиркал розгами по воздуху, якобы для того, чтобы проверить. Как будто ранее до тошноты не занимался подобными тестами.

«Спускай брюки», — сказал он голосом, лишённым эмоций.

«Я видел, что это был ты, папа, — неожиданно для себя и вопреки всем прежним соображениям осмелился заявить Эрик. — Я сидел наверху на дубе у качелей и видел, как ты подошёл к нашим доберманам. Ты огляделся. Потом ты спустил сначала Рема, а потом Ромула. И ты смеялся, когда натравливал их на колли».

Папаша уставился на него широко открытыми глазами. Эрик стоял, решив для себя не моргать и не отводить взгляд. Пусть даже будет пощёчина. Он сконцентрировался на своей обязательной ненависти.

Это продолжалось вечность.

Потом папаша медленно поднялся и подошёл к двери, приоткрыв, вытащил ключ, вставленный с другой стороны. Потом запер замок на два оборота изнутри. Затем медленно двинулся назад к кровати.

«Спускай брюки», — повторил он сквозь зубы.

Эрик не помнил почти ничего из той трёпки. Только что он вроде бы видел во сне, своём синем наполненном ненавистью сне, как мама стояла там снаружи и стучала в дверь и плакала. Но это были очень ненадёжные воспоминания.

Он не мог ходить в школу неделю после этого. «Грипп», — написал папаша в записке классному руководителю. А спустя много времени, когда пришла весна и комната наполнилась ярким светом, он обнаружил на белых обоях с изображением играющих детей, лошадей и парусников маленькие коричневые брызги до самого потолка.

Для 6 декабря погода выдалась не холодная. Плотный туман лежал на учебном плацу, когда мальчики шагали строем со знаменосцами впереди. Школьный оркестр, в котором доминировали барабаны, играл марш. Кэп выкрикивал приказы о различных построениях, и каждый класс разбился на четыре отделения во главе с командирами групп. Потом спели «Наш Господь — наша защита» и под барабанную дробь проследовали наверх в актовый зал, чтобы выслушать речь директора о мировом зле.

Россия оккупировала Венгрию, и коммунизм угрожал свободе. Директор рассказал о большой войне, где он лично был корреспондентом. Было не совсем понятно, чем он конкретно занимался, но, судя по рассказу, вклад его в процесс, а также в итоги Второй мировой войны оказывался весьма значительным. К сожалению, сейчас водоворот зла угрожает втянуть нашу страну и наш народ в новое побоище. Но к счастью, у нас существуют достойные традиции, о чём помимо всего прочего следует напомнить в такой день. Густав II Адольф в проигрышной на вид ситуации победил русских и сделал Балтийское море внутренней шведской акваторией. Наша дисциплина, наши простые нравы и лучшие национальные черты сыграли в том решающую роль. А вы, мальчики, — будущее Швеции. Именно вам предстоит защищать нашу родину. От кого? Наш враг хорошо известен. И неважно, что отношения с ним не дошли до открытой военной конфронтации. Ваши будущие личные успехи сделают нашу страну сильнее и увеличат её способность к сопротивлению. Демократия — самое главное, именно об её защите идёт речь. Сейчас вашим полем боя является поле основного образования. Все вы будущие администраторы, инженеры, изобретатели, офицеры, руководители предприятий. Вам и создавать моральное и техническое превосходство нашей страны над варварским агрессором. И пусть он пока что имеет перевес в войсках и вооружении. Но скоро и у Швеции будет ядерное оружие, с которым в случае нападения мы сможем уничтожить, например, Ленинград. Помните об этом! А сейчас марш по классам, чтобы продолжать оборонительную борьбу против зла.

Между тем следующим по расписанию уроком для класса Эрика стояла музыка, которую преподавал плохой учитель, то есть один из тех, кто взял за правило не только ругать учеников, но и при случае поколачивать. В отличие от хороших, которых слушались, с этими боролись всеми возможными способами. Причем Эрик нередко выступал заводилой.

Учитель музыки имел жидкую козлиную бородку и длинные волосы, которые слегка спадали на лоб, когда он, размахивая указкой или линейкой, устремлялся между партами к намеченной жертве.

На этот раз, находясь в плену утреннего настроения, возбужденного директором, он разразился обличительной речью в адрес соседней державы. После чего потребовал коллективно исполнить «Наш Господь — наша защита».

«Не намекает ли учитель, что, если русские придут, мы сразим их песнями наповал?» — невинно вопросил Эрик под естественный хохот исполнителей. Который не прекращали намеренно, чтобы обострить ситуацию. И учитель музыки «клюнул»: схватив указку, бросился с кафедры к заводиле. Намерение его было недвусмысленным: ударить. Но вместо того, чтобы сжаться под горящим взглядом, даже обхватить руками голову, ожидая наказания, Эрик спокойно поднялся из-за парты и взглянул прямо в пылающие учительские глаза. И тот вдруг заколебался. Грозный замах страшилкой не нашел своего естественного разрешения.

«Если ударишь, тебе придётся раскаиваться в этом каждый урок до конца семестра», — сказал Эрик. Указка робко дрогнула и слегка опустилась. Эрик осторожно поднял левую руку, чтобы перехватить оружие в случае атаки.

«Ты угрожаешь мне», — пропыхтел человек с козлиной бородкой.

«Тебе нравится драться, но за это придётся отвечать», — парировал Эрик, спокойно зажимая указку в десяти сантиметрах от своего лица. Он держал её крепко и снова встретился взглядом с учителем.

«Ты считаешь, что всё будет по-твоему, если дерёшься указками и линейками, — продолжил он (всё ещё продолжая обращение на ты). — Но имей в виду, что больше ничего такого у тебя не получится. Ты выглядишь как козёл. Вообще-то тебя называют Болтом, но теперь ты получишь имя Козёл».

Эрик отпустил указку и сел. Он начал ритмично хлопать в ладоши и одновременно кричать в такт «Чёртов козёл», «Чёртов козёл», «Чёртов козёл» и кивнул Каланче и Ёрану, которые тут же присоединились к нему. Скандирование становилось всё громче и громче. Вскоре в такт с хлопками Эрика кричали все. Козёл (ибо теперь его звали именно так) выскочил из классной комнаты.

Результат не составляло труда предсказать. После перерыва на завтрак Эрика вызвали к директору. Обычно это вызывало страх не только из-за серьёзности момента и всех его мыслимых малоприятных последствий, но и потому, что под начальственным столом постоянно сидела и рычала старая злая овчарка.

Эрик готовился к допросу весьма основательно. Прежде всего, позаимствовал у Толстого Йохана туфли с закруглёнными носами на толстой подошве, которые выглядели благообразнее его остроносой замши. Пригладил чуб, обратив его в мальчишескую чёлку. Избавился от вызывающей раздражение некоторых педагогов красной шёлковой куртки. Так обеспечивалась как бы материальная часть ожидаемой конфронтации. Но предстояло еще отработать лексику. Эрик умел без труда подражать речи образованных граждан среднего класса. Известно было, что это импонирует разного рода официальным или полуофициальным лицам. Они как бы узнавали в представителе юношества или себя, или кого-то из начальства. Вообще, правильная литературная речь расценивалась как надёжный признак невиновности, хорошего воспитания, успешного пребывания в Школе, и даже защита от исключения, что, разумеется, являлось самым ужасным из возможных наказаний. Без образования в шведском будущем могла светить только рядовая работа.

Директор сидел за своим письменным столом, внизу шевелилась овчарка, а за спиной у него вытянулся Козёл. Эрик четко и ясно поздоровался с директором, сдержанно поклонился Козлу и, заложив руки за спину, слегка расставил ноги. Такая позиция, считал он, трудно преодолима для взрослого человека, если он намерен драться. Попробуй, например, дать пощёчину юнцу, который всем своим видом выражает доверие.

«Ты осознаёшь, чем все это может кончиться?» — начал директор.

«Да, директор, — ответил Эрик. — Я полностью отдаю себе отчёт, что в связи с данным инцидентом мне могут снизить отметку по поведению».

«Ну-у и какие выводы тут напрашиваются?»

«Во-первых, если вести себя плохо в отношении учителя, а я, несомненно, так и поступал, какие-то репрессии неизбежны. Во-вторых, время от времени могут, к сожалению, возникать ситуации, когда просто нет выбора».

«Сколько тебе лет, Эрик?»

«Четырнадцать. Четырнадцать с половиной».

Директор сидел молча, уткнув взгляд в поверхность письменного стола, и тёр рукою лоб. Для Эрика осталось тайной, что он думал или чувствовал.

«Ага, — продолжил он спустя немного, — я полагаю, что для начала ты должен извиниться перед учителем Торсоном. Потому что, я думаю, ты уважаешь своего учителя?»

«Нет, директор, не уважаю».

Директор поднял глаза. Он изменился в лице, и жилки на висках, казалось, набухли. Но его голос всё ещё оставался спокойным, когда он продолжил:

«Либо ты возьмёшь свои слова назад, либо объяснишься как следует. И берегись, если у тебя не найдётся приличных аргументов».

«Я предпочитаю объясниться. Говорить об уважении к „учителю“ бессмысленно, потому что это только звание. Стало быть, речь идёт об уважении к человеку, носящему это звание, а в данном случае оно у меня отсутствует. Учитель Торсон считает, что может вколотить в каждого из нас свою дисциплину при помощи линеек и указок. Это не метод обучения музыке. Если он извинится передо мной, я смогу извиниться перед ним, но не иначе».

Директор буквально взвился. Забегав по кабинету, он был великолепен в гневе своем, метал громы и молнии, подобно Зевсу. Из потока обвинений Эрик понял только, что четырнадцатилетний мальчишка вроде него, неспособный заработать себе даже на сладости, не имеет права говорить об уважении или неуважении.

В разгар монолога директор повернулся к Козлу и произнес нечто, и, когда смущённый преподаватель, крадучись, обходными путями, покинул театр военных действий, буря разыгралась с новой силой. Правду говоря, Эрик так и не вник в содержание ора, поскольку сосредоточился на том, чтобы стоять с максимальным спокойствием, не раскачиваясь, не сводя с исполнителя широко открытых глаз, упаси бог, не хихикнуть нервно и так далее. В конце концов, ураган сменился бризом и далее штилем. Громовержец же, прекратив наматывать круги по территории кабинета, отвалился в начальственное кресло.

«Ну, — сказал он и потёр лоб. — Тебе таки будет снижена оценка по поведению. И я хотел бы предупредить: не попадайся ко мне по аналогичной причине ещё раз, понятно?»

«Да, директор, понятно».

«Тогда можешь идти, негодный мальчишка».

«Спасибо и до свиданья, директор».

Когда Эрик взялся за ручку двери, он вдруг услышал:

«Да, вот что еще… Раз уж ты свое получил, то знай, что обладаешь также и хорошими качествами. Наверное, от Бога. У тебя явный талант оратора, и ты смелый. Сохрани это и не порти себе жизнь. Всё, можешь идти».

Но директор, по мнению Эрика, сильно ошибался. Разве, например, «талант оратора» — дар Божий? Нет, это просто один из многих способов защиты. Да и о смелости, наверное, стоит говорить, когда человек идёт балансируя по коньку школьной крыши на высоте 25 метров. И разве можно назвать смелой атакующую мышь, загнанную котом в угол? Все это просто самооборона.

Легче было разобраться с уважением к учителям. Козёл дрался и получал ад у себя на уроках. Учитель физики и математики Окунь распускал руки, и Эрик превращал его часы в хаос. До тех пор, пока Окунь не пришёл к радикальному решению: начинать урок словами «Добрый день, мальчики! Все садитесь, а Эрик выйди в коридор!» И совсем иное дело Торт, учитель истории. Щуплый доцент на пенсии превращал класс в поле битвы или место действия различных авантюристов. Он мог с указкой вместо меча («короткого римского меча»), по-сле того как указка «в пылу битвы» ломалась им через колено, или линейкой вместо щита запрыгнуть на кафедру, показывая, как македонская фаланга шла в атаку. Это когда Александр Великий завоёвывал мир. Торту и в голову не пришло бы как-то физически наказать мальчика, тем более ударить. Ученик, додумавшийся сорвать его урок, получил бы трёпку от товарищей уже на ближайшей перемене.

Или учительница английского языка Анна. Ей-то вроде не на что было рассчитывать перед двадцати пятью парнями, большинству из которых она уступала в росте. Маленькая дама с сумочкой и маской на лице в те дни, когда она боялась стать разносчиком заразы. Но не приведи Бог, если во время ее монологов вдруг слышался чей-то шепоток. Тогда она прерывала изложение материала и переключалась на необходимость уважения к знаниям и работе. Вроде бы обычная тематика, но искренность и серьезность действовали на учеников почти гипнотически. И, признать должно, класс принимал ее доводы. Или учитель биологии и географии Борец Ивар (он на самом деле боролся в молодости), никогда не поднимавший руку на кого-либо из мальчиков. Его предметы изучались с интересом, даже удовольствием. Чего не скажешь о преподавательнице шведского языка, прозванной Малышка. Та имела привычку таскать за волосы или дёргать за ухо при неверном ответе на её идиотские вопросы о пунктуации.

Хотя, с другой стороны, вряд ли все упиралось в деление учителей на «дерется — не дерется». Возможно, дело было в самом Эрике, для которого демонстрация силы всегда ассоциировалась с деяниями папаши. Он ведь почти инстинктивно поднимал шум на уроках любителей телесных наказаний в любой форме. А уж члены шайки и те, кто им симпатизировал или просто боялся, конечно, оказывали ему поддержку.

Во всем этом Эрик не умел разобраться самостоятельно. Да ведь не умели и учителя, встречаясь для бурного подведения итогов на педсовете. Там одна половина собрания оценивала Эрика словами типа «мягкий», «добрый», «на редкость одаренный», а вторая — «злобный выродок», «бандитские наклонности», «недостоин обучаться в нашем заведении», «верное место для него — исправительная колония, на худой конец автошкола». Сам-то он полагал, что, собственно, правы и те и другие.

И все-таки, считал он, необходимо давать сдачи тем, кто беспричинно задирается. Являясь вожаком шайки, он и нёс ответственность за противодействия. Кто бы, кроме него, щёлкнул по носу Козла? Да никто!

Неужели под нажимом далеко не всегда справедливых обвинений он покинет шайку, оставит её ради школьных успехов? Ведь только там обретаются его друзья. Хотя, кто знает, может, они просто боятся его. Или нуждаются в лидере, способном принимать решения. Но разве можно распоряжаться другими, будучи в разладе с самим собой?

За последний год административный аппарат шайки разросся как на дрожжах. Их ростовщическая деятельность расширилась. Отчасти благодаря тому, что Эрик понизил процентную ставку. Это означало увеличение количества клиентов и уменьшение масштабов насилия для взыскания долгов. Правда, возникла и необходимость в бухгалтерском учёте, кто-то должен был навести порядок в перечнях ссуд и затрат. Толстый Йохан предложил свою кандидатуру и получил общее согласие. Он отслеживал каждый долг, в его ведении находились деньги, составляющие ссудный фонд, ему даже была установлена определённая зарплата. А из-за принадлежности к шайке над ним давно прекратились разного рода насмешки и глумления.

Толстый Йохан руководил и кражами граммофонных пластинок, когда эта деятельность набрала обороты.

Всё началось экспромтом. Ёран, Каке и Каланча пришли в музыкальный магазин и, когда продавец повернулся к ним спиной, засунули пачку пластинок с Элвисом и Пэтом Буном под кожаные куртки. Эрик конфисковал добычу и продал её с помощью Толстого Йохана на школьном дворе. Вырученные деньги пошли в общую кассу. Так родилась идея…

Где-то месяц спустя воровство пластинок приобрело серьезный размах. Наверное, полшколы являлась в шайку с заказами на последние творения рок-музыкантов. Цена в школьном дворе уменьшалась по сравнению с магазином ровно на 50 процентов.

Систему изъятия отработали до тонкостей. Мальчик номер один появлялся у прилавка и спрашивал ту или иную запись классической музыки. Да, сперва хотел бы послушать. И пока продавец, ворча, занимался поисками на дальних полках, где хранилась дешевая и никому не интересная классика, мальчики номер два и три подходили к стеллажам с наиболее привлекательным товаром, заглядывали в свои записи и отбирали, пряча под куртки, Rock’n’Roll III или, скажем, Tutti Frutti с Литл Ричардом. Или что-то еще. И постепенно смывались со своей добычей. Мальчик номер один ещё некоторое время оставался в магазине, прослушивая свою пластинку, и наконец покупал ее, чтобы выйти и выбросить в ближайшую мусорную корзину.

Так они действовали, и дела их шли просто блестяще. Прибыль делили по справедливости. Иногда по общему согласию тратили на шмотки с узорами в виде драконов или другие нужные вещи. Хотя Эрик, конечно, понимал: вечно это не может продолжаться.

Но у него не было иных возможностей, прежде всего, иных друзей. Которых следовало всегда и во всем поддерживать. И нельзя было уходить в сторону, если они нуждаются в тебе. Опять же, отряду не выжить без строгой дисциплины и порядка. И конечно, дружбы — на ней-то много чего держится. По его мнению, друзья на то и существуют, чтобы все стояли за одного, а один за всех. И недавно он снова доказал это, получив на память шрам над левой бровью, сшитый пятью косыми стежками.

Они с Ёраном вдвоем возвращались в Школу из клуба, где играли в теннис. И посередине узкой улочки встретили компанию шпаны из народной школы. Эти ребята обычно не представляли особой опасности. Дрались они неважно, были, как правило, трусливы, медленно соображали. Но если при встрече один на один вполне годилось смотреть на них свысока, то в толпе своих «народники» вели себя хоть и беспланово, зато нагло, агрессивно.

А сейчас было их семь-восемь человек, вооруженных велосипедными цепями и бейсбольными битами. Так что требовалось уносить ноги без лишних размышлений.

К несчастью, Ёран бегал весьма небыстро. Обнаружив, что не слышит никого за спиной, Эрик обернулся и увидел друга в окружении. Полдюжины выигравших забег хулиганов прижали его к стене дома и готовились сполна отвести душу. Пахло серьезной трепкой.

Эрик, переводя дух, соображал. Сердце колотилось от волнения. Нужно было что-то решать. Немедля.

Бежать за подкреплением — нет времени.

Разбивать шпану на две группы — бесполезно. Ёрану всё равно не справиться с тремя-четырьмя противниками.

Стоять и угрожать издалека страшной местью? Ёрана бы это не спасло.

Но он не мог просто уйти, не мог и оставаться наблюдателем. Он знал: друзей в беде не бросают. А Ёран был его другом.

Приняв решение, он побежал по дуге вокруг группы, окружавшей Ёрана, чтобы отрезать одного из самых щуплых хулиганов, отставшего во время погони. Заметив его приближение, малыш неуклюже попытался защититься своей битой. Для дворового нокаута хватило одной плюхи.

С трофейным оружием в руке Эрик бросился к обнаглевшей компании. Они ещё не начали молотить Ёрана, возможно намереваясь растянуть удовольствие. Он налетел на них подобно ангелу мщения, размахивая битой как мечом. Прорвав оцепление, крикнул Ёрану: «Спасайся!» — и успел увидеть: тот выскользнул из кольца и пустился наутёк.

И тут кинолента остановилась. Теперь они сгрудились вокруг Эрика, перекрывая все пути отхода.

У троих по физиономиям текла кровь, еще двое, хватившие меча, так и сидели на земле, но Эрик подумал, что дела их не столь уж плохи. Он же бил не для того, чтобы изувечить, просто стремился ошарашить. Юные хулиганы всё ещё испытывали страх перед ним, но это не могло продолжаться вечно. И уж точно не было надежды отделаться разговорами.

Солнце светило, мимо по проезжей части пропыхтел грузовик. Как будто ничего особенного не происходило. Эрик рассматривал своих врагов. Штаны до колен, грубые ботинки, и, наверное, за версту несет керосином. Они ненавидели всех парней, ходивших в его Школу. Однако же сейчас в их взглядах виделись ему не только ненависть и предвкушение триумфа, но и что-то собачье, словно они не ведали о своем огромном преимуществе. Он припомнил Ромула и Рема, способных в клочья разорвать папашу, как они проделали с колли, вместо того чтобы с воем и поджав хвосты принимать его удары.

У двоих из компании текли сопли, они кашляли, запыхавшись от бега и возбуждения. Наблюдая за ними, Эрик почувствовал, что его агрессивность улетучилась. Не существовало ведь никакой причины для дурацкой войны между Школой и школой. Кроме одной (впоследствии он поймет — немаловажной): его соученикам предстояло стать начальством, а «народникам» — трудовой массой.

Эрик держал биту широким захватом, чтобы парировать вступительные удары. Его сопротивление, конечно, не имело смысла, шансы на спасение всё равно отсутствовали. В конце концов его ждет хряс по затылку от кого-то, прокравшегося сзади, пока он отвлечен нападавшими спереди. Он ослабил захват. Потом опустил биту на землю. Когда она глухо ударилась о тротуар, наступила полная тишина.

«Я сдаюсь, — сказал он. — Мне всё равно не на что рассчитывать, потому что вас много».

Ему вспомнилось, что так поступают хищники. Когда волки дерутся, случается, что лежащий снизу прекращает сопротивление, обнажая горло для зубов противника. И агрессивность сразу же покидает победителя.

Сначала казалось, его уловка сработала. Шпана вроде как заколебалась: возможно ли ударить в лицо человека, который даже опустил руки? Но, видимо, ненависть к его Школе была слишком сильна.

Эрик принял четыре-пять первых ударов, стоя без защиты и не уклоняясь. Потом они обрабатывали его методично и основательно. Вероятно, он потерял сознание, прежде чем упал на землю, и на него обрушились тяжелые пинки ногами.

Прошло три недели, прежде чем он снова появился на физкультуре и дебютировал как нападающий в школьной футбольной команде. У него остались швы на лбу и на одном предплечье, и он получил несколько относительно незначительных переломов рёбер. Зато уцелели все зубы.

Вначале шайка вынашивала различные планы мести. Толковали о том, чтобы вооружиться на манер врага. Каке раздобыл стилет.

Но Эрик запретил военные действия. Сослался на то, что война потребует массу времени, оторванного от бизнеса, и как выглядели бы они все, бегая по городу с битами в руках. Понятно, всегда можно найти причину ударить кого-то. По-скотски драться только ради драки? И когда бы это закончилось? Стоило мальцам получить трёпку, они приходили бы снова, да еще попытались бы переловить членов шайки по одному.

Однако были и другие причины, которые Эрик не мог или не хотел обсуждать. Прежде всего, маячило собачье выражение в глазах шпаны. Поймав парочку подобных люмпенов, он бы их и пальцем не тронул. Все равно что бить хлыстом Ромула и Рема. Пусть они ненавидели Школу, но их чувства несложно было понять. И разве можно их за это осуждать? Они даже не сумели отделать его толком, имея преимущество восемь к одному.

А пластиночный бизнес все-таки рухнул. Примерно так, как давно боялся Эрик. Полиция устроила ловушку Каланче, Каке и Ёрану.

Попались они самым идиотским образом. Генеральная идея состояла в обходе соответствующих точек по часовой стрелке. Эрик сам обследовал все объекты и с помощью Толстого Йохана составил рисованную схему, которой шайке требовалось придерживаться. В каждый магазин грампластинок визит наносили через четырнадцать дней. Но сейчас, значит, троица решила, что не след без нужды каждый раз таскаться слишком далеко. И посетили одну и ту же точку два дня подряд. С успехом. Но в третий раз их ждала полиция и сцапала с поличным на выходе.

Последовала череда допросов с участием представителей юстиции, социальных работников и, конечно, Директора. Было объявлено, что разоблачили молодёжную банду.

Допросы содержали для Эрика моральную дилемму. Опыт подсказывал, что в подобных случаях тебя заведомо считают виновным. И здесь не играет роли, говоришь ты правду или нет. Отпираться в таких случаях бесполезно, это лишь увеличит наказание. А значит, самая правильная линия — признать всё, что тебе вменяют, а потом попытаться вымолить прощение.

То есть он полагал, что можно как-то вывернуться из данной истории. Перейти сперва на академический язык взрослых, пустить слезу насчет близкого развода родителей, с упором на переживания матери, у которой совсем слабые нервы, а потом добавить некоторую толику раскаяний, извинений и т. д. Поскольку все члены шайки, естественно, отрицали бы преступный сговор, будучи связаны обещаниями никогда не выдавать друг друга, его вполне могли отсортировать как невинную жертву от тех, кто непосредственно попался на воровстве. Таким образом опасность исключения миновала бы его, в то время как дознаватели медленно, но верно и отчасти по причине его признаний запутывали бы других, оказавшихся в менее выгодном положении.

Сам он ссылался на отсутствие каких-либо доказательств вины. Никто из продавцов не мог указать на него с полной уверенностью. Тем более что для допросов он одевался и причёсывался иначе, нежели во время хождений по магазинам. И потому еще, что он, главным образом, отвечал за продажу ворованных пластинок и лишь изредка уделял время черновой работе.

Он отрицал всё. И после допросов объяснял другим, что они должны следовать его примеру. И все заверяли, что в точности исполняют его указания.

Социальные работники провели странные исследования. Там были глубокомысленные инвективы по поводу ненависти к своим родителям («Естественно, нет, я люблю моих маму и папу»). Тесты, где требовалось заполнить формуляры с детскими вопросами или сидеть и ощупывать камни в темноте, чтобы потом, когда зажжётся свет, рассказать, какой камень следовал в каком порядке. Пока шло следствие, мальчики из шайки не допускались до занятий.

Потом наступил решающий момент. Их всех направили к директору. Ждали в его приёмной с двумя пальмами и картиной маслом, изображавшей Иисуса на кресте. Вызывали одного за другим, а тех, кто побывал внутри, потом выпускали через заднюю дверь.

Эрик неожиданно для себя понял, что его вызовут последним и что он, вероятно, никогда больше не увидит своих товарищей.

Так и получилось.

Каланча исчез перед ним, а через несколько минут в дверях появилась секретарша директора и позвала его с таким видом, будто он явился на приём к зубному врачу.

Когда он вошёл в комнату, присутствующие там люди сохраняли полное молчание. Он, как и во время первого визита, встал посередине, заложил руки за спину и попытался придать своему лицу нейтральное выражение. Овчарка рычала, деревенские напольные часы тяжело тикали в дальнем углу. Внешность директора не говорила ни о чём. Сосуды на его висках не вздулись, лицо имело совершенно нормальный цвет, и даже глаза сохраняли зловеще спокойное выражение. Правда, один из социальных работников сидел с гримасой, которую можно было истолковать как плохо скрываемое презрение. Присутствовало двое из его хороших преподавателей, а маленькая учительница Анна успела поплакать и сейчас держала в руке носовой платок. Для Эрика не составило труда понять ситуацию. Но всё получилось гораздо хуже, чем он даже мог представить.

Поначалу директор хорошо контролировал себя.

Он демонстративно сложил перед собой в стопку какие-то бумаги и объяснил, что на этот раз и Школа, и власти добрались до самой сути. Эрик, оказывается, в течение нескольких лет правил в Школе, поддерживая режим страха. Избиения товарищей, ростовщичество и торговля краденым стали обыденными вещами. Именно Эрик организовал всю воровскую деятельность, и это даже нет смысла отрицать. У всех других мальчиков, конечно, хватило ума признаться во всём. В отношении, по крайней мере, некоторых из них ещё существовала какая-то надежда. Но они единодушно подтвердили: Эрик заставлял их воровать, и они не осмеливались перечить ему из страха перед репрессиями. Бедный Ёран чуть не плакал, рассказывая, как он постоянно боялся, поведал о своих слезах по ночам от страха, и как он хотел раскаяться, но Эрик всё равно «заставлял и пугал»…

Тот, кто так терроризировал своих товарищей, был недостоин получать образование в Школе. Уже этой причины хватало для исключения.

Естественно, напрашивался вопрос: почему Эрик стал таким? Возможно, настоящая трёпка была именно тем, чего ему не хватало в жизни?

Что касается образования, то некоторые учителя как смягчающее обстоятельство назвали редкую одаренность Эрика. По крайней мере ради протокола, пожалуй, стоило уделить внимание и этой его черте.

Но, возвысил голос директор, выдающиеся способности отнюдь не умаляют вины их обладателя. Скорее наоборот. Нужно отнестись более строго к тому, кто с открытыми глазами руководил своими товарищами, прекрасно понимая, что они позволяют помыкать собой в силу обделённости талантами, как, например, Карлссон (Каланча). Вдобавок эксперты-психологи из комиссии по делам детей весьма тщательно исследовали всех замешанных в историю мальчиков. И, что касается Эрика, результаты тестирования оказались прямо пугающими. Не только потому, что они подтвердили высокий интеллект, другого никто и не ожидал, а потому еще, что тесты, касающиеся личных качеств, выявили бесцеремонность и криминальные наклонности, не подлежащие исправлению.

«Ты само зло, и таких, как ты, надо истреблять!» — наконец-то взревел директор.

Слова эти коротко и резко отдались в его голове, как бьётся попавшая в силки птица. После этого все остальное, что было выкрикнуто, добиралось к Эрику как сквозь сон. Вопли же сводились к простому выводу: Эрик покидает Школу прямо сейчас с отметкой «С» по поведению, и директор лично предупредит своих коллег в других учебных заведениях города, чтобы никакая другая школа не подверглась аналогичному моральному разрушению.

Примерно на этом месте Эрик повернулся на каблуках и ушел, чтобы избежать необходимости слушать дальше. Закрывая дверь за собой, он заметил, что внутри стало совсем тихо.

Выйдя на школьный двор, он стоял какое-то время и смотрел на широкую асфальтовую площадку. Мальчики играли в лапту внизу у левого выхода. Они играли в стеночку с торца спортзала, прыгая далеко внизу под каштанами, которые то и дело пикировали из листвы на землю. Три первоклассника весело шли из пекарни, каждый со сдобным батоном в белой бумаге. Светило солнце, ни одного облачка на небе. И ни один взгляд не останавливался на Эрике.

«Ты само зло, и таких, как ты, надо истреблять!» — снова и снова вспыхивало у него в голове. И ещё: Ёран и все остальные обвиняют только его. Они лгали ему о своей выдержке на допросах. А ведь еще недавно считались его друзьями.

Не сумевший окончить школу не мог стать студентом, а тому, кто не мог стать студентом, оставалось поставить крест на своей жизни.

Ах, лучше бы ему устроили настоящую трёпку!

Он побрёл к выходу. Но потом передумал и поднялся в классную комнату. Там шёл урок Слова Божьего. Стало совсем тихо, когда он открыл дверь. Он молча подошёл к своей парте, засунул учебники в портфель и стянул с себя шёлковую куртку с драконом на спине. Повесил ее на свой стул. В классе всё ещё царила мертвая тишина. Потом он ушёл, не обернувшись и не забрав куртку. «Ты само зло, и таких, как ты, надо истреблять!» — звучало у него в голове, когда он выходил по коридору с высокими белыми окнами и серым потёртым мраморным полом.

Он сидел на скамейке в Вазапарке и мысленно просчитывал варианты, постепенно отметая их один за другим. У него не было возможности попасть в какую-то иную школу под чужим именем. Или переехать куда-то, потому что в 15 лет нельзя поселиться в другом городе самостоятельно. Он совершенно точно не мог наняться каким-нибудь рядовым матросом. И главное: когда закрыты все дороги к образованию, можно уверенно ставить крест и на мечтах о достойном будущем.

Оставалось пойти домой и получить свою порцию побоев. И опять в нем эхом отдавались формулировки директора: стал неисправимым преступником, ибо получал слишком мало трёпки. Ох, уж эта наивная директорская логика, его неистребимая вера в нелепые тесты, якобы подарившие учителям истину. Как будто Эрик не знал о трёпке больше, чем директор уяснил за всю свою жизнь.

Слезами горю не поможешь. Итак, сначала домой, получить порку и выкинуть её из головы, чтобы иметь возможность думать ясно. Какая феноменальная экзекуция, кстати, ждала его при столь серьёзных причинах? Он даже рассмеялся, подумав о тяжёлой задаче, которую предстояло решать папаше.

И остановился на полушаге.

Разве следовало отныне вообще принимать трёпку? Ведь если ему заблокировали не только будущее, но и прошлое (он даже не сможет устроиться в какую-то другую школу), если все обстоит именно так, то ему негоже далее обретаться под крылом родителей. Следует найти работу, возможно, подыскать отдельное жилье и далее вести жизнь, где чёртова старика просто не будет. Не будет! Не бу-удет!

Он продолжил путь.

Но как заставить папашу понять это? Обменяться, что ли, позициями, врезать на этот раз от всей души ненавистному родителю? Он же до сих пор смотрит на сына как на собаку, которая никогда не осмелится его укусить. И ясно же, как он отреагирует, когда его рванут зубами в первый раз. В первый и последний, потому что одного сеанса должно хватить на всю оставшуюся жизнь.

Понятно, сначала его следовало чем-то ошарашить. Учесть, конечно, более длинные руки (к которым прибавлялась ещё длина возможного орудия пытки) и непоколебимую веру в свои силы. Вот ее-то и требовалось сломать в первую очередь. Пусть почувствует, что заперся с собакой, внезапно превратившейся в волка.

Самым важным виделось теперь контролировать свою ненависть, сохранять хладнокровие и использовать преимущество первого удара. Как папаша будет реагировать на свою собственную кровь? Онемеет, придёт в ярость или отчаяние? В самой спальне находилось только одно опасное оружие — кочерга у изразцовой печи. Это был рискованный момент. Или сам Эрик мог бы использовать кочергу? Нет, так не годилось, у папаши могло создаться впечатление, что надо просто дождаться, когда у собаки не будет кочерги.

Или. Когда папаша войдет, демонстративно убрать в сторону кочергу и запереть дверь? Тоже плохо. Родитель успеет приготовиться психологически, шокирующий фактор исчезнет, и в результате может возникнуть долгая драка с совершенно неясным результатом. Если же наоборот…

Он пришёл домой полчаса спустя, успев описать два круга по больничному парку, чтобы отшлифовать детали, и был уверен в успехе. Рука дрожала, когда он вставлял ключ в замочную скважину, но он убедил себя, что это от напряжения, достигшего апогея, а не от страха. Тот, кто боится, никогда не сумеет задать взбучку так, как он задумал это сделать.

Но папаши не оказалось дома.

Об этом ему сказала музыка. Мама играла вальс Шопена, и, как обычно, когда папаша отсутствовал, создавалось впечатление, что звуки, извлекаемые ею, растекаются по воздуху. В её исполнении таились и меланхолия, и грусть, и что-то напоминающее радость. Все это неизменно пропадало, стоило папаше шагнуть в комнату.

Эрик беззвучно опустил на пол школьную сумку и прокрался по длинному проходу в салон. Мама сидела у своего черного рояля при задёрнутых тюлевых занавесках. Свет, пробиваясь сквозь тюль, падал на неё, создавая вокруг головы что-то вроде ореола. Она собрала волосы в узел на затылке, и на ней было голубое платье, предназначенное для выхода. Он стоял на пороге и слушал. Не реагируя на его появление, она играла без единого сбоя до самого конца. Потом опустила руки на колени.

«Садись, нам надо обсудить важное дело, тебе и мне», — вдруг молвила она, не поворачиваясь, очень слабым голосом. Ему даже показалось, что эти слова возникли только в его воображении. И тут же начала новую пьесу, опять Шопена. Он тихо прошёл через салон, сел в одно из кожаных кресел. Закрыл глаза. Слушал.

У него не укладывалось в голове, что папаша был его отцом. Ему казалось, что все чувства живут в её музыке и даже в их доме. Они только спрятались где-то в глубине души. А живы и действуют вечная трёпка после ужина, вечная измена со стороны друзей, которые, как сегодня выяснилось, вовсе не были друзьями, вечный страх, что кто-нибудь подскочит и ударит молотком по клавишам.

Музыка прекратилась. Мама поднялась и села прямо напротив него в другое кожаное кресло. И пока он искал какие-то другие слова, кроме тех, которые сейчас предстояло изъяснить, она смотрела на него своими прекрасными карими глазами. У него мелькнуло, что она, возможно, плакала.

«Я знаю, — произнесла она очень тихо. — Я уже всё знаю».

Потом, к его удивлению, взяла сигарету из серебряной шкатулки. Зажгла её дрожащей рукой, да и вставила слишком глубоко, так что после первой затяжки пепел прилип к нижней губе. Потом протянула ему шкатулку:

«Я полагаю, ты куришь».

Он взял сигарету, и они сидели молча какое-то время. Потом она обронила, что встречалась с его классной руководительницей ещё два дня назад.

«Милейшая женщина, пусть тебе это будет известно. Впрочем, полагаю, ты это уже знаешь. Она верит в тебя. И… я рассказала ей о твоих трудностях с отцом».

Мама вдруг прервалась, словно ей не хватило воздуха. Если она начнёт плакать, он не выдержит. Господи, только бы она не заплакала. Но она взяла себя в руки и сделала две неумелые затяжки. Затем продолжила:

«Я так много должна была сделать для тебя. И не уверена, простишь ли ты… Но в любом случае эти два года до гимназии необходимо отдать учебе. Я не хотела ничего говорить тебе раньше, чем всё прояснится окончательно. Но сейчас проблема решена. У тебя будет новая школа, это не здесь, не в Стокгольме. Но не так далеко. Отправишься поездом, через два часа. И всё образуется, вот увидишь».

Он посмотрел ей в глаза. Они сидели молча, не произнеся больше ни слова.

Спустя два часа поезд вёз его на юг, и он смотрел, как солнечные лучи отражаются от воды в Риддарфьордене.

Но еще до отъезда он обнаружил в своей комнате новую одежду: синий пиджак, белую рубашку, синий галстук и чёрные ботинки. Такую школьную форму согласно инструкции следовало носить по праздникам, а также в некоторых специальных случаях. Тут же лежал кусок материи с фирменным знаком будущей школы — созвездием Орион. Его требовалось пришить к нагрудному карману. В дорожную сумку было упаковано все, за исключением его шиповок и футбольных бутсов.

Он постоял немного со знаком Ориона в руке, потом попросил денег, чтобы пойти и подстричься. Когда после этой процедуры он провёл рукой по затылку, показалось, что прикоснулся к ёжику. Вместо чуба у него осталась короткая чёлка, зачёсанная набок. Его ждала новая жизнь, новые одноклассники, которым он не собирался рассказывать о своём прошлом и с которыми он твёрдо решил никогда не драться. Он был уверен, что для этого не найдётся больше причин.

Он посмотрел на свои руки. С близкого расстояния намётанный глаз сразу же обнаружил бы на них маленькие белые шрамы, большей частью от передних зубов. Но он не собирался кому-то рассказывать, откуда появились эти отметины.

С каждым ударом колёс на стыках он все более удалялся от папаши, собачьего хлыста, обувного рожка, платяной щётки, домашнего ужина, традиционной вечерней трёпки, ощущений, когда кулак попадает в чьё-то чужое лицо, мести, ненависти, друзей, которые, как выяснилось, вовсе не были друзьями, от шёлковых курток с драконом на спине, от шпаны из народной школы. Глядя на себя в зеркало, он подумал, что новый зачес придает ему внешность хорошего ученика, вообще умного мальчика.

Он подержал знак Ориона перед нагрудным карманом и пообщался сам с собой вежливо, несколькими пробными жестами. Так годилось. Отражение мало напоминало его самого, но годилось. Или если призадуматься, он увидел в зеркале того же самого Эрика, хотя и другого. Ведь его новые одноклассники никогда не видели, как он выглядел раньше. Он улыбнулся себе всеми невыбитыми зубами, вернулся на своё место, уселся в позиции «нога на ногу» и закурил сигарету, держа её за самый кончик между средним и указательным пальцами (раньше было простонародно — между большим и указательным). К нему начало подступать ощущение безмятежного покоя.

Она вошла в Сёдертелье. Красное платье, очень светлые волосы, заплетённые в косички, — словно крендели над ушами. Вторично встретившись с ней взглядом в оконном отражении, он сказал что-то, дабы просто нарушить тишину, которая уже начала становиться неловкой. А немного спустя она уже рьяно рассказывала о себе: едет в Кальмар на конгресс Шведского социал-демократического союза. Будут обсуждать проблемы атомной войны. Лично она против ядерного оружия и вообще пацифистка. Эрик собрался было заявить, что он тоже пацифист. Но сбился, начав с того, что, по его мнению, Швеции требовалось иметь собственное ядерное оружие, чтобы при необходимости уничтожить Ленинград.

Она за двадцать минут выиграла дискуссию, используя в качестве главного аргумента опасность дальнейшего распространения ньюклиэр пауэр. Ибо, если Швеция, маленькая нейтральная страна, обзаведется военным атомом, другие страны также сделают это. Например, Индия, Пакистан, Израиль, Египет…

«Ты права, — сказал он, — я, пожалуй, тоже пацифист. По крайней мере в глубине души. Я презираю насилие во всех его формах».

Он прислушался удивлённо к собственным словам, насквозь пропитанным лицемерием. В ответ она с жаром бросилась вербовать его в свое движение.

За окном проплывал сёдерманландский пейзаж, как в фильме о двух людях, встретившихся в поезде.

Он коснулся её руки как бы случайно, и она не отдёрнула её, а он всё равно даже не спросил её имени или где он когда-нибудь смог бы найти её снова.

«Сулхов» — стояло на белой станционной табличке. 103 километра от Стокгольма, 46 метров над уровнем моря. Он соскочил и с полминуты видел, как отплывает ее лицо.

Его ждало такси. Водитель довольно легко вычислил Эрика из трёх-четырёх пассажиров, сошедших с поезда.

«Это тебе надо в Щернсберг, правильно?» — спросил он с явной ноткой враждебности. У газетного киоска стояла маленькая компания с мопедами. Эрика проводили ругательствами, и он торопливо подавил в себе желание войти с ними в прямой контакт.

«Ага, — спросил водитель с лёгкой издевкой. — И как твой папочка зарабатывает деньги?»

Он не ответил. Машина тронулась с места.

Суть было не так трудно понять. Здесь происходило то же самое, что и со шпаной из народной школы. Обучение в колледже-интернате Щернсберг стоило половины годовой зарплаты рабочего. Следовательно, все, кто наезжал туда, происходили из богатых семей. Вспомнились ему и взгляды, которыми провожали его встречные трудяги, когда он посещал начальную школу в хорошо обустроенном Богатом Пригороде.

А теперь мама продала картину Курбе и, дабы папаша не надумал все изменить, учредила для Эрика что-то вроде личного фонда под управлением адвоката Экенгрена. Плата за семестр и карманные деньги, после специальной адвокатской проверки, должны были перечисляться прямо в интернат и тамошний магазин. Конечно, на стене появилось очередное светлое пятно, но таким образом он мог пребывать в реальной школе Щернсберга еще два года. Это в обмен на обещание вести себя подобающим образом и набрать необходимые вступительные баллы для бесплатной гимназии. Собственно, гимназия, как продолжение реального образования, имелась и в Щернсберге, но дома просто не осталось достаточно дорогих произведений искусства, чтобы оплатить именно там дальнейшее обучение вплоть до выпускных экзаменов.

«Это впереди», — пробормотал таксист.

Щернсберг вырос перед ними из зелени на морском берегу со своими белыми, за редким исключением, домами. Крыши цветились дорогой красной черепицей. Большая дубовая роща в центре. Гравиевые дорожки. Коротко подстриженные газоны и клумбы с розами. Они проехали футбольное поле и бассейн. Машина остановилась перед маленьким коричневым зданием под двумя высокими вязами со всё ещё зелёной листвой. Ему понадобилось расписаться в квитанции у таксиста, который показал большим пальцем через плечо в направлении офиса и объяснил, что именно там принимают новичков.

Некоторое время Эрик ждал перед дверью с сумкой в руке. Поправил узел непривычного галстука. А потом появился Бернард фон Шранц.

Он выглядел где-то на двадцать лет, был худощав, держался чересчур напряжённо и прямо (о таких обычно говорят «аршин проглотил») и поздоровался в манере офицеров и учителей физкультуры, излишне сильно пожав руку. Его наряд составлял пиджак «в ёлочку» с кожей на локтях, брюки-галифе и сапоги для верховой езды. И толковал он на неестественной смеси молодежного жаргона и весьма литературного языка высших слоев общества. По взгляду Эрика он понял необходимость объяснить, почему у него на ногах сапоги, и начал рассказывать о проблеме содержания верховых лошадей (школа не имела конюшни). Но в остальном условия для занятия спортом были дьявольски хорошими, если не сказать исключительными.

Сам Бернард, стало быть, являлся префектом, то есть председателем школьного совета и школьного суда. В его обязанности, помимо всего прочего, входило, как он сказал, демонстрировать школу новым ученикам.

Сначала они направились в Кассиопею, самое унылое здание из себе подобных, серое, продолговатое, этакий двухэтажный барак. Там жили только ученики реальной школы. Согласно существующему порядку, по мере перехода из класса в класс они перебирались в корпус с более хорошими бытовыми условиями. В конце концов, пожив в Полярной Звезде, Млечном Пути, Большой и Малой Медведице, Льве и Рыбах, они достигали Олимпа, где дислоцировались только «четырёхклассники», то есть те, кто ходил в четвёртый гимназический класс.

Эрику, следовательно, предстояло жить в Кассиопее. Когда они с Бернардом вошли в отведенную комнату, там никого не было. Обстановку составляли две кровати, письменный стол, стул, две книжные полки, два комода, платяной шкаф и раковина. Белые стены, серая мебель. Окна смотрели на теннисные корты. Эрик поставил свой багаж на пустую кровать, а вводная экскурсия продолжилась.

Спортивная площадка превосходила все ожидания. О красных гаревых дорожках явно заботились надлежащим образом, футбольное поле было ровным, как будто его строили по ватерпасу, с сочной травой и без голых пятен. Сектора для толкания ядра и метания диска, площадка для прыжков в длину, место для прыжков с шестом — всё находилось в идеальном состоянии, словно на стадионе для проведения соревнований в классе мастеров. Все снаряды, которые увидел Эрик, выглядели новыми.

В фойе плавательного бассейна стояли большие стеклянные шкафы с серебряными кубками и другими призами, завоеванными школой в различных турнирах. Здесь и там проходили уборщицы, говорившие по-фински.

Бассейн имел 25-метровые дорожки, ворота для игры в водное поло и крупные секундомеры с торцов, точно как в большом спорте. Но никто не плавал. Зелёная поверхность смотрелась совершенно неподвижной, и тишину нарушал только шум воды в душевой.

Эрик проследил взглядом всю дистанцию от старта до финиша. Последние годы он ходил на тренировки по плаванию почти каждый вечер и уже мысленно приготовился смириться с потерей и этой частицы прошлой жизни. Но здесь имелись отличные условия для занятий, значит, резервный способ отвлечься от всего, что может прийтись не по душе. Уйти, и плавать, и забыться, точно как в городе.

Всё выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. И здесь никто, наверное, не поймет, что означают многочисленные белые шрамы на костяшках его пальцев. Ведь никто не знал его в те времена, когда он носил шёлковую куртку с драконом, и длинные волосы, и большой чуб, зачёсанный наверх. Он провёл рукой по коротко подстриженному затылку, и снова осталось ощущение, как будто прикоснулся к ёжику.

Префект Бернард объяснил, что экскурсия закончилась, пришло время возвращаться в Кассиопею. Но и он, Бернард, и вице-префект всегда к услугам новичка, если нужна какая-то информация или требуется чем-то помочь. Здесь в Щернсберге ученики отвечают за воспитание друг друга, это называется дружеское воспитание. Таким образом, удается не втягивать учителей в дискуссии по поводу отметок за поведение и так далее.

Всё выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Когда он вернулся, напарник по комнате уже лежал на своей кровати с книгой. Познакомились немного настороженно. Пока Эрик распаковывался, на всякий случай проверили, нет ли общих знакомых, поскольку Пьер тоже приехал из Стокгольма, хотя, собственно, жил в Женеве. Похоже, их дороги все-таки не пересекались.

Пьер обратил внимание на шиповки, бутсы Эрика и его принадлежности для плавания.

«Вот как, ты, выходит, спортсмэн», — сказал Пьер, отметив последнее слово ударением в манере старой дамы, но без каких-то язвительных ноток.

«Да, и здесь же у вас одно удовольствие заниматься спортом. Аты?»

Вопрос выглядел совершенно ненужным. Пьер не только носил очки и отличался совершенно неспортивной фигурой. Он как-то совершенно по-особому прикасался к книгам, одежде. Да и вообще весь его облик давал понять, что физические нагрузки далеко не его призвание, и что во время игры в футбол его обычное место — на скамейке запасных. Зато он, вероятно, был хорош в науках.

И Пьер действительно объяснил, как, возможно, сделал бы и Толстый Йохан, что не любит потеть и считает глупым бегать за маленьким мячом, и так далее. А также, что таким, как он, приходится чертовски трудно здесь в начале каждого осеннего семестра, поскольку именно в эти дни кучей наваливаются большие спортивные состязания, участие в которых является обязательным для всех. К примеру, уже назавтра их ждал легкоатлетический турнир местного значения, а через месяц плавание.

«Мм, — сказал Эрик. — Ты, значит, жирный, и считаешь спорт скучным? И не хочешь принимать участие, потому что тебя будут дразнить, и ты придёшь последним, так? Мне в принципе на это наплевать. Я не смотрю свысока на тех, кто не блещет в спорте. У меня были друзья в старой школе, похожие на тебя. Тоже зубрилы. Я говорю это, просто чтобы мы знали, что каждый из нас собою представляет».

Пьер ответил быстро, возможно слишком быстро, просто чтобы отделаться. Да, это нормально, и он сам не имеет ничего против фанатиков спорта. После чего быстро поменял тему.

«Но почему ты приехал именно сюда? Выгнали из другого храма знаний, слишком глуп, чтобы успевать в обычной школе, или слишком богат и хорош для неё? Или родители работают за границей, как объясняют некоторые?»

Эрик колебался. Его ведь выгнали, что явно выглядело более чем уважительной причиной. Но стоило ему сказать об этом, понадобилось бы, вероятно, объяснить почему. А потом пришлось бы путаться и лгать, ибо сейчас он стал новым Эриком, начиная с новой смешной причёски. Он сказал, что дома получился скандал, и поменял тему разговора. Спросил о проблемах с учителями, часто ли они дерутся.

Пьер, судя по его виду, посчитал вопрос слишком смешным. И Эрик уже собирался пуститься в объяснения, что он не боится учителей, распускающих руки, и не поэтому спросил. Но сдержался. Это ведь прежний Эрик не боялся учителей. И тогда он решил выяснить, можно ли договориться о частных уроках по математике (Окунь ведь постоянно выгонял его со своих занятий). Пьер объяснил, что он сам мог бы помочь Эрику за полцены и с гарантией. То есть деньги назад, если бы не помогло. Отец Пьера разбогател на торговле, и это был его любимый трюк, по словам Пьера.

Когда они рассмеялись вместе, Эрик почувствовал себя счастливым.

Пьер взял его с собой в столовую и показал место в самом конце одного из двадцати длинных столов. За каждым рассаживались двадцать учеников. С одного конца — старший по столу и его заместитель. Подле них гимназисты в определённом порядке, на манер распределения мест при званых ужинах, где ближе к хозяевам полагалось находиться самым знатным или очень состоятельным, а подальше — менее знатным или состоятельным. Далее, по ходу стола сортировались примерно таким же образом ученики реальной школы, а новичку вообще полагалось последнее место на дальнем от «начальства» конце. Еду подавали также по рангу на больших нержавеющих тарелках официантки-финки. Трапеза начиналась и заканчивалась молитвой.

После ужина давались свободные два часа на занятия спортом и учёбу. Потом ученики реальной школы расходились по своим комнатам.

Пьер отсутствовал, когда Эрик вернулся в Кассиопею, лёг на кровать, прикрыв глаза и просто наслаждаясь свободой.

Но на следующий день предстояли важные соревнования. Ему требовалось хорошо выспаться, чтобы должным образом отдохнуть. Ведь ему мнились победы и в плавании, и в легкой атлетике, ибо известность, завоёванная таким образом, идеально подошла бы для новой жизни.

Но от радости и возбуждения пульс стучал в висках барабанной дробью и не давал заснуть. Он решил, что нехудо бы пойти в бассейн и проплыть его 25–30 раз в свободном темпе. Тогда, в меру умотавшись, он заснет как убитый и встретит новый день свежим, исполненным сил.

Когда он прибежал в бассейн с махровым полотенцем через плечо, там было почти пусто. Поверхность воды выглядела зелёной и спокойной. Вдалеке у вышки небольшая компания склонилась над тренировочным планом, который они горячо обсуждали.

«Привет, — сказал он, — можно поплавать немного?»

Они засмеялись.

«Поплавать немного, — передразнил его самый крупный из них. — Ты новенький здесь, так ведь?»

«Да-а, я приехал сегодня».

«Тебе не мешает узнать наши правила. По вечерам бассейн только для четырёхклассников, членов Совета и школьной команды. Так что вали отсюда!»

«Да, но я думал только…»

«Таким вот „новым-и-крутым“ нечего думать. Проваливай!»

Они повернулись спинами к нему, и он почувствовал, как в нем зреет и наливается гнев. Но ведь как раз этого он стремился не допустить любой ценой. Он колебался и все еще стоял на том же месте, пока его не «обнаружили» снова.

«Разве тебе не сказали, чтобы ты убирался?»

«Да, — ответил он. — Но я не собираюсь этого делать».

Наступила тишина. Тишина, наполненная злобой. Сейчас он бросил первый камень. И не годилось отступать.

«За сколько надо сделать 50 метров вольным стилем в школьной команде?» — спросил он (ничего другого, чтобы утихомирить страсти, в голову ему не пришло).

«Послушай, — сказал четырёхклассник несколько менее представительного вида. — Ты плаваешь?»

«Да, четыре года в Капписе. Так какое время на 50 вольным?»

«Сделаешь меньше 31 секунды?»

«Если у тебя есть секундомер, я сделаю меньше 29».

Конечно, он не разогрелся. Но всё равно знал, что справится, поскольку на 25-метровой дорожке получался выигрыш где-то в секунду на повороте.

«Хорошо, — сказал самый здоровый, — у меня есть часы. Школьный рекорд 29,6».

Эрик несколько раз помахал руками над головой, чтобы насытить кислородом лёгкие. Он верил в успех. Потом шагнул на стартовую тумбу.

«Сейчас, чёртов папаша, — подумал он, бросившись в воду. — Сейчас…»

Он проплыл за 29,1.

Они вытащили его из бассейна и хлопали по спине. Их враждебность, похоже, улетучилась. Он принёс извинения за то, что немного не дотянул до 29, но ведь не разогрелся и… Они отмахнулись и сказали, что, начиная с настоящего момента, он входит в школьную команду и может тренироваться, когда захочет. Он познакомился со всеми по очереди. Все крепко жали ему руку и улыбались.

Потом он в радостном возбуждении преодолевал километр за километром, и зелёная вода бурлила вокруг глаз, точно как во Дворце спорта в Капписе, куда он приходил вечерами в последние годы не только ради спортивных достижений. Тот бассейн позволял хотя бы на время забыть о своих обязанностях главаря шайки и находиться подальше от папаши. А потом являлся домой после тренировки с красными от хлорки глазами, и лампы представали в блестящих ореолах, и вроде как не возникало особых причин для трепки. Он ведь только занимался спортом и не делал ничего, заслуживающего наказания. И от усталости после восьми тысяч метров работы руками и ногами он спал без снов, без колотящегося сердца, без ненависти, как будто мир представлял собой только бурлящий светло-зелёный поток, и от него самого требовалось просто считать повороты и следить за чёрной полосой, выложенной кафелем по дну.

Однако сейчас, когда он рассекал в 25-метровом бассейне, где получался дополнительный выигрыш за счёт новой американской техники разворота кувырком вперёд, которую тренеры в Капписе ввели как раз перед его вынужденным отъездом, это представлялось как музыка. Как вальсы Шопена или сонаты Бетховена в мамином исполнении. Казалось, вода не оказывала никакого противодействия, и все дистанции одолевались без напряжения. А перед мысленным взором проплывали, сменяя друг друга, большие дубы в центре новой школы, лицо Пьера в очках, девушка с косами и своей борьбой против ядерного оружия. И вроде он сам бренчал на рояле, как бывало в детстве, когда папаша, отнюдь не будучи мало-мальски сносным исполнителем (куда ему до мамы), угрожая тумаками, требовал повторять гаммы. И тело в воде подчинялось малейшему взмаху. Вплоть до состояния усталости, необходимой ему, чтобы выспаться и суметь победить на следующий день. Он был Эриком, членом школьной команды по плаванию. Только это. Никакой шайки, никакого насилия, даже никаких дерущихся учителей. А завтра ему ещё предстояло стать бегуном Эриком и потом оставаться только бегуном и пловцом, и никто не должен был обнаружить белые шрамы на его костяшках.

Спортивный день по организации напоминал военные маневры средней руки. Время до обеда отдавалось предварительным соревнованиям всех учеников по всем видам, а после обеда проводились финалы, куда выходили шесть лучших. К некоторому удивлению Эрика, реальная школа и гимназия соревновались не отдельно, а вместе, что заведомо обеспечивало победу старшим возрастам. В ответ на его вопрос, почему так заведено, последовало малопонятное объяснение, что это имеет отношение к духу Щернсберга: согласно принципам дружеского воспитания, младшие должны знать своё место.

Квалификационная система откровенно работала на более сильных, то есть гимназистов. Потому что рослый и мощный «ветеран», выходивший в финал с одной попытки в тех же прыжках в длину, естественно, имел преимущество над совсем юным конкурентом, которому для максимального результата приходилось использовать все свои шесть попыток.

Только тонкий расчёт и разумный подход давали шанс на победу. Лучше поберечь силы там, где всё равно ничего не светит. Поэтому в высоту Эрик начал прыгать, когда планка поднялась до такого уровня, что ему для вылета из соревнований хватило трёх попыток. Сманкировал он и в тройном, где все ограничилось заступами и пробежкой по яме с песком. Безрезультатно использовал шест. Зато хорошо дался прыжок в длину. При метании копья он сделал три намеренных заступа и три слабых броска, чтобы поберечь руку для диска и ядра, где ему хватило одного подхода, чтобы с гарантией получить место в финале.

В беге на 5000 метров проводился только финальный забег, но туда попадали исключительно те, кто прошёл в финал в каком-то другом виде. Самым сложным выглядел спринт, где пришлось выкладываться до предела. На средней дистанции первые забеги проводились с разделением на реальную школу и гимназию, так что ему удалось сберечь силы и всё равно пройти дальше в промежуточный этап.

Однако для того, чтобы обеспечить себе удачную серию, требовался тщательный выбор. Прежде всего, между 100 и 200 метрами. Он предпочёл войти в финал на 100 метров и пробежал в первом пробном забеге на 200 метров с явно проигрышным временем. То же самое касалось 800 и 400 метров. Он пробежал, не устав, 800 метров, но прицелился на 400 метров. Финал на 800 метров всё равно нельзя было бежать до или после забега на 5000 метров.

Финалы закончились только к семи часам вечера. Эрик сначала воспринял свои результаты с разочарованием. Ни одного первого места. Вторые по прыжкам в длину, толканию ядра, бегу на 100 и 5000 метров, третье — в диске. Но только в финале на стометровке он имел шансы. Там он затянул рывок из-за соседа, сделавшего откровенный фальстарт. Ему все-таки удалось отыграть задержку, всего-то на полметра отстал от победителя, которого, между прочим, довольно легко обошел в полуфинале. Но в других видах чемпионы добились результатов, превосходивших его личные рекорды. Так что не стоило искать причины где-то на стороне. Он, конечно, оказался единственным из учеников реальной школы, кто вообще выступил в финале. Ну и что из этого? Он ведь ничего не выиграл.

Когда он сидел и расшнуровывал шиповки после забега на 5000 метров, завершавшего соревнования, к нему подошёл учитель физкультуры и похлопал по спине. Учителя звали Бергом, у него были маленькие усики и чёрные коротко подстриженные «ёжиком» волосы. Он пожал Эрику руку и, разговаривая, рубил воздух ладонью на манер всех тренеров и офицеров.

«Ах, — сказал Эрик. — Я просчитался немного. Лучше бы наплевал на 400 метров и взял место в финале на 200 метров. Да и прозевал старт на сотку».

Берг с улыбкой смотрел на него секунд десять.

«Ты не любишь проигрывать, да?»

«Да, если только это не тот случай, когда нельзя ничего поделать… Например, в прыжках в длину меня отделяли от победителя тридцать пять сантиметров. Тут особенно и говорить не о чем…»

«Ты хорошо играешь в футбол?»

«Я не технарь, но никогда не уходил без голов с поля».

«Замечательно, Эрик. Ты, конечно, подходишь для Щернсберга и через год-три-четыре выиграешь, чёрт побери, даже то, на что и не рассчитываешь. Ну как, справишься с этим?»

«Надеюсь. Но сегодня нечему радоваться».

Берг рассмеялся и снова похлопал его по спине, на этот раз немного сильнее.

«Ты из победителей, а такие нам нужны. Это воистину хорошо для Щернсберга».

Пьер лежал на своей кровати и читал толстый роман на английском, когда Эрик пришёл, чтобы переодеться к ужину.

«Как прошло?» — спросил Пьер, не отрываясь от книги.

«Так себе. Мог выиграть финал на 100 метров, но пролетел. Стал вторым и третьим ещё где-то, но это же несправедливая система».

«Ты о чём?»

(Взгляд Пьера всё ещё оставался прикованным к книге.)

«Имею в виду, что мы, реалисты, должны соревноваться с этими из гимназии. Не так легко выиграть у тех, кто старше на три-четыре года. Если бы соревновались только между собой, я выиграл бы в пяти-шести видах, но сейчас… ах!»

Пьер взял закладку с письменного стола, аккуратно вложил её в книгу и сел.

«Так почему, по-твоему, реальная школа не должна соревноваться с гимназией?» — спросил он тоном, в котором звучала лёгкая ирония.

«Чёрт его знает. Выглядит как-то странно».

«Но это само собой разумеется. Потому что, состязаясь с ними, мы обречены на поражение. Обязаны проигрывать. Ты что, ещё не понял?»

«He-а. Но, что примечательного, если парень, которому девятнадцать, бегает быстрее, чем те, которым четырнадцать? И кстати: что здесь называют дружеским воспитанием?»

«Это значит, что мы всегда должны получать трёпку от них. Причем не только в спорте, а вообще».

«Хочешь сказать, что они много дерутся?»

«Именно. Больше, чем ты можешь представить. То есть это не что иное, как дэспотизм».

Произнося последнее слово, Пьер поправил очки, дабы обозначить искусственную паузу перед применением «высокого» лексикона. Подчеркнутого еще и манерным произношением. Эрик подумал немного о мыслимом или возможном контексте такой оценки.

«Тебе сильно достаётся от гимназистов, ты это имеешь в виду?»

«Да, в любом случае тут нельзя нарываться», — ответил Пьер, понизив голос.

«И как ты поступаешь?»

«Я толстый, хорошо учусь и считаюсь зубрилой. Вероятно, еще и трусом. А они не находят особой радости трепать интеллектуала и труса. Но с тобой будет куда хуже. Ты, значит, ещё не понял, что означает, если парень из реальной школы чуть не побил их в спорте. Тебе стоит ожидать того или иного горчичника в ближайшее время».

«А что такое горчичник?»

«Это когда бьют по основанию черепа ручкой столового ножа. А кулаком или костяшкой безымянного пальца целят либо в висок, либо посередине в туловище».

Эрик стоял неподвижно с шиповками в руке и пытался понять, что он сделал плохого, пытаясь победить в спортивный день. Он, выходит, оказался «новым и крутым». Гимназисты из тех, кто сидят старшими за столом, могли приказать ему наклонить вперёд голову и безропотно принять трёпку?

«Чёрт, и здесь то же! — воскликнул он и швырнул шиповки в стену. — Я пришёл к тому, от чего ушёл! Да не хочу я драться, не хочу, я устал от этого!»

«У вас тоже были члены совета в твоей прежней школе?» — спросил Пьер осторожно.

«Ах, я не могу объяснить. Расскажу в другой раз, пошли жрать, что ли».

По пути в столовую Пьер рассказал, что, если безропотно принимать трёпку и не реветь и не вести себя дерзко, самое плохое кончалось после первых недель. Новичку, прежде всего, следовало пропитаться духом Щернсберга. Всем поначалу приходилось трудно. Однако те, кто упрямствовал, всегда получали большую трёпку, чем те, кто подчинялся. Упрямцев дольше называли новыми и крутыми. Эрик подумал, что мог бы, наверное, принять трёпку, словно от папаши. Хотя, если выстоишь, они, пожалуй, воспримут это как вызов. Будут бить, пока не сломают. А если бы он тогда у бассейна не смог сдержаться?

«Что произойдёт, если задать взбучку четырёхкласснику?»

Пьер остановился посередине гравиевой дорожки и поправил очки.

«Никогда не бывало, чтобы кто-то из реальной школы осмелился на подобное деяние. Я во всяком случае такого не слышал. Вероятно, это не запрещено… Нет, кстати, это не запрещено, но не-ре-ально!»

«Почему же?»

«Даже если сумеешь поколотить четырёхклассника, то это засчитают как бунт. Останешься без выходных. А четырёхклассник всё равно пойдёт к члену совета, тот явится мстить. Но ему уже нельзя дать сдачи. Неминуемо последует исключение».

И как раз за ужином один парень из реальной школы получил горчичник: потянулся за солонкой через приборы соседа. Это заметил старший по столу и выкрикнул короткий приказ. Юнец безропотно приблизился к начальству, вытянулся по стойке смирно и, держа руки за спиной, наклонил голову. Старший вытер рот салфеткой, не спеша повернулся к обреченному на казнь, взял чистый нож, взвесил его на руке несколько раз и, наконец, ударил свою жертву рукояткой под затылок. Парень сразу заныл и под общий смех поплелся к своему месту за столом. В его глазах блестели слёзы.

Один горчичник, значит, не составляло труда выдержать. Не так уж больно. Но каково стоять в ожидании, наклонив голову? И потом этот смех… Требовалось, значит, искать какой-то компромисс. Проще всего, конечно, было принять удар. Не моргнув глазом. Это могло бы нейтрализовать смех. Любая другая реакция приведет или к драке, или все равно к тому, что тебя осмеют, над тобой будут издеваться. Но какой может быть компромисс для новичка с дурацкой причёской?

Он все еще был погружен в свои размышления, когда трапезная разразилась смехом и одновременно криками возмущения. Дело в том, что ученику реальной школы за четыре-пять столов от Эрика приказали встать лицом к продольной стене, расписанной фресками, по стойке смирно, как к позорному столбу. Сосед по ужину, тоже реалист, растолковал: после трех горчичников полагается место у данного столба, а если кто окажется там вторично — последует вывод из столовой и автоматическое лишение выходного дня.

«А если кто-то отказывается принять горчичник?»

«Тогда он должен встать к позорному столбу. Засчитают как три горчичника».

«А если не вставать к столбу?»

«Тогда оставят без парных выходных».

«А можно и от этого отказаться?»

«Нет, тогда исключат из школы».

«Можно отказаться от горчичника, даже если старший по столу член совета?»

«Да, по правилам такое не запрещается. Но тогда член совета может наехать на тебя сразу же после жратвы, за пределами столовой, и отдать приказ о горчичнике в любом случае. Хотя у нас за столом старший не член совета, а просто четырёхклассник».

Здесь открывались новые возможности, но стоило подумать тщательно. Штрафные работы или арест на выходные означал, что он пропустит поездку домой. Таким образом, он мог бы никогда не принимать трёпку, но всё равно подчиняться правилам, чтобы не выгнали из школы. Однако подобный метод наверняка имел и свои недостатки. Ему следовало обсудить проблему с Пьером, который явно обладал приличным опытом в искусстве избегать неприятностей на свою голову. Горчичник в любом случае сильно отличался от папашиного удара по носу за столом. Его назначали тому, кто каким-то образом нарушал этикет, то есть не без причины или не для того, чтобы просто доставить удовольствие старшему по столу. Он посчитал, что достаточно легко справится с трапезным ритуалом, он ведь знал все правила поведения за столом. Но если он сейчас считался новым и крутым, то вряд ли его обойдет чаша сия, как говаривал у них в Школе преподаватель Слова Божия.

В первый раз ему пришлось делать выбор сразу после ужина. Когда он возвращался к себе в Кассиопею, его догнал один из учеников реальной школы и хлопнул по спине. Это был щуплый парнишка, учившийся на класс или два младше, который сейчас выглядел испуганным и неуверенным. Парнишка торопливо перевёл дух, прежде чем сказал то, что от него требовалось.

«Тебе надо в Олимп и чистить ботинки графа фон Шенкена, такой у тебя приказ».

Эрик скорее удивился, чем рассердился.

«Вот как? Он что, член совета?»

«Нет, но четырёхклассник и… да, в Олимпе, значит».

«Передай, что ему следует прийти в мою комнату в Кассиопее и попросить об услуге. А тогда посмотрим, что получится», — сказал Эрик и повернулся, чтобы продолжить путь.

«Нет, ты не можешь…»

«Почему?»

«Ну потому, что, если я приду к фону Шенкену и скажу, что этот новый и крутой… что ты отказался, я тоже останусь без выходных».

Эрик взвесил ситуацию. Он вовсе не хотел, чтобы кто-то совершенно невиновный лишился из-за него выходных. Чистку ботинок, конечно, затеяли, чтобы позабавиться. И, видимо, стоило ему сейчас отдраить эти шузы, его оставят в покое. Откажись — и его завертит карусель возможных репрессий. Как же выпутаться с наименьшими потерями?

«Хорошо, — сказал он. — Я иду с тобой».

Именно фон Шенкен, как оказалось, победил его в финале на 100 метров. Чемпион выставил в ряд десять пар обуви, включая изгвазданные глиной и грязью футбольные бутсы и военные сапоги, а также замшевые и кожаные туфли трёх-четырёх разных цветов.

Увидев выстроившуюся обувь, Эрик понял, что все его отказные планы летят к чёрту. Притом фон Шенкен пригласил пару друзей на представление. Обувь стояла посередине большой комнаты отдыха в Олимпе, а четырёхклассники сидели на креслах и стульях вдоль стен.

«Ага, а вот и наш маленький кролик из реальной школы! Необычайно новый и крутой кролик, вы не считаете так, парни?» — произнёс фон Шенкен вместо приветствия.

«Я не кролик», — сказал Эрик сквозь крепко стиснутые зубы. Руки сами собой сжались за спиною в кулаки.

«Только бы не ударить, не драться», — вертелось у него в голове, но вместе с тем он уже оценивал противника по весу и длине рук, бицепсам и прессу. Пожалуй, победить можно без особых трудностей. Но не вышло бы потом катастрофы.

«Как же так? Бегаешь-то в любом случае, как кролик. Или, возможно, заяц», — сказал фон Шенкен и заслужил естественный смех товарищей.

«В следующем финале я побью тебя так же легко, как сделал в предварительном забеге сегодня», — произнес Эрик.

Это подняло его на сравнимый уровень и бесспорно соответствовало истине, известной и фон Шенкену. Спринтеру из четырёхклассников несолидно глумиться над обогнавшим его учеником реальной школы.

Контрудар почти сработал. Во всяком случае смех прекратился, и фон Шенкен сменил язвительность на деловитость.

«Значит, обувь надо почистить так, чтобы комар носу не подточил. А бутсы вообще должны сиять как задница младенца. Понятно?»

Эрик оказался перед выбором. Проще всего сразу же поколотить фон Шенкена. При неожиданном нападении он, конечно, успел бы достаточно его изуродовать, прежде чем другие гимназисты ввяжутся в драку. Но последствия могли стать необратимыми. Нет, рукоприкладства следовало избежать. Однако ж и опускаться здесь перед ними на колени и под аккомпанемент шуток и комментариев заниматься обувью фон Шенкена означало примерно такой же финал. А именно драку. Поскольку самолюбие все равно одержало бы верх над расчетом. Выходит, оставались только переговоры.

Старшеклассники ждали его реакции явно не без интереса.

«Никогда в жизни», — сказал он. И, повернувшись резко, вышел из комнаты. Так чтобы смыться, прежде чем запылает скандал.

Этот компромисс был сродни дьявольским неприятностям. Подобный поступок наверняка наказывался чем-то более серьёзным, чем лишение выходных. А если бы он предпочел стоять на коленях перед четырёхклассниками? И битый час чистить ботинки под градом ругательств и показных проверок «качества работы». На манер того, что папаша устраивал с берёзовыми розгами. А почему нет? Если человек усилием воли мог заставить себя выдержать удар по основанию черепа, то он, наверное, сумел бы претерпеть и град ругани? Какое-то отличие, однако, здесь всё-таки существовало. И похоже, немалое.

Они знали о нём только, что он хорош в спорте, легко побил школьный рекорд в плавании вольным стилем на дистанции 50 метров. Разве подобный новичок не заслуживал более легкого признания, в отличие от таких, как Пьер?

«Нет, — сказал Пьер. — Если хочешь избежать осложнений — выделяйся как можно меньше. Ведь, чем ты заметнее, тем больше им доставляет радости приказывать тебе сбегать в киоск, почистить обувь и всё такое. Надо быть ни хорошим, ни плохим, ни очкариком вроде меня, ни спортсменом вроде тебя. Лучше всего совершенно обычным. И уж никак не мозолить глаза этой публике».

«А ты бы вычистил эти ботинки, Пьер?»

Пьер долго лежал молча в темноте и думал.

«Да, — сказал он наконец. — Я, разумеется, сделал бы это».

И комната снова погрузилась в тишину.

«Потому что боишься трёпки?»

«Да, пожалуй. По крайней мере, когда дело касается фон Шенкена. Потому что он из тех, кому нравится бить удар-на-один-шов. Да, ты ведь не знаешь, что это такое, я забыл рассказать, когда ты спрашивал про горчичник. Напомню. Горчичник они бьют, главным образом, костяшкой, как я показал тебе. Иногда ручкой столового ножа. Но такие, как фон Шенкен, используют и пробку от графинчика с уксусом. Ты заметил: посередине каждого стола стоит маленький хрустальный графинчик. Пробка заострённая, отшлифованная. Они берут её в руку и бьют остриём в голову так, что получается дыра и кровь. А потом надо идти к медсестре, и она накладывает на рану один шов. У таких, как фон Шенкен, нет мозгов. И потом он ведь старший моего стола, так что, если я откажусь от чистки обуви, меня не только оставят без выходных, но еще и выдадут удар-на-один-шов».

Эрик не задавал больше вопросов и вскоре убедился, что Пьер заснул. А что бы он сам сделал, если бы фон Шенкен наказал Пьера таким манером? Правильно-то взять пробку со своего стола, подойти сзади к этому графу и врезать в меру сильно, чтобы пробилась кожа. Лучше всего — не дожидаясь, пока тот раскровянит Пьера. Хотя неизвестно, к чему бы это, в конце концов, привело. Возможно, фон Шенкену пришлось бы ударить Пьера в любом случае. Чтобы показать, что он не испугался какого-то нового и крутого. Или отвести барона в сторону, где никто бы их не слышал, и пообещать разорвать его на части, если тронет хоть волос на голове Пьера? Нет, это не годилось: подобная угроза работала, если оппонент осознавал её реальность. В его бывшей Школе подобные слова Эрика приняли бы на веру. Но здесь-то о нем никто ничего не знает и не должен знать. Лучше обойтись без насилия. Стоит поколотить одного из них, и последует бесконечная череда драк, пока они не победят тем или иным способом.

Как много парных выходных приходилось на один семестр? Примерно пятнадцать. Если отказываться выполнять такие приказы пятнадцать раз, тем бы все и закончилось? Понятно, что за сегодняшним отказом должны последовать новые требования подобного рода. И длиться это будет до капитуляции одной из сторон конфликта.

Однако в любом случае он обязан подчиняться Совету. Ибо за неподчинение или насилие в отношении члена Совета исключают безоговорочно. И это означало — поставить крест на своей дальнейшей учёбе. Ему требовалось продержаться два года, чтобы поступить в гимназию в Стокгольме, а значит, подчиняться Совету в течение этих лет. Может, стоило сдать позиции как можно быстрее и выкинуть всё из головы? Выходит, он даже не мог защищать Пьера?

Уже начало светать, когда он заснул в жаркой до пота кровати, где простыня скрутилась верёвкой вдоль матраса. На следующий день ему предстояло краснеть от стыда перед Пьером.

Утро началось с урока истории, и учитель, который по возрасту являлся самым старым педагогом школы, достаточно прилично отклонился от темы в связи с эпохой переселения народов. Германские племена бродили вкривь и вкось по Европе, какие-то славяне пришли с востока, и разница между этими народами состояла в том, что германцы превосходили всех других в силе, красоте и вообще по всем показателям, что оставило свой след и в современной истории и, кстати, заметный даже сегодня, если обратиться к различным типам рас, населяющим Европу. За примерами не требовалось далеко ходить, хватало и классной комнаты.

«Эрик, будь добр, выйди сюда и встань так, чтобы все могли тебя хорошо видеть», — сказал старик. Потом он взял указку и постепенно показал всё тело Эрика, как будто перед ним находился цветной плакат человекообразной обезьяны или органов человеческого тела в разрезе.

«Посмотрите сюда. Мы можем начать с голубых глаз и твёрдого взгляда (указка скользнула вверх). Потом прямой нос, повернись в профиль, вот так. Волевой подбородок и широкие скулы, которые хорошо гармонируют с другими чертами лица, не такие высокие скулы, как, например, у финнов, лопарей и некоторых славян. Сильный плечевой пояс и прямые плечи. Посмотрите на хорошо развитую мускулатуру рук (указка пошла вниз). Широкая грудная клетка и хорошо развитые мышцы живота, таз значительно уже груди. Потом мы переходим к мышцам бёдер, посмотрите, как они также расходятся здесь и становятся шире, сравнительно с талией. Подобные пропорции можно увидеть у народов, проводивших много времени в седле. Так, например, выглядели многие из ратников Карла XII. Икры голени должны расходиться в стороны по дуге таким образом (снова указка нашла свою цель), а не просто служить чем-то вроде продолжения ноги. Вот так, спасибо, ты можешь идти и сесть».

Эрик вернулся на своё место с ощущением помутневшего сознания, как при сильном ударе. Одноклассники даже не рассмеялись, они наблюдали представление со всей серьёзностью. Но потом произошло самое худшее.

«А теперь возьмём противоположный тип… Танги, подойди сюда».

Пьеру пришлось выйти на то же самое место, где только что стоял Эрик. Указка тотчас зашевелилась.

«Здесь мы имеем, обратите внимание, некоторые черты, характерные для южного типа. Карие глубоко посаженные глаза и плохое зрение, отсюда очки. Нос не прямой, а согнутый, причём могут быть различные типы, начиная от еврейского клюва до более нормального изгиба средиземноморского варианта. Щёки пухлые, подбородок безвольный (указка исправно выполняла свою работу). Далее видим покатые плечи. И таким образом тело приобретает как бы форму кегли. С гармонией германского типа нет ничего общего. Посмотрите, как выпирает живот, создавая основание для кегли. Южане ведь зачастую тратят деньги на вещи, далёкие от здоровья. Возможно, со временем это также стало наследственной чертой. И теперь ноги. Здесь напрашивается сравнение со спичками, воткнутыми в еловую шишку. Помните, вы делали так коровок в детстве, хе-хе (Пьер поправил очки, но в остальном на его лице не проявилось никаких эмоций). Ага, и тогда перед нами ступни с большими пальцами внутрь и тенденцией к плоскостопию. Да, большое спасибо, Танги, ты можешь пойти и сесть. Таким образом, сегодня мы ещё видим явные различия между германским и южным типом».

Эрик весь в смущении отыскал Пьера на перемене.

«Привет, — сказал он. — Ты ведь не думаешь… я имею в виду, мне наплевать на эту глупость».

«Ах, — сказал Пьер, — старик, во-первых, наци, нацист значит, и, во-вторых, он сам не знает, о чём болтает. Южный тип, поцелуй меня в задницу!»

«Много таких учителей?»

«Нет, это единственный, который остался с тех времен. Раньше было хуже. Вспомни только рисунки на стенах в столовой».

«Что ты имеешь в виду?»

«Вспомни, чёрт побери… Дородные женщины-блондинки с огромными сиськами и с волосами, заплетёнными в косы, несут большие корзины с хлебом. Парни-блондины, подстриженные под горшок, идут с топорами через плечо и смотрят на мир голубыми германскими глазами. А болтовня о прямых шнобелях, как тебе? И воины с копьями, и белые усы, и „суровый взгляд“ — это ведь всё как насмешка над самим собой».

«Неужели этому верят и другие учителя?»

«Ну теперь таких меньше. Лет двадцать назад, полагаю, было иначе. Обрати внимание: сюда теперь принимают даже евреев. Ведь Калле из нашего класса еврей, но он блондин, как те герои на стене, и у него почти идеально „прямой нос“, как у тебя. Старик, наверно, об этом не подумал. Чёрт, какая глупость».

В остальном уроки оказались приятными и лишёнными напряжения, если сравнивать их со Школой. Разрешалось отвечать сидя. Учителя не угрожали различными наказаниями, замечаний, похоже, не делали, царило шутливое и почти товарищеское настроение. Работа, на вид, двигалась достаточно ровно и без трения, и никто не устраивал шума на уроках, да и видимых причин к тому вроде как не было.

По пути на ужин Эрик заметил странную атмосферу вокруг себя, как будто вакуумная оболочка отделяла его от всех окружающих. Он услышал несколько колкостей о «новом-и-крутом» и заметил, как шептались у него за спиной.

Когда официантки убирали тарелки после горячего, поднялся председатель совета Бернард, вышел к стене и крикнул: «Внимание!»

Наполненный ожиданием гул быстро улёгся.

«Заседание совета состоится сегодня вечером сразу же после ужина в классной комнате номер шесть. Нижеследующие должны явиться…»

Каждое имя сопровождалось смехом и улюлюканьем. Чем дальше, тем активнее. Эрику показалось, что он в этом списке удостоился наиболее громкой реакции публики. Его, выходит, собирались судить за отказ чистить обувь фон Шенкена.

Комната номер шесть находилась в главном здании школы. Перед ней на тёмном и отполированном до блеска дубовом полу расположились заложники недоброй участи. Кто-то нервно шутил, кто-то громко сетовал на судьбу. Секретарь совета, стоя на пороге, выкликал очередного обвиняемого, тот входил, и дверь за ним закрывалась. Преступный элемент составляли исключительно ученики реальной школы. Были это, в основном, курильщики, иные, правда, по второму и даже третьему разу. Несколько школяров позволили себе дерзость в отношении члена совета или четырёхклассника. Подобный проступок наказывался лишением выходных.

Их вызывали внутрь, и они выходили буквально через пять минут. Кому-то досталось больше, кому-то меньше, но в целом подобные наказания считались рутинными. Только один юнец, не таясь, демонстрировал признаки отчаяния. Ему запретили поездку домой на свой день рождения.

Войдя в классную комнату, Эрик понял, что обманулся в своих ожиданиях. Он думал, что они будут сидеть в углу, поприветствуют его смешками, немного пожурят, а потом выпишут приговор.

Но они переставили парты в классе. Председатель Бернард восседал на кафедре, а остальные одиннадцать расположились по сторонам. Там, где заканчивался судейский ряд, стояла парта без сиденья — своего рода скамья подсудимых. На трибунальцах были клубные пиджаки с золотым шнурком вокруг символа школы, который подчёркивал их звание и достоинство, а также галстуки и белые рубашки, волосы прилизаны. Все выглядели очень серьёзными. Они, естественно, сидели по ранжиру. Ближе всего к скамье подсудимых — члены совета из первого класса гимназии, потом, на шаг ближе к председателю, — из второго и так далее.

Эрик встал у скамьи, привычно заложив руки за спину, и попытался придать лицу равнодушное выражение.

В обязанности секретаря совета входило доложить обвинение. Эрик, значит, такого-то числа и в такое-то время отказался выполнить приказ четырёхклассника фон Шенкена. Считает ли он обвинение по сути правильным?

«Да, — ответил Эрик, — всё это по сути правильно».

«Встань нормально!» — крикнул Бернард.

«Я стою, как нахожу удобным, и вряд ли это может иметь какое-то значение для суда», — ответил Эрик.

«Ты дерзишь правосудию, причем сознательно, не так ли! Поэтому совет приговаривает тебя к штрафным работам на выходные. Секретарь, запиши решение».

Секретарь записал. Члены совета сохраняли на лицах непроницаемость. Эрик немного выпрямился.

«Ага, — сказал Бернард, — с данным вопросом покончено. Но что ты может сказать в свою защиту по поводу неподчинения приказу четырёхклассника? Разве ты не знал, что ученики реальной школы обязаны подчиняться приказам?»

«Ну меня неофициально просветили на этот счёт, значит, я знал. Но я не хотел чистить ботинки, потому что фон Шенкен придумал это, только чтобы позабавиться надо мной. Ты тоже не будешь чистить мою обувь, если я наложу гору грязных бутс и буду угрожать задать тебе трёпку, если ты не начистишь их, как задницу младенца».

«Следи за своими выражениями перед советом!»

«Я только процитировал. Приказ, который я получил, выходит, кроме того, был сформулирован недопустимым языком. Он сказал, что я должен начистить бутсы так, чтобы они сверкали, как „задница младенца“».

«Ага, — сказал Бернард. — У совета есть необходимость особо обсудить этот вопрос. Или мы можем перейти к решению?»

Члены совета знаками показали, что нет необходимости в дальнейшей дискуссии.

«Итак, — постулировал Бернард. — Ты, следовательно, совершил неповиновение простого типа и дерзко вёл себя перед советом. Поэтому совет приговаривает тебя в сумме к лишению двух парных выходных и призывает взяться за ум, так чтобы ты постарался не попадать сюда в будущем. Мы надеемся, что в будущем ты собираешься подчиняться приказам».

«Приказам совета каждый обязан подчиняться, потому что иначе, очевидно, исключат из школы. Но зарубите себе на носу, что я не буду чистить ботинки фон Шенкена».

Наступило короткое молчание.

«Сейчас второй раз ты используешь недопустимый язык перед советом. Совет приговаривает тебя поэтому к аресту на выходные за дерзость. Мы требуем также, чтобы ты принёс извинения».

«Нет».

«Ты отказываешься приносить извинения?»

«Раз вы уже осудили меня за ругань перед советом, и я наказан арестом, тогда нет никакой причины извиняться».

«Есть ли у совета необходимость провести особое обсуждение?» — спросил Бернард. Некоторые утвердительно кивнули, а Бернард объяснил, что заседание пока прерывается и что Эрику следует подождать снаружи.

Когда Эрик вышел в коридор и объяснил ожидающим своей участи, что его лишили трёх парных выходных и что судьи сейчас занялись обсуждением, на него градом посыпались добрые советы. В том смысле, что эти, которые за дверью, теперь нипочем не отступят. Потому, когда он войдет, следует прежде всего извиниться. Иначе они отберут у него ещё выходные, а потом повторят требование.

Уже через несколько минут его снова позвали внутрь. На то же место.

«Ага, Эрик, ты обдумал свою ситуацию?»

«Да, и весьма тщательно».

«Ты собираешься приносить извинения сейчас? В таком случае мы забудем об этом».

«Нет».

«Совет лишает тебя четырёх выходных, из которых две субботы-воскресенья ты проведёшь под арестом. А теперь ты собираешься приносить извинения?»

«Нет, и подождите немного, прежде чем вы отбарабаните всё снова. Вы уже осудили меня за то, что я использовал ругательства. Я не собираюсь приносить извинения, что бы вы ни говорили, и обещаю, что не изменю своего решения. Вы можете продолжать свои угрозы хоть до утра…»

Снова состоялось особое обсуждение с путешествием туда и обратно. Спустя пять минут он опять стоял перед судом.

«Совет принял решение. Ты приговорен к штрафным работам на два парных выходных и к аресту на восемь парных выходных за дерзкое и бессовестное поведение перед советом. В этой части для тебя всё закончено, хотя вице-председатель по данному пункту воздержался. Остальное принято единогласно. Вот теперь ты можешь идти своей дорогой».

Однако, не успел Эрик приоткрыть дверь, путь ему преградил член совета из третьего класса гимназии. И приказал поднять руки. Эрик пожал плечами, но подчинился. Гимназист споро обыскал его и в нагрудном кармане обнаружил пачку сигарет, которую показал суду.

«Ага, — сказал председатель. — Возвращайся снова. Штрафные санкции за курение начинаются с лишения одних выходных за первый раз и потом постепенно идут по возрастающей. После пятого раза следует исключение. Поскольку для курения тебе должно исполниться семнадцать лет и нужно письменное разрешение родителей».

«Я не курил с тех пор, как приехал сюда».

«Но как ты объяснишь наличие у тебя табака?»

«Сигареты остались у меня из прошлой жизни, в последний раз я курил в поезде на пути сюда. Но потом я напрочь забыл про эту пачку. Вы же, наверное, не думаете, что я до такой степени глуп, что намеренно взял ее с собой на заседание совета».

«Обладание табаком рассматривается как курение. Сигареты сейчас конфискуются, и ты можешь либо передать их члену совета, ответственному за конфискацию, либо уничтожить прямо на наших глазах. Каков твой выбор?»

«В таком случае я попрошу дать мне возможность самому уничтожить сигареты. Но вы судите меня без доказательств, прекрасно понимая, что я невиновен или, по крайней мере, могу быть невиновен. И, наверное, считаете, что вас надо уважать. Но это же на самом деле чёрт знает что».

«Помимо того, что ты уже ранее лишён десяти выходных, ты получаешь ещё одно лишение выходных за первый случай курения и ещё одно за грубость перед советом. Понятно?»

«Нет, вы кое-что опускаете и судите, вероятно, слишком мягко».

«Как так?»

«Ну сейчас вы опять потребуете принести извинения за ругань, а, поскольку я не сделаю этого, всё пойдёт дальше по кругу. Так что лучше уж добавить сразу, поскольку я всё равно не буду чистить ботинки, а фон Шенкен и компания, наверное, собираются отдать новые приказы аналогичного свойства».

Суд снова устроил особое обсуждение. Потом, на этот раз через целых двадцать минут, его опять позвали, и он узнал, что принято решение лишить его двенадцати выходных, но что в деле о непристойном поведении перед советом точка пока не поставлена, и что к вопросу можно будет вернуться, как только совет посчитает это необходимым.

Эрик облегченно вздохнул, вернувшись в свою комнату, хотя не был вполне уверен, что действовал абсолютно правильно.

С одной стороны, приговор означал, что он спокойно мог отказываться от всех новых приказов и не принимать никаких горчичников от старшего по столу. С другой стороны, он, таким образом, сотворил сенсацию, об этом совершенно ясно говорила реакция других подсудимых, ожидавших своей очереди в коридоре. Никого никогда не приговаривали к столь суровому наказанию, если он в первый раз представал перед советом. Никто раньше вообще не получал так много в один прием. Хотя не составляло труда понять, что возникшая ситуация отчасти пошатнула и авторитет суда. Ведь неадекватность наказания проступкам свидетельствовала скорее о слабости, нежели о силе данной коллегии, обладавшей практически неограниченными правами казнить и миловать.

«Я ожидал, что получится нечто в этом роде, — сказал Пьер. — Не двенадцать выходных за один прием, пожалуй, но что-нибудь из этой серии. Хотя ты ошибаешься, полагая, что им всегда следует подчиняться. В системе есть и лазейки….»

Кое-что нашлось. Важно было соблюсти лишь основной закон: ни в коем случае не давать сдачи члену совета. За это исключали немедленно. Другое дело, если тот же член требовал вычистить обувь, сбегать в киоск, оказать еще какую-то услугу. То же самое в принципе мог повелеть и «простой» четвероклассник. Но при отказе наказание было одинаковым: те же лишения выходных, не более того. Худо-бедно человеческое достоинство не весьма страдало. Хотя нервы Эрику, конечно, могли еще существенно потрепать.

Они крутили проблему с разных сторон. Уже и в темноте, после того как из коридора прорычали команду выключить свет.

Это совершенная чертовщина, Пьер. По-другому не скажешь. Честно говоря, у меня хватало скандалов и в прежней школе. Ты, наверное, думаешь обо мне: спортсмен, старательный ученик… Но то, что я тебе сейчас скажу, должно остаться между нами. Обещай.

Дело в том, что я умею драться. Можно сказать, профессионально. Нет, я не хвастаюсь, не горжусь своим опытом. Так уж выпало, что я дрался, дрался, дрался всю жизнь. По крайней мере, насколько себя помню. Знаешь, как это начинается? Сперва побеждаешь всех в своем классе. Потом тебе бросают вызов разного рода школьные чемпионы — твои сверстники. За ними те, кто постарше. Ты постоянно должен отстаивать свой статус. То есть всегда побеждать. Я надеялся, что здесь все пойдет по-другому. Как видишь — так не получается. В отличие от тебя, я не боюсь трёпки, мне много доставалось, гораздо больше, чем другим. Но думаю, что мне и здесь придётся воевать. И это мне не нравится. Я ведь, так же как и ты, считаю, что главное в жизни достигается головой, а не грубой силой, тем более, не постоянными боями за авторитет. И хотя разбитая губа заживёт, синяк под глазом рассосется, но друзей такая жизнь не прибавляет. Тебя попросту начинают бояться, с тобой фальшивят…

Ах, Эрик, ты так легко говоришь, что, если обидят — можно за себя постоять. Но это тебе можно. Ты даже телом вымахал как гимназист-второклассник. Но поставь себя на моё место — человека, абсолютно неспособного ответить ударом на удар. Можно, конечно, внушать себе, что школа и студенчество важнее сиюминутных отношений с классом или даже советом. Или твердо знать, что интеллектуальная жизнь самоценна. Но ты не представляешь, сколько раз я мечтал быть именно таким, как ты. Точно знающим, что могу дать сдачи, послать их к чёрту, когда они являются со своими идиотскими приказами застелить им постель, купить курева и всё такое. А если не умеешь драться? Допустим, Арне в нашем классе, как только получает горчичник, превращается в обезьяну, строит рожи, пародирует веселый цирковой номер, так что вся столовая ржет. Это ведь его способ защиты, здесь всё понятно. И еще я заметил: если ты не умеешь отстоять себя, над тобою не просто смеются. Ты вроде как притягиваешь насилие, становишься магнитом для чужой злобы. Вот ты сказал, что у тебя нет друзей. А у меня? Кто, по-твоему, станет водиться с жирным и смешным увальнем, который, тронь его пальцем, захнычет как младенец. Да я же тысячу раз мечтал поменяться с тобой…

«Но, Пьер, наверное, следует как-то сопротивляться?»

«Конечно. Их система жестока, сами они — глупцы. Пройдет время, и мы станем с ними драться, хотя совсем другими средствами».

«А сейчас ты убежден, что можно противодействовать им, не применяя силу?»

«Хотел бы верить».

«Я тоже. Наверное, спокойной ночи?»

«Да, спокойной ночи».

«Ты спишь, Пьер?»

«Да, почти».

«Я только хочу сказать, что ты мой друг».

«Ты тоже мой друг, Эрик. Ты единственный друг у меня в этой школе».

Слухи о суровом суде над Эриком распространились по всей школе менее чем за день. Общественная реакция его удивила. Он, например, предполагал, что старшие гимназисты попытаются засыпать его разного рода поручениями, а коли откажется, грозить жалобами в совет. Но ругань и ворчание о новом-и-крутом получили хождение среди учеников реальной школы. Он-то думал, что любая попытка противостояния гимназистам заслуживает, по крайней мере, моральной поддержки от получателей издевательских заданий, и особенно горчичников. Но в Щернсберге на многое смотрели иначе, нежели в остальном мире. Здесь существовали собственные законы, правила и мораль.

Слово «мораль» старый священник и директор часто использовали в своих утренних проповедях. Мальчика в Щернсберге приучали быть жестким и дисциплинированным. От него требовали умение не только выполнять, но и отдавать приказы. Считалось, что все это пригодится в будущем. Ибо выпускникам данного заведения предстояло руководить промышленностью, администрацией и вооружёнными силами страны.

Спустя несколько дней Эрик поднимался с общим потоком вверх по широкой лестнице, ведущей в столовую. На повороте к нему неожиданно протиснулись два гимназиста и одновременно толкнули локтями. Дабы избежать конфликта, он даже остановился, чтобы те смогли пройти своей дорогой. Но когда они развернулись, стало ясно, что как раз скандальчик и входил в их планы.

«Ты почему толкаешься, маленький дьявол?» — вопросил один из них.

«Нет, — ответил Эрик, — это ведь вы толкнули меня».

«Приноси извинения», — сказал другой.

Вся лестница остановилась и замолчала в напряжённом ожидании. Эрик рассматривал приставшую к нему парочку. Никто из них не являлся членом совета, значит, у него не было необходимости подчиняться их приказам. Вряд ли грозили ему и штрафные работы. Но они ведь знали заранее, что он ответит.

«Если кто-то и должен просить прощения, так это вы», — парировал он, намереваясь все же протиснуться в столовую. И тут один из них легонько взял его за руку, однако же, как угадывалось, не желая ударить. Напряжённая тишина повисла вокруг.

«Тогда можешь считать, что тебе бросили вызов. Мы увидимся в квадрате ровно через час после ужина», — сказал тот, что повыше. Публика вокруг отреагировала ликующим смехом.

«Тебе понятно, маленькая крыса? Повторяю: мы встретимся там втроём в условленное время», — добавил другой несколько напыщенно.

«Конечно», — ответил Эрик и двинулся вверх по лестнице к своему месту в самом конце третьего стола.

Во время ужина в трапезной царило возбуждение. За столом в дальнем конце зала пели какую-то песню, где он разобрал слова «крыса», «восемь часов», «отведай квадрата, без болтовни».

Он сидел среди четырёх-пяти других реалистов, но среди них не было одноклассников. Они усиленно шептались о квадрате и косились на Эрика. Потом один из них спросил, не ему ли бросили вызов.

«Что-то было… Два типа из третьего гимназического класса толкнули меня на лестнице. А потом сказали, что к восьми надо прийти в квадрат. Вы можете растолковать мне, что это означает? Я ведь новенький. Так что не имею ни малейшего представления».

Они объяснили рьяно, перебивая друг друга.

Квадратом называли площадку за кухней, где разрешалось сводить счёты. Если два парня точно хотели подраться, они могли пойти туда и реализовать свои намерения, ибо то было единственное место, где драки разрешались всем, за исключением членов совета и четырёхклассников. Но ученики третьего класса гимназии, не входящие в совет, имели особую традицию — задавать порку новым-и-крутым. Как правило, кандидат получал вызов на восемь после ужина. Потом его ждала трёпка, до той поры, пока он не выползет из квадрата на коленях и не попросит о пощаде. Внутри в квадрате позволялось всё, и всегда два гимназиста противостояли одному ученику реальной школы. Поскольку никто в реальной школе не имел и единого шанса против двух третьеклассников, всё всегда заканчивалось одинаково. Вопрос был в другом: как долго новый-и-крутой сможет продержаться? Кое-кто сдавался сразу же, иные терпели дольше… Хотя, если кто-то выползал немедля, его долго дразнили, высмеивали и, естественно, презирали. Несколько лет назад один парень (теперешний второклассник гимназии) выстоял, пока у него не заплыли оба глаза, и он просто потерял возможность видеть противника. Подобную выдержку уважали: этот парень не сдался.

«А если я не подпишусь под представлением?» — поинтересовался Эрик.

Вечное презрение. Подписываться требовалось обязательно. Какая бы серьёзная трёпка ни грозила. Иначе человека называли Крысой всё время, пока он оставался в школе. Все должны были называть его Крысой, в конце концов, это делали даже учителя. В четвёртом классе гимназии учился парень, который всё ещё носил это прозвище, хотя отпраздновал труса ещё в реальной школе. Но сегодня он являлся единственной Крысой в Щернсберге.

«Ага, но можно, выходит, давать сдачи?»

Ну естественно, такое разрешается. В самом квадрате дозволено всё, какие-то ограничения отсутствуют. И пока те, кто находятся внутри, ведут разборку, никто из публики (хотя почти вся школа обычно приходит поглазеть, как подвергают порке новых-и-крутых) не имеет права вмешиваться. Посторонним запрещено появляться в квадрате, пока идет битва, что бы там ни происходило.

«Но ведь тогда парни могут потрепать друг друга достаточно прилично?»

Ну это же понятно, хе-хе. После трёпки реалист вряд ли останется эталоном красоты. Медсестра заранее приходит в санчасть и ждет на случай, если что-то придётся зашивать.

«Выходит, учителя также не вмешиваются».

О, нет. Когда по столовой заговорят о порке нового-и-крутого в квадрате, все учителя стараются уйти к себе домой, закрыть двери и найти подходящее занятие, вроде, например, прослушивания радиопередачи. Они совершенно не хотят вмешиваться, это пошло бы вразрез с традициями дружеского воспитания.

«Случалось, чтобы кто-то из реальной школы побеждал в такой битве?»

Нет, естественно, нет. Парни из третьего класса гимназии обладают ведь значительным перевесом в силе, и, кроме того, их же всегда двое на одного. Смысл не в том, чтобы победить, а в том, чтобы выдержать достаточно ударов, чтобы тебя не называли Крысой.

«А если кому-то доставалось так сильно, что сестра не могла зашить всё?»

Да, иногда приходилось организовывать такси в больницу. Это во Флен, один из ближних городков. Порою возникали проблемы с зубами и прочим. Да, приходилось разбираться впоследствии. Но сестра просто кудесница по части шитья, так что обычно справляется…

«А если человек не выползает? Он избит, временно теряет сознание или что-то в этом роде. Но выползать отказывается».

Здесь не нашлось какого-то определённого ответа. Ничего подобного пока не случалось. Соперники Эрика начали заниматься этим спортом во втором классе гимназии и на данный момент уже семь-восемь раз отыгрывали свой номер. Они били по очереди, пока всё не кончалось.

«По очереди? Они что — не нападают одновременно?»

Нет, они обычно чередуются. Начинают немного расслабленно, а потом постепенно увеличивают силу ударов. Для них это считается забавой, и потом публику не годится лишать зрелища. Только к концу всё станет по-настоящему серьёзным.

Эрик сидел молча и взвешивал ситуацию. Всеобщее презрение в течение двух лет и мерзкое прозвище, от которого потом не избавишься? Нет, он обязан был идти.

После молитвы он отыскал Пьера на пути из столовой.

«Я хочу, чтобы ты показал мне квадрат».

«Чёрт, Эрик, я понял, что толковали о тебе. Ты, вероятно, слышал, как они болтали за моим столом. Это же дьявольщина, такая система, значит…»

«Да, да, но мне нужна твоя помощь в ближайшие полчаса. Идем же!»

Они пошли вниз за кухню. Там в землю были вкопаны нефтяные цистерны. Сверху их покрывала бетонная платформа толщиной сантиметров тридцать и габаритами пять на шесть метров. Её и называли квадратом.

От здания кухни ринг отделяла гравиевая площадка. Она считалась партером. Именно там, уточнил Пьер, располагались совет и четырёхклассники. Над ними выглядывал ряд окон. Здесь жили финские официантки. Во время избиения они обычно свешивались наружу и аплодировали тому, кто лежал внизу. С другой стороны квадрата высился поросший травой десятиметровый откос. Там располагались зрители из реальной школы. Гимназисты же занимали места примерно на уровне платформы со стороны единственной ведущей сюда дороги. Значит, путь Эрика в квадрат лежал как раз мимо них.

Эрик поднялся на площадку и прошёлся по ней из стороны в сторону. Поверхность выглядела ровной и твердой. Только в одном углу находилась круглая бетонная крышка с двумя торчащими стальными ручками. Видимо, её поднимали при заливке мазутом. Здесь можно было споткнуться. Эрик послюнявил ладонь, наклонился и потёр бетонную поверхность. Она оказалась жёсткой и шершавой, причем отдельные зёрна бетона прилипли к коже. Ему это не понравилось: ссадины на локтях и щеках могли сильно воспалиться и причинять страдания несколько недель.

«Хорошо, Пьер, это всё, что я хотел узнать. Пошли в нашу комнату, и ты расскажешь мне, как там обычно происходит».

Пьер чуть не плакал, когда они вернулись в Кассиопею.

«Чёрт, Эрик, ты и не предполагаешь, что они собираются сделать».

«Ну я, конечно, предполагаю, но не знаю наверняка. Ты должен рассказать, как эти двое специалистов дерутся. Ты же, наверное, видел их в работе?»

Пьер говорил сочувственно. Сначала представление напоминало игру. Все стояли, скандируя «Крыыса!» и смеясь. Постепенно избиение ожесточалось, и те, кто выползал, всегда были в крови.

«Но, Пьер, это же слишком серьёзно, ты должен помочь мне. Как они дерутся, бьют ногами, бьют кулаками или ребром ладони, нападают оба одновременно или чередуются каким-то образом, целят в лицо или в корпус, бьют промеж ног? Расскажи, это важно, Пьер!»

Они сидели в комнате, и Эрик выбирал одежду, одновременно пытаясь вытащить из Пьера детали. Но друг излагал, главным образом, свои личные переживания. Он, вероятно, слишком мало знал о технике боя и потому не умел проанализировать сам ход событий.

Эрик взвесил на руке футбольные бутсы. Он мог взять клещи и снять с них шипы. Такая обувь обеспечила бы сильный удар ногой и защитила суставы пальцев от царапания по бетонному основанию в случае, если окажешься внизу. Но при гладкой, твёрдой пластиковой подошве существовала опасность поскользнуться. Частицы песка на бетонном основании могли сработать как маленькие колёсики, а ноги — разъехаться при быстрых движениях из стороны в сторону. Стоило, поскользнувшись, оказаться внизу под двумя тяжёлыми парнями, было бы вообще невозможно выбраться из захвата и встать на ноги. Да если бы и удалось… На лице могут остаться ссадины, брови начнут сильно кровоточить. Тут и противника не разглядишь. То есть бутсы не годились. Кроссовки выглядели надежней.

То же касалось и джинсов. Его джинсы были мягкими и хорошо сидели, так что обеспечивали свободу движений. Тренировочные брюки вроде бы еще удобней, но их обвисший материал позволял хватать за штанины. Не годится. Он вытащил ремень из джинсов по той же причине. Когда дерёшься одновременно с двумя противниками, очень важно, чтобы один не схватил тебя, давая возможность второму безнаказанно бить руками или ногами. Итак, джинсы и кроссовки, обувь следовало завязать как следует. Никаких свободных концов.

Нелегкой задачей оказалось оснащение торса. Лучше всего подошёл бы свитер с длинными рукавами, который сидел бы почти в обтяжку, не позволяя сделать захват, и при этом не мешал бы свободе движений. Просторная куртка от спортивного костюма защитила бы локти при падении на бетон или если они навалятся сверху, но за неё можно было хватать. Размер Пьера не годился, а у самого Эрика не нашлось ничего подходящего. В конце концов он остановил свой выбор на белой футболке в обтяжку с короткими рукавами. Лучше бы она имела красный цвет, поскольку кровь на белой футболке слишком заметна. Но другой у него не нашлось. Короткие рукава, конечно, не спасли бы локти от ран, но с другой стороны — полная свобода действий для рук и никакой болтающейся материи. Так он и оделся.

Он подошёл к зеркалу и посмотрел себе в глаза. Раскрыв рот, изучил зубы. Пьер, поджав ноги, молча сидел на своей кровати.

«Они обычно бьют ногами лежачего? Имею в виду по физиономии?» — поинтересовался Эрик, не отводя взгляда от своих зубов в зеркале.

«Не знаю, не думаю. Хотя одному парню пришлось отправляться к зубному и вставлять зуб в прошлом году».

Один зуб. Или два?

Он пошёл к своей кровати и сел, наклонившись, и рассматривал свои руки со всё ещё заметными белыми шрамами. Что ждало его впереди? Кара? Два года отмщения за всё то, что он причинял другим? Он бросил взгляд на часы. Осталось тридцать минут. Пьер сидел молча с остекленевшим лицом, как будто он железной волей подавил все нахлынувшие на него эмоции.

«Пьер, мой маленький южный друг с носом негерманского типа. Кстати, возможно, через час и мой шнобель будет выглядеть не лучше твоего. Но знаешь (ты, пожалуй, не понял этого), вовсе не обязательно, что я проиграю. Я могу и победить тоже».

«Как велики их шансы?»

«Честно говоря, я совершенно не представляю. Я не видел, как эти парни дерутся, и ты не описал мне подробно их технику. Стоило бы мне хоть раз увидеть их в деле, и я бы знал точно. Сейчас мне известно только, что их двое, один на вид весит немного меньше, чем я, а другой больше. Вот и все».

«Но, даже если ты победишь, новые третьеклассники всё равно будут забирать тебя туда раз за разом, пока не победят. И чем больше их ты побьёшь к тому моменту, тем хуже будет для тебя, когда ты проиграешь».

«Ты не так глуп, Пьер. Хоть и знаешь так мало о драках, всё равно понимаешь суть. Потому что ты умён».

«Ты тоже умён, но всё равно лезешь в драку».

«А что я должен делать по-твоему? Как поступил бы ты сам на моём месте?»

«Я пошёл бы туда и проиграл. И меня осмеяли бы. И, надо надеяться, отстали бы потом. Они не берут парня в квадрат дважды».

«Наверное, ты прав. Но где гарантия, что они отстанут? Если я проиграю, буду выглядеть чёрт знает как, и не хуже того. Одно скажу наверняка: выползать оттуда не стану. Это уж точно. Но в случае победы туда они больше никогда меня не затащат».

«В это я не верю. Они всё равно захотят взять реванш…»

«Как знать? Я попробую отделать их так, что публику потянет блевать. Но только если смогу победить. Если я проиграю, им придётся бить меня, пока я не потеряю способность двигаться. А что касается боли… Тут одно дело — чисто физическое страдание. Но второе — страх. Об этом я знаю больше, чем парни, с которыми мне предстоит драться. Это единственное, что я могу сказать о них с полной уверенностью».

«Ты с ума сошёл, Эрик, как ты додумался до такого?»

«В квадрате, Пьер! В вашем чёртовом квадрате, куда, по твоим словам, пришлось бы идти даже тебе. Речь ведь сейчас только о насилии. Там не до болтовни, не до отличных отметок по трём-четырём предметам».

«Но это же гадко в любом случае. Я надеюсь, что у тебя всё пройдёт хорошо».

«Я хотел бы, чтобы ты пришёл посмотреть, Пьер».

«Я не хочу этого».

«Потому что ты боишься, что я проиграю?»

«Честно говоря, да».

«Я, возможно, проиграю, Пьер, но я хочу в любом случае, чтобы ты пришёл. Потому что должен быть, по крайней мере, один-единственный дьявол, который за меня. Ты понимаешь?»

«Нет, я за тебя. Но не хочу видеть этого».

«Ты мой единственный друг. Ты, пожалуй, тот единственный во всей школе, кто хочет моей победы. Пообещай мне, что придёшь».

«Я обещаю».

«Честное слово?»

«Честное слово».

«Мы увидимся там через четверть часа. Я пройдусь немного, чтобы сконцентрироваться. Пока».

«Пока, Эрик. И удачи тебе».

Он пробежался трусцой по гравиевой дороге, ведущей в направлении нескольких мелких городков и далее в Стокгольм. Останавливался время от времени и растягивался, задирая руки над головой, а потом опустив их к земле. Сделал серию прыжков с полуоборотом и несколько раз высоко поднял колени. Осталось семь минут.

Как получилось, что он вернулся к тому, от чего совсем недавно ушёл, надеясь, что навсегда? Где он сделал ошибку? Мог ли он найти другой путь? Стать таким, как Пьер, и войти в квадрат только для того, чтобы проиграть как можно быстрее? И бегать потом по заданиям четырёхклассников, тщательно избегая ссор? Сейчас всё пошло прахом, по крайней мере, все его миролюбивые планы. Потому что ему предстояло драться. И не в пол или четверть силы, не дать или получить пощёчину и сразу выбросить всё из головы. Драться следовало во всю мощь, а у него даже не было злости. И не в каком-то кошмаре, а наяву. Он чувствовал, как сердце стучит, и наполнял лёгкие воздухом, и сжимал руки в кулаки, сильнее обычного, и держал их перед глазами, и тряс ими, и видел, что это не сон. Его ждал квадрат, и никаких обходных путей. Ведь для него существовала только одна школа, только Щернсберг. И у него остался единственный выход — сражаться за свою школу. И не только ради себя самого, а ради всех остальных униженных и угнетённых. Потому что насилие и произвол не должны побеждать вечно. Им требовалось дать отпор, хотя бы в виде исключения. Чтобы они отстали от него раз и навсегда. И он, пожалуй, мог победить и тем самым сослужить службу всем ученикам реальной школы. Решено: он идет в квадрат не просто для того, чтобы продемонстрировать свою стойкость перед ударами. Он идет побеждать.

Он побежал, не спеша, в направлении здания столовой и перешёл на шаг, когда осталась где-то сотня метров. Из низины, где находился квадрат, слышались крики и пение. Похоже, там собралось много народу.

Когда он подошёл, кворум соответствовал описанию Пьера. Официантки висели на окнах. Четырёхклассники и члены совета стояли на самых хороших местах, а поросший травой холм с другой стороны заполнили ученики реальной школы. Он поискал глазами Пьера и обнаружил его в самом заднем ряду. Подчиняясь внезапной идее, он проложил себе путь наверх под улюлюканье и насмешки публики из реальной школы и добрался до Пьера.

«Послушай, — сказал он, снимая часы. — Ты не позаботишься о них для меня?»

Потом он повернулся и пошёл вниз к рингу. У площадки его встретил один из членов совета с посохом, отделанным серебром.

«Привет, — услышал Эрик. — В любом случае, ты пришёл вовремя. Я — церемониймейстер и должен начать матч. Стой здесь и жди».

Он слегка подтолкнул его к будущему полю битвы, так что Эрик оказался спиной к публике из реальной школы. Оба противника стояли наискось от него спинами к гимназистам.

Церемониймейстер поднялся на площадку и, подняв посох, потребовал тишины.

«Итак, — провозгласил он, — нас ждёт честный бой, и я должен напомнить правила. Ни один из зрителей не имеет права вступить в квадрат ни при каких обстоятельствах. Поднимись сюда, Эрик!»

Эрик шагнул на площадку под улюлюканье всей публики, которая вдобавок прокричала несколько стишков.

«Эрик, я посвящаю тебя сейчас в крысу Щернсберга», — продолжил церемониймейстер и ударил посохом два раза по плечам Эрика.

Общее ликование усилилось, и стишки о крысе растянулись на полминуты. В течение этого времени Эрик не без удивления рассматривал своих оппонентов. На них обоих были кольца и часы. На одном даже пиджак. Неужели он действительно собирался оставаться в пиджаке? Полуботинки?! У одного даже на кожаной подошве? Ремень, рубашка с длинными рукавами на парне без пиджака, трубка в нагрудном кармане у другого… Неужели они не принимали происходящее всерьёз?

«А вот и наши бойцы!» — воскликнул церемониймейстер. Парочка поднялась на бетонную площадку. Оба воздели руки, как боксёры-победители, подарив публике несколько радостных комментариев. Общий восторг усилился, и стишки о том, чтобы дать крысе по морде, повторились в несколько заходов.

«Тем самым я посвящаю вас в экзекуторы, — продолжил церемониймейстер и ударил их серебряным посохом по плечам. — Призываю вас провести хорошую воспитательную работу в истинном духе Щернсберга. Когда я оставлю квадрат, никто не имеет права входить в него, и бой будет продолжаться, пока одна из сторон не выползет оттуда на коленях. Можете начинать!»

Снова зазвучали восторженные крики, церемониймейстер спустился с площадки и встал впереди четырёхклассников и членов совета. Противники Эрика, приняв защитную стойку боксеров, начали двигаться в его сторону. Он продолжал стоять с руками в карманах, не спуская с них глаз. Один, повыше ростом, в рубашке без пиджака, выглядел более худым и имел длинный нос. У второго над поясом выпирал небольшой живот, мешавший ему быстро двигаться. И они по-прежнему держали стойку, как боксёры с фотографий тридцатых годов: правый кулак прикрывал губы, а левый вытянут далеко вперёд на той же высоте. Это представлялось неразумным. Выходит, они не умели драться. Тогда сперва следует напугать их. Страх там лежит почти на самой поверхности. Нужно лишь немного доскрестись до него. Естественно, они ощутили лёгкую неуверенность, увидев, что Эрик не двигается и даже не вытащил руки из карманов. Они приблизились немного, но всё ещё не находились на расстоянии удара. Эрик подождал, пока они подсократили дистанцию, и приступил к осуществлению своего плана.

«Подождите секунду, — сказал он. — Я могу получить разъяснения по правилам, прежде чем мы начнём? Это, наверное, нормально?»

Это, естественно, посчитали нормальным, и церемониймейстер сделал несколько шагов вперёд, чтобы просветить новичка. Эрик выдержал, покамест гул мало-помалу утих.

«Я должен, значит, бить этих парней, пока они оба не выползут из квадрата? Или достаточно, чтобы выполз один из них?» — спросил он.

Сразу же все смолкло. Церемониймейстер колебался с ответом.

«Ну… бой продолжается, пока ты не выползешь из квадрата. Или пока оба экзекутора не сделают это».

«Хорошо, тогда у меня ещё только один вопрос, — продолжил Эрик и потом понижал постепенно голос, чтобы добиться абсолютной тишины среди зрителей. — Могу я отделать их как угодно сильно? Сломать руку или нос, например?»

Начиная с этого момента, Эрик не сводил взгляда с экзекуторов. Когда церемониймейстер, как и ожидалось, повторил правила, что всё позволено и что никто не имеет права входить в квадрат, Эрик быстро перехватил инициативу. Он ещё понизил голос и говорил теперь, крепко стиснув челюсти, но так, чтобы были ясно видны движения губ и зубы.

«Ты там, с носом! Я разобью тебе его пополам. Ты можешь рассчитывать на порванную рубашку и штаны, кроме того, что скоро, вероятно, отправишься на такси в больницу. Аты, толстяк, ты правша или левша?»

«Правша», — не очень уверенно (как и ожидалось) ответил экзекутор.

«Хорошо. Тогда я сломаю твою левую руку прямо в локтевом суставе. Вы оба поняли, что я сказал?»

Они хихикнули весьма нервно и нерешительно зашевелились в своих смешных стойках, одновременно сделав по шагу вперёд и оказавшись в досягаемости удара. Эрик взвесил, стоит ли ему продолжать такую тактику дальше: предложить, например, экзекуторам встать на колени и уползти из квадрата, пока всё не началось. Но это могло оказаться перебором. Да и предположительно громкий смех публики разрушил бы создавшуюся атмосферу страха. Нет, это не годилось.

Толстяк-правша стоял чуть позади своего длинного коллеги. Достать того левым крюком, сделав быстрый шаг вперёд, не составляло большого труда. Однако вряд ли удалось бы угодить точно в переносицу, и, значит, удар не принёс бы особой пользы. Эрик буравил взглядом худого парня и умышленно медленно вытащил руки из карманов. Он знал, что в таком случае они будут как завороженные смотреть на него и не рискнут броситься в атаку, поскольку не умеют драться. Как же они попались! Сейчас он твёрдо верил в успех.

Не прерывая своего нарочито заторможенного движения руками, он внезапно переместился вперед и, словно выполняя пенальти, поддел толстяка ногою в промежность (по попаданию чувствовалось, что всё получилось почти идеально). Тут же, повернувшись, как в секторе для метания диска (чтоб добавить силы, он даже сцепил руки), ударил правым локтем по роже длинного, с такой мощью, что о возможности защиты нечего было и думать. Под локтем раздался хруст — что-то там действительно треснуло или напрочь сломалось.

Потом он отпрянул на исходную позицию, чтобы оценить положение. Толстый стоял, наклонившись вперёд, воя от дикой боли, а длинный лежал на спине, вытянувшись во весь рост. Видно было, что Эрик угодил не совсем точно: вместо запланированного носа по зубам, отчего и жгло теперь пораненный резцами локоть.

Реакция публики ограничилась немногочисленными восторженными криками и аплодисментами финских официанток в первом ряду.

Итак, он преуспел только наполовину. Ему требовалось поспешить с продолжением. Длинный должен был скоро встать на ноги, он ведь находился в сознании, но явно в шоке и ощупывал одной рукою хлебало. Зато толстый почти пришёл в себя. Значит, он и стоял первым на очереди, и получил безотлагательно несколько хрясов снизу вверх по челюсти, дабы удобнее открыть физиономию, и — серию в живот, от которой толстяк согнулся вдвое и высвободил Эрику время для окончательной расправы с длинным, который уже намерен был подняться. Самым быстрым и лёгким было двинуть его по носу ногой. Но тогда бы он мог упасть, потеряв сознание, а это не входило в намеченный план с выползанием на коленях. Пришлось использовать не самый лучший вариант.

Он метнулся к длинному, схватил его за волосы и опрокинул назад с такой силой, чтобы тот затылком ударился о бетонный пол. Потом опустился коленом на левую руку экзекутора и бросил короткий взгляд в наполненные ужасом глаза. Верхняя губа уже была разорвана почти до ноздрей. Кровь ритмично вырывалась наружу.

«Мы говорили о носе, именно это я обещал тебе», — сказал он достаточно громко, чтобы его могли слышать даже стоящие на бэкграунде зрители из реальной школы. И — ребром ладони по переносице. Хрящ затрещал, словно ладонь разрезала нос до костей лица. А потом, естественно, хлынул поток крови.

Эрик отошёл назад в центр площадки, ожидая, пока длинный обретал предсказанное положение.

«Хорошо, что ты уже на коленях. Сейчас я хочу, чтобы ты уполз отсюда, пока не произошло что-нибудь похуже».

Эрик чувствовал, что кровь стекает вниз по его правому предплечью. Передние зубы парня, по-видимому, оставили на локте глубокий след. Но из собственного опыта он знал: всё равно уйдет какое-то время, пока боль наберет силу и рука перестанет гнуться. Так что сейчас он мог считать себя готовым к продолжению.

«Ползи! Разве ты не слышишь, что должен ползти!»

Эрик приблизился медленно, сознательно медленно, к стоящему на коленях, сопящему, шокированному противнику (что, чёрт возьми, придётся изобретать, если у парня не хватит ума уползти из квадрата?). Он подошёл ещё на шаг, увидя боковым зрением, что толстяк уже поднимается. Сейчас следовало спешить.

«Ползи! Последний раз говорю, ползи или я сломаю руку и тебе тоже!»

И тот, действительно, сполз на землю перед квадратом. Он лежал и плакал, потому что шок начал проходить. Плакал и от унижения, и потому, конечно, что одним махом лишился зубов и получил перелом носа. Одноклассники подошли к нему, подняли и повели куда-то.

Эрик медленно повернулся к его товарищу и сунул руки в карманы, одновременно изучая последствия своих действий. Пока видимым результатом оставался только синяк (не мог же он судить о промежности). Но парень выглядел настолько напуганным, так дрожал, что следовало, пожалуй, поискать решение попроще.

«Ага, — сказал Эрик чуть ли не ласково. — Вот и пришла твоя очередь. Помнишь? Мы толковали о том, чтобы сломать левую руку в локтевом суставе. Не так ли?»

Он подождал несколько долгих секунд, прежде чем продолжить. Их разделяло примерно три метра — хорошая дистанция для антракта.

«Ответь сейчас, разве не об этом мы говорили? Левую руку, потому что ты ведь правша?»

Ужас в глазах экзекутора вознесся на новую высоту, а его взгляд метался от Эрика в сторону четырёхклассников и членов совета. Эрик беспощадно взирал на жертву, надеясь на хоть чье-нибудь вмешательство. Но никто из членов совета пока не трогался с места. Неужели они были настолько жестоки, что хотели увидеть это? Словно римляне в Колизее, голосующие за смерть гладиатора.

«Отвечай сейчас: ты правша? Поднимись-ка нормально. Ну!»

«Да-а…» — ответил парень надтреснутым голосом.

Всё шло замечательно.

«Это причинит боль, такую боль, что ты даже представить себе не можешь. Ты будешь визжать как свинья, вся школа услышит и подумает, что у нас здесь убивают свинью. Ты, пожалуй, не представляешь, какую это причинит боль».

Эрик приблизился на шаг всё ещё с руками в карманах. Всё ещё без какой-либо попытки вмешаться со стороны сохраняющей наполненное страхом молчание публики.

«Но, когда тебя повезут в больницу, ты будешь без сознания, а потом они усыпят тебя, прежде чем начнут оперировать».

Эрик сделал короткий медленный шаг ближе к своему противнику. Расстояние составляло два метра. Ещё немного, и он окажется на дистанции удара. С руками в карманах он предлагал противнику атаковать. Пусть попробует и наткнется на удар ногой. А потом всё началось бы сначала. Но лучше всего было обойтись психическим напором, добиться, чтобы парень оставался без движений как парализованный.

«Ты, пожалуй, никогда не сможешь нормально использовать левую руку, я ведь не знаю, что у вас за хирурги в Катринхольме. Ты знаешь? Отвечай, чёрт тебя побери. В Катринхольме хорошие или плохие хирурги?»

Ужас все нарастал в глазах несчастного парня. Никакой тенденции, ни малейшего дёрга, позыва к бою. Пришло время сменить тональность. Ибо не следовало загонять человека в угол, когда страх толкнет его в драку, и ужасный финал станет неизбежным.

«Но ты получишь один шанс, последний шанс. Хочешь ты получить его?»

Эрик был твердо уверен, что на этот раз ответ воспоследует.

«Хочешь ты получить последний шанс, ты слышишь, что я говорю?»

«Да-а…»

«Хорошо, мы можем поступить так».

Эрик сделал ещё шаг. Сейчас дистанции хватало для атаки. Требовалось соблюдать осторожность.

«Вставай на колени и ползи из квадрата».

Гул пробежал по публике, которая стояла молча в кровожадном ожидании: увидеть, как случится нечто невиданное.

«Вставай на колени и ползи отсюда, прежде чем я досчитаю до…»

Эрик задумался. Три получилось бы слишком коротко.

«…прежде чем я досчитаю до десяти. Не дай бог тебе остаться в квадрате, после того как прозвучит слово „десять“, и это твой абсолютно последний шанс. Ты понял, что я сказал?»

«Да-а… дьявол…»

Вот-вот, и польются слёзы. Нехорошо. Температура страха скоро упадёт настолько, что может даже последовать отчаянная контратака. Что сделал бы он тогда? Долгое и методичное избиение, пока экзекутор не в состоянии будет больше защищаться, а потом ещё один «последний шанс»?…

«Я начинаю считать. Один…»

Снова зазвучали чёртовы стишки. Публика призывала экзекутора не праздновать труса, не вести себя как крыса. Над ним безжалостно издевались, угрожали называть крысой. Возможно, потому что хотели увидеть, как ему сломают руку.

«Два…»

Возбуждение росло. Неужели сейчас ещё хоть кто-то верил, что толстяк победит? Как в одиночку отомстить за всё, что уже случилось, тем более победить того, кто был меньше ростом, моложе, но сильнее, быстрее и, кроме того, умел всё, что не умел он.

«Три…»

Толстяк колебался и оглядывался. Эрик медленным движением вытянул руки вперёд, сцепил пальцы между собой и потянулся, так что захрустели суставы, как делают утром при пробуждении.

«Четыре…»

Шум среди гимназистов усилился, насмешливые выкрики со стороны учеников реальной школы прекратились. Четырёхклассники и члены совета сохраняли полное молчание.

«Пять…»

Стоило ли продолжать угрожать парню? Этот идиот ведь даже не начал опускаться на колени. Хотя и не похоже было, что он попытается контратаковать.

«Шесть…»

Что, чёрт возьми, делать, когда он досчитает до десяти? Ударить парня правой и левой в лицо так, чтобы тот вывалился из квадрата? Что случилось бы, если бы парень вывалился из квадрата? Нет, возможно, это не засчитывалось.

«Семь…»

Почему он поднял планку жестокости так высоко? Ну это представлялось необходимым с учётом уровня их битвы, чтобы нагнать страху. Но требовалось и выполнить угрозу, если он раз и навсегда решил не появляться более в квадрате. Хотя не исключено, что они достаточно напуганы, чтобы не повторять вызов.

«Восемь…»

Он посмотрел в глаза толстяка. Ещё чуть-чуть, и слёзы хлынут рекой. И напрасно гимназист искал взглядом помощь, которая явно не собиралась приходить. Пожалуй, успех ждал Эрика в любом случае.

«Девять…»

Еле заметное движение, как будто шевельнулся тазобедренный сустав экзекутора. Вероятно, после счёта «десять» Эрика ждала победа, если пришлось бы продолжить избиение. Это все-таки благороднее, чем ломать руку. Кстати, как это конкретно выполнить? Скорее всего, следовало отправить толстяка вниз, поставить колено ему на затылок, так чтобы одна щека покоилась постоянно на бетонном основании, так чтобы от любого движении разрывалась бы кожа. А потом — второе колено в качестве упора, заломить левую руку под прямым углом, надавить сильно, так чтобы крик и вой в конце концов сломали выдержку наблюдателей. А если бы они выдержали?

«Десять!»

Он медленно поднял руки. Сейчас этот дьявол должен был испугаться и опуститься на колени. Он заглянул глубоко в испуганные глаза перед собой и продолжил медленное движение руками.

«Нет… нет… нет… — всхлипывал экзекутор, — я не хочу, ты не можешь, это безумие, если ты…»

«На колени!»

Парень опустился на колени одновременно с тем, что из его глаз полились слёзы. Победа приближалась, ещё немного, и всё закончится.

«И сейчас ползи отсюда. Ползи!»

Экзекутор влип как парализованный на четвереньках и безудержно плакал. Так это не могло продолжаться. Один удар ногой по заднице, не слишком сильный, пожалуй, пришёлся бы кстати. Эрик слегка подтолкнул ногой гимназиста.

«Ползи, я сказал!»

Зрители закричали, но они кричали слишком громко и перебивая друг друга. Так что все призывы подниматься и драться слились в единый рёв. Наконец, наконец, наконец парень пополз из квадрата! А потом, оставаясь на коленях около бетонной площадки, дал полную волю слезам.

Воцарилась тишина, нарушаемая только рыданиями. Эрик стоял в центре площадки и собирался проложить себе дорогу сквозь гимназистов. Он знал, что они больше не бросят ему вызов. Потом ему в голову пришла идея. В ней существовал небольшой риск, но дело того стоило, если бы ему всё удалось.

Он повернулся медленно к четырёхклассникам и членам совета. Подошёл к краю платформы и в упор смотрел на них несколько мгновений. Публика затихла в предчувствии исторического момента. Ждал ли его успех и здесь? Вероятно.

«Вам, четырёхклассникам и членам Совета, нравится бить нас, из реальной школы?»

Он сделал обязательную искусственную паузу.

«У вас есть сегодня ещё какие-то новые экзекуторы? Лучше парочка свежих членов совета. Прошу…»

Некоторое время Эрик, не мигая, смотрел на эту публику. Но долго стоять так он не мог. Затянув паузу, он практически вынудил бы выйти ещё двоих. От него требовалось вовремя уйти, тогда это сработало бы идеально.

Он досчитал про себя до десяти, стараясь сохранять угрожающую маску.

Потом повернулся с презрительной ухмылкой и покинул ристалище. Он слышал, как за его спиной тишина начала превращаться в гул.

По правой руке всё ещё текла кровь. И боль вокруг локтя все росла и развивалась. Там явно зияла достаточно глубокая рана. У парня, вероятно, рот оказался полуоткрытым, он, возможно, всё ещё стоял и ухмылялся, когда ему пришлось прощаться с зубами и верхней губой.

Затем скорым шагом проследовал в свою комнату, натянул плавки, взял полотенце и направился в бассейн. Там не было ни души. Естественно. Все обладатели права на вечернее плавание: члены совета, четырёхклассники и спортсмены школьной команды — ходили смотреть, как его будут избивать двое гимназистов, которые раньше никогда не встречали сопротивления.

Зелёная водная поверхность была совершенно неподвижной. Эрик стал на стартовую тумбу. С мизинца правой руки стекла капля крови — вниз, в чистую воду. И растворилась, исчезла в ней. Он задумчиво ощупал рану. Она оказалась достаточно глубокой, пожалуй, её требовалось зашивать. И, похоже, в ней что-то засело. Двумя пальцами он выковырял из раны маленький предмет и удивлённо посмотрел на него. Никакого сомнения: в его руке оказался почти целый передний зуб! Он подержал его на ладони несколько мгновений, потом выбросил в бассейн и смотрел, как костяшка, раскачиваясь, устремилась ко дну в чистой спокойной воде. Потом он с криком стартовал и проплыл первые двести метров в неистовом темпе.

Это напоминало плавание во Дворце спорта, где он спасался от жестокой действительности. Снова плавание не приносило никакой радости. Он понял, что просто устал.

Когда он вылез из воды и вытерся, локоть всё ещё кровоточил. Они ведь говорили, что медсестра принимает после каждой разборки в квадрате, он смог бы пойти к ней и проверить, что можно сделать. Рану требовалось зашить как можно быстрее, чтобы она не превратилась чёрт знает во что.

Сестра вела приём в том же здании, где находился бассейн, и у неё горел свет. Она, очевидно, ещё не отправила двух других пациентов в больницу. Следовало, пожалуй, пойти к ним и… да, объяснить. Не напрямую попросить прощения, но, пожалуй, объяснить.

Но, едва открыв дверь в кабинет медсестры, он отринул свою толстовскую идею. Экзекуторы находились в санчасти не одни, а в компании троих-четверых товарищей. Стало очень тихо, когда Эрик шагнул внутрь. Один из экзекуторов, толстый с пиджаком, сидел на стуле, и ему, очевидно, зашили одну бровь. Он отклонился назад и держал мешочек со льдом у другой половины щеки (неужели она готовила даже мешочки со льдом, когда узнавала, что будет битва?). Парень с разбитым носом лежал на зелёной кушетке с белой окровавленной тряпкой на лице.

На полу здесь и там ещё хватало крови, хотя, когда он вошел, третьеклассники орудовали половой тряпкой.

«Ага, — сказала сестра громко, хотя без враждебности. — А вот и тот, кто считает, что моих мальчиков надо отправить в больницу во Флен».

Эрик опустил глаза в пол и не ответил. Он не хотел отвечать иронически или уклончиво. Парни уставились на него. Понятно, о чём они разговаривали перед его появлением.

«Ну, — продолжила сестра всё в той же странной беззлобной манере. — И что тебе надо от меня?»

«Вот, — сказал Эрик и поднял локоть. — Это надо зашить одним или парой швов».

«Посмотрим», — вздохнула сестра и взяла пинцетом тампон, смоченный в спирте.

Потом она поправила очки и начала промывать рану.

«Ах, здесь действительно надо зашивать. Но для этого необязательно приглашать хирурга, если господин разрешит».

«Ну да, хватит, думаю, пары швов и пластыря».

«Хотя уже ушло немного больше обезболивающих средств, чем я рассчитывала», — продолжила медсестра почти весёлым тоном.

«Зашейте этого дьявола без обезболивания», — прошипел один из третьеклассников.

«Конечно, — вставил Эрик и пристально посмотрел на сказавшего. — Так и зашейте».

«Так и будет, — сказала сестра и вдела нитку в иголку. — Вперёд с маленькой армией».

Эрик утопил свой взгляд в глазах пожелавшего проверить его третьеклассника. Тщательно построил на лице дисциплинированную улыбку, когда иголка, проходя первый шов, пронзила мышцы у локтя.

«Ты был пай-мальчиком, — сказала медсестра. — Ещё одна стежка, и мы покончим с этим».

Во время второго шва третьеклассник отвёл взгляд в сторону, и Эрик констатировал, что ожидаемый эффект состоялся.

«В любом случае приятно было встретиться с тобой. Хотя мы, конечно, увидимся снова, есть у меня такая уверенность, — сказала пожилая дама и приклеила широкий кусок пластыря на рану. — Приходи сюда через несколько дней, и мы посмотрим, как долго ещё должны оставаться швы».

«Как у него дела?» — спросил Эрик и кивнул в сторону парня, лежащего на зелёной кушетке.

«Но я полагала, ты знаешь, — сказала сестра впервые с резкими нотками в голосе. — Три зуба, губа, с которой я не смогла поделать ничего другого, кроме обезболивания. И еще нос, с которым придётся поработать, чтобы привести его в порядок. Ты доволен?»

«Нет, не доволен. Что касается зубов и губы, это получилось ненамеренно, я промахнулся в первый раз. Но все же у второго осталась целой рука. Этим я премного удовлетворен. Большое спасибо за помощь, и до встречи, сестра».

Получилось по-идиотски. Он пожалел о своих словах, уже выходя из комнаты. Не будь в санчасти трёх третьеклассников, он, наверное, сказал бы ей, да тем пациентам тоже, что ему не нравилось это мероприятие. Но вот — не вышло. Хотя в итоге все-таки не так много оказалось работы по уходу. И не пришлось заказывать такси до ближайшей больницы. А это могло иметь место, если бы он довел дело до сломанной конечности.

Когда он вышел из медпункта и направился в сторону Кассиопеи, уже начало темнеть. По дороге ему все-таки встретилось пустое такси, чей путь потом, возможно, лежал в больницу городка Флен.

Пьер уже завалился, когда Эрик вошёл в комнату. Часы его лежали на письменном столе. Но, естественно, друг не спал и даже, как оказалось, не собирался спать, когда Эрик включил маленькую лампу над умывальником и повесил плавки.

«Ты действительно сделал бы это?» — тихо спросил Пьер.

«Ты имеешь в виду, сломал бы я ему руку?»

«Мм».

«Я не знаю. На самом деле, не знаю. А как они подумали, ты же слышал болтовню потом?»

«Они были уверены, что ты сделал бы это. Все, чьи разговоры я слышал, были уверены».

«Это хорошо. Возможно, у меня не будет больше спектаклей в квадрате. Или как ты думаешь?»

«Нет, пожалуй, нет. Но ты…»

«Ну».

«Ты действительно сделал бы это?»

«Я же говорю: не знаю».

«А я не понимаю, как можно бить других людей таким образом. Это выглядело так расчётливо, чуть ли не интеллигентно. Как можно?..»

Дальше Пьер не успел зайти в своих размышлениях. В коридоре раздался громкий топот, захлопали двери, и послышались крики команд.

«Ну вот, облава снова», — констатировал Пьер.

Как раз в этот момент кто-то рывком открыл их дверь и зажёг свет. На пороге стоял вице-префект.

«Облава, все в комнату отдыха!» — крикнул он.

Они оказались в комнате отдыха вместе со всеми другими учениками реальной школы, живущими в их коридоре. Потом члены совета двинулись по номерам. Они вытаскивали ящики комодов и вытряхивали их содержимое на пол, переворачивали кровати, обыскивали платяные шкафы и другие места, где можно устроить тайник. В самом конце коридора они, очевидно, нашли трубочный табак у одного, машинку для скручивания сигарет у другого и крошки табака в карманах у третьего. Виновных отвели в сторону, чтобы переписать. В комнате Пьера и Эрика не нашли ничего. Но вся одежда лежала кучей на полу, а поверх неё все книги, сброшенные с полок. Сверху на эту гору опустошили ящики комодов, и в довершение всего один из сыщиков взял тюбики с зубной пастой и выдавил содержимое, как из кулинарного шприца, вкривь и вкось на книги и постельное бельё.

Потом прозвучала команда всем пойти и прибраться у себя. А облава двинулась дальше.

«Почему они нагадили пастой?» — поинтересовался Эрик, когда они с Пьером вернулись и начали уборку.

«Чтобы поиздеваться, конечно. Они делают это по-разному в разных комнатах в зависимости от дерзости обитателей. Поэтому мы можем смело рассчитывать на повторения».

Они более или менее оттерли книги, слегка привели в порядок книжные полки и платяной шкаф и легли спать. Немного спустя дверь открылась снова. На этот раз проверяли уборку. Их комната получила минимальный балл. Приказали вставать, вещи и книги вновь свалили кучей и потребовали навести «настоящую чистоту». И потом была еще проверка. Наконец облава переместилась дальше. Послышались слабые крики из жилого корпуса по соседству.

Ты видишь, что происходит, Эрик. Члены совета могут устраивать свои налеты хоть каждый вечер, думаю, это доставляет им удовольствие. Нас они не боятся, ты знаешь, поскольку за любой физический отпор последует исключение. А в квадрат тебя они никогда больше не потащат — они же видели, что ты сделал с их друзьями….

Но, Пьер, ты, похоже, считаешь меня чуть ли не садистом. Но я вовсе не радуюсь, избивая людей да еще уродуя при этом их физиономии до конца жизни. Когда я приехал сюда, то искренне верил, что прошлое осталось позади. А потом получилось то, что получилось. Я же раздумывал: идти в квадрат, чтобы умышленно проиграть, выползти оттуда под насмешки и оскорбления, а потом ждать, когда какие-нибудь идиоты из третьего класса гимназии снова захотят притащить меня туда? И что мне следовало бы делать в следующий раз? Разве ты не понимаешь, что я, по крайней мере, избавился от горчичников, и от квадрата, и от трёпки четырёхклассников. И есть еще один важный момент. Что бы там ни думали о себе члены совета, для них моя драка тоже не прошла бесследно… Можно бить хлыстом собаку на привязи, но если она сорвётся? Вот я и хочу, чтобы все это прекратилось не только для меня, но и для всех остальных реалистов. И, видимо, нет другого пути, как только воевать с ними до победы. До отмены всех этих дурацких порядков.

Воевать, Эрик, тоже можно по-разному. Ты, конечно, слышал о Ганди. Избрав путь мирного сопротивления насилию, Индия стала свободной страной. Вот я думаю сейчас, что можно поговорить с парнями в профсоюзе, это наши выборные доверенные лица в реальной школе. Хотя по-настоящему их никто не выбирал, их, собственно, просто назначил совет. Но раньше и этого не было. Несколько лет назад кто-то из реальной школы положил анонимное письмо-жалобу в маленький ящик на полке для головныхуборов. Это рядом с классной комнатой номер шесть, где собирается совет. Как результат, сейчас в реальной школе есть пять-шесть человек, которые должны представлять наши жалобы на несправедливые решения и всё такое. Если бы удалось склонить профсоюз на свою сторону хотя бы по поводу раздачи горчичников, появится какой-то шанс на справедливость. Ты понимаешь, что я имею в виду? Надо использовать другие методы кроме насилия. И нас должно быть много — лилипутов. «Вместе мы выстоим, отдельно — падем», как написано на американском гербе. Кстати, сейчас, когда все вроде бы утихомирилось, нам с тобой не грех и покурить. Ты не беспокойся, у меня сигареты всегда на месте, я их скотчем приклеиваю под столешницу. Хотя постоянно боюсь, что обнаружат.

Насчет сигарет, Пьер, предлагаю по примеру некоторых ребят засунуть пачку в пластиковый пакет и закопать поблизости в лесу. Захотим покурить — достанем и под деревьями подымим. А насчет твоей идеи ненасильственного сопротивления… Вот представь, ты отвечаешь в классе по истории или, допустим, обществоведению. И хотя сомневаешься в правдивости ответа, все равно говоришь то, что от тебя хочет услышать преподаватель. Тебе же нужна прежде всего хорошая оценка. Но по жизни-то все складывается иначе. Или футбольный тренер перед матчем расписывает функции каждого игрока. Хотя фактически нужно только рваться вперед к неприятельским воротам и забивать. И надеяться на удачу. Ведь то, что ты говоришь, — теория. Чтобы она заработала, необходимы люди, готовые встать под знамёна. И ещё важно, чтобы они не были трусами, например. Или чтобы они не считали, что выиграют больше, если отступятся, и здесь, по-моему, всё и лопнет. В шайке, которой я руководил, считалось, что все мы друзья — неразлейвода. Но когда стало горячо, каждый выгораживал только себя. Для того чтобы драться, необходимо мужество, Пьер, и под этим я имею в виду не только смелость войти в квадрат, нужна еще и полная вера в свою правоту. Поверь мне: большинство парней гнутся в ситуации, когда надо выбирать между войной и миром, где правят авторитеты, подобные нашему совету.

Следующий учебный день начался со сдвоенного урока физкультуры. Сначала класс отрабатывал старт на спринтерской дистанции и передачу эстафеты. Тренировка проходила методично и дисциплинированно. Всех заставляли проделать одинаковое количество упражнений, и Берг не позволял никаких шуток в отношении Пьера и других не весьма спортивных ребят. И это было, бесспорно, справедливее, чем в Школе, где сразу отделяли овец от козлищ, лучших от худших.

Потом играли в футбол на большом травяном поле вместо тренировочной площадки. Поле было чудесное, с мягкой, хорошо подстриженной травой, и его большое пространство идеально подходило Эрику с его приличным весом и быстротой. Тоссе Берг разделил всех на две команды и сам пошёл играть за ту, где оказался Эрик. Который вскорости заметил, что Бергу очень хочется, прорвав оборону соперников, получить пас для удара по воротам. Захотелось помочь. Но в своем стремлении он слегка обмишурился: пройдя по правому краю мимо защитника, вместо того чтобы направить мяч по дуге наружу, он с силой закрутил его внутрь, и эта траектория после отскока от штанги завершилась абсолютно неожиданным голом. Судя по реакции свидетелей, никто не понял, что имела место элементарная ошибка, чудом претворенная в красивый успех. Эрик быстро вернулся к центру поля, не выставляя напоказ своих эмоций. Позже ему удалось нанести еще два-три приличных удара.

Потом, когда он сидел на трибуне и расшнуровывал бутсы, подошёл Тоссе Берг, и они поболтали о том и о сем, пока не остались тет-а-тет. Берг поинтересовался, часто ли Эрик забивал подобным образом.

«Увы, это был просто промах. Я ведь собирался отпасовать вам, учитель, поскольку вы стояли без опеки. Ну а что вышло, вы знаете…»

«Да, я догадывался, — вздохнул Берг. — Но ты умеешь забивать, это вне всякого сомнения».

«У меня, к сожалению, неважная техника по сравнению с другими. Но я умею прорваться через оборону поближе к воротам и ударить…»

«Наша школьная команда тренируется по воскресеньям после обеда. И ты всегда желанный гость. Забивных нападающих нам очень не хватает».

«Не получится. Именно в эти дни и часы я не могу. По крайней мере что касается текущего семестра».

«Штрафные работы и арест?»

«Мм».

«Чертовски глупо. Я имею в виду, что вся наша система глупая. Но особо ничего не поделаешь. Кстати… у нас тренировки по боксу вечерами по средам, если у тебя есть желание».

«Вот это — никогда в жизни».

«Странно. О тебе говорят, что бьёшь руками, как лошадь ногами. Я и подумал, что ты специально занимался…»

«Что никогда не приходило мне в голову, так это подняться на боксёрский ринг. Спорт здесь ни при чём…»

«Да, но после того, что я слышал…»

«Понимаю, что вы слышали, учитель, но спорт все-таки ни при чём. Если бы вы увидели, вы бы лучше поняли».

«Ну и на что ты собираешься поставить в будущем? На лёгкую атлетику, плавание или футбол?»

«С плаванием у меня получается лучше всего, но сейчас я больше не живу в Стокгольме. И нужно, конечно, тренироваться в спортивном клубе. И в Капписе я, пожалуй, смог бы стать чемпионом на паре спринтерских дистанций…»

«Мм. У нас первенство школы по плаванию на следующей неделе. Ты собираешься стартовать?»

«Не знаю. Была бы серьезная конкуренция… Без нее как-то даже неудобно».

Тоссе Берг вздохнул и сел рядом с Эриком.

«Знаешь, я уже несколько лет тренирую здесь легкоатлетов и футболистов. Считаю, что делаю или пытаюсь делать хорошую работу. Но где-то в подсознании всё равно сидит желание и надежда увидеть, как в один прекрасный день вынырнет откуда-нибудь настоящий рекордсмен. И вот появляешься ты с талантом таких размеров, что сам этого не понимаешь. И потом ещё взрывное свойство твоего темперамента, ты же выигрываешь как раз на последнем метре. Нет, нам как-нибудь стоит поговорить об этом более серьезно. В любом случае я хочу, чтобы ты знал, что всегда можешь приходить ко мне, если припрёт. Или просто захочется поболтать… Вот тебе моя рука. Когда мы одни, зови меня Тоссе, а в других случаях я для тебя учитель, как обычно. Договорились?»

Они пожали друг другу руки. Две чайки кружились над футбольным полем.

«И ещё одно, Эрик. Участвуй в заплывах. И выиграй! Пусть посмотрят эти франты».

«Хорошо. Две дистанции наверняка. А может, и три».

«Никаких „может“. Три. И тогда ты выиграешь в итоге. Обещай!»

«Решено».

Те, кто заслужил штрафные работы, и арестанты явились утром в субботу в 6:00 в Каксис, где их ждали двое дежурных из совета. Каксисом окрестили школьное место для курения, и оно разделялось на два этажа. В самом центре площадки, носившей это название, поднималась невысокая платформа, где курили четырёхклассники и члены совета. Прочие полноправные дымари отравляли атмосферу чуть ниже.

Один из дежурных взял под своё командование арестантов (таких набралось полдюжины) и отвёл к зданию школы, чтобы запереть каждого по отдельности, после того как они подвергнутся обыску и у них изымут неподобающую литературу, а классы тщательно осмотрят на предмет спрятанных развлечений. Разрешённым чтением, помимо Библии, считались либо учебники, либо книги, которые однозначно имели отношение к школьной программе. Спать запрещалось. Время от времени проводилась выборочная проверка, и закемарившего беднягу наказывали новым лишением выходных.

Особый отряд составляли «приговоренные» к принудительным работам. Среди этих школяров, как правило, царило подхалимское настроение. Ведь это одно дело — разравнивать граблями дорожки или стричь газоны, когда не требовалось серьезных физических усилий, да и удавалось как-то потянуть время. И совсем другое, если копать дренажную канаву вокруг тренировочного футбольного поля или окопы на территории военизированной самообороны, то есть исполнять действия, которые не только отнимали силы, но и поддавались весьма строгому учету. И хотя такие работы разрешалось вести на аккордных условиях, но именно от дежурного члена совета зависело целиком и полностью, получишь ли ты реальное задание или такое, с которым, как ни напрягайся, не справишься за все выходные. Здесь именно и проходил водораздел начальственного благоволения. Подхалимы всегда получали нагрузку полегче, дерзким приходилось вкалывать по полной программе.

Эрик не строил для себя никаких иллюзий, и, точно как он ожидал, прочие школяры рассортировались по своим местам, а затем вице-префект отдал приказ следовать за ним. Они пошли на песчаный участок за стрелковым тиром.

Член совета нарисовал квадрат на земле и объяснил, что яма должна иметь размеры ровно два на два метра и глубину ровно два метра. После обеда работу собирались проверить. Рулетка и лопата находились на складе. Значит, ровно два на два метра, никаких метр восемьдесят пять на два ноль пять. Понятно?

Песок был достаточно рыхлый, но всё равно работа заняла четыре часа с несколькими небольшими перерывами. Копая, он успел подумать, что всё это можно рассматривать как тренировку силы и выносливости. Хотя следовало постоянно чередовать упоры на группы занятых мышц, чтобы не утратить на ближайшие дни пластики движений. Ведь уже в среду его ожидали соревнования по плаванию. Потом пришлось вооружиться топором, дабы перерубать корни сосны, и ломом — разбивать большие камни. Чтобы извлечь камни, понадобилось сначала расширить яму с одной стороны, так чтобы край уходил вверх под углом, — таким образом, действуя ломом как рычагом, их удалось выкатить на поверхность. Потом ему пришлось подсыпать всё снова и мерить, и чистить, так чтобы обеспечить необходимые размеры.

Его сначала не пустили на обед из-за грязи и песка на руках и теле, но он успел вернуться до второго звонка, когда двери закрывались.

После обеда он взял с собой Пьерову книгу о Ганди, чтобы почитать немного в ожидании инспекции. Он одолел лишь несколько страниц, когда явился вице-префект в компании с префектом Бернардом, секретарём и ещё несколькими членами совета. Эрик встал, поднял инструмент и прислонил его к дереву. Но всё ещё держал в руках лопату, когда началась проверка.

«Ага, — сказал вице-префект, выбравшись из ямы, — похоже, всё в норме. Хорошая работа».

Он подошёл, похлопал Эрика по плечу и улыбнулся дружелюбно. Но похоже было, что-то утаивал, поскольку другие ухмылялись за его спиной.

«А знаешь, что за работу ты получишь сейчас?»

«Нет, естественно, не знаю», — ответил Эрик, ничего не подозревая.

«Ты должен закопать яму, как она и была. Камни надо тоже вернуть назад, чтобы они не лежали здесь и не создавали свалку. Проверка через два часа».

Эрик видел, словно в кино, как он поднял лопату и шмякнул вице-префекта по уху и шее. Раздался такой же глухой звук, и возникло такое же ощущение, как если бы он ударил по стволу сосны с толстой корой. В фильме, промелькнувшем перед его глазами, вице-префект завалился назад и в сторону. Разбитые очки кружились в воздухе. Мелькнула рана, белая от подкожного жира и выглядывающих из неё костей черепа, и кровь уже начала вырываться на свободу мощным потоком. Её первые брызги достигли земли одновременно с вице-префектом.

Эрик сжимал лопату в руках и как бы искал что-то взглядом. В действительности он не сдвинулся с места, даже пальцем не пошевелил. Он стоял неподвижно, в то время как члены совета, ухмыляясь, ждали каких-то слов от него. Он не сказал ничего, не смог выдавить из себя ни звука. В конце концов они ушли.

Эрик сел и держал руки перед собой, широко раздвинув пальцы. Ему казалось, что он видит, как они дрожат. Неужели с ним получилось что-то вроде короткого замыкания? Неужели он сделал бы это — убил человека просто по глупости? Что за преграда где-то там внутри помешала телу последовать за мозгом, когда он мысленно поднял лопату и ударил изо всей силы?

Спустя несколько часов от ямы не осталось и следа, и снова пришла инспекция. На этот раз игра была предсказуема, и Эрик уже решил для себя ничего не говорить и ничем не показывать, что он понял, какой следующий приказ ждёт его:

«Нам нужна яма здесь, почему бы не сделать её на том же самом месте. И с размерами два на два метра и глубиной два метра…»

Он успел зарыть яму и выкопать её, и зарыть её ещё раз, прежде чем наступил вечер. Потом у него не хватило сил пойти в бассейн. Он принял душ и заснул, даже не поговорив немного с Пьером о Ганди.

§ 6

Право курить имеет ученик, которому исполнилось 17 лет и который представил справку от родителей с соответствующим разрешением. Справка от родителей должна передаваться для регистрации вице-префекту школьного совета и обновляться в начале каждого семестра. Ученик, пойманный на курении без действующей справки от родителей, наказывается за незаконное курение так же, как если бы он не достиг 17-летнего возраста.

§ 7

Разрешённое курение может происходить только в специально отведённом месте рядом со школьной столовой. Верхний этаж места для курения предназначен для учеников четвёртого класса гимназии, а также для членов совета.

Курение в зданиях влечёт за собой немедленное исключение из школы.

Курение для имеющих такое право может происходить также на расстоянии 300 метров от школьной территории. При этом необходимо соблюдать все правила обращения с огнём на природе.

§ 8

За незаконное курение наказывается любой ученик, не обладающий этим правом, либо застигнутый на месте преступления членом совета, либо тот, у которого при досмотре были обнаружены табачные изделия или предметы, однозначно используемые для курения (трубка, папиросная бумага, машинка для скручивания сигарет и т. п.), либо с иными явными признаками того, что он курил непосредственно перед досмотром или проверкой со стороны совета.

Совет наказывает за незаконное курение следующим образом. Первый случай наказывается штрафными работами на одни парные выходные (суббота-воскресенье). Второй случай наказывается штрафными работами на одни парные выходные и арестом на одни парные выходные. Третий случай наказывается арестом на четыре парных выходных. Четвёртый случай наказывается арестом на семь парных выходных.

При пятом случае дело передаётся директору школы. При отсутствии каких-либо особых обстоятельств директор при этом сразу же принимает решение об исключении из школы.

§ 9

Совет принимает решение о наказании за незаконное курение, как и в случаях с другими нарушениями. Совет при этом должен действовать беспристрастно при оценке доказательств и позволить каждому, кто отвечает перед советом, полностью изложить свою точку зрения.

В исключительных случаях директор школы может проверить решение совета, после такой проверки директор может без заслушивания совета утвердить, или отменить, или изменить решение совета. Директор может также вернуть дело в совет для пересмотра.

§ 10

В соответствии со школьными принципами дружеского воспитания младшие ученики обязаны вести себя прилично в отношении старших учеников. Младшие ученики должны беспрекословно выполнять указания членов совета и учеников четвёртого класса гимназии.

Совет имеет право после независимого рассмотрения вынести наказание за неповиновение.

§ 11

Ученики школы не могут общаться с обслуживающим персоналом. Ученику школы строго запрещено посещать жилые помещения обслуживающего персонала. Если такое посещение имеет место в ночное время или после отбоя, дело передаётся директору школы для принятия решения.

В таком случае директор рассматривает вопрос о немедленном исключении из школы.

§ 12

Члены совета выбираются путём всеобщих выборов при закрытом голосовании. При этом председатель совета (префект), вице-префект и секретарь выбираются особо.

Директор школы назначает учеников, которые участвуют в качестве кандидатов на выборах.

Новые выборы должны проводиться каждый учебный год в октябре. Члена совета можно переизбирать.

«В этом законе полно лазеек», — сказал Эрик.

Они потратили несколько часов на решение уравнений, поскольку приближалась первая контрольная работа за семестр. Для Эрика всё оказалось не настолько безнадёжно, он, пожалуй, вполне мог рассчитывать на приличную оценку, хотя последний раз писал контрольную по математике полтора года назад.

Потом они разлеглись по своим кроватям и читали сухой текст параграфов, регламентирующих деятельность совета.

«И все-таки они судят большей частью по-своему усмотрению, поскольку заявляют, что существует определённая „практика“».

«Но посмотри сюда, если мы представим, что член совета приходит и говорит, что он хочет обыскать тебя. В случае отказа ты нарушаешь, значит, параграф 10, где написано, что надо подчиняться. Но тогда ведь можно просто получить наказание за неповиновение, а не за курение».

«Нет, это у них не пройдёт. Потому что, если ты заглянешь в параграф 8, там упоминается „с иными явными признаками того, что он курил“, и, если отказываешься от досмотра, такое засчитывается за иные явные признаки, и тогда ты попался в любом случае».

«А параграф 13 просто непробиваемый: „Ученик, который ударил члена совета или применил насилие к члену совета каким-то иным образом, подлежит немедленному исключению“. Что, чёрт побери, имеется в виду под „применил насилие каким-то иным образом“? Что касается „ударил члена совета“, это можно понять, но „применил насилие каким-то иным образом“? Это что, дать пощёчину или щёлкнуть по носу или что?»

«Надеюсь, ты не занят проверкой данного постулата».

«He-а, именно те, кто написали закон, решают, как он должен истолковываться. Бери с собой пластиковый пакет, пошли прогуляемся, спрячем твои сигареты и потренируемся в незаконном курении, согласен?»

Однако на следующий день они попались.

Самым трудным моментом незаконного курения являлось перенести сигареты, или трубку, или трубочный табак в потайное место. Если волей случая тебя обыскивали в тот момент, ты попался.

Требовалось позаботиться, чтобы член совета не выследил тебя и не прокрался сзади. Иногда они это проделывали и могли появиться неожиданно и застать курильщиков на месте преступления.

Потом было важно, чтобы от тебя не пахло табаком или в карманах не осталось табачных крошек. Запах удавалось устранить при помощи Вадемекума. Но случалось, что члены совета нюхали пальцы курильщика и приговор в любом случае выносили со ссылкой на «иные явные признаки» из параграфа 8. Спасением здесь служила ветка, сломанная посередине, так чтобы она всё ещё соединялась корой, позволяющая держать сигарету подальше от пальцев.

Они успели выполнить все обязательные меры предосторожности, когда возвращались из леса и натолкнулись на двух членов совета. Поскольку от них пахло Вадемекумом, члены совета посчитали, что дело ясное. Зачем нужен Вадемекум после ужина, разве только чтобы убрать запах табака? Как результат, Эрику и Пьеру предстояло явиться на следующее заседание совета, чтобы выслушать приговор.

Путём экспериментов они нашли способ устранить запах Вадемекума и начали жевать еловую хвою (лучше как можно более молодые побеги). Тогда исчезали любые следы Вадемекума, и выдох приобретал весьма неопределённый запах. Но прозрение пришло к ним только задним числом, когда они уже попались за незаконное курение. Потому что их, конечно, собирались судить как виновных.

Эрика обыскивали три-четыре раза на день. Не столько из-за того, что члены совета ожидали найти у него сигареты, а главным образом, чтобы вынудить его подчиняться приказам. Вероятно, они думали, что он в конце концов потеряет терпение и не даст себя обыскать. Так, по крайней мере, считал Пьер. И тогда они получили бы ещё один случай незаконного курения, и Эрик уже после менее чем половины семестра оказался бы в критической ситуации.

Самым лёгким, конечно, выглядело вообще завязать с вредной привычкой. Всё равно удавалось выкурить не более двух сигарет за день из-за сложностей незамеченными пробраться в потайное место, где лежал спрятанный пластиковый пакет. Но такой выход даже не обсуждался. Они должны были выкурить свою дневную норму более из принципа, чем из-за какой-то явной потребности в табаке.

Кроме того, Эрик усиленно тренировался в плавании ради первенства школы, которое быстро приближалось. А еще ему хотелось забыться хоть на пару часов. Ибо в воде не существовало никакого насилия, никаких членов совета, никакой опасности, что тебя втянут в ссору.

На самом деле он больше всего хотел «залечь на дно». Что означало никоим образом не привлекать внимания к своему превосходству в спорте или драке, не обмолвиться о возможности выиграть первенство школы по плаванию. Хотя это казалось настолько естественным, что вызывало чувство неловкости. Когда одноклассники спрашивали его, он отвечал, что надо посмотреть. Или будет трудно и следует постараться. Но здесь он, конечно, кривил душой.

В его новом классе действовали иные социальные правила, нежели в Стокгольме, и требовалось время, чтобы разобраться со всеми нюансами. Пьер был лучшим в учёбе почти по всем предметам, но второе место оставалось вакантным, и третье тоже, а следующее, возможно, занимал Эрик. Некоторые из его новых товарищей откровенно не блистали умом, и в роли одноклассников по старой школе наверняка столкнулись бы с теми или иными проблемами. Они страдали хронической неспособностью отвечать почти на любые вопросы и не испытывали по этому поводу ни малейшего беспокойства. В очередной раз поставленные в тупик учителем, они улыбались и шутили, и вопрос плавно и без нареканий переходил дальше к кому-то, знающему ответ. Создавалось впечатление, что их самих вполне устраивает подобное положение вещей. Таких было, по меньшей мере, полдюжины, и они, кроме того, превосходили по возрасту остальных, приближаясь к справке о курении. Очевидно, причиной тому была необходимость задерживаться в каждом классе на несколько лет.

К ним относился Ястреб, то есть Себастьян Лиллехёк, который хвастался, прежде всего, тем, что его род один из древнейших в Швеции и числится в самом начале регистра в Рыцарском собрании и дворянском календаре. Его папаша имел не так много денег, и сам Ястреб носил графский или баронский титул, но считал, что лучше принадлежать к роду, почти изначально представленному в Рыцарском собрании, чем к знати XVII века, собственно состоявшей из нуворишей, заработавших своё состояние на тогдашней войне.

Фон Розеншнабель, Густав, был графом и фидеикомиссаром. Эрик никогда не слышал это странное слово раньше, но каким-то образом быстро разобрался, что оно означает. А именно, что Гурра владеет несколькими большими поместьями в Сконе, которые он получит после смерти отца. Зато его младшим братьям и сёстрам не причиталось ничего. Его папаше шёл шестой десяток, так что Гурра имел все шансы войти во владение поместьями ещё достаточно молодым. От него требовалось только сдать выпускные экзамены и разумно жениться.

Эрих Левенхойзен (Эрих следовало поизносить как Эрик) находился примерно в такой же ситуации, как и Гурра, носил баронский титул. Ястреб часто доставал его тем, что, поскольку фамилия Левенхойзен вообще не числится в реестре Рыцарского собрания, вряд ли можно считать их дворянами и уж тем более баронами. В любом случае Эриха в качестве наследства ждали и поместья, и что-то из пластмассовой индустрии.

Ястреб, Гурра и Эрих держались вместе, они составляли отдельную компанию и являлись худшими почти по всем дисциплинам. Ястреб еще как-то играл в футбол, но в остальном вся троица занималась такими своеобразными видами спорта, как стрельба, фехтование и верховая езда. У них у всех имелись лошади в поместье по соседству. Эрих часто ходил в сапогах для верховой езды, а иногда носил даже стек под мышкой, которым время от времени бил по голенищу сапога, чтобы подчеркнуть то или иное свое высказывание. Ибо все трое дворян не просто толковали меж собою. Они занимали себя разговором.

В другой постоянной компании никто не принадлежал к дворянству. Однако в неё входили парни, по меньшей мере столь же богатые или даже богаче, чем представители родовитой знати. Один из родителей владел машиностроительными заводами, другой — крупнейшим текстильным предприятием страны, третий являлся исполнительным директором корпорации «Атлас Копко», а четвёртый имел двадцать пять процентов шведского «Мерседес-Бенца».

Дети богачей, естественно, были менее тупыми, чем дворяне. Существовала некая напряженность отношений между группами, которая отражалась тем, что дворяне честили богачей нуворишами и буржуями, а те их — дегенератами. Оба номена, пожалуй, имели под собой веские основания.

Так выглядело высшее общество класса. Родители прочих были врачи или архитекторы, судебные юристы или бизнесмены с более или менее определённой сферой деятельности. Среди данного сословия не существовало каких-то замкнутых постоянных компаний, там общались друг с другом весьма непринужденно.

В целом же класс был немногочислен, если сравнивать со стокгольмской школой, и учителям оставалось больше времени для индивидуального подхода. Основную часть уроков преподаватели стояли, наклонившись над дворянством, и пытались со смешанным чувством обречённости и отчаяния восемнадцатый раз втолковать, что число пи равняется 3,14, радиус и окружность — разные понятия, воздух не является химическим элементом, Зевс и Юпитер одно и то же, столица Египта не может называться Стамбулом, риксдаг и правительство сильно отличаются друг от друга (или что не существует политической партии с названием «красногвардейцы», и что, следовательно, таковые не обладают правительственной властью в Королевстве Швеция), а также что после 1956 года считается неправильным рассматривать евреев как плохих солдат.

Но даже если уроки проходили в крайне медленном темпе, они оставляли приятное впечатление, поскольку там никогда не находилось места даже для намёка на угрозы или силовые разборки. Никого не выгоняли, и никто не срывал занятий. Медленный темп и постоянно повторяемые для дворян объяснения вполне устраивали Эрика в отношении тех дисциплин, коим в течение полутора лет учил Окунь, из-за чего, собственно, он и не посещал тогда уроков математики, физики и химии. Здесь у него имелись серьезные пробелы.

В итоге Щернсберг представлялся как два разных пространства. В классных комнатах учителя не теряли самообладания, постоянно разъясняя сложности, не издевались над невежеством и не наказывали школяров даже в форме дополнительных домашних заданий. Но стоило шагнуть во двор, где правил совет…

В контактах с одноклассниками у Эрика имелись определённые трудности. Дворянство представляло собой отдельную группу, которая держалась крайне обособленно, без нужды не общаясь с чернью. Клуб богачей также не жаловал простонародье, даже при отсутствии столь резкой границы. Среди же остальных царило какое-то малопонятное выжидательное настроение.

Казалось, что его одноклассники слишком важничают, чтобы даже ссориться друг с другом. Прошло достаточно много времени, прежде чем Эрик повысил голос на кого-то из них. Это произошло, когда он вошёл в раздевалку после урока физкультуры, и Арне, весельчак местного значения, раньше считавшийся самым сильным в классе, стоял и тянул Пьера за жировые отложения вокруг пояса и называл его Юмбо. Эрик подошёл сзади к Арне, при этом успев совладать с навестившими его тремя-четырьмя плохими идеями.

«Завязывай-ка с этим», — сказал он не слишком угрожающе.

«А если нет, что тогда?» — спросил Арне, явно не совсем трезво оценивший ситуацию.

Естественно, напрашивался ответ:

«Тогда я ударю тебя правой в челюсть в течение пяти секунд».

Но Эрик сдержался и ограничился предложением проверить жир у него на животе, если имелось такое желание, и тему сразу закрыли. Потом Эрик порадовался за себя. Он ведь решил любой ценой не допускать силы в отношениях между собой и другими в классе.

Хотя его одноклассники производили все же несколько странное впечатление. Они часто толковали меж собой (хотя украдкой и осторожно, чтобы не провоцировать Эрика) о том, что нельзя вести себя так дерзко. Правила существуют для того, чтобы им следовать. И надо учиться выполнять приказы, коли со временем, став четырёхлассником, офицером запаса, руководителем предприятия, придется их отдавать.

«Страна должна строиться по закону», — констатировали они регулярно, используя одно из крайне немногочисленных изречений, хранившихся в их памяти.

Их нежелание разговаривать о событии в квадрате выглядело вполне понятным. Во всяком случае, оно имело своё объяснение. Ведь с их точки зрения его успех выглядел не больно-то пристойным, своего рода нарушением традиций, примерно как чавкать за столом. И что с того, что Эрику их позиция представлялась трусливой или смешной. Сродни тому, чтобы всегда кричать «Давай, давай!» команде, лидирующей в чемпионате Швеции, вместо того чтобы поддержать своих. Или выражать симпатию тому, кто в схватке находится сверху. Возможно, они давно сделали свой выбор. Они всегда поддерживали того, кто находился сверху, даже если им самим предстояло выйти на помост, заранее зная о собственном поражении. Скорее же всего, одноклассники, по крайней мере из дворянской компании, просто надеялись в недалеком будущем сами стать членами совета (большинство там принадлежало именно к родовитой знати).

«Это просто выражение их отсутствующей морали», — объяснил Пьер несколько заумно и поправил очки.

Эрик не был уверен, что понял столь глубокомысленное изречение.

За первую контрольную работу он получил отметку «В». И остался вполне доволен результатом. В отличие от Пьера, считавшего, что Эрик достоин «АВ», и за каких-нибудь полчаса доказавшего другу, черкая своим фломастером и делая исправления красивым почерком, что в двух заданиях имели место описки, а неудача с третьим вообще не поддавалась объяснению, ведь ещё три дня назад они разбирали примеры подобного типа. Но Эрик хотел просто получить положительный балл по трём провальным для себя дисциплинам. Потом к весне он собирался подняться вверх по шкале успеваемости.

Однако первенство по плаванию приближалось, и мысли о нём всё больше занимали Эрика. Его одолевало чувство неловкости. В течение четырёх лет он серьёзно тренировался в спортивном клубе, и ему не следовало соревноваться в частной школе. Его старые товарищи по Каппису посмеялись бы от души, узнай они об этом, а тренер с иронией заметил бы, что нельзя настолько понижать планку своих амбиций.

Назвать предстоящее честной борьбой не поворачивался язык.

Кроме того, такая победа наверняка не прибавила бы ему популярности, а привела к обратному результату. В любом другом учебном заведении в обычном мире, где жизнь текла по нормальным законам, ученики реальной школы порадовались, если бы кто-то из их одноклассников задал трёпку гимназистам. Но ведь здесь всё выглядело наоборот, и мысленно он готовился к новым неприятностям.

В бассейне висела грифельная доска с перечнем школьных рекордов на различных дистанциях. На 50 и на 100 метрах вольником получалось соответственно больше секунды и шести секунд в его пользу. 300 метров он, вероятно, выиграл бы с разницей в полминуты, если бы плыл в полную силу. Хотя поначалу и собирался поберечь себя для спринта.

Но он пообещал Тоссе Бергу выиграть три дистанции, а своё обещание надо выполнять. Ничего больше. Никаких наивных попыток в брассе или баттерфляе, которыми он едва владел по сравнению с ребятами, составлявшими ему компанию в стокгольмском бассейне.

Однако вечером, перед соревнованиями, Тоссе Берг пригласил Эрика отужинать. Он жил на верхнем этаже, в корпусе для учителей, который именовался Большой Медведицей. Потом позвал на чашку кофе, в свой рабочий кабинет, и тут Эрик понял: Бергу что-то от него понадобилось. Они поболтали немного о коллекции призов тренера и о том, что Эрику следовало поставить на плавание в будущем. Эрик сказал, что, если бы ему более-менее удалось поддерживать форму в те годы, пока он учится в Щернсберге, он смог бы вернуться в Каппис, как только начнёт учиться в гимназии в Стокгольме. Но, конечно, было очень трудно тренироваться самому. А что касается лёгкой атлетики, здесь Эрик расценивал свои шансы на попадание в элиту достаточно низко. У него ведь получалось в большинстве видов только одинаково хорошо, но нигде он не показывал каких-то выдающихся результатов. При его массивном теле вряд ли стоило ожидать значительно менее и секунд в гладком беге на юо метров даже после многих лет тренировок. И, кстати, это не было столь важно. После гимназии он всё равно собирался получить высшее образование. При чем тут спорт?

У Берга нашлись определённые возражения. Имея в своём багаже плавание и бег, пожалуй, неплохо заняться современным пятиборьем. Для тренировок в стрельбе и фехтовании в Щернсберге были все условия. И потом, возможно, удалось бы сойтись с какой-нибудь компанией всадников из тех, что держали лошадей в поместьях Сёдерманланда. Хотя, честно говоря, здесь это вряд ли получится (похоже, Берг приблизился к сути дела), ведь у местных снобов на него имеется явный зуб. Во-первых, из-за проблем с советом, из-за отпора урокам «дружеского воспитания». Ну и, во-вторых, конечно, из-за событий в квадрате. (Выходит, учителя знали обо всём?) Ну, что касается толковищ в классе — это не имело особого значения. Но и в учительской разговоров хватало. К тому же медсестра внесла свою лепту, красочно описав, как Лелле и его друг из третьего класса гимназии выглядели после битвы. Лелле ещё не выздоровел и не вернулся в школу. Впрочем, если говорить о событиях в квадрате, версии, ходившие среди учителей, немного разнились.

«Чёрт, — подумал Эрик, — неужели Берг просто хочет получить отчёт о схватке? Неужели только об этом он собирался поговорить?»

Нет, имелась другая причина. Потому что, заметив, что Эрик не горит желанием разговаривать о боях. Тоссе сразу же поменял тему и перешёл к сути дела. Он хотел, чтобы Эрик выступил ещё в одном виде. Он слышал, как парни из клуба плавания сидели и считали очки и пришли к выводу, что один из них должен по сумме выиграть у Эрика.

За победу на каждой дистанции давалось 30 очков, за второе 20 и за третье 10. Берг взял бумагу и карандаш.

Если бы Эрик заявился на трёх дистанциях вольным стилем, это принесло бы ему три победы и 90 очков. Если верить тому, что насчитали в плавательном клубе, Левенхойзен из третьего класса гимназии тогда мог бы рассчитывать на 60 очков.

Но имелось ещё три дистанции: юо метров брассом, 50 на спине и 50 баттерфляем.

Таким образом, после вольного стиля Левенхойзену понадобилось бы 30 очков, чтобы догнать Эрика. Но если бы Эрик победил ещё на одной дистанции и в сумме набрал 120 очков, он стал бы недосягаемым, потому что в случае равенства баллов у двух пловцов победителя определяли по наибольшему количеству побед. Что бы они ни думали о себе там, в плавательном клубе, у Левенхойзена ничего не получилось бы с победой. Эрику просто требовалось проплыть ещё одну дистанцию.

Как ни рассуждай, а Берг, пожалуй, был прав. Ну и что из этого, забавная математика — и ничего больше. В вольном стиле он мог показать хорошее время, за которое не пришлось бы краснеть. Но, например, проплыть 50 метров баттерфляем и показать где-то 45–50 секунд, это выглядело смешно.

Однако у Берга нашлось своеобразное объяснение. Как раз один из родственников Левенхойзена лет двадцать назад учредил переходящий школьный приз в плавании. Поэтому сейчас здешние пловцы считали своей задачей, чтобы Левенхойзен непременно выиграл и победил нового-и-крутого. Они практически собирались пойти на обман. Это было недемократично, шло вразрез с духом спорта. Побеждать должен лучший, не так ли?

«Но в таком случае, — сказал Эрик, — слишком много недемократичного в Щернсберге. Наверное, нет ничего странного, что они хотят победы члена совета. Это сродни тому, что реальная школа соревнуется с гимназией в лёгкой атлетике. Так ведь обстоит дело?»

«Именно! — сказал Берг и, сжав кулаки, продолжил с энтузиазмом: — Именно так всё и обстоит. И это неспортивно, как ни посмотри. Как раз поэтому я подумал, что есть шанс пробить брешь во всей системе, если ты победишь. Понимаешь ход моих мыслей?»

«Да, хотя что-то здесь не так. Я серьёзно занимался этим долгое время, а они нет. Что особенно демократичного в том, что мои результаты окажутся выше?»

«Потому что ты лучше их, Эрик, и сможешь показать этой компании, что не годится жульничать в спорте. Не должен человек выигрывать только потому, что носит фамилию Ле-венхойзен. И подумай, какое удовольствие для реальной школы получить победителя…»

«Ты веришь, что реалисты именно так и думают?»

«Да, естественно, Эрик! Спорт ведь демократичен, Эрик. Подумай об этом».

«В каком порядке будут проходить соревнования?»

«Сначала 50 метров вольным стилем, потом 50 на спине, 50 баттерфляем, 100 вольным стилем, 100 брассом и последнее — 300 вольным стилем, что и является у нас длинной дистанцией».

«Тогда, учитывая расписание, мне следует выбрать весь вольник и 50 на спине».

«Ты их выиграешь?»

«Да, если буду участвовать. Хотя это не выглядит слишком разумным».

«Но подумай, что мы в любом случае поставим обманщиков на место».

Прощаясь, Тоссе Берг пожал ему руку, как обычно делают офицеры, то есть с железной хваткой и суровым взглядом. Потом он похлопал Эрика по спине и повторил:

«Держись, Эрик, покажи этим дьяволам, что спорт и жульничество несовместимы».

Как оказалось, Тоссе Берг одновременно был прав и ошибался. Уже во время речи директора школы, обращённой к участникам финальных заплывов, чувствовалось, что какое-то странное настроение витало в воздухе среди пловцов. Зрители из числа гимназистов перешёптывались и показывали куда-то. Левенхойзенский серебряный кубок принесли в бассейн, и он стоял рядом с трибуной директора (хотя раздача призов ожидалась не раньше окончания семестра).

Существовала также некая дистанция между Эриком и остальными пловцами из школьной команды. Он заметил это во время квалификационных заплывов в предыдущий день. А уже на первой финальной дистанции 50 метров вольным стилем оказалось, что Левенхойзен пришёл вторым после Эрика, хотя, по крайней мере, ещё один пловец мог победить его. То же самое повторилось и в плавании на спине. Придя к финишу, Эрик увидел, как двое других парней явно ждали Левенхойзена на последних метрах и позволили ему обогнать себя.

Между заплывами давалось двадцать минут отдыха, и, если бы Левенхойзен стартовал на всех дистанциях подряд, он бы скоро выдохся. Он выиграл, таким образом, баттерфляй в манере, которая напоминала нечто среднее между брассом и судорожными попытками тонущего спастись. Потом повторилась история с замедлением темпа на сотке вольным стилем. Левенхойзен смог прийти вторым. Двадцать минут спустя ему дали выиграть 100 брассом. Эрик посмотрел только начало этого заплыва и пошёл в баню, чтобы разогреться перед длинной дистанцией.

Для победы Левенхойзена в общем зачёте требовалось либо дисквалифицировать Эрика на этой последней дистанции, либо обогнать его. Эрик раздумывал: как они это себе представляют? Объявят фальстарт? Пожалуй, стоило стартовать с демонстративным опозданием. Обнаружить якобы какую-то ошибку при поворотах? Невозможно. Как повлияло бы на очки, если бы Вреде, отдыхавший после 50 метров вольным стилем, выиграл 300 метров, Эрик пришёл вторым, а Левенхойзен третьим? Вреде показал, конечно, второе время в квалификационном заплыве днём ранее, но ведь они вряд ли верили, что он сможет отыграть больше двадцати секунд, отделявших его от Эрика? Кстати, этого всё равно не хватило бы для Левенхойзена. Или они уже сдались, не желая идти на слишком явное жульничество?

Старт прошёл хорошо, так что его не пришлось повторять дважды. Но потом Вреде устремился вперёд с удивительно высокой скоростью. Эрик попытался сначала удержаться за ним, но скоро решил сбавить обороты и выбрал свой собственный темп. И после 150 метров Вреде выдохся и сдался. Может, так они себе всё и задумали: заставить Эрика принять бешеный темп на первой сотне метров и надорваться? Очевидно.

Когда Эрик вылезал из бассейна, всё выглядело так, как будто шесть человек лежали в воде и ждали, пока вконец обессиленный Левенхойзен получит своё второе место. Они, выходит, довели обман до конца, не добившись успеха. Какие свиньи.

«Ага, — крикнул Берг в свой громкоговоритель. — Перед нами победитель по сумме всех дистанций и новый обладатель трёх школьных рекордов Эрик Понти из реальной школы!»

Стало почти совсем тихо. Трибуна реальной школы отреагировала робкими хлопками.

«Я прошу аплодировать победителю!» — крикнул Берг.

Но всё ещё сохранялась тишина.

Тогда Берг встал у края бассейна и начал демонстративно аплодировать. Один. В тишине, которая растянулась на пять секунд, напоминавшие вечность. Но тут к нему присоединился директор школы.

Эрик уже шел к себе из бассейна, когда начала аплодировать трибуна гимназистов. Ему стало стыдно, и он пожалел, что втравил и себя, и Берга, и всё соревнование в этот обман. Побеждать должен лучший, к чёрту и такое правило тоже. Здесь в Щернсберге действовали другие законы и другие правила.

Сразу же после ужина состоялось собрание совета в классной комнате номер шесть.

Левенхойзен выглядел смертельно усталым. Эрик искренне улыбнулся недавнему сопернику, но тот сделал вид, что погружён в свои записи.

«Ага, — сказал председатель Бернард фон Шранц. — Опять ты перед нами, Эрик. Я полагаю, ты знаешь, за что тебе придётся отвечать на этот раз».

«Несколько случаев неповиновения, и на них мне наплевать. Потом второй случай незаконного курения, и там я собираюсь защищаться».

«Не используй недопустимый язык перед советом, последний раз делаю тебе замечание».

«Ах, не начинай всё сначала. Где обвинения?»

«Прежде чем мы начнём, я хотел бы записать в протокол лишение двух парных выходных за недопустимое поведение перед советом. Прошу секретаря зафиксировать».

Секретарь старательно записал решение. Члены совета с зализанными волосами сидели молча с лицами беспристрастных судей, но с явным оттенком враждебности. У Эрика возникло ощущение, что превосходство находилось на его стороне. Им приходилось разыгрывать представление под названием «Суд», что привязывало их к определённому ритуалу, от которого они не могли отступать.

«С этим покончено, — сказал председатель. — Теперь на очереди неповиновение. Я прошу вице-префекта доложить суть дела».

Вице-префект заметил «в качестве вступления», что данный случай представляется необычайно трудным. Ибо речь идет, по крайней мере, о двенадцати зафиксированных эпизодах неподчинения четырёхклассникам. И есть основание предположить, что в действительности прегрешений значительно больше, поскольку многие сочли «неперспективным» писать заявления.

Потом он скороговоркой зачитал доносы, поступившие в письменном виде. А далее пришла очередь председателя.

«Есть ли у обвиняемого что-нибудь заявить по данному вопросу?»

«Ничего особенного. Как я уже объяснил, мне наплевать на приказы четёрыхклассников, и я не подчинюсь также и вашим приказам, если они не подпадают под соответствующие параграфы. То есть буду отвечать только на те обвинения, которые имеются здесь, и хочу, чтобы Совет занял именно такую позицию».

«Есть ли у Совета необходимость провести по этому случаю особое обсуждение?» — поинтересовался председатель.

Эрика на время удалили. Когда через пять минут его вызвали снова, он узнал, что Совет принял его возражение как полностью правильное. Рассмотрению подлежали только зафиксированные эпизоды.

«Но это не означает, — продолжил председатель, — что дело становится менее серьёзным. У нас для оценки есть 12 случаев. Ты уже слышал доклад обвинения. Может быть, ты готов представить нам свою позицию в общем по всем фактам, или хочешь, чтобы мы разбирались с каждым из них по порядку?»

«Ничто не мешает разобраться со всем дерьмом скопом».

Председатель сделал вид, что не заметил недопустимого слова.

«Итак, — продолжил председатель, — можем мы узнать твою позицию?»

«Обвинения справедливы. Я уже объяснил, что не буду подчиняться никакому четырёхкласснику. И это означает, что любой такой рапорт может соответствовать действительности. Я даже не знаю имён всех заявителей, но признаю ситуации, о которых идёт речь. Хорошо, я виновен. Давайте свой приговор».

«Совет готов вынести решение по данному пункту?» — поинтересовался председатель и получил молчаливые кивки в ответ.

«Итак, совет приговаривает тебя к аресту на двенадцать суббот-воскресений за отказ подчиниться приказам четырёхклассников».

Эрик мысленно повторил соответствующий параграф: «…младшие ученики должны беспрекословно выполнять указания членов совета и учеников четвёртого класса гимназии…»

Пока ещё существовала лазейка для сомнений в правомочности принятого решения. Ведь целью «указаний», если сослаться на первую часть того же параграфа, вроде бы являлось «приличное поведение», и ни о каких поручениях не шло речи. Но, с другой стороны, уже в первой части говорилось, что касается «соответствия со школьными принципами дружеского воспитания», и здесь годилось любое толкование. Кроме того, второй абзац того же параграфа окончательно ставил точки над I:

«Совет имеет право после независимого рассмотрения вынести наказание за неповиновение».

Другими словами, в случае неповиновения они могли наказывать, как, чёрт возьми, им заблагорассудится. И арест выглядел лучше, чем штрафные работы, поскольку его штрафное время перевалило сейчас слишком далеко на зимнюю половину года. Арест также хорошо подходил для занятий, с какой стороны ни посмотри. Хотя они, очевидно по традиции, расценивали арест более существенным наказанием, нежели штрафные работы, которые с помощью подхалимажа можно было преобразовать в довольно приятное времяпрепровождение. Но только не для Эрика. В его случае, если стоять и копать чёртову яму неделя за неделей, это стало бы невыносимо и могло привести к ситуации, описанной в параграфе 13:

«Ученик, который ударил члена совета или применил насилие к члену совета каким-то иным образом, подлежит немедленному исключению».

Арест, следовательно, выглядел замечательным решением. Наверное, стоило немного повозмущаться по поводу столь жестокого наказания, чтобы заставить их последовательно придерживаться именно ареста в будущем. Нет, не стоило рисковать напрасно.

«Ты понял приговор?» — спросил председатель.

«Да, естественно».

«У тебя есть какие-то возражения?»

«Нет».

«Хорошо. Тогда мы можем перейти к следующему пункту. Я прошу обвинение доложить дело о незаконном курении».

Обвинение в лице вице-префекта немного покопалось в своих бумагах, чтобы происходящее более напоминало судебное заседание. Наконец, были «найдены» нужные записи о запахе Вадемекума изо рта Пьера и Эрика в неурочное время. Итак, Эрик и Пьер пришли из леса с указанным запахом, хотя со времени ужина минуло не более двадцати минут. Из этого следовало, что они оба курили и потом прополоскали полость рта Вадемекумом, чтобы удалить следы своего проступка. Эрика уже ранее наказывали за сигареты, и он считался курильщиком. Пьер Танги из того же класса ранее не имел ни одного взыскания, но тогда напрашивался вывод, что Эрик вовлёк его в своё преступление как соучастника.

Хочет ли Эрик сейчас заявить что-то по данному делу?

«Да, много чего. Нас обыскал член совета, которому мы попались на пути из леса, и ничего не нашёл. Есть ли в протоколе записи на этот счёт и результат обыска?»

Обвинитель зарылся в свои бумаги, прежде чем констатировал отсутствие каких-либо записей об обыске.

«Ну это же естественно, — продолжил Эрик. — Потому что, как вы понимаете, данный член совета, как там его зовут, Йёнсон или же…»

«Джинсон!» — вмешался председатель.

«…да, Йёнсон или Янсон, или как там его сейчас зовут, в любом случае не нашёл ничего, даже табачных крошек. Никакого запаха табака, никаких принадлежностей для курения. Единственное, это запах Вадемекума».

«Да, да, — прервал его председатель, — попытайся перейти к делу. Ты признаёшь обвинение?»

«Признаю? А может, вы будете выражаться нормально? Ваша попытка изображать суд просто смешна. Это всё равно не настоящий суд. Где мой адвокат в таком случае, а?»

«Так, значит, ты признаешь то, в чём тебя обвиняют?»

«Нет, не признаю. Мы невиновны. Вы не можете рассматривать в качестве доказательства курения то, что от нас пахло Вадемекумом!»

«Ты можешь поклясться, что вы не курили?» — поинтересовался обвинитель.

«Ах! Что касается клятв, это всё отменили в Средние века. Вы должны доказать, что мы курили, а единственное, что вы можете предъявить, так это запах Вадемекума. Просто смешно. Вы можете быть какими угодно прилизанными и подражать болтовне адвокатов, но это ничего не меняет. Смех да и только. Докажите сейчас, что мы курили. Посмотрим, что у вас за доказательства!»

«Да, но ты ведь не считаешь, что мы не знаем, почему от незаконных курильщиков пахнет Вадемекумом? — заявил председатель. — Ты, наверное, согласишься, что у нас есть определённый опыт в этом отношении? И как ты, кстати, сам можешь объяснить этот запах?»

«Он не позволяет утверждать, что от человека пахнет табаком».

«Ты признаёшь, выходит?»

«Вовсе нет. Есть, например, люди, которые освежают рот после еды».

«Ты, следовательно, хочешь сказать, — подвёл итог секретарь, оторвавшись от своих бумаг, — что использовал Вадемекум в связи с обычной гигиеной рта и в качестве меры предосторожности перед обыском».

«Да, так и есть. И вы ведь не настолько глупы, чтоб приравнять запах Вадемекума к „иным явным признакам“ в параграфе восемь. Кроме того, я хотел бы напомнить, что в первый раз, когда вы осудили меня за курение, причиной стала забытая в кармане пачка сигарет. Я же был совсем новичком тогда. И вы прекрасно всё понимали».

«Да, но это не имеет никакого отношения к сегодняшнему делу, тот приговор уже вынесен», — сказал председатель.

«Но только не для меня, поскольку я невиновен. Курение не прибавляет здоровья, вы, наверное, могли убедиться в этом сегодня, когда Левенхойзен чуть не утонул на соревнованиях по плаванию?»

Левенхойзен сделал движение, как будто собирался что-то ответить, но председатель жестом предложил ему помолчать.

«Совет проведёт особое обсуждение, ты должен подождать в коридоре».

Через две минуты Эрика позвали в классную комнату. Председатель выступил с короткой предупреждающей речью:

«Совет принял решение, которое я скоро сообщу тебе. Но сначала мы хотели бы серьёзно призвать тебя взять себя в руки. Ты нахватал себе наказаний, которые уже далеко залезли в весенний семестр, и это всего после шести недель обучения. Ты плохо влияешь на учеников реальной школы, и это мы обязаны пресечь любой ценой. Поэтому, как ради себя самого, так и ради порядка в школе ты должен измениться. В противном случае мы позаботимся, чтобы твоё пребывание в Щернсберге не получилось слишком долгим. Сейчас, вынося приговор за второй случай незаконного курения, мы выбрали несколько необычную меру: превратить всё наказание в арест, вместо того чтобы делить его на арест и штрафные работы. Таким образом, тебе придётся провести ещё пару суббот-воскресений под замком. И подумай: если ты попадёшься ещё трижды, то будешь исключён».

«Тогда вы, значит, осудите меня за незаконное курение ещё три раза, будет или не будет пахнуть Вадемекумом. Этим вы угрожаете? Сидите и играйте в свой суд, но подумайте немного о параграфе девять тоже: „Совет при этом должен действовать беспристрастно при оценке доказательств и позволить каждому, кто отвечает перед советом, полностью изложить свою точку зрения“. И так далее. Может, вам раздобыть белые парики, чтобы спектакль получился более впечатляющим?»

«Если перестанешь курить, тебе нечего опасаться, будь уверен. Но если не прекратишь, то попадёшься и в пятый раз. В этом также можешь не сомневаться».

«Конечно. Вот уж повезёт тому из вас, кто сделает это, когда больше уже не будет играть никакой роли, что я сотворю с вами. Тогда посмотрим, насколько справедлив этот мир, как думаете? Я имею в виду в пересчёте на передние зубы или что-то в этом роде».

Председатель Бернард сжал кулаки на столе перед собой и несколько секунд таращился вниз с кафедры, прежде чем смог взять себя в руки для ответа.

«Если ты угрожаешь совету прямо во время заседания, то, вероятно, полностью выжил из ума…»

«И тогда вы ведь не можете судить меня. Нельзя судить сумасшедшего, у вас же нет сумасшедшего дома в перечне наказаний. А разве вы не угрожали ловить меня за преступление, которое я не совершаю, вплоть до исключения».

«Нет, никто не угрожал тебе, но ты…»

«В таком случае я тоже не угрожал вам, с этим всё ясно».

«Совет проведёт особое обсуждение!»

В коридоре Эрик рассказал о последнем обмене репликами другим ученикам реальной школы, обвиняемым в разных проступках. Это вызвало смех и восторг среди части подсудимых, и их реакцию скорей всего услышали в комнате, где заседал суд. Что и требовалось, совет стоило высмеять. Во время бурных рассуждений, возникших здесь же о том, какое решение суд вынесет на этот раз, Эрик пообещал, выслушав приговор, вызвать префекта и вице-префекта в квадрат. Он рассчитывал на новый приступ веселья среди своих товарищей по несчастью. Ведь смех являлся для них последним прибежищем.

Потом Эрика снова пригласили, и он получил арест ещё на пять парных выходных.

«Тогда у меня только два вопроса», — сказал он.

«Спрашивай, пожалуйста, это входит в твои права. Но больше никаких новых дерзостей».

«Прежде всего я хотел бы спросить: есть ли какой-то смысл вообще продолжать в том же духе? В мои планы входит учиться здесь только в течение двух лет, и, когда я выполню квоту по субботам-воскресеньям на весь срок в Щернсберге, это развлечение, наверное, закончится. Если я сейчас выругаюсь нецензурно несколько раз, вы, наверное, сможете набрать мне наказаний сразу на все два года?»

«Ага, и что за второй вопрос?»

«Я хотел бы вызвать председателя и обвинителя в квадрат завтра в восемь часов после ужина».

Совету понадобилось немало усилий, чтобы сидеть и изображать из себя суд. Председатель сделал «усталый жест», прежде чем высказался.

«Ответы на твои два вопроса следующие. Совет судит только за фактические проступки в каждом отдельном случае. Мы не можем выносить какие-то общие приговоры, это шло бы вразрез с законом. А что касается второго вопроса, ты, вероятно, пошутил…»

«Вовсе нет, я сказал совершенно серьёзно».

«Если это сейчас не было шуткой, а только одной из твоих обычных дерзостей, объясню: невозможно, чтобы ученик реальной школы вызвал членов совета».

«Да, болтать вы горазды…»

«А сейчас мы потратили уже слишком много времени на тебя. Когда выйдешь, скажи Танги, что теперь его очередь…»

Эрик вернулся в коридор и подтвердил радостно, что вызвал префекта и вице-префекта, но что они отказались. Он прекрасно понимал, что история с брошенной им перчаткой быстро распространится по школе.

Потом перед судом предстал Пьер, и его осудили, как он ни отрицал свою вину, за первый случай незаконного курения со ссылкой на «иные явные признаки» из параграфа восемь. Разбирательство закончилось за три минуты.

Когда Эрик освоил все правила ареста, пребывание под замком стало для него приятным времяпрепровождением. Ему разрешались учебники и Библия, необходимые письменные принадлежности, и этого само по себе хватало, чтобы заполнить время. Но с помощью фантазии и кое-кого из учителей удавалось прилично расширить перечень книг, однозначно имеющих отношение к школьным дисциплинам. «Вторую мировую войну» Черчилля в двенадцати томах он получил с помощью справки от учителя истории. Не ограничивались произведения шведских писателей в твёрдом переплёте. Иностранные сочинители в основном запрещались, как и тексты с порнографическим уклоном. Однако были исключения: норвежцы вроде Ибсена или Хамсуна или финны, хотя с определёнными сомнениями в случае Вяйно Линна (здесь возникал вопрос о его близости к коммунистам). Свободным был доступ к так называемой христианской литературе, под которой понимались любые религиозные трактаты, даже дзен-буддизм.

В связи с уроками английского языка он мог читать труды известных писателей в оригинале, однако с письменного разрешения преподавателя. В такой список попал Грэм Грин, а также нудный и трудный для понимания Шекспир (главным образом, для того, чтобы подразнить дежурного члена совета), и вдобавок все известные мастера слова за исключением одного, отвергнутого по причине гомосексуализма.

К литературе по биологии также приравнивались некоторые путевые заметки из путешествий по Южной Америке и Новой Гвинее при условии, что их авторы были шведами.

Короче говоря, пребывание под арестом превращалось в один растянутый праздник чтения.

Эрик составил для себя некую схему. Первые часы он отводил на сон, как и все другие, то есть спал с шести до десяти. Время от времени его, естественно, будил дежурный член совета, угрожая, в конце концов всё более устало, дополнительным наказанием за сон под арестом.

Далее вплоть до обеда он занимался математикой и предметами, где его успехи оставляли желать лучшего. Остаток дня уходил на чтение для удовольствия. А вечера на плавание — перед тем как идти спать.

Настроение вокруг него изменилось, по крайней мере, в его собственном понимании. Потому что после случая с вызовом в квадрат префекта и вице-префекта он получал раз за разом возможность поиздеваться над этими двумя членами совета, когда они проходили через школьный двор.

«Привет, командиры, пошли в квадрат, разомнёмся!» — поддразнивал он, хохоча, обнажая свои всё ещё не понёсшие потерь зубы. Одноклассники не без сочувствия ухмылялись.

Учителя, в свою очередь, отмечая его усердие и успехи, не упускали случая дружественно поострить насчет пользы заточения а также идеи, что, пожалуй, стоило бы запереть весь класс на выходные, чтобы добиться хоть какого-то результата. И они же при первой возможности вставали на сторону Эрика, когда дело касалось конфликтов с советом по вопросу, что должно считаться учебниками или книгами, однозначно «имеющими отношение», а что следует отнести к «развлекаловке». В конце концов получилось, что не подходят лишь порнографические издания и английский классик-гомосексуалист. Дежурный член совета даже перестал обыскивать толстую сумку Эрика, прежде чем тому предстояло отправляться под арест.

Это начало напоминать маленькую трещину в системе.

К тому же заметно уменьшилось количество упражнений по избиению в квадрате. Подобной ситуации не мог припомнить никто из учеников реальной школы. Казалось, это испытание вообще выпало из списка по-настоящему мужских поступков.

Но, естественно, что-то подобное всё равно случалось время от времени. Первые два раза после собственной битвы Эрик не пошёл смотреть представление. Подумал, что ему будет противно.

Но однажды в конце октября он всё-таки не удержался и смешался с публикой. Его все-таки тянуло туда как магнитом.

На этот раз Левенхойзен и ещё один его одноклассник собирались проучить худощавого паренька из реальной школы. Что он натворил, доподлинно не было известно. Судя по слухам, адресовал старшему своего стола Левенхойзену весьма дерзкую реплику. Дескать, ежели тому так хочется задраться, то мог бы и принять публичный вызов одного парня из реальной школы.

Эрик отчасти чувствовал свою вину в грядущем избиении.

Левенхойзен и его товарищ начали довольно легко, награждая с двух сторон пощечинами юного школяра, который едва пытался защищаться.

«Как волки, — подумал Эрик. — И он тоже. Пытается предложить обнажённое горло в надежде, что бой прекратится. Но здесь это не пройдёт. Чтобы не стать крысой, ему требуется выдержать приличную трёпку, прежде чем выползти из квадрата. А уж они постараются от всей души».

Левенхойзен и его товарищ дрались неуклюже и глупо. Действуя кулаками, они промахивались или через раз смазывали по касательной, хотя их жертва едва защищалась. В конце концов, придя в отчаяние, школяр неистово двинул Левенхойзена по физиономии, хотя такое попадание несложно было предугадать. Тут гимназист пришёл в ярость! Потеряв всякое самообладание, набросился на мальца с боковыми ударами. Тот инстинктивно начал уклоняться, так что доставалось, главным образом, плечам или даже спине. В общем, финал это не приближало. Но в результате Левенхойзен просто устал и остановился перевести дыхание. Тут и вступил в дело его партнер.

Кандидат на избиение стоял, наклонившись вперёд, по-идиотски открытый для атак со всех сторон. Партнер подобрался к нему и ударил сперва коленом в лицо, а потом, когда парень разогнулся, двинул кулаком в живот. Бедняга подогнул колени и заныл, но пока не уползал из квадрата. Тогда Левенхойзен подскочил и начал бить ногами. Парень сложился вперёд, так что почти лежал, а Левенхойзен продолжал свое грязное дело, крича о трусости, крысе и хорошем уроке для того, кто напрасно раскрывает рот.

Все это смахивало на плохую корриду с быком, который рухнул под ударами престарелых и малоискусных пикадоров и тореро, уже давно расставшихся с мечтой об открытии праздника в Севилье.

В конце концов парень естественно выполз из квадрата. Его кровоточащие раны, насколько Эрик мог судить, не были опасными, и, вероятно даже, ничего не требовалось зашивать. И плакал он наверняка больше от унижения, чем от боли. Он лежал, всхлипывая, внизу у бетонной плиты, когда Левенхойзен в победном экстазе подошёл к краю квадрата со стороны публики из реальной школы.

«Так будет с каждым, кто позволит себе тявкать на старших, знайте это!» — крикнул он с триумфом.

«Может, ещё кто-то хочет…» — продолжил Левенхойзен, и одновременно создалось впечатление, что он чуть ли не прикусил себе язык. Эрик мгновенно воспользовался шансом.

«Да, разумеется, Левенхойзен, я готов!» — крикнул он из толпы учеников реальной школы с самой вершины холма.

После коротких мгновений тишины послышались смешки среди окружавших его парней. Левенхойзен замер, как будто его превратили в каменную статую.

«Ну!» — крикнул Эрик.

Смешки превратились в смех. Сначала ржали несколько мальцов, но скоро холм сотрясался от рева всей реальной школы. Даже парень, только что получивший трёпку, встал и хихикал, шмыгая носом.

Эрик взвесил варианты. Он мог бы пробраться сквозь толпу вниз и шагнуть в квадрат. Тогда, вероятно, Левенхойзену с товарищем пришлось бы остаться, а Эрику — поколотить обоих. Но тут таилось что-то очень неприятное. По многим причинам казалось невозможным повторять предыдущую битву. Интуиция подсказывала ошибочность подобного продолжения.

Или товарищ смылся бы, и волнующая идея столкновения отпала сама собой, а встреча на ринге вылилась в обмен «любезностями».

Но, как определил для себя Эрик, лучшая альтернатива состояла в том, чтобы заставить Левенхойзена отступить на глазах зрителей.

«Эй! — крикнул Эрик снова. — Мне показалось, что некая крыса, слышишь, Левенхойзен, КРЫ-СА, затеяла дать взбучку кому-нибудь из реальной школы. Я перед тобой, только позови, и я приду. Поторопись, Левенхойзен, маленькая крыса, я дрожу от нетерпения!»

Смех волнами обрушился на Левенхойзена. Даже публика из гимназии оказалась бессердечной настолько, что возможность развлечься поставила выше чести своего соученика.

«Ах, чёрт, мы займёмся этим в другой раз», — пробормотал Левенхойзен достаточно громко и без особой убеждённости в голосе.

А потом он убрался из квадрата под аккомпанемент смеха и издевательских криков о крысе. Эрик остался очень доволен. Это выглядело гораздо лучше, чем выигранный бой. Совету предстояло стать предметом насмешек, лучше и не придумаешь. И тогда…

И что, собственно, могло случиться тогда? Эта идея чего-то стоила, пришло в голову Эрику. Здесь было над чем поработать.

Я полагаю, ты должен наплевать на это, Эрик. Зачем, собственно, забивать голову такими идиотами, зачем вообще волноваться в твоём положении? Ты ловко поступил с Левенхойзеном и ещё больше упрочил свои позиции. Понятно, что никто никогда не потащит тебя в квадрат, пока ты ходишь в эту школу. И ты можешь избежать всех горчичников и прочего в столовой, и они не могут угрожать тебе более чем арестом. Ты уже победил в определенном смысле, тебе бесспорно пришлось заплатить какую-то цену за свою победу всеми лишениями выходных. Но ведь вполне можно использовать время под замком для учёбы, поскольку ты всё равно помешан на спорте и тренируешься так много вечерами. Да и потом, если вспомнить о твоём нежелании ездить домой, все выглядит не столь и трагично.

Попытайся понять, что твоё сегодняшнее положение просто замечательно. Вот если ты продолжишь и дальше провоцировать их, они постараются ответить. И тогда я не знаю, что случится. В любом случае игра не стоит свеч. Ты умный, и станешь кем-то, когда закончишь учиться. Да и я тоже. И уже через несколько лет мы забудем о всех этих павианах из совета. И нам с тобой ясно, что ТАКИМИ мы не будем. Хотя, вероятно, такими станут Ястреб и ему подобные, когда они попадут в гимназию, а потом повзрослеют. А мы станем интеллектуалами, и потом, когда члены совета утратят свои прерогативы, я имею в виду, когда с ними появится возможность ДРАТЬСЯ, у них уже не останется ни одного шанса против нас. Когда, например, им придётся соревноваться за лучшие отметки, чтобы поступить в университет, или когда мы встретим их однажды и выясним, у кого интенсивнее работает голова, кто лучше сдал выпускные экзамены, у кого выше заслуги для получения престижной работы. Гораздо важнее будет задать им трёпку тогда, а не сейчас. Обрати внимание, Эрик: учителя неслучайно почти все на нашей стороне. Кого, по-твоему, они предпочитают: таких, как Ястреб и другие полуидиоты, или таких, как ты и я? Всё правильно, они не вмешиваются в деятельность совета, да и почему они должны влезать в обстоятельства, с которыми всё равно ничего не поделать. Коли так заведено в Щернсберге. Но они считают, что знания и интеллект — самое важное в нашей жизни. И встают на твою сторону, как только возникает малейший шум о книгах, которые ты можешь получать во время ареста. И потом, когда наступит весенний семестр, даю руку на отсечение, что ты и я сможем получить разрешение от биолога отсутствовать по ночам и уходить далеко за пятикилометровую границу, если захотим посмотреть перелётных птиц.

Согласен, Пьер, но я одновременно… тихо, что это? Ах, мне показалось, что снова облава, но, конечно, просто кто-то пошёл в сортир. Ну, похоже, ты прав. Конечно, «интеллектуальная жизнь», как ты её называешь, важнее всего. Понимаю, что должен учиться здесь, поскольку меня не возьмут ни в одну школу Стокгольма, да ты знаешь… Гимназия и университет самое важное в жизни человека, спору нет. И естественно, ты и я всегда будем справляться с учёбой лучше, чем Ястреб и кое-кто из членов совета. Ну и что из того? Через десять лет у нас будут первые выпускные экзамены в университете, в то время как эти парни ещё не успеют закончить школу офицеров запаса. Но, чёрт возьми, это же через десять лет! Если тебя послушать, получается, что раньше мы даже не сможем каким-то образом отомстить. Да ведь вовсе не обязательно, что мы вообще встретимся с ними в той области, которой будем заниматься. Но горчичники и квадрат существуют здесь и сейчас. Так же как облавы и театрализованные представления в форме суда. Надо как-то бороться с этой системой. И еще я считаю, что свинство со стороны учителей закрывать глаза на всё происходящее, делать вид, как будто они не видят, и не слышат, и не знают ничего. Хотя они всё равно болтают об этом между собою. Как, например, в столовой, когда дежурный учитель за директорским столом даже не поднимает голову, если по соседству кому-то влепляют удар-на-один-шов. Я не согласен, что надо заботиться только об «интеллектуальном», а потом делать вид, как будто всего этого позора не существует. Это ведь просто трусость. Учителя боятся критиковать священный «дух Щернсберга» и никогда не затрагивают этой темы в разговорах с нами. И мы с тобой всегда соглашались, что надо драться против этой дьявольщины, вот только каким образом? Но если многие начнут хотя бы смеяться над членами совета, это может стать началом его конца. Представь массовый отказ от горчичников. Думаю, не прошло бы много времени до их упразднения. Да и число возмутителей спокойствия, отправляемых под арест, не может быть бесконечным, тогда система рухнет. Всего-то и нужно семь-восемь отказников. Ты не думал об этом? Хотя можно, конечно, отвечать пассивным сопротивлением, это же твоя любимая идея. Как Махатма Ганди. Я прочитал твою книгу, кстати.

Да, но ты уж точно не Махатма Ганди. Он боролся за правое дело, освобождение своей страны, и поэтому получил поддержку всех людей в Индии. Ты говоришь также, что драться с системой — правое дело. Наверное, так оно и есть. И пусть ты ни разу никого не ударил после квадрата, именно твоя сила позволяет тебе расхаживать, издеваться над членами совета и даже иногда выставлять их на посмешище. Конечно, всё может лопнуть с треском в любой момент, если ты зайдёшь слишком далеко. Мы ведь окружены полуидиотами, которые только и хотят сами стать членами совета. Так что не создавай вокруг этого шумихи, пусть всё останется как есть. Ты ведь всё равно победил самое худшее, разве не так?

Ах, Пьер, не только Ястреб и его тупые приятели заполняют наш класс. Большинство парней, может, не великие умники, но уж точно и не дураки. Просто они ходят сюда так долго, что на самом деле поверили, что мы, ученики Щернсберга, становимся здесь людьми более крутого типа, потому что учимся принимать и наносить удары, выполнять и отдавать приказы. Многие верят в это или хотят верить, чтобы не выказать себя трусом, по крайней мере. Но можно убедить их на личных примерах, что трусость преодолима. И тогда все устроится. И ты сможешь говорить всё, что хочешь, о Ганди и о нашем «интеллектуальном» будущем. Чёрт побери, сейчас уж точно облава в любом случае. Ага, господин Ганди, немного пассивного сопротивления с тем, чтобы не вытирать зубную пасту с простыней и книг.

Для неявки под арест или на штрафные работы признавались две уважительные причины.

Первая: каждый ученик имел право воскресным утром пройти три километра до церкви и принять участие в службе. И никакого возмездия в виде дополнительной отработки или отсидки под замком, дабы компенсировать затраченное время. Поэтому, главным образом весной, да еще при хорошей погоде, набожность среди штрафников, наказанных лишением выходного дня, резко возрастала.

Второй считалось участие в тренировках сил ополчения. В Щернсберге существовало своё собственное подразделение Сёдерманландского корпуса самообороны, которое время от времени инспектировал некий полковник.

Склады этой полувоенной структуры располагались в двух красных бараках по соседству со стрелковым тиром. Там имелся набор стальных касок 30-х годов с тремя коронами, выгравированными на лбу, комплекты серой полевой униформы модели 40-х годов, винтовки системы «Маузер», штыки, ручные гранаты, пластиковая взрывчатка, запалы, военные ботинки, автоматические винтовки, пулемёты (изношенные механизмы которых зачастую отказывали), а также четыре автомата и множество боеприпасов. Склад был весьма прилично укомплектован для мирного времени, и причиной тому, вероятно, являлись хорошие связи школы и шведской армии.

Правда, реалисты не очень-то культивировали уважение к силам самообороны. Хотя стрельба из автомата боевыми патронами выглядела по-настоящему мужской забавой, но не всех мальцов радовала перспектива ходить в слишком просторной и от этого смешной униформе. Да и тренировкам добровольные защитники отечества могли посвящать лишь свободное от других занятий время. То есть среди потенциальных воинов всегда не хватало представителей данной категории учащихся. Поэтому их заманивали туда различными льготами.

В качестве одной из них предлагалось право на курение — даже для тех, у кого отсутствовала справка от родителей. То есть, пока ты одет в униформу, разрешалось спокойно дымить сигаретой. Соответственно удавалось и хранить среди военного снаряжения разного рода курительные необходимости. Именно благодаря этой привилегии и возможности отвертеться от ареста и штрафных работ, пока продолжаются сборы, комплектовался скромный контингент реалистов в обусловленном количестве двадцати человек. Чем, кстати говоря, покрывалась потребность в рядовом составе. Ведь четырёхклассники, гимназисты из высшего дворянства и члены совета, входившие в школьное военизированное формирование, автоматически становились командирами разного уровня. Но кем-то следовало командовать!

Именно поэтому Бобру удалось выбить особые привилегии для реалистов после длительных переговоров с директором и советом.

Бобёр являлся учителем математики и преподавал также в классе Эрика и Пьера. Прозвище своё он получил из-за двух очень больших и выдающихся наружу передних зубов. За кафедрой он был немного неуклюж и застенчив, но, когда переодевался в униформу со знаками различия командира школьных подразделений, с ним происходили персональные превращения, наводящие на мысли о докторе Джекиле и мистере Хайде.

Узнав, что Эрика и Пьера ждали штрафные работы в ближайшие выходные, он попросил их остаться после урока и уговорил встать под ружьё. По крайней мере на срок штрафных работ Пьера.

Их не особенно привлекала предложенная перспектива, но решили все-таки не отказываться и в девять часов утра следующей субботы оказались около штаб-квартиры самообороны.

То были два красных деревянных барака. Перед ними выстроилось всё войско, разделённое на пять маленьких армий, каждая во главе со своим командиром.

Бобёр дал «вводную ориентировку» (именно такое название неожиданно получил его рассказ о том, кто что должен делать). Вид у него был не больно презентабельный. Голову украшала каска, а униформу портупея, и, намереваясь что-то разъяснить, он переходил на крик, неистово жестикулируя, называл школяров «стариками», ругался и вспоминал беспрерывно разные наименования женских половых органов. А командиры из совета или из четвёртого класса гимназии подражали ему.

«Скажи этой чёртовой сучке, чтобы он вытер сопли и подобрал задницу!»

«Чёрт, неужели пулемёт снова обосрался!»

«Вы ходите как мешки с дерьмом, страдающие плоскостопием!»

И так далее.

Они маршировали из стороны в сторону по школьной территории под ливнем иронических комментариев проходящих мимо соучеников. Насмешники иногда попадали в поле зрения Бобра, угрожавшего «записать имена», но известно было, что это лишь «благие намерения». Эрик и Пьер обретались в самом конце строя и неизменно получали замечания за ходьбу не в такт или за смех, который они не могли сдержать.

«Здесь, чёрт меня побери, не над чем хихикать!» — орал Бобёр, и уже этого хватало вновь рассмешить Пьера.

Правда, упражнения по стрельбе в тире были намного интереснее. В силах самообороны, конечно, использовали не обычные круглые мишени, а имели запас армейских — ростовых, головных и поясных. В перерывах отдавались команды на перекур, и тогда ученики реальной школы могли возлежать на траве рядом с членами совета и курить, будучи сейчас мужчинами в военной форме. Каждое упражнение содержало теоретическую фазу, где Бобёр толковал о возможном развитии военных действий в случае нападения русских. Ожидалось оно через Норланд или Сконе, при серьезном численном превосходстве противника. Но, конечно, шведы не чета «ихним» солдатам. Ну и так далее. Эти рассуждения сильно напоминали утренние молитвы в стокгольмской Школе.

Однако регулярно требовалось и поиграть в войну. И тогда возникало два лагеря: враги — русские (как правило, эту роль отводили реалистам) и свои — шведы (гимназисты под личной командой Бобра).

Репетировали всегда две стандартных ситуации. В одной шведы держали оборону на холме, который намеревались штурмовать превосходящие силы противника, в любом случае обречённые захлебнуться под шведскими пулями. Либо противник, то есть ученики реальной школы, подвергался на бивуаке внезапному нападению армии Бобра, которая и в этой схватке неизменно одерживала блестящую победу. Тем более что именно Бобёр решал, когда и кто именно убит или пленён. Всё это напоминало не очень честную игру в индейцев и белых.

Эрику и Пьеру пришлось оставить ряды вооружённых сил из-за упражнения по отработке штыкового боя. Все другие задания можно было как-то перетерпеть — строевую подготовку или чистку оружия, неумелые полевые стрельбы, метание гранат, обращение с бикфордовым шнуром. Но штыковой бой переполнил чашу.

В воскресенье после обеда все выстроились на маленьком футбольном поле. На трёх деревянных конструкциях подвесили мешки с сеном — так выглядели «враги». Бойцы сил самообороны, стоя в три шеренги, вооружились винтовками «Маузер» с примкнутыми штыками.

Не переставая, шёл мелкий дождь, а небо закрывали свинцово-серые тучи. Речь шла о том, чтобы в каске, держа винтовку со штыком наперевес, броситься с криком вперёд, проткнуть неприятельский живот, а потом как следует провернуть орудие в ране. Крику придавалось большое значение. Тому, кто не кричал в полную силу или неуверенно вертел штык в соломе, приходилось повторять упражнение.

Бобёр выглядел ещё большим идиотом, чем обычно, потому что его лицо полностью покрывала чёрная маскировочная краска. Шапочка наподобие той, что носил Кирк Дуглас в роли английского солдата из коммандос, выполняющего важное задание в немецком тылу, была глубоко надвинута на безумно сверкающие глаза.

Теперь он стоял, громко крича:

«Следующая группа! Опустить штыки! Коли-и-и!»

Эрик и Пьер расположились в самом конце шеренги. Каска налезала на очки Пьера, и, кроме того, они запотели от дождя.

«Не нравится мне это представление, оно слишком глупое», — сказал Пьер.

«И мне тоже, — поддержал его Эрик. — Как думаешь, обязательно надо орать таким образом? И разве можно убить русского криком?»

«Нет, но Бобёр считает, что так круче. Хотя русские, увидев нас, возможно, умерли бы от смеха».

Но все остальные атаковали чучела с самым серьёзным видом. Надеясь на сдержанную похвалу Бобра.

«Хорошо! — вопил он. — Только побольше страсти!»

Дождь усилился. Очередник, стоявший перед Эриком, опустил голову и, кинувшись вперёд со штыком наперевес, издал истошный крик.

«А-ах!» — проорал он, промахиваясь по фигуре, и вонзил штык в деревянную конструкцию, так что модель опрокинулась.

«А-ах!» — возопил он снова, поднимая оружие словно лом и втыкая его в низвергнутый мешок.

«Да, хорошо. Это можно назвать страстью, — прокомментировал Бобёр с сомнением, и парень удалился, что-то довольно бормоча себе под нос. — Следующий!»

Эрик ухватил винтовку за приклад и цевьё и зафиксировал взглядом висящий мешок с сеном, до которого требовалось преодолеть всего-то пять метров по гравиевой площадке. Глупость какая, мелькнуло у него в голове, Пьер совершенно прав. Если бы перед ним был настоящий русский, и всё происходило бы всерьёз и в действительности, то, пожалуй, следовало кричать. Но это чтобы преодолеть собственный страх, а вовсе не для того, чтобы «враг обделался», как считал Бобёр. Кстати, интересно бы заставить Бобра наложить в штаны. А сейчас ему предстояло броситься вперёд как идиоту и колоть мешок, и орать как сумасшедшему… Неужели все очередники перед ним делали это без толики сомнения? И видели там впереди нечто иное, нежели промокший от дождя, изувеченный мешок с сеном?

«Здесь не место для сомнений, сучий потрох! — взревел Бобёр. — Коли-и!»

Это стало последней каплей.

Неожиданно Эрик засмеялся. Никто ничего не понял, а он стоял и смеялся всё громче.

«Коли!» — настаивал Бобёр с нотками неуверенности в голосе.

«Да, да, я сейчас», — ответил Эрик и потрусил в сторону мешка.

Он остановился в каком-нибудь метре от цели. И выкрикнув «Ба-бах!», движением снизу вверх разворотил чучело, так что его содержимое взмыло в воздух.

«И повернуть штык!»

«А зачем, учитель? Посмотрите на этот мешок, мертвее не бывает».

«Последним в шеренгу!» — скомандовал Бобёр, и Эрик пошёл и встал в конец своего ряда. Там впереди стоял Пьер. И колебался.

«Коли!» — крикнул Бобёр.

«Выполняй приказ командира!» — крикнул один из членов совета откуда-то сзади.

Но Пьер не сдвинулся с места, даже не приготовил винтовку к атаке. Эрик видел его только сзади, но уже понимал, что друг просто-напросто хочет отказаться.

«Давай кончай с этим, чтобы мы смогли пойти домой когда-нибудь», — едва ли не взмолился Бобёр, меняя тактику.

«Нет, — сказал Пьер очень чётко. — Это ниже моего достоинства. Я отказываюсь продолжать».

Глаза вылезли из орбит на размалёванном чёрной краской лице Бобра. Он широко открыл рот, так что два его передних зуба стали ещё заметнее. В конце концов он пришёл в себя и заявил, что в армии надо подчиняться приказу, так что следует идти в атаку.

«Нет, я ведь уже сказал, — ответил Пьер. — И сейчас ухожу отсюда».

Потом он поднял винтовку на плечо и спокойно отправился восвояси. Все остальные стояли молча и смотрели на его удаляющуюся спину.

«Немедленно вернись, это приказ!» — крикнул Бобёр, но Пьер даже не повернулся.

Они долго лежали после отбоя и пытались понять, чего, собственно, добились. Сейчас Пьер не мог больше участвовать в сборах отряда самообороны, а без него Эрик не находил в этом ничего привлекательного. Поскольку арест выглядел гораздо лучшим способом использовать время. Но почему он сорвался именно на этом упражнении? Конечно, оно было довольно противным: вгонять штык и при этом орать безоглядно. Случись, например, война — естественно встать на защиту своей страны. Но здесь-то… С этим безумным, разукрашенным тушью Бобром в центре маленького футбольного поля. Весь его вид и повадки создавали впечатление какой-то идиотской репетиции. Но главное — эта очередь из людей, твоих соучеников. Которые не усматривали в действе ничего комичного, странного или нелепого. Издавая крик, они бросались вперёд и били штыком. Именно это прежде всего вызывало тошноту. Неужели к таким упражнениям можно склонить в какой-то иной школе помимо Щернсберга? Кстати, члены Совета всегда орали громче других. Но так ли это, а может, померещилось? Нет, и Эрик, и Пьер не сомневались в правильности своих наблюдений.

«Поэтому, когда я стоял там, на дожде, в запотевших очках, и колебался, — рассказывал Пьер, — и смотрел на Бобра и чёртов мешок с сеном, мне пришло в голову, что для членов Совета впереди были не чучела, а мы с тобою. Да, значит, поэтому они так и старались».

«Ах, не сходи с ума. Им нравится щеголять силой и само ощущение оружия в руках. Кстати, нельзя отрицать, в этом что-то есть. Но будь перед ними настоящий человек, их крутизну бы как ветром сдуло».

«Да, я тоже так подумал. Хотя потом всё это имело отношение и к их вульгарности тоже».

«К чему?»

«Ну… что касается орать о вагине и всё такое».

«Да, странно, что учитель математики вроде Бобра может стать таким».

«Послушай… Нет, ладно, забудь».

«Ну говори».

«Ах, мне интересно только… ты спал с кем-то когда-нибудь».

Эрик успел подавить желание ответить, как обычно, на подобные вопросы. Но Пьер был его лучшим другом, и тогда не годилось врать как обычно.

«Нет, — сказал он. — В любом случае, никогда по-настоящему. Аты?»

«Да, один раз, хотя я здорово влюбился тогда. Но потом мне пришлось уехать сюда. И… да, мне кажется, я просто думал о ней всё время, когда Бобёр продолжал в таком духе. И тогда создавалось ощущение… ах, я не могу правильно объяснить. — Он замолчал в темноте, но потом продолжил: — Ты ведь примерно понимаешь, что я имею в виду».

«Да, — сказал Эрик. — Эту вульгарность и мне было трудно вынести. Но сейчас мы все равно уволены со службы».

Эрик плавал, конечно, каждый вечер. Но явно остановился в своём развитии. В его возрасте считалось нормальным улучшать своё время, по меньшей мере, на десятую долю секунды каждый месяц. Но он почти топтался на месте, после того как начал учиться в Щернсберге. Трудно оказаться без наставника, который ходит по краю бассейна и комментирует работу рук, фазы головы и плечевого пояса, угол вхождения в воду и точность поворота. Однажды он позвонил в Каппис своему старому тренеру Лоппану и попросил совета. Лоппан сразу же предложил встретиться в какой-нибудь выходной день, конечно, если бы Эрик смог приехать в Стокгольм.

Да, об Олимпиаде в Риме, наверное, больше не стоило мечтать, но, если тренироваться на приемлемом уровне, удалось бы достаточно быстро скорректировать и улучшить технику даже через полтора года. И главное: Лоппан только что приехал из США и узнал там кое-что новое.

Во-первых, американцы начали делать упор на силовую тренировку. Раньше всегда считалось, что это мешает пловцу. Он увеличивает свой вес, становится более скованным и неуклюжим от мускулатуры, которая строилась иным путём, чем естественные движения в воде. Но старая теория оказалась совершенно ошибочной. Создана целая программа силовой нагрузки пловцов, и Лоппан пообещал переслать кое-какие зарисовки.

Во-вторых, Эрик мог бы время от времени плавать с резиновым шлангом. Этот новый фокус тоже появился из США. Вместе связывалось несколько велосипедных камер так, что получалась резиновая верёвка длиной в четыре-пять метров. Один ее конец привязывался к щиколоткам, а другой к стартовой тумбе. И затем требовалось плыть, пока шланг не вытянется на всю длину, работая только руками, и оставаться в таком положении десять секунд каждый раз. Пятнадцать подобных упражнений за тренировку могли хорошо помочь.

И не следовало впадать в панику от того, что сначала тренинг принесёт скованность и усталость в бассейне, а в результате ухудшение времени. Это нормально. Примерно через два месяца ему предстояло заметить разницу, и тогда, пожалуй, им стоило созвониться снова. Американцы, кстати, просто с ума сходили по этой новой методике и упражнялись как одержимые.

Получилось примерно как сказал Лоппан. Первые три-четыре недели результаты падали. Но потом всё медленно, но верно изменилось. Странно, раньше-то утверждалось, что пловец должен держаться подальше от штанги.

После силовой тренировки вода в бассейне как бы смягчалась, не оказывала сопротивления. Будто ты просто скользишь вперёд по инерции, по крайней мере, весь первый километр. Это было чистое наслажденье гонять туда и обратно по дистанции двадцать пять метров сорок раз. Потом, когда усталость охватывала мышцы, ему казалось порой, что в потоке пузырьков выдыхаемого воздуха, которые кружились у щек и поднимались от ушей, он слышит приходящую откуда-то издалека фортепианную музыку, вероятно Шопена. Он несся по своей дорожке, отмечая при вдохе край бассейна и кого-то то ли проходящего мимо, то ли наблюдающего за ним тайком (он знал, что на него часто поглядывают, считая, что при столь интенсивной тренировке он ничего не видит вокруг себя). Итак, три гребка, вдох налево, вдох направо (это также было новостью, предлагалось дышать попеременно), и снова музыка, и торопливый взгляд на секундную стрелку больших часов, чтобы проверить, не потеряна ли скорость, потом быстрый переворот вверх ногами, рывок и три гребка до вдоха, и снова, и снова, и снова.

Это, собственно, не имело смысла. Для настоящей жизни когда-то в будущем (интеллектуальной жизни, как называл её Пьер) не играло никакой роли, ударяет ли сердце только 38 раз в минуту в состоянии покоя, увеличится ли способность потребления кислорода, достигнет ли жизненная ёмкость лёгких 5,5 тысячи кубических сантиметров, укрепится ли плечевой пояс от движения со штангой вверх и вниз за голову настолько, что одежда станет узкой. Пожалуй, это стало просто способом обрести душевный покой, забыть обо всём прочем, по крайней мере, на время. Дать выход тупому нарастающему бешенству, которое пряталось где-то у него в душе. С которым, однако, требовалось справиться и держать подальше. Чтобы не допустить желанной разрядки, которая приведет к непоправимому конфликту с параграфом о неприкосновенности совета. Или это было, пожалуй, не совсем так. Или, по крайней мере, не только так. Потому что каждое одоление бассейна, каждый подъём пахнущей потом штанги с чёрным от грязи рифлёным грифом всё равно являлись как бы подготовкой к неопределённому ближайшему будущему, где, может, и не квадрат, но всё равно что-то подобное не могло не ожидаться.

К тому же плавание подходило как нельзя лучше для того, чтобы подумать вслух, даже поговорить с самим собой. Пофантазировать, например, как он догоняет по соседней дорожке какого-нибудь Левенхойзена, который мелькнул перед глазами и остался далеко позади. Или как он якобы проходит по школьному двору мимо Каксиса, где стоит аристократическая орда и курит дорогие английские трубки, а он отпускает какое-то ехидное замечание. От которого все или смеются, или замолкают обескураженно. Нет, что ни говори, плавание очень годилось для размышлений о пассивной защите, как, впрочем, и о том, чего не следовало избегать и от чего он, кстати, не хотел увиливать.

Пьер в первый раз отказался принять горчичник. За это его, конечно, ждало лишение ближайших выходных. Но он все-таки отказался. С такой же решимостью, как уходил от Бобра при отработке штыкового боя. И Арне из их класса, который всегда изображал из себя обезьяну и разыгрывал комическое представление в случае неприятного приказа или горчичника, тоже отказался однажды, когда вопрос встал ребром и ему предстояло получить удар-на-один-шов.

Сейчас их, выходит, стало трое — отказников. И если бы ещё три-четыре парня составили им компанию, система, возможно, дала бы трещину. Хотя закон ими не нарушался. Любой и каждый имел право отказаться от горчичника. Это не запрещалось, не считалось серьезным проступком. Объявлялись, конечно, штрафные работы. Но и только. А если бы удалось вообще отменить горчичники за счёт достаточно большого количества отказников? Тогда можно было направить следующую атаку против приказов бегать по чужим делам, застилать кровати, чистить обувь для четырёхклассников. Для начала можно бы просто посмеиваться над членами совета, поддразнивать их, переходя постепенно на издевку. И, заручась поддержкой всех или почти всех реалистов, подорвать право старшеклассников на любые физические репрессии.

Поворот, три гребка и вдох. Последний километр принёс с собой усталость, из-за которой мысли пошли по кругу.

Или стоило поверить рассудительному Пьеру, его малопонятным аргументам о Ганди, интеллектуальном противостоянии и т. п.? Его тезису, что в данных конкретных условиях активное сопротивление не имеет смысла. И зачем бодаться с идиотской системой, если всё равно не пробудешь здесь более полутора лет, а потом до 60, а может, и дальше жить настоящей жизнью, где нет Щернсберга и папаши. Где всё как в университете или субботних английских кинокомедиях, где элегантные шутники шествуют по академическим дворам среди увитых плющом арок и роняют иронические комментарии о глупости и жестокости. Может, наплевать на всё и сосредоточиться на геометрии и физике?

Идеальный поворот, три гребка и вдох. Финиш приближался.

Но элегантные шутники в чёрных квадратных шапках и такого же цвета мантиях не учились в Щернсберге, их не ждали впереди полтора года плена, они были свободны от совета и всего такого и жили в своём собственном мире, где соседствовали справедливость и юмор. А значит, не следовало сравнивать себя с ними. Хотя они, возможно, тоже сопротивлялись бы давлению. Как всякий свободный человек.

Да-да. Человек обязан сопротивляться.

У Пьера нашлось бы множество слов, чтобы доказать обратное. И пусть его аргументы выглядели непробиваемо. Он все-таки ошибался, настаивая, что Алжир сможет обрести свободу, следуя учению Ганди. Пьер, который знал французский, сам прочитал и пересказал Эрику предисловие Сартра к одной книге, где толковалось о жестокости колонизаторов. Бороться с пытками ненасильственным путем? С помощью юмора, что ли?

Последние пять метров, и ладони на кафеле.

Он лежал какое-то время, держась за нейлоновый канат с пробковыми поплавками, отделявший его тренировочную дорожку от остального бассейна. Усталость растеклась по всему телу, и светильники на потолке представали в окружении мерцающих радуг. И всё виделось как в тумане, а сердце, казалось, бьется где-то ниже живота.

На чём он закончил? Где-то на французском писателе? Нет, на том, что человек должен сопротивляться. Просто-напросто должен, потому что это правильно. Что касается квадрата, его, кстати, тоже требовалось упразднить. Или оставить, если бы… если бы…

Нет, он слишком устал. Мысли начали путаться.

Он откинул голову назад в воду привычным движением, чтобы собрать волосы сзади на затылке, прежде чем взялся руками за край бассейна и выбрался наверх. Ноги словно онемели да и отяжелели, когда он шёл в баню. Давала о себе знать новая методика из США. Там, в жаре, когда он сидел и растирал мышцы бёдер, чтобы убрать ощущение тяжести и одеревенелости, способность думать медленно вернулась к нему, как пузырьки воздуха, пробивающие себе дорогу к поверхности.

Итак, Пьер начал отказываться, Арне тоже. Надо дождаться следующего кандидата на удар-на-один-шов и предложить ему присоединиться.

Подходящий случай представился почти сразу же.

Худшего из старших по столу звали Отто Силверхиелм. Он происходил из дворян, учился в третьем классе гимназии и не являлся членом совета. Этот раздавал горчичники почти за каждым ужином, и ему явно нравилось сие занятие. Он использовал малейший проступок, чтобы пофилософствовать о непристойном поведении за столом, а потом подзывал к себе очередного «нарушителя правил», замахивался вроде как изо всех сил, несчастный школяр, естественно, съеживался, ожидая болезненного удара, но Отто умело останавливался в паре сантиметров от критической точки. И все безудержно смеялись. Номер мог повторяться два-три раза, прежде чем следовал удар по-настоящему. Но хуже всего было попадаться ему под пробку графинчика, то есть под удар-на-один-шов.

Эрик наблюдал это представление раз за разом, потому что сидел за соседним столом.

Кандидатом сейчас оказался достаточно крепкий парень, один из лучших футболистов реальной школы, чей уровень позволял ему рассчитывать, по меньшей мере, на место в запасе школьной команды.

Силверхиелм наклонил его голову и для начала потеребил волосы, чтобы найти место, откуда рос чуб. Это считалось практичным, чтобы сестра могла легче зашить рану (возможно, ей самой и принадлежало данное «открытие»).

Сперва Силверхиелм промахнулся (как немедленно объяснил сам), потому что жертва не стояла спокойно. Дырка, по его мнению, получилась некачественная. И мероприятие предстояло продолжить.

Жертва почти отказалась. Эрик даже уловил соответствующее движение. Но вопреки всему парень снова наклонил голову и безропотно принял удар, на этот раз оказавшийся настолько сильным, что бедняга со стоном опустился на колени. Но не заплакал. И выглядел очень злым, когда пошёл на своё место и, ощупав рукой голову, увидел кровь. Его стоило попытаться уговорить.

Парня звали Йохан, и он носил самую обычную фамилию. Его отец занимался политикой и чуть ли не сидел в правительстве, из-за чего мальца часто дразнили социал-демократом, да и сам он никогда во всеуслышание не отрекался от симпатий к этой партии.

Провожая Йохана С. к медсестре, Эрик перешёл прямо к делу. Их, отказников, уже три человека. Стоило Йохану присоединиться, и стало бы четверо, что уже заметно на общем фоне. Со временем нас поддержат и остальные. И таким образом битва будет выиграна.

Йохан С. встал под их знамёна без толики сомнения. Он даже горячо поддержал саму идею и объяснил, что её надо пропагандировать совершенно открыто во время трапезы. Но для большей эффективности следовало привлечь на свою сторону профсоюз. С его поддержкой победа окажется в кармане.

Эрик скептически относился к профсоюзу. Эти соглашатели во всем поддерживали совет, который, кстати говоря, и назначал их руководство. Так что стоило задаться вопросом: на чьей стороне окажутся полномочные представители реальной школы. Сам Эрик знал только одного из них — Ястреба из своего собственного класса. Увы, не подарок. Его хватило бы лишь на то, чтобы ударить себя несколько раз стеком по голенищу сапога и сказать что-нибудь вроде: «Здесь не следует спешить», «Это дело требуется обсудить». В лучшем случае: «Надо изучить ситуацию». Вряд ли остальная верхушка сильно от него отличалась. Все это были кандидаты в будущий совет. И никак иначе. Потому и не получали горчичников, почти всегда избегали необходимости оказывать услуги четырёхклассникам. Может, все-таки, думал Эрик, просто наплевать на сервилистов и попытаться набрать себе других союзников? Если бы каждому из четверки удалось убедить хотя бы еще по одному, их стало бы восемь, и тогда система начала бы трещать по швам. Восемь парней, осуждённых, скажем, к аресту на пять суббот-воскресений каждый, это составило бы 40 выходных. Тогда совет столкнулся бы с нелёгкой задачей выделения дежурных для слежки. А если бы удалось заполучить к себе ещё восьмерых, всё стало бы ясно. Или?

Но Йохан С. придерживался мнения, что надо идти через профсоюз.

«Мы поговорим с ними, — сказал он. — Они ведь должны защищать наши интересы, для этого и существуют».

Два дня спустя заседал профсоюз, и Эрик пошёл туда вместе с Йоханом С., у которого на шве среди волос белел кусок пластыря. Раненый и попытался первым вступить в переговоры.

Он втолковывал: горчичники несовместимы с демократией. Нигде в обществе не увидишь, чтобы люди на руководящих постах безнаказанно били других по голове. За пределами Щернсберга это рассматривалось бы как нарушение государственных законов. И уголовный кодекс именовал данное деяние «Нанесение телесных повреждений».

Хватило бы решительного «нет» профсоюза, чтобы явлению положить конец. Это ведь не требовало пересмотра всей системы дружеского воспитания. Что же касается прочих школьных традиций, то многие их них уходили корнями в «Коричневое время» и, следовательно, подлежали ликвидации. Если профсоюз действительно представляет интересы реальной школы перед советом, то он просто обязан поставить вопрос о горчичниках. Или, по крайней мере, выслушать, что скажет совет, и поискать хотя бы какое-то компромиссное решение.

Парни из профсоюза заёрзали на своих местах. Судя по всему, перспектива выступать против совета не доставила им никакого удовольствия. Рассуждали примерно как Ястреб. На троих были форменные пиджаки, какие надеваются на заседание совета. Да и собрались в классной комнате номер шесть, правда, мебель стояла как на обычных учебных занятиях.

«М-да, — сформировалась, наконец, их реакция. — Когда слушаешь социал-демократа, надо держать ухо востро. Здесь ведь протаскивается типичная социал-демократическая идея, не так ли?»

И далее. Конечно, в любом случае задача профсоюза — отстаивать интересы реальной школы перед советом. Но здесь прозвучало обвинение, что в совете якобы творится беззаконие. И поскольку Йохан С. неоднократно валял дурака за столом, он вполне заслужил свой горчичник. Но ведь и другие получали в аналогичной ситуации, так что здесь царило полное равенство. А значит, и соответствие принципам демократии. И, кроме того, дело-то касалось правил, неподвластных профсоюзу. Да ещё старых красивых традиций, которые не годилось менять в спешке. Кстати, в Щернсберге все находятся в равном положении, поскольку рано или поздно реалисты становятся гимназистами и постепенно обретают соответствующие статусу права. И вдобавок желание некоторых отказаться от горчичников выглядит не по-товарищески. Кто-то, значит, должен принимать, а кто-то не должен? Это нанесло бы ущерб товарищескому духу и привело бы к особому положению для отдельных лиц — маленькой недемократической элите для самих себя.

«Горчичниковая элита, — сказал Ястреб, когда он в первый раз открыл рот. — Вы просто-напросто пытаетесь остаться в стороне от дружеского воспитания и создать свою горчичниковую элиту. Вы ведь только маленькая группа…»

«Чёртовы реакционеры», — сказал Йохан С.

«Здесь иное, я полагаю, — сказал Ястреб. — Социал-демократические манеры, вот о чём речь. На такое мы никогда не подпишемся, поцелуй меня в задницу».

На том обсуждение вопроса закончилось.

Месть настигла Йохана С. уже на следующий день, и, вне всякого сомнения, профсоюз приложил к этому руку.

Отто Силверхиелм и его одноклассник, которого звали Густав Дален и у которого судорожно дёргался глаз, вызвали Йохана С. в квадрат.

Они избивали его очень долго и очень старательно. Но когда он собирался уползти из квадрата весь в крови, они ещё удержали его на бетонной площадке и заставили пообещать не отказываться от горчичников в будущем. Всё это время гимназическая публика скандировала «социал-демократическая свинья, социал-демократическая свинья, социал-демократическая свинья» вместо обычного о трусливых крысах.

Эрик стоял позади публики из реальной школы, сжимая кулаки за спиной, и в его глазах заблестели слёзы, когда Йохан С. капитулировал и, сопя окровавленным носом, пообещал не высовываться и не отказываться от горчичников в будущем.

Чёрт побери!

Избирательной кампании предшествовало множество странных слухов о том, что префект и вице-префект расстанутся со своими постами, и что на смену им придут Отто Силверхиелм и его товарищ Густав Дален. Но в реальной школе не так много знали заранее. Только когда директорский список выборных кандидатур повесили на доске объявлений в столовой, стало ясно, что слухи небезосновательны.

Директорский список всегда вдвое превышал количество выборных мест. Потом кандидатам предстояло сразиться в дебатах. Они проходили в школьном актовом зале, занимая первую половину дня (именно это и считалось собственно избирательной кампанией), а вечером перед ужином ученики голосовали заклеенными конвертами, опуская их в урну под висячим замком. Потом ее уносили в офис директора, а результаты появлялись утром на той же доске.

Все эти дни Силверхиелм и Дален расхаживали по школе, вещая, что совет стал слабым, и требуется восстановить порядок, всячески сохраняя традиции дружеского воспитания.

Именно это стало центральным мотто их избирательной кампании в актовом зале.

Первым на трибуну поднялся один четырёхклассник, который, как все знали, являлся товарищем Силверхиелма (они вроде бы вместе ходили под парусом в яхт-клубе Гетеборга). Товарищ посетовал на слабость совета. Он рассказал, что, отучившись восемь долгих лет в Щернсберге, никогда за все эти годы не видел столь много дерзостей и шума со стороны реальной школы. С этим необходимо что-то делать. И явно требуются новые силы в совете, способные взвалить на себя тяжёлую работу и снова направить школу правильным курсом.

Бернард хорошо справлялся с работой председателя совета и не заслужил обвинений в свой адрес. Но весной ему предстояли выпускные экзамены. И потому вряд ли возможно без ущерба для учёбы сосредоточиться на восстановлении дисциплины, найти необходимое для этого время. И все хорошо знают, что у Бернарда по паре предметов уже возникли хвосты, которые необходимо срочно ликвидировать.

Вместе с тем у Отто Силверхиелма все отметки в среднем соответствуют уровню «АВ», и он, кроме того, ходит в третий класс. Поэтому наверняка смог бы взять на себя общественную нагрузку по укреплению позиций совета в будущем учебном году.

Трое ораторов подряд представили примерно такую же точку зрения. При этом они старательно подчёркивали многочисленные заслуги Бернарда и его долгую замечательную работу в совете, а также выразили беспокойство по поводу его экзаменов на аттестат зрелости. А потом они отмечали достоинства Отто Силверхиелма. Жёсткий парень, который не будет миндальничать. Бернард на этом фоне выглядел, пожалуй, слишком мягкотелым.

Потом неизбежно пришла очередь Отто Силверхиелма подняться на трибуну. Он откашлялся и зашуршал листочком с тезисами своего выступления.

Он начал с того, что описал заслуги Бернарда в качестве префекта. Благодаря долгому времени, проведённому на этой работе, имеет большой опыт организатора и, как всем известно, показал себя знающим и умелым председателем. Такое дорогого стоит. Но именно сейчас явно встал вопрос о твёрдой руке. Как и все, кто выступал ранее, Силверхиелм также отметил, что за его годы в Щернсберге реальная школа никогда не отличалась таким количеством неповиновений. Не называя какие-то конкретные имена в этой связи, следует констатировать, что продолжается систематическая вредительская деятельность со стороны маленькой, но шумной группы среди данной категории учащихся. Эта группа даже обращалась в профсоюз для того, чтобы с его помощью поднять реальную школу на что-то вроде забастовки.

Такого рода деятельность вне всякого сомнения требуется задавить раз и навсегда. Сейчас возникла необходимость защитить школьные традиции от всяческих подстрекателей, действующих в сумерках. Иначе общий хаос в школе не заставит себя долго ждать, поставит под угрозу саму идею дружеского воспитания. В худшем случае могло получиться, как в других школах: учителя начнут вмешиваться в частную жизнь учеников, появятся замечания и т. д. А в Щернсберге эта функция искони принадлежит гимназистам, коллективно обеспечивающим корпоративную мораль.

Что же касается его лично, то он считает своим долгом принять участие в качестве кандидата, раз уж ему оказали высокое доверие, внеся в избирательный список. Если его выберут, он использует все свои силы для восстановления порядка и уничтожения забастовочного движения. Это он обещает. А если школа предпочтет переизбрать Бернарда, он, Силверхиелм, готов склонить голову перед подобным решением.

Но еще до выборов ему хотелось бы выдвинуть одно условие. В случае своей победы он хотел бы иметь в качестве заместителя такого человека, который не только любит и умеет работать, но и смог бы разделить его позицию в критических ситуациях. Это Густав Дален. И даже если бы школа оставила префектом Бернарда, всё равно следовало бы влить в совет новые свежие силы, и такой силой при всех условиях выглядит Густав Дален.

«Это смахивает на объявление войны», — прошептал Пьер Эрику.

Следующим на трибуне появился Бернард. Он выглядел подавленным.

Для начала, однако, поблагодарил за все благожелательные отзывы, которые услышал. Руководство советом мало напоминало прогулку по парку и требовало прежде всего опыта. Упростит ли уход с должности его учебные проблемы — трудно сказать. Он справился бы с этими проблемами в любом случае. Что касается Отто Силверхиелма, то у него, конечно, нет сколько-нибудь серьезного опыта. И вообще странно: баллотироваться в префекты без хотя бы годичной практики в качестве члена совета.

Есть и другие возражения предыдущему оратору. Не существует никакого подпольного забастовочного движения в реальной школе. Здесь Отто всё приукрасил и преувеличил, исказив суть дела. Реальная школа в Щернсберге, по большому счёту, отличалась лояльностью и следовала всем указаниям, как совета, так и учеников четвёртого гимназического класса. Но в семье не без урода. Пожалуй, речь шла об отдельном проблемном ребёнке. Опять-таки не станем называть имени, ибо здесь принципиальный, а не личностный вопрос. Но отдельный проблемный ребёнок вовсе не то же самое, что угроза всей системе дружеского воспитания.

И при этом Бернард повернулся прямо к ученикам реальной школы.

Отто Силверхиелм считался, как все знали, главным любителем квадрата среди учеников третьего гимназического класса. Это приняло чрезмерные пропорции. Никто не говорил, что трёпка сама по себе являлась чем-то неправильным, горчичник в нужный момент мог принести пользу. Но Отто, по мнению Бернарда, несколько злоупотреблял возможностью подраться. Ученикам реальной школы следовало задуматься, что произойдёт, если оснастить знаками префекта такого парня. Наказания должны использоваться разумно в правильной ситуации. Это не спорт. Реальной школе стоило решить, прежде чем они проголосуют, что их больше устраивает: жить как сейчас или получить больше силового напора. Потому что именно об этом, и ни о чём другом говорил только что Отто. Здесь и заключается выбор.

Но ещё семь-восемь человек из класса Отто и Густава Далена поднимались на трибуну и говорили о необходимости восстановить порядок, и что надо подумать об учёбе Бернарда, а в Густаве Далене видится замечательный помощник префекта. Бернард, кстати, слишком легкомысленно принимал прорастающие социал-демократические идеи. Из-за этого порой создавалось впечатление, что он сам социал-демократ (однажды Бернард возмущённо отверг подобное обвинение, но осадок остался, дыма без огня не бывает).

Избирательная кампания продолжалась в таком же стиле.

Для Эрика и Пьера не вызывало сомнения, как надо голосовать. Реальная школа имела несколько больше голосов, чем гимназисты, и поэтому Эрик верил, что Отто и Густав Дален проиграют. Сам по себе напрашивался вывод, что ученики реальной школы чисто из инстинкта самосохранения проголосуют как Эрик и Пьер.

Но Пьер был настроен пессимистически.

И он оказался прав. Когда результаты голосования появились на доске объявлений на следующий день, выяснилось, что новый режим Отто — Густава одержал решительную победу. И они приводят с собой в совет целых пять новых членов.

«Тогда это война, — сказал Пьер, — и нас ждёт Монашеская ночь. Они попытаются придумать что-нибудь совершенно дьявольское для тебя. Они ведь должны сразу продемонстрировать серьёзность своих намерений».

Монашеская ночь наступала всегда сразу после публикации итога выборов. Никто, собственно, не знал, откуда пришло такое название, казалось, оно существовало вечно. Но само мероприятие, бесспорно, являлось своего рода актом возмездия для тех, кого считали новыми-и-крутыми. Исполнители действа прикидывали, насколько вызывающе новички вели себя во время осеннего семестра. Для неминуемой кары годились различные способы. Но вначале совет всегда врывался к намеченной жертве и вытаскивал её из постели. Далее следовали различные процедуры, о которых по школе ходило много историй. Одного особо дерзкого реалиста подвесили за ноги на флагштоке в десяти метрах над землёй. Он висел там и сперва плакал, а потом визжал как свинья почти час, прежде чем какой-то товарищ по комнате или одноклассник осмелился выйти, чтобы спустить его подобно флагу. Другого затащили в душевую и насильно обрили у него половину головы, третьему разукрасили свинцовым суриком все места с волосяным покровом (ему пришлось сбрить волосы повсюду, и у него, кроме того, появилась какая-то странная сыпь вокруг пениса). Обычное простое наказание сводилось к тому, что виновного школяра затаскивали в душевую и держали на привязи под потоком холодной воды. Существовала добрая дюжина способов поставить на место новых-и-крутых.

Во время Монашеской ночи учителя уходили к себе и засовывали вату в уши, или ставили на проигрыватель пластинку Вагнера, или придумывали что-то еще, лишь бы совершенно ничего не видеть и не слышать.

Вопрос сейчас заключался в том, какое колоссальное умиротворение приготовили для Эрика. Это бурно и радостно обсуждалось во время ужина. Все ожидали побития рекорда. Но что могло стать хуже, чем флагшток или сурик?

Кто-то слышал, что они задумали привязать Эрика голым к печной трубе на большом школьном здании. Другой знал наверняка, что планировалось обвязать его передние зубы стальной проволокой и вырвать их. По ещё одной версии, ему собирались защемить яичко щипцами для колки орехов. Измышления в столовой лились рекой.

А Эрика пересадили. Сейчас он дислоцировался у дальней стены вместе с второклассниками, неподалеку от стола первоклашек, где располагались директор школы и дежурный учитель. И его старшим по столу был новый префект Отто. Он был сегодня в школьном форменном пиджаке, а знак Ориона на его нагрудном кармане окружал блестящий золотой шнур.

Отто попытался подозвать к себе Эрика для горчичника сразу же после молитвы («Ты не стоял спокойно во время молитвы»), но Эрик, естественно, отказался.

«Подумай о Монашеской ночи, подойди сейчас и наклони голову, как маленький послушный третьеклассник», — издевался Отто.

Эрик посмотрел на потолок, как будто услышал что-то с той стороны.

«Странно, — сказал он, — мне показалось, что я услышал ржание. Может, это заржала серебряная лошадка».

А потом он снова принялся за еду, в то время как окружающие затаили дыхание, старательно пряча улыбки.

Фамилию Силверхиелм, которая буквально означала Серебряный Шлем, сначала стоило переделать в Серебряную Лошадь, а отсюда оставалось недалеко до Серебряной Клячи. Тогда прозвище Кляча напрашивалось само собой. При постоянных повторах оно приклеится окончательно.

С Густавом Даленом дело обстояло проще. Такое же имя носил человек, сказавший новое слово в технологии маяков, и, поскольку Густав Дален нервно моргал, ему предстояло стать Мигалкой. Идеально — еще и потому, что целило в физический недостаток.

Итак, Кляча и Мигалка.

«Иди немедленно сюда!» — взревел Силверхиелм.

Эрик сделал вид, что не услышал его слов и якобы не заметил, что всякая активность за столом прекратилась. Он продолжать есть с наигранным спокойствием, прежде чем повторил:

«Странно, мне показалось, что я снова слышал лошадиное ржание».

Силверхиелм вскочил со своего места настолько резко, что стул за его спиной опрокинулся, и начал пробираться между столами к Эрику. Эрик встал быстро и поднял руки наполовину. Он посчитал, что этого хватит, чтобы Силверхиелм остановился.

«У маленькой Серебряной Лошадки подкосились ножки», — сказал Эрик и посмотрел, улыбаясь с издевкой, прямо в глаза Силверхиелма. И сделал вид, что не замечает, как Силверхиелм отводит назад правую руку для замаха.

Секунду его одолевало сомнение. Неужели вновь избранный префект осмелится ударить? Скорее следовало ожидать какую-нибудь другую его атаку. И НЕ БИТЬ В ОТВЕТ, ЧТО БЫ НИ СЛУЧИЛОСЬ.

Но Силверхиелм постарался врезать изо всех сил. Эрик легко защитился левым предплечьем, тут же сделав короткий шаг вперёд, так что его лицо оказалось лишь в десяти сантиметрах от лица озадаченного Силверхиелма. Тот был явно уверен, что его кулак обязательно поразит цель.

«Ты с этим никогда не справишься, маленькая Серебряная Лошадка», — съязвил Эрик и быстро сделал шаг назад, чтобы избежать толчка коленом в пах или левого крюка. И одновременно опустил руки, чтобы подтолкнуть Силверхиелма к новой попытке. Силверхиелм колебался мгновение, а потом вроде как решил нанести удар. Но уловка была слишком простой: замахнуться и вынудить противника к неверной защите. Нехитрый этот прием Эрик разгадал сразу и потому даже не тронулся с места.

«Исчезни из столовой», — прошипел Силверхиелм и показал в направлении двери жестом, который должны были увидеть все присутствующие.

Эрик решил воспользоваться случаем.

Он медленно развернулся и так же медленно выдвинул свой стул, уселся, взял в руки нож и вилку и начал не спеша разрезать кусок жаркого (вилку следовало держать подальше ото рта на случай, если Силверхиелм ударит сзади). Разрезая мясо, он даже сказал что-то сидящему напротив себя парню, чтобы поднять глаза от тарелки естественным образом (он знал, что, если префект замыслит ударить, малейшее движенье его сразу отразится в глазах визави).

Но Силверхиелм не ударил (значит, Эрик добился того, чего хотел). Вместо этого он начал выкрикивать угрозы за спиной Эрика. Касательно Монашеской ночи.

Стало ясно, что близкая опасность миновала. Можно спокойно съесть свое мясо. Силверхиелм, продолжая стращать, сел на своё место. Первый бой остался за Эриком.

«Хуже всего, что Серебряной Лошадке дали волю, и она скачет по дорожке», — сказал Эрик, и ученики реальной школы напротив него смущённо улыбнулись.

Через несколько дней следовало заменить Серебряную Лошадь на Серебряную Клячу. Преуспев с Клячей, он мог бы варьировать её с Сопливой Клячей. Если поиздеваться от души, пожалуй, удалось бы зародить сомнения относительно всех обещаний Силверхиелма о новом режиме, данных им во время избирательной кампании. Но здесь полной гарантии не было, хотя в любом случае стоило попробовать. Но как раз сейчас это виделось маленькой проблемой. Большую проблему представляла собой Монашеская ночь.

Потому что теперь Силверхиелму приходилось прибегнуть к несусветному умиротворению. На карте стояла его честь, он многое наобещал, борясь за место префекта.

Когда ученики потоком устремились из столовой, уже начало темнеть. Дул ветер, и, почти не переставая, лил дождь. Скорее всего такая погода готова была сохраниться до утра.

Несколько гимназистов протиснулись мимо него по лестнице и как будто случайно заговорили о надвигающихся событиях.

«А этот крайне дерзкий парень из третьего класса реальной школы, ты знаешь, что они сделают с ним?»

«Нет, хотя наверняка что-то из ряда вон…»

«А я знаю! Представь, они заготовили бочку дерьма… То-то будет потеха…»

Когда он пришёл в их комнату, Пьер лежал на кровати, пытаясь делать вид, что погружён в чтение «Одиссеи».

Эрик начал с того, что исследовал замок на двери. Замок открывался с обеих сторон поворотом овальной ручки. С внутренней стороны ручка находилась так близко к дверной коробке, что её не составляло труда заблокировать, засунув псалтырь между ней и коробкой. Теперь ее не удалось бы повернуть. Но винты, соединявшие всю конструкцию замка, находились с наружной стороны двери, и дверь не запиралась на ключ. Результаты исследования оказались неутешительными.

«Это не годится, — сказал Пьер, не поднимая глаз от книги. — Если у них будет отвёртка, они просто снимут замок снаружи. И тогда псалтырь не поможет, да и Библия тоже».

Сдавалось: совершенно правильное наблюдение.

«А если забить дверь гвоздями?» — вопросил Эрик.

«Тогда они её сломают, и тебе вдобавок придётся платить за новую дверь. Так уже пробовали».

Пьер спрятал лицо за книгу и всё ещё делал вид, что читает. Эрик прошёл и сел на свою кровать.

«Клади книгу, Пьер, нам надо поговорить об этом. Когда начинается сама Монашеская ночь? Когда они приходят и в каком количестве?»

Пьер медленно положил книгу на покрывало постели. У него появился странный блеск в глазах, как будто собирался заплакать.

«Начинается после отбоя, в полдесятого. Они могут прийти когда угодно до четырех часов утра. Это весь совет одновременно, двенадцать человек. У тебя нет ни одного шанса».

«Согласен, выглядит мрачно. Что, по-твоему, они сделают?»

«Я и думать об этом не хочу».

«Понятно, и все же, как ты считаешь?»

«Весь день об этом чего только не болтали. Ты боишься?»

«Да».

«Ты даже признал, что боишься. Я никогда бы в это не поверил».

«Ах, Пьер, человек всегда боится перед боем. Более или менее, но почти всегда».

«Понятно, а с тобой случалось что-нибудь такое? Я имею в виду бой, который ты обречён проиграть».

«Да, с папашей, ты знаешь. Но ведь здесь совсем другое дело. И все же мы должны придумать что-то, у нас впереди два часа. Что они обычно делают с намеченной жертвой?»

«Обычно приходят и окружают. А потом ждут. Я знаю, что кое-кто даже спал до самого их появления. И я в том числе. Это когда был новичком».

«Что, и тебя умиротворяли?»

«Мм».

«Что они сделали тогда?»

«Ничего особенного. Притащили в душевую… Я, очевидно, не казался особенно дерзким».

«Но, поскольку тебя уже умиротворяли однажды, и ты здесь не новичок, они не тронут тебя в этот раз?»

«Не знаю. Силверхиелм, ты знаешь, толковал про наш заговор и „подпольную социал-демократическую деятельность“. Но если я получу удар половником, то это же будет не то. Я имею в виду, что им нужен ты».

«Мм. Как думаешь, можно попасть в мастерскую в это время? У всех учителей есть ключ от мастерской?»

«Да. Ты собираешься принести топор или что?»

«Нет, только кое-какую ерунду. Я скоро вернусь».

Эрик пошёл домой к Тоссе Бергу и позвонил в дверь.

«Привет, — сказал он, — мне нужна твоя помощь».

Тоссе Берг быстро впустил его внутрь и закрыл дверь почти тем же движением. Но начал с отговорок. Учителя не могут вмешиваться, это выглядит чертовски неловко и неспортивно и трусливо. Но обычный учитель гимназии и не может особенно много сделать.

Эрик объяснил, что он не такое имеет в виду. Речь идет только о маленькой услуге. Нельзя ли позаимствовать ключ от мастерской?

Тоссе Берг колебался. При одном условии: если бы Эрик честно рассказал, что он собирается взять. «Ах, только немного стальной проволоки и плоскогубцы, совершенно ничего другого». «Честное слово, что ничего другого?» — «Конечно». — «А можно спросить, для чего понадобилась эта ерунда?»

«Ты ведь понимаешь, милый Тоссе, что я не собираюсь сдаваться так легко».

«Нет, в это я не верю. Но для чего тебе это барахло?»

«Не спрашивай больше, иначе ты окажешься замешанным. Я в любом случае не изувечу какого-нибудь члена совета, поскольку не хочу, чтобы меня исключили из школы. И мы ещё многое не сделали в школьной команде. Не так ли?»

«Ты боец, Эрик. Бойцы в почёте во всём мире, за исключением, возможно, Щернсберга. Удачи тебе!»

Тоссе Берг пожал ему крепко руку и дал ключи. Десять минут спустя Эрик вернулся в комнату со стальной проволокой и плоскогубцами. Пьер всё ещё лежал на своей кровати в том же положении, с той же «Одиссеей» перед глазами.

Эрик подошёл к окну и начал обматывать стальной проволокой оконные запоры. Потом он крепко и тщательно натянул проволоку плоскогубцами и откусил торчащие в сторону скрученные концы.

«Какая от этого польза?» — поинтересовался Пьер.

«Мы живём на первом этаже, и существуют только два пути в комнату. Если выбить два маленьких стекла, можно просунуть руку, открыть окно и забраться сюда, даже если дверь заблокирована. Но, начиная с настоящего момента, остался лишь один путь».

«Ты всё равно не сможешь защищаться против них. Ты же не можешь причинить вред члену совета, а сейчас они придут и все сплошь будут членами».

«Мм. Ты знаешь, что это так. Но они не знают, и они малость побаиваются, точно как ты и я. Пошли в умывальную комнату, потом мне надо будет немного переставить мебель здесь внутри».

«Но как ты сможешь обороняться, не защищаясь?»

«Как раз это и является проблемой. Но у нас больше часа, прежде чем начнётся ночь. И есть одно дело, с которым мы должны разобраться раньше».

Речь шла о Пьере. Лучше всего, пожалуй, если бы Пьер отсутствовал в комнате, когда они придут. Ведь, если им удастся прорваться внутрь всем вместе, вряд ли они оставят его в покое и удовольствуются одним Эриком. Им наверняка захочется полностью отвести душу. И если Пьер будет находиться где-то в другом месте, они, конечно, не станут его искать. А Якобсон через четыре двери в конце коридора болеет корью или чем-то подобным и находится в санчасти. Значит, там свободная кровать. Товарищ Якобсона по комнате не стал бы особенно ерепениться, если ему объяснить ситуацию. Пьер, значит, может пойти и лечь в кровать Якобсона.

Пьер сел на своей кровати и положил закладку в книгу, прежде чем убрал книгу на письменный стол.

«Нет, — сказал он наконец, — так не должно быть. Я имею в виду, этого мы не сделаем».

Он подумал немного, прежде чем продолжил.

«Ты мой лучший друг, Эрик. Так что я не собираюсь уходить и ложиться где-то в другом месте».

Эрик колебался. Пьер произнёс всё это слишком решительно.

«Тогда так и договорились, — сказал Эрик. — И что бы ни случилось, ты лучший друг, какого я когда-либо имел. Ты тоже смелый, маленький дьявол. У меня из головы не выходит, как ты ушёл от придурка Бобра во время упражнения по штыковому бою».

«Ах, — промолвил Пьер, — человек должен иметь принципы. Обязательно. Значит, мы идём в умывальную комнату и доводим всё до конца?»

Когда они вернулись, Эрик поставил их общий комод перед дверью. Комод вошёл ровно в узкое пространство между стеной и платяным шкафом и был достаточно высоким, так что закрыл более половины дверного проёма. Это выглядело солидно. Потом Эрик снова оттащил комод назад, чтобы покопаться немного в платяном шкафу в поисках клюшки Пьера для хоккея с мячом.

Он взвесил клюшку на ладони, а потом взял её двумя руками и махнул пару раз в направлении двери. Результат ему понравился. Следовало, конечно, бить наискось поверху, чтобы при ударе не зацепить шкаф или стену, но всё равно пространства хватало.

Стена напротив двери шкафа имела достаточно приличное углубление, размером со встроенное дверное зеркало. Туда они засунули две деревянные обувные колодки и проверили результат после того, как установили комод в нужную позицию. Колодки надёжно его зафиксировали, причем так, что его нельзя было опрокинуть в комнату.

Они работали, задвинув занавески, на случай, если кто-то, спрятавшись в темноте под дождём, шпионил за их приготовлениями.

С помощью плоскогубцев они закрепили немного одежды вокруг обувных колодок, так что комод в конце концов утвердился как вкопанный и чтобы обувные колодки не поцарапали стену, если их импровизированную баррикаду подвергнут атаке (все повреждения во время Монашеской ночи, согласно традиции, оплачивали жертвы). Эрик выдвинул вперёд кресло, поставил рядом с ним клюшку и бросил на кресло подушку. Приготовления на этом закончились. Время приближалось к половине десятого, далее начиналась Монашеская ночь. Эрик сделал шаг назад и окинул взглядом проделанную работу.

«Ага, — сказал он, — сейчас у них есть проход чуть больше квадратного метра, чтобы протиснуться внутрь. Это напоминает греческую битву, ты знаешь, когда врагу требовалось преодолеть перевал, но настолько узкий, что его могли защищать всего несколько человек».

«Да, но их не исключили бы из школы, нанеси они урон противнику».

«Верно. Да ведь наш враг не знает, как я отношусь к исключению».

Пьер не ответил. Он открыл свою книгу в месте, где у него лежала закладка, и прочитал вслух.

«Он, рассекши обоих на части, поужинал ими, всё без остатка сожрал, как лев, горами вскормленный, мясо, и внутренность всю, и мозгами богатые кости».

«Ты знаешь, что это?»

«Я же видел, какую книгу ты читаешь, сам читал её под арестом в прошлые выходные. Это у великана Полифема. Когда Одиссей и его люди накалили бревно и воткнули его в единственный глаз циклопа».

«Мы заперты, почти как в пещере».

«И узкий выход из пещеры сторожит Полифем, ты это имеешь в виду?»

«Да, примерно. Полифем, собственно, является символом зла».

«Глупый и опасный, стало быть? „Никто“ выколол мой глаз! А потом другие циклопы пришли на помощь, но было слишком поздно».

«Ночью они заявятся все вместе. Как стая гиен — трусливые и в темноте. Но зубами способны перегрызть берцовую кость лошади, как тонкую веточку».

«Пришло время выключать свет. Впереди десять часов Монашеской ночи».

«С таким же успехом мы можем оставить свет включённым. Я имею в виду, что это не играет никакой роли, потому что комендант всё равно никогда не сунется проводить проверку в Монашескую ночь».

«Нет, мы должны выключить свет. Это наш шанс».

Эрик пошёл и повернул выключатель. Потом с клюшкой на коленях сел в кресло перед комодом.

Они долго молчали. Звуки в других комнатах постепенно замерли, и в конце концов наступила такая тишина, что слышались только дождь и ветер за окном.

Темнота стала совершенно чёрной, и время улиткой ползло вперёд.

«Чего ты боишься больше всего?» — поинтересовался Пьер из темноты.

«Исключения из школы. Тогда рухнет всё моё будущее».

«Да, хотя я не это имел сейчас в виду. А из того, что они сделают с тобой?»

«Самое худшее в любом случае не то, что причиняет боль. Но я боюсь за лицо, боюсь, например, что они возьмут дубинку и будут бить по лицу, пока не выбьют зубы и не превратят нос в лепёшку. Это выглядит, кстати, логичным, если задуматься о том, что я сделал в квадрате с Лелле. Ты знаешь… Не причиняет боли, но потом имеешь дьявольский вид».

«Не причиняет боли? Это звучит странно».

«Не так странно. Когда человек бьётся в подобной ситуации, он настолько возбуждён, что не чувствует боли. Ты ощущаешь, например, как удары попадают тебе по лицу, но это не больно. Боль приходит гораздо позднее. Когда, как ты думаешь, они придут?»

«Ровно в двенадцать, я бы считал».

«Почему?»

«Потому что они наметили визит на половину третьего. Но так как они возбуждены и горят нетерпением, то край для них примерно двенадцать. К тому же магический бой часов, и от этого всё ещё интереснее».

«Да, так, конечно, и будет. О чём же они болтают сейчас?»

Пьер и Эрик посвятили какое-то время фантазиям на эту тему. Силверхиелм, скорей всего, рвется в бой, поскольку для него действительно многое стоит на карте. Вероятно, речь держит, главным образом, он, их лидер. Прошёлся по планам, обрисовал будущий триумф, поразмышлял вслух о том, как будет мучиться Эрик или какое унижение испытает от дерьма и мочи (это зависело от того, что они, собственно, задумали). Вероятно, они решили начать умиротворение с Эрика, чтобы избежать шума в школе, прежде чем нанесут удар. Потом они, наверное, сидели и выдавали новые идеи и обсуждали все за и против. Как они в таком случае сами относились к слуху о том, чтобы защемить ему яичко щипцами для орехов? Подобное привлекло бы внимание в больнице, здесь уж точно не сработали бы объяснения из тех, которые использовали все поступающие из Щернсберга («упал на лестнице», «упал с крыши», «съехал с дороги на велосипеде»).

Как, собственно, закон трактовал подобное деяние, то есть настоящий шведский закон, в отличие от закона Щернсберга? Йохан С. говорил что-то о незаконности, когда потерпел крах перед профсоюзом.

В любом случае, с одной стороны, идея со щипцами для орехов выглядела невероятной. По крайней мере, если подумать, что кому-то требовалось сделать нечто столь противное, даже тошнотворное, как пристроить щипцы вокруг мошонки парня, которого крепко держат с раздвинутыми ногами, а потом нажать до хруста. Ни у кого из них не хватило бы нервов для этого, как считал Эрик.

Пьер не разделял его уверенности. С точки зрения Пьера, многие из них способны решиться. Хотя наверняка их куриных мозгов хватало, чтобы задуматься о последствиях, которые разъяснятся во фленской больнице. Зубы, нос, губы и глаза они могли позволить себе тронуть, всё это вполне годилось списать на несчастный случай. Хотя они действительно не отличались умом. И кто мог гарантировать, что здравый смысл заставит их отказаться от настоящих пыток?

Разговор быстро иссяк. Снова наступила тишина, только дождь и ветер гуляли за окном. И никаких других звуков.

Эрик потрогал кожу, намотанную на клюшке. Ситуация представлялась совершенно безумной. Он сидел в тёмной комнате с клюшкой в руке, и этим орудием ему, пожалуй, предстояло через час, или через два, или через четыре и три четверти часа разрушить свое будущее. Что он, кстати, подразумевал под этим своим «будущим»? Прежде всего — гимназию. Без нее пришлось бы расстаться с определёнными мечтами. Но ведь это не означало смерть, жизнь бы не прекратилась.

Если бы его одолели и немного поколотили сейчас, это много позже осталось бы только слабым воспоминанием. Выпускные экзамены в гимназии стоили нескольких вставных зубов и сломанного носа.

Но издевательства и унижение? Лицо, испачканное дерьмом, к восторгу толпы? Как соотнести это с выпускным экзаменом в относительно недалеком будущем?

Казалось, решение повисло в воздухе. Разум нашептывал, что, наверное, следует покориться. Чувства всячески протестовали против этого. Кстати, такой выбор никогда не возник бы в действительности. Потому что, если бы им удалось проникнуть в комнату каким-то образом, он бы всё равно попался.

Тишина и стук дождя по оконному стеклу.

Может, он зря заблокировал окна? На складе отряда самообороны имелись дымовые факелы. Что делать, если они бросят внутрь один такой факел? В течение пяти — десяти секунд пребывание в маленькой комнате станет невыносимым.

«Ты спишь, Пьер?»

«Ты что, с ума сошёл? Неужели я буду лежать и спать, как будто сегодня самая обычная ночь?»

«Нет, это понятно. Я только подумал, что у них могут быть дымные факелы со склада самообороны. Тогда они выкурят нас».

«Но у них нет факелов. Они ведь не думают, что будет трудно пробраться в нашу комнату».

«Конечно. Но они смогли бы пойти и принести один».

«Ах! И сначала разбудить Бобра среди ночи и с почтением попросить пустить их на военный объект, потому что им надо вооружиться для проведения некой не указанной в военных бумагах операции во время Монашеской ночи?»

Они рассмеялись в первый раз.

«Нет, ты, конечно, прав. Вероятно, они не подумали об этом и среди ночи вряд ли вломятся на склад. Но если, представим гипотетически, такое произойдёт, ты должен приготовиться схватить факел, выбить стекло и выбросить его как можно быстрее. Иначе мы превратимся в копчёную салаку».

«Копчёную треску, ты имеешь в виду?»

Они рассмеялись снова.

Потом опять тишина, и дождь по стеклу, и ветер снаружи. Время неумолимо ползло вперёд.

«Хорошо, если мы будем продолжать беседу, — сказал Эрик немного спустя. — Хотя нам стоит разговаривать шёпотом, если они придут. Пусть, по крайней мере, думают, что мы лежим и дремлем. О чём мы будем разговаривать? Лучше найти другую тему, например, что случится, если… да, ты знаешь».

«Мы можем поговорить о Полифеме, например. Я считаю, что Полифем — это символ зла, а ты как думаешь?»

Эрик не согласился. Скорее ради самой дискуссии. Гомер, наверное, не думал ни о каком «символе», когда рассказывал о Полифеме. Это сегодня известно, что великаны или одноглазые циклопы — плод человеческой фантазии. Но ведь Гомер, скорей всего, был убежден, что действующие лица греческой мифологии существуют в реальности! Если тогда верили, что существуют Зевс, и Афродита, и Посейдон, вполне вероятно, верили и в существование циклопов. Значит, Полифем не воспринимался символом чего-то, он был так же реален для Гомера, как Силверхиелм для них, как раз сейчас, здесь, в темноте.

Но почему тогда называть Полифема злом?

Следует ли считать его злом, если подумать? Он ел людей из команды Одиссея, полагая, что это вкусно, а не для того, чтобы навредить им. Полифем по своей «человеческой» сущности был создан одноглазым великаном с судьбой сторожить огромных овец (наверное, действительно огромных, если Одиссей и его парни смогли повиснуть под ними?), а маленькие людишки, которые пришли и начали есть его овец, представлялись, наверное, только дикими зверьми, наносящими урон животноводству. Как волки, хотя и съедобные. Лопари убивают волков не из жестокости.

Может, правильно называть Полифема только опасным и глупым?

Но Силверхиелм вёл себя совершенно иначе. Как человек, Силверхиелм должен был в принципе смотреть на других людей как на равных себе. Он не отличался глупостью, просто был жестоким. Достаточно интеллигентным и жестоким.

Зло, вероятно, живет в мозгу. Акулы, другие хищники беспощадны к своим жертвам, но там действует не мозг, а инстинкт. Жестокость, зло тут ни при чем. Полифем представлял собой неизвестную угрозу, опасную в человеческой фантазии. Силверхиелм был злым сознательно и не страдал недостатком интеллекта. Но откуда в нём эта злость?

Пожалуй, он также не отличался жестокостью в прямом смысле этого слова. Пьер вспомнил о пытках инквизиции. Можно ли назвать жестокими монахов-истязателей? Вроде бы можно, поскольку они пытали. Но ежели они верили, что их деяния нравились Господу? Если ими действительно руководило убеждение, что они, как слуги Господни, должны очистить мир от зла ереси. Разве эта высокая цель не оправдывала средства?

Всё ещё больше перепуталось. Силверхиелм и его мафия верили, что надо спасать Щернсберг от гибели. И они на самом деле выглядели священниками, которые искренне верили в справедливость своих деяний.

Нет, здесь не сходились концы с концами. Стоило подумать и начать всё сначала.

Итак. Если посмотреть на Силверхиелма, когда он бил младших. Он ведь явно наслаждался этим занятием. Никто не использовал так много ударов-на-один-шов, как он, и никто из третьего гимназического класса не вытаскивал в квадрат так много воспитанников реальной школы. Ему просто-напросто нравилось это. Потому что есть люди, которые получают удовольствие, мучая других. Как известный папаша, например.

И Силверхиелм лгал, если задуматься. Борясь за пост префекта, он лгал о социал-демократическом движении в реальной школе. Хотя все знали, что нет никакого такого «движения». Он лгал, чтобы прийти к власти. Измышленные им причины для применения силы не имели ничего общего с правдой. Значит, сравнение с инквизицией не годилось.

Что касается болтовни о социал-демократах, она явно принесла свои плоды. Во время избирательной кампании сторонники нового префекта толковали, что Бернард проявлял «мягкость в отношении социал-демократов» Сначала Силверхиелм нарисовал лживую картинку опасностей, с которыми требовалось бороться. Потом сказал, что именно ему самому предстоит миссия ангела-спасителя, наподобие Святого Георгия (а школьные традиции и так далее оказались красавицей, которую надо спасти). Социал-демократов же назначили драконом.

Для всего этого требовались умение планировать, тактическая ловкость и сотрудничество с карьеристами. Полифем ничего не планировал, к нему только случайно нагрянули овцекрады.

Силверхиелм, следовательно, был жестоким, олицетворял собой зло.

Но откуда это в нём? Может, такими рождаются? Или он испытал слишком много зла в детстве? Объяснение, что он приехал в Щернсберг достаточно давно и местная среда оказала на него своё влияние, не выдерживало критики. Бернард тоже провел здесь немалое время, но имел другие взгляды, язык не поворачивался назвать его по-настоящему жестоким.

Найти объяснение никак не получалось, их разговор просто пошёл по кругу. Но одно в любом случае представлялось ясным. Таким, как Силверхиелм, всегда следовало оказывать сопротивление и давать сдачи всеми возможными способами. Такие, как он, не должны побеждать. Их требовалось встречать силой, когда они приходили. Или, на худой конец, издевками и смехом.

Хотя легко получалось только на словах. Как раз сейчас ситуация выглядела не особенно приятной. На этот раз Силверхиелму, вероятно, предстояло сорвать банк. И на следующий день праздновать победу, хвастаясь, как выглядел Эрик, когда его привезли в больницу. Жаль, если так всё и закончится. Но сопротивление необходимо в любом случае, даже в безнадёжной на вид ситуации. Только так и не иначе. Личностей вроде Силверхиелма нельзя пускать на пьедестал победителей ни сейчас, ни в будущем.

Но какие средства годилось использовать? И здесь разговор опять зациклился на Ганди и Алжире. Согласие, казалось, не придёт никогда. Они замолчали.

Дождь всё ещё стучал по стёклам. Ветер чуточку стих, но пока ещё никакие другие звуки не нарушали тишину. Вдалеке в темноте зелёные светящиеся стрелки будильника показывали без пяти двенадцать.

«Если ты прав, они скоро придут», — сказал Эрик.

Пьер оказался прав.

Сначала звук крадущихся шагов и голоса, казалось, существовали только в их воображении. Но вскоре в коридоре вспыхнули лампы, узкая полоска света пробивалась от верхнего края двери. Потом совершенно явно послышался шёпот.

«Передвинься, Пьер, так чтобы ты находился подальше от меня», — прошептал Эрик.

Он стоял в темноте и сжимал клюшку, поднятую над головой. Сердце билось так, что его удары эхом разбегались по артериям по всему телу. В кровь вбрасывался адреналин, и Эрик почувствовал, как из-за выступившего пота руки уже не так надёжно сжимают лакированную деревянную поверхность.

Шёпот за дверью усилился. Эрик разобрал что-то вроде «считаем до трёх».

«Один», — послышалось там снаружи, и дверная ручка, кажется, сдвинулась где-то на миллиметр в темноте.

«Два… сейчас, чёрт…»

«Три!»

Дверь открылась рывком, и Эрик своими ослеплёнными ярким светом глазами успел увидеть, как Силверхиелм запрыгнул прямо на комод.

Эрик прицелился, насколько успел, и ударил клюшкой со всей силой в десяти сантиметрах над головой Силверхиелма, так что от дверного косяка отлетели кусочки дерева.

Силверхиелм вскрикнул, но сначала не смог отпрыгнуть назад, потому что другие напирали сзади. Эрик ударил ещё раз, и дверь торопливо закрылась, так что снова наступила темнота.

«Это был первый раунд, — сказал Эрик, — сейчас посмотрим, во что они поверили и во что не поверили».

Там снаружи послышались возмущённые дебаты. С трудом удавалось разобрать отдельные слова вроде «хоккейная клюшка… неразумно… опасно для жизни… все разом…».

Потом на время всё затихло.

«Послушай, Эрик», — крикнул Силверхиелм.

«Я слышу ржание Серебряной Лошадки», — ответил Эрик.

«Убери клюшку, чёрт побери, это последнее предупреждение!» — продолжил Силверхиелм.

(«Да, чёрт, — прошептал Эрик, — они поверили».)

«Войди и забери, если смелости хватит!» — крикнул Эрик в ответ.

За дверью снова разгорелись дебаты.

«У тебя всё равно нет ни единого шанса, лучше сдаться! Иначе будет гораздо хуже для тебя самого!» — проявил себя чей-то неизвестный голос.

Потом послышалась серия приказов, которая указывала на то, что другие обитатели комнат в коридоре проснулись и высунулись наружу, чтобы посмотреть, как проходит умиротворение. Сейчас их снова загоняли по кроватям.

«Прекрасно, — прошептал Эрик. — Если бы они чувствовали уверенность, то другим парням позволили бы остаться и посмотреть представление».

Снаружи снова воцарилась тишина. Значит, готовилась следующая атака. Эрик поднял клюшку. Неужели кто-то снова попробует сунуть голову в комнату? С разбега прыгнет «рыбкой» через комод. Именно так он сам, наверное, поступил бы в их положении. Стоило кому-нибудь проникнуть в комнату, и, пожалуй, экзекуторы смогли бы праздновать победу. Эрик взял клюшку иначе, широким захватом, чтобы иметь возможность быстро ударить вверх и блокировать нырок члена совета (хотя как в таком случае он смог бы не поранить его?). Нет, они задумали что-то иное. Один рывком открывает дверь, а другой бросает стул внутрь прямо через комод? Если бы стул попал в лицо стоящего внутри, он отшатнулся бы назад, и нападающие получили бы секунды, необходимые, чтобы штурмовать комод и ворваться.

Он снова взял клюшку таким образом, чтобы ударить по дверному косяку.

Снова шёпот. Сейчас дело пошло быстро.

Потом дверь открылась рывком, и за нею стоял один из членов совета. Он и бросил внутрь жёлтое пластмассовое ведро. Эрик видел все как в замедленной съемке. Вот взвивается, летит… И когда оно еще находилось в воздухе, Эрик, отклоняясь от его траектории, интуитивно сообразил, ЧТО им забросили.

Еще через долю секунды содержимое ведра, состоящее из кала и мочи, излилось, ведро грохнуло, и одновременно в ноздри ворвался зловонный запах. Потом дверь мгновенно закрыли, и снаружи послышался смех.

«На тебя попало что-нибудь?» — прошептал Эрик.

«Нет, я стою здесь слева, позади тебя. Большая часть на полу и письменном столе. Кое-что на моей кровати. Какие свиньи!»

«Да, такие уж свиньи… Что, по-твоему, они будут делать сейчас?»

«Будут ждать нас снаружи, пожалуй. В любом случае мы явно не превратимся в копчёную салаку».

Они засмеялись, почти истерически, третий раз за Монашескую ночь.

Там снаружи слышался скрип мебели. Что-то придвинули к двери.

«Это, вероятно, диван из комнаты отдыха, — прошептал Пьер. — Они блокировали дверь, чтобы закрыть нас в этом дерьме. Что мы будем делать сейчас?»

«Ничего, я полагаю. Мы представим, что сидим в деревенском сортире. Слышишь, как жужжат шмели? Там где-то вдалеке мычит корова, разве не так?»

«Да, я слышу это совершенно явно. Ты у нас в деревне. Сейчас летние каникулы, и мы находимся в трёхстах пятидесяти километрах от Щернсберга. У нас там обычный сортир, и иногда, когда он полон, надо закапывать дерьмо».

«Мм, я знаю. Копают яму, а потом надевают перчатки и тащат бочку, а потом ее туда опрокидывают».

«И засыпают дерьмо».

«Да, хотя нам надо подождать немного с этим. Надо, собственно, сделать перекур».

«Хорошо бы, но наши сигареты в пластиковом пакете в лесу».

«Вовсе нет. Я передаю зажжённую сигарету тебе, принимай».

Они пошарили руками в темноте, пока не нашли друг друга, и Эрик смог передать воображаемую сигарету.

«Чёрт, — сказал Пьер, — Джон Сильвер. Я предпочитаю Мальборо».

«К сожалению, приходится довольствоваться тем, что имеем».

Они продолжали таким же образом, пока им не показалось, что совет убрался восвояси. Хотя это, конечно, могло оказаться уловкой. Но враги явно заблокировали выход. Эрик наклонился вперёд и потрогал дверь. Да, так оно и было.

Тогда, вероятно, всё закончилось. Они задумали, что диван должен оставаться там до утра.

И в любом случае отпала необходимость ждать атаку со стороны коридора.

«Может, мы включим свет?» — поинтересовался Пьер.

«Нет, чёрт возьми! Вспомни, что мы находимся в деревенском сортире, а не в загаженной комнате».

«Но нам надо, пожалуй, открыть окно?»

«Нет, чёрт возьми, окна намертво закреплены проволокой».

«Конечно, это была гениальная идея заматывать окна».

«Да, и они знают сейчас, что мы должны открыть окно. Подними занавеску, и увидим».

Пьер, осторожно ступая по облитому полу, добрался до письменного стола, так чтобы иметь возможность наклониться вперёд и приподнять занавеску. Потом они с минуту вглядывались в темноту и дождь, но не увидели ничего. Вонь начала становиться невыносимой.

Может, члены совета стояли там под дождём и ждали, пока они откроют окно? Ждали, пока кто-то из них выпрыгнет наружу, чтобы пройти вокруг через главный вход, пробраться внутрь и отодвинуть диван? Или они собрались у главного входа? Все эти варианты выглядели вполне правдоподобными.

Пьер шарил руками по письменному столу, чтобы найти плоскогубцы. Время от времени, когда его рука натыкалась на что-то не то, он взрывался ругательствами. Потом повозился немного со стальной проволокой на оконных запорах. В конце концов смог отворить окно и высунулся наружу, чтобы поискать глазами спрятавшихся членов совета.

В комнату ворвался холодный свежий воздух.

«Если они находятся там, снаружи, то смогут увидеть нас. Но мы их не различим, если зажжем свет, — заметил Пьер. — Однако пора подумать, как хотя бы слегка прибраться».

«Да, и тогда нам придётся отодвинуть диван. Может, стоит подождать ещё немного?»

Они вертели ситуацию и так и этак. Выходит, относительно собранного дерьма всё оказалось правдой. Не составляло труда, кстати, понять, где члены совета хранили его, продолжая накапливать. Но они наверняка не собирались довольствоваться тем, чтобы просто швырнуть всё наугад в комнату Эрика и Пьера. Вероятно, они задумали сперва пленить Эрика, притащить куда-нибудь и связать, для того чтобы облить его из ведра «повсеместно». Но сейчас они остались без своего дерьма. И, наверное, посчитали, что справились с умиротворением. Хотя существовала возможность, что они ждут у главного входа в жилой корпус, чтобы перехватить того, кто попытается оттащить диван. Сейчас они вряд ли испытывали желание ворваться в изгвазданную, пропахшую комнату. Нет, вероятно, они разошлись по домам или стояли в ожидании у главного входа. Или пошли умиротворять других.

Так или этак, не годилось сидеть в деревенском сортире всю оставшуюся ночь.

«Вот что мы сделаем, — сказал Эрик. — Я выпрыгну через окно и обегу дом с другой стороны за еловой изгородью. Потом попытаюсь проверить, чист ли горизонт, а потом пойду внутрь и уберу диван. Если я доберусь до дивана, то скажу, что я там. Ты же приготовься закрыть окно на случай, если они пойдут в атаку снова. Там в темноте я наверняка справлюсь».

«Уверен?»

«Да. Никто ведь не запрещает убегать от членов совета. Они никогда не смогут представить это так, как будто я удрал от обыска в связи с незаконным курением. Выходит, у меня есть право убежать».

«И получить только лишение выходных за неподчинение приказу? Это, конечно, того стоит».

«Тогда так и поступим. Операция Говняная Месть начинается».

Эрик надел кроссовки. Забравшись на письменный стол, чтобы добраться до окна, он положил руку прямо в кучу кала.

Спрыгнув на землю за окном, он сразу же метнулся в сторону, чтобы избежать возможной атаки. Но никто, похоже, не ждал его на улице. Чистый воздух ощущался как глоток холодной воды, когда тебя одолевает жажда.

Потом он крался вокруг дома вдоль еловой изгороди. Пока ничто не предвещало опасности.

У наружной двери он не увидел ни одного человека. Возможно, они ждали внутри в коридоре? Там было самое удобное место для засады.

На всякий случай он прошёлся вокруг двух ближайших жилых корпусов. Нигде не горел свет, за исключением комнаты Силверхиелма на втором этаже в Малой Медведице. Эрик вскарабкался на один из больших вязов. Да, они сидели там внутри и болтали. Второй этаж, третья дверь с правой стороны.

Ага. Тогда, вероятно, горизонт был чист. Он всё равно открыл входную дверь в Кассиопею рывком, чтобы возможная засада разоблачила себя.

Ни звука. Нигде никакого движения.

Он позволил входной двери закрыться за собой. Оставался чулан уборщицы с правой стороны. Распахнув входную дверь настежь, так чтобы оставить себе путь для отступления, он рывком открыл дверь чулана, пока входная ещё не успела захлопнуться.

Нет, там тоже никого не было.

Тогда он включил свет в коридоре. Ни звука, абсолютная тишина.

Члены совета могли, конечно, ждать в какой-нибудь комнате на его пути по коридору. Стоило им его ущучить, он оказался бы в плену одномоментно. В конце коридора находилась только запертая дверь в квартиру коменданта.

Он шёл вперёд, бесстрашно открывая и закрывая дверь за дверью. Повсюду только спящие ученики реальной школы.

Выходит, умиротворение закончилось.

Он постучал в свою комнату, прежде чем отодвинул диван, и объяснил, почему это заняло так много времени.

Когда они включили свет, урон оказался сильнее, чем они предполагали. Весь пол был перепачкан, частично они заляпали всё это сами, когда на ощупь двигались в темноте. Залитой оказалась кровать Пьера и весь письменный стол. Кое-где от брызг досталось и книжным полкам.

«Ага, — сказал Пьер. — В чулане уборщицы есть всё, что нам надо. Вёдра, тряпки, моющие средства и резиновые скребки. Все… Какие они все-таки свиньи…»

«Хуже чем свиньи. Ты знаешь, свиньи это как Полифем. Так вот. Но Силверхиелма ждёт сюрприз этой ночью, какого он и представить себе не мог».

При помощи резиновых скребков им удалось собрать достаточно много мочи, смешанной с калом, так что жёлтое пластмассовое ведро заполнилось более чем наполовину.

Потом они потратили два часа на уборку в комнате, всё время с окнами, открытыми нараспашку, и с открытой дверью. Распухший мешок для белья они вынесли в чулан уборщицы. Время перевалило за три, когда они закончили. Свет наверху в комнате Силверхиелма погас уже около половины второго.

В конце концов они снова поставили комод перед дверью и закрепили проволокой оконные крючки.

«Это должно занять примерно десять минут, — сказал Эрик, — потом я вернусь. Первый, кого ты услышишь бегущим, буду я».

Спустя пять минут он прошёлся два раза вокруг Малой Медведицы по большому кругу. Везде царили тишина и покой.

Входная дверь оказалась открытой.

Он крался шаг за шагом вверх по лестнице на второй этаж. В коридоре остановился и прислушался. Кто-то храпел, конечно, в одной из дальних комнат. И более ни звука. Он шёл в третью комнату с правой стороны.

Он медленно открыл заветную дверь. Закрыл её за собой. Постоял неподвижно полминуты, прислушиваясь к ровному дыханию двух обитателей комнаты.

В руке он держал жёлтое пластмассовое ведро.

Его целью был именно Силверхиелм. Но который из двух?

Он положил руку на выключатель и задумался. Ошибка стоила бы слишком дорого. Ему требовалось увидеть две вещи. Потом он включил и сразу же выключил свет. Прислушался. Всё то же спокойное дыхание.

Силверхиелм спал, значит, слева. На спине. Розетка для бра над кроватями и лампы на письменном столе находилась под столом.

Он осторожно поставил ведро. Зловоние начало распространяться по комнате. Существовала опасность, что они почувствуют запах во сне и откроют глаза. Он все-таки полез под письменный стол и вскорости нащупал там сетевую вилку. Но одновременно задел ногою стул, так что послышался тихий скрип. Второй парень беспокойно зашевелился. Следовало поспешить, но при этом держать себя в руках, иначе всё провалилось бы. Он вытащил вилку из розетки и медленно выбрался из-под письменного стола. Переставил стулья на середину комнаты. Потом поднял пластмассовое ведро и свободной рукой осторожно нащупал край подушки Силверхиелма. Сейчас о неудаче не могло быть и речи.

Он торопливо опрокинул ведро прямо на голову спящего Силверхиелма и вышел, закрыв за собой дверь как можно тише.

Пробегая по коридору, он услышал истерический крик Силверхиелма и звук падения мебели в комнате, которую только что покинул. Спустя пятьдесят секунд он снова находился около клюшки для хоккея с мячом и кресла позади закреплённого соответствующим образом комода.

Снова звучал только дождь. Эрик посчитал свой пульс указательным пальцем на шее. Пятьдесят ударов, почти состояние отдыха. Это означало, по крайней мере, что тело успокоилось независимо от рассуждений разума о вариантах мести членов совета. Прошло довольно много времени, прежде чем Пьер нарушил тишину, Эрик даже подумал, что он спит.

«Ты бросил дерьмо в его комнату?» — поинтересовался Пьер.

«Нет, я подошёл к нему и надел ведро ему на лицо».

«Ты с ума сошёл».

«Вовсе нет. Это худший вариант для Силверхиелма и его обещаний умиротворения».

«Они поколотят тебя на всю катушку».

«Силверхиелм всё равно станет посмешищем».

Они засунули Библию между дверной ручкой и дверным косяком. Если бы кто-нибудь попытался открыть библейский замок среди ночи, они успели бы проснуться.

Эрик заснул сразу же и спал без сновидений, пока будильник не заставил его выпрыгнуть из кровати и инстинктивно схватиться за клюшку.

Сейчас настал день после Монашеской ночи. Эрик достал красную рубашку, чтобы кровь не слишком бросалась в глаза, когда, вероятно, случится неизбежное.

Но за завтраком старший по столу Силверхиелм отсутствовал. В остальном всё выглядело как обычно. Народ посматривал на Эрика тайком, но в этом не виделось ничего странного, скорей всего их удивляло, что он, вопреки всем ожиданиям, остался целым и невредимым после Монашеской ночи.

Хотя история с жёлтым ведром уже начала распространяться по школе. Потому что, когда Эрик шёл из столовой, к нему подошли двое из первого класса гимназии и спросили, правда ли, что он фактически вылил дерьмо в лицо Силверхиелма. Эрик ответил, что он, естественно, не мог сделать ничего подобного с руководителем Совета. Хотя, с другой стороны, речь, наверное, шла о том самом дерьме, которое Силверхиелм пытался бросить ему в лицо, но промахнулся.

А потом он подмигнул первоклассникам и быстро выскочил из столовой.

Истории с дерьмом, таким образом, уже к обеду предстояло распространиться. С естественной массой домыслов и фантастических деталей. Это означало, что после обеда, в крайнем случае ужина, члены совета постараются изловить его для расправы. Но что именно они задумали сделать?

После обеда уроки шли своим чередом. Ему вернули вторую контрольную за этот семестр с отметкой «ВА», стало быть, он успел за полгода восполнить свои пробелы в математике. Да и вообще, теперь не ожидалось плохих отметок, поскольку времени под арестом более чем хватало, чтобы наверстать физику и химию.

Но мысли о предстоящей расплате не могли его не тревожить. Самое главное, что ему теперь предстояло, — никоим образом не утратить лица в противостоянии Силверхиелму. Небольшая или даже приличная трёпка не лишила бы Эрика морального преимущества. Но понимал ли это свежеиспеченный префект? Какого рода УНИЖЕНИЕ он спланировал? Имелся ли у совета вариант мести вообще? Принцип «око за око, зуб за зуб» был маловероятен. Придя к власти на волне критики реалистов, буквально с первого дня получить такой облом… Впервые в истории Щернсберга. За чьей еще спиной могли более смеяться?

Силверхиелм не пришёл также и на обед. Школа уже бурлила от подробных сведений о подвиге Эрика. Он, конечно, отнекивался на словах, но подтверждал гипотезы выражением лица.

Скорей всего, после ужина ему предстояло держать ответ за свой ночной поступок. Ясно, мстители могут подождать до наступления темноты. А вот полезут ли в комнату, где можно нарваться на клюшку? Хотя почему нет, если двое недавних узников мыслили о дымных факелах со склада самообороны.

И потому надобно, полагал Эрик, спровоцировать столкновение сразу же после, а лучше во время вечерней трапезы. У всех на глазах. Он покажет зрителям, что не боится кулаков префекта. А завести Силверхиелма не составляло труда. Если бы он явился, конечно.

И Силверхиелм явился. Он уже сидел за столом, когда Эрик, как ни в чем не бывало, вступил в наполовину заполненный зал. По пути к своему месту он приостановился за спиной префекта и буквально кожей ощутил напряженную тишину зала.

Потом демонстративно и шумно втянул носом воздух.

«Странно, — сказал он. — По-моему, здесь пахнет дерьмом. Вам не кажется? — Этот вопрос был адресован публике. — Неужели ты не помылся как следует, Силверхиелм?»

Народ разразился приступом смеха. Большинство, видимо, просто не смогло удержаться, несмотря на опасность конфронтации с префектом. Кое-кто, осекаясь, прикрывал рот ладонями.

Силверхиелм вскочил и голосом, в котором сквозь истерические нотки проглядывало едва сдерживаемое желание расплакаться, закричал, что Эрик должен пойти, и сесть, и заткнуться, и что они, конечно, позаботятся об Эрике быстрее некуда.

«Ладно, успокойся, — ответил Эрик, — я просто подумал, что тебе стоило помыться получше, раз уж ты сидишь за столом и всё такое».

А потом он повернулся и пошёл, демонстративно принюхиваясь, по проходу между столами под аккомпанемент новых взрывов смеха.

Вопрос сейчас состоял в том, насколько далеко следовало зайти такой дорогой во время самой трапезы. Это означало каким-то образом сжечь все мосты за собой. Означало также, что ему уже во время следующей встречи в столовой, когда бы таковая ни случилась, требовалось продолжать в том же духе. Пока кто-то не сдастся первым. Сам-то он не собирался капитулировать. То есть для префекта не было возможности выиграть, какую бы грандиозную трёпку он ни устроил. Поэтому вперёд, и только вперёд.

После молитвы он крикнул Силверхиелму, что запах чувствуется по всему столу, а потом пожелал приятного аппетита.

Силверхиелм не ответил. Спустя немного Эрик снова дал знать о себе.

«Ну и как тебе дерьмо четырёхклассников и членов совета? Наверное, повкуснее, чем наше, из реальной школы?»

Силверхиелм не ответил.

«Хотя дерьмо-то отчасти твоё собственное. Если повезло, оно и попало тебе в рот».

Странно, что Силверхиелму удавалось держать себя в руках. В этом виделось что-то зловещее. Неужели он так хорошо все рассчитал? И теперь проводит свой план без малейших колебаний.

По окончании ужина четырёхклассникам, старшим по столам и членам совета полагалось покидать столовую ранее прочих гимназистов и учеников реальной школы. Эрик тоже мог бы смыться поскорее, да не имело смысла. Во-первых, они поймают его в любом случае, а во-вторых, если показать, что боишься, это никак не поможет заработать очки в свою пользу. Надо победить в следующем раунде. То есть не проявлять страха. Лучше всего спровоцировать Силверхиелма здесь и сейчас — в столовой. Это ослабило бы эффект трёпки после ужина.

«Похоже, наше сегодняшнее меню тебя совсем не интересует, Шлем из Дерьма. Что-то не нравится?» — вопросил Эрик с деланым сочувствием, однако, акцентируя прозвище. Отныне ему предстояло использовать только это имя. Рано или поздно оно должно было приклеиться.

Силверхиелм положил нож и вилку и ударил кулаком по столу. Но не поднял взгляд от тарелки. Хорошо, сейчас он уже заводится.

«А если шоколадный пудинг на десерт? — продолжил Эрик. — И с таким золотистым ванильным соусом, а? Тогда я, наверное, смогу получить твою порцию, Шлем из Дерьма?»

Сейчас наконец его уловка сработала. Силверхиелм поднялся со своего места.

Эрик тоже встал и сделал два шага назад. Теперь стена прикрывала его с тыла.

Он заложил руки за спину и правой рукой взялся крепко за левое запястье. Ему требовалось сконцентрироваться на трёх вещах:

Не падать, не позволять сбить себя на пол, что бы ни случилось.

Не бить в ответ, что бы ни случилось.

Не плакать, не показывать боли и, кроме того, продолжать издеваться, что бы ни случилось.

Силверхиелм остановился прямо перед ним. У него был истерический вид, и дрожало всё тело.

Шум в столовой затих. Краешком одного глаза Эрик увидел, как публика с дальних столов взлетела на стулья, чтобы обеспечить обзор. А краешком другого — что директор и дежурный учитель продолжают есть и разговаривать, как будто не замечают и не ведают, что грядет столкновение. До которого менее трёх метров.

Эрик хотел встретиться глазами с Силверхиелмом. Но все равно на первом плане возник папаша то ли с собачьим хлыстом, то ли с рожком для обуви. Он почувствовал, как правая рука крепче сжала за спиной левое запястье, как напряглись мышцы бёдер и живота. Он повернулся чуточку боком, чтобы защититься от удара коленом в пах. Только в случае прямого в лицо ему следовало уклониться. При любых других движениях префекта — буквально столбенеть, что бы ни случилось.

Он ощутил свои мысли как отдалённое эхо, словно они принадлежали другому человеку, стоящему в стороне.

Противник тяжело дышал, но колебался, хотя у него не осталось дороги назад. Сейчас он обязан был ударить. Но Эрик, или человек рядом с Эриком, наблюдавший всё представление со стороны, обнаружил бы, что префект почти готов расплакаться. Самое время подать сигнал к атаке. Воспаленные глаза Силверхиелма рыскали по сторонам. Но Эрик все-таки поймал его затравленный взгляд, прищурился с издевкой, как и задумал:

«От тебя воняет, Шлем из Дерьма…»

Окружение взорвалось смехом. Многие, правда, тут же и осеклись. Вся атмосфера трапезной наполнилась нервозностью, только подливавшей масло в огонь.

Тут Силверхиелм, наконец, ударил. В голову. Издав при этом крик, где к характерному стону теннисиста при подаче примешалось едва ли не рыдание.

«У тебя даже руки пахнут дерьмом», — отреагировал Эрик.

И тотчас получил серию. Снова по голове. Боковыми правой и левой. И при каждом ударе тот же звук. Префект точно завелся.

Эрик скорее слышал, нежели чувствовал, как башка мотается из стороны сторону. На правой руке Силверхиелм носил большую печатку с фамильным гербом, она-то и оставляла раны. Спустя немного Эрик, вероятно, сказал что-то, потому что один из боковых угодил с такой эффективностью (поскольку Эрик не сжал челюсти как раз тогда), что один клык оказался выбитым и остался лежать во рту. Следующий пришелся по носу. Эрик услышал хруст и заставил себя не наклоняться вперёд, продолжая стоять прямо, несмотря на хлынувшую кровь. Это привело Силверхиелма в неистовство. Страх и агрессивность породили в нем взрыв энергии. Последовала череда боковых ударов. Печатка вскоре разорвала Эрику угол рта.

Эрик, или человек, стоявший рядом с ним, имел слабое представление об оголтелой публике на стульях, о том, что директор и учитель продолжают поедать свой ужин как ни в чем не бывало. Как и о том, что руки Силверхиелма давно залиты кровью, и красные брызги разлетаются на два ближних стола. Весь префект преобразовался в большое расплывчатое пятно. Не падать, думал Эрик, только не упасть. Кровь бежала тёплым ручейком вниз по лицу и подбородку, вымочила красную рубашку. Неожиданно все стихло, и он увидел запыхавшегося Силверхиелма с опущенными руками.

«От тебя воняет дерьмом», — прошипел он, отхаркнувшись кровью.

Силверхиелм взревел, давая старт новой серии боковых. В ответ Эрик изо все сил сжал правой рукой левое запястье. Столовая плыла перед глазами.

Потом он услышал, как совершенно чужой голос сказал что-то Силверхиелму, и тот остановился.

Голос принадлежал директору. Который больше не мог сидеть и притворяться, что ничего не происходит. Ведь брызги крови попадали ему в тарелку. Он поднялся и велел соперникам следовать за собой.

В синем тумане Эрик видел, как Силверхиелм двигался за директором, сам он брел позади, стараясь не упасть. Он заставлял себя идти, хотя ноги ощущались привинченными к полу, который, казалось, ниспадал под углом в сорок пять градусов.

Каким-то образом он, как ни удивительно, сумел протиснуться меж двумя столами. Подойдя к месту Силверхиелма, остановился и выплюнул зуб вместе с кровью на его тарелку.

Как только они втроём покинули трапезную, директор сразу же затворил раздвижные двери и сказал что-то, чего Эрик не понял. И префект отозвался чем-то, также оставшимся неясным. Потом директор объявил, вероятно, что Эрик должен исчезнуть из столовой (собственно, они ведь уже покинули её) и вымыться. Двери открылись и закрылись снова, и Эрик остался один.

Ноги медленно подогнулись под ним. Он опустился на колени и какое-то время рассматривал одним глазом (он, очевидно, только им и видел) кровавую лужу, которая разрасталась на паркете.

Спустя пять минут, или же прошло только полминуты, он добрался до туалета под столовой и открыл кран с холодной водой. Раковина стала красной от крови, и он старался не смотреть в зеркало перед собой. Потом взял несколько бумажных полотенец, сложил их вместе и, намочив, прижал к лицу. Сел, наконец, откинув голову назад.

Затем он пошёл через пустой двор в сторону бассейна и кабинета медсестры. На двери санчасти висела бумажка, сообщавшая: «Входите» и «Скоро приду». Он вошёл и лёг на зелёную кушетку, покрытую сверху клеёнкой. Вместе с приходом боли к нему стала возвращаться способность мыслить. Человек, который все это время был рядом с ним, соединился со своим телом.

«Шлем из Дерьма, — успел он подумать. — Теперь тебя всегда будут звать только так и не иначе».

И впал в забытье.

Очнувшись, обнаружил над собою лицо медсестры. Она собиралась промыть раны тампоном, который держала в длинном пинцете.

«Господин пришёл немного раньше, чем я ожидала. Я надеялась, что это произойдёт после ужина», — сказала медсестра.

«Они, скорей всего, тоже на что-то надеялись», — пробормотал Эрик, едва ворочая языком.

«Машина скоро придёт, — сказала медсестра, — потому что здесь больше, чем я могу залатать. Твой товарищ принёс новую рубашку, может, стоит надеть её, чтобы ты выглядел более представительно во Флене?»

Потом он сидел в темноте на заднем сиденье такси с гудящей головой и привкусом крови во рту. Ощутил, как возвращаются мысли. Дышать через нос не получалось, а при вдохе через рот ужасно ныло в месте, где ещё недавно находился зуб. Но он, вероятно, заснул, потому что, когда добрались до больницы, показалось, что дорога отняла лишь несколько минут.

Потом увидел себя при ярком свете в приёмнике скорой помощи, на такой же зелёной кушетке с клеёнкой, как в медпункте.

У врача были очки и белая борода. Вроде как у Джорджа Бернарда Шоу, подумал Эрик.

«Это результат падения на какой-то из лестниц Щернсберга, как я понимаю, — сказал классик, подняв шприц с обезболивающим к свету и выдавив тонкую струйку в воздух. — Не двигайся сейчас, мы сделаем тебе обезболивающее. Сестра, приготовьте ещё шприц. Ага, молодой человек, вот и первый укол. Крутые лестницы у вас в Щернсберге, не правда ли?»

Эрик не ответил. Врач всадил иглу куда-то в щёку под левым глазом.

«Многго ннадо шить?» — промычал Эрик.

«Мм, я видел картинки и похуже, — сказал врач, готовя следующий шприц. — Хотя и сейчас получится несколько часов шитья. Могу тебя уверить».

«Ск-колько швов и где?»

«На щеке у нас два прорыва, считай, по семь-восемь швов на каждый. У ран не такие ровные края, как хотелось бы. На полицейском языке это называется удар тупым предметом. Лестницей, значит».

«А рот?»

«Здесь в углу нужен только один шов, возможно, два. Но потом надо будет еще покопаться, чтобы зашить немного и с внутренней стороны».

«А гглаз, ккак там с гглазом. Я им ничего не вижу».

«Сам глаз не пострадал, и это главное. Но досталось ему прилично. Так что заработает снова не раньше, чем через несколько дней. Они били тебя ногами по лицу?»

Эрик попытался подумать, что он должен ответить.

«Нет», — выдавил он наконец.

«Странно, — продолжил Джордж Бернард Шоу и наклонился совсем близко. — В любом случае, это выглядит, как результат ударов ногами. А неровные края могли возникнуть от каблуков на ботинках, не так ли?»

Врач сделал третий укол, в то время как Эрик задумался, что ему, собственно, отвечать. Выходит, все, кто попадали сюда после пребывания в квадрате, лгали о причине?

«Итак, — сказал врач, — сейчас мы подождём немного, пока обезболивающее начнёт действовать. Тебя тошнило на пути сюда? Ты плохо себя чувствуешь? Сестра, нам, пожалуй, понадобится таз, если вы будете так добры».

«Нет, я чувствую себя достаточно хорошо», — ответил Эрик.

Врач поднял иголку к свету и вдел нитку.

«Да, да, лестницы, лестницы, — вздохнул он. — Но мне попадались и такие, кто выглядел похуже тебя. В начале семестра сюда привозили одного парня, которого звали Леннард, насколько я помню. Ему выбили три зуба, а носовую косточку раскололи на пять частей. Твоему носу досталось единожды. Будешь как огурчик через пару недель. Ну, может, нос слегка приплющится. Да и то вряд ли».

Врач наложил первый шов.

«Сест ра, отрежьте здесь, вот так, спасибо. Тот с носом из пяти частей и тремя выбитыми зубами свалился с той же лестницы, что и ты, я полагаю. Ты, пожалуй, даже видел, как это получилось?»

Врач наложил второй шов.

Выходит, врач говорил о Лелле. Понял ли врач, что существует связь между ними, знал ли он, что именно Эрик стал лестницей для Лелле? Нет, вероятно, нет.

«И сейчас мы отрежем снова, спасибо».

«Собственно, — продолжил врач, поработав немного молча и наложив ещё несколько швов, — мы обязаны сообщать о подозрительных случаях избиения детей в полицию. Перед законом ты всё ещё ребёнок, юноша. И если бы полиция смогла разобраться с нацистским гнездом, откуда ты прибыл, мы, пожалуй, могли бы тратить время на более полезные вещи, чем зашивать избитых детей каждые пятнадцать минут. Ну, что ты скажешь на это?»

«Сскажу, что должен оставаться ттам, пока не смоггу ходить в гимназию в Стокгольме», — ответил Эрик, подумав немного.

«И, следовательно, ты будешь настаивать на версии с лестницей?»

«Я не гговорил ничего ни о какой лестнице. И не собираюсь. Я должен отбыть там ещё три семестра. Вот и всё».

«Да, боже праведный, — вздохнул врач. — Если бы вы, по крайней мере, занимались дуэльным фехтованием. Чтобы получались прямые и ровные края у ран, когда их надо зашивать, вместо подобной дряни. Сестра, отрежьте, пожалуйста. Спасибо! Ты знаешь, что такое дуэльное фехтование?»

«Нет, не ззнаю».

«Фантастика, я и представить себе не мог, что вы в Щернсберге чего-то не знаете. Всё, значит, сводилось к тому, что два нациста дрались на саблях на таком близком расстоянии, что могли попасть только в щёки друг другу. Побеждает тот, в кого попали больше всего и у кого самые аккуратные шрамы. Интересно, не правда ли?»

«Звучит неразумно. Поччему они хотели иметь шрамы?»

«Это придаёт мужественный вид, как они считали. Ты пользовался бы успехом в подобных кругах после того, что с тобой произошло. Это действует как пароль для них. Обладателя подобных шрамов всегда встречают с уважением. То есть у одних это вызывает уважение, а у других более широкий ассортимент чувств. Причём всю жизнь. Потому что шрамы остаются надолго, порою навсегда. Примерно как твои…»

«И мои шрамы будут впечатлять пподобным образом?»

Врач одарил его долгим взглядом сквозь очки, прежде чем продолжил работу.

«Да, значит, не подобным образом, — продолжил Эрик неуверенно. — Но, значит, это ттрудно объяснить».

Врач, похожий на Джорджа Бернарда Шоу, некоторое время накладывал швы молча. Потом он осторожно прочистил ноздри Эрика от свернувшейся крови и пошевелил немного нос вперёд и назад.

«Тебе больно?» — спросил он.

«Да, более-менее».

«Мм. Тебе придётся, как уже сказано, некоторое время потерпеть приплюснутый нос. Будет немного побаливать. Но главное — он цел».

Доктор сделал шаг назад и оценил свою работу.

«Ну вот, получилось достаточно аккуратно. А что вы думаете, сестра?»

Медсестра согласилась и поинтересовалась, надо ли ей обработать раны.

«Нет ещё, у нас осталась внутренняя сторона. Ага, юноша, сейчас будет самое трудное. Так что разговор, боюсь, получится немного односторонним. Скажи только сначала, что ты имел в виду, говоря, что шрамы будут впечатлять. Дело в том, что я неизлечимо любопытен от природы».

«Вво-ппервых, не бьют ппарня со шввами на лице».

«Неужели? И почему же это?»

«Просто не ббьют».

«Даже в Щернсберге?»

«Даже там».

«Ага. А во-вторых?»

«Эт-то имеет отношение к лестнице. Если мы встретимся через три семестра, я смогу объяснить всё. Но все ппарни боятся трёпки, и мои шрамы будут напоминать им об этом определённым образом. Я всё равно не могу рассказать то, что не ххочу рассказывать. Что мы будем делать со сломанным зубом?»

Врач уронил очки на кончик носа и уставился своими небесно-голубыми глазами в пока единственный зрячий глаз Эрика.

«Ах, — сказал он наконец, — ты меня удивляешь. Что касается зуба, это не моя область, тебе надо через медсестру в Щернсберге записаться к стоматологу. Сейчас мы в любом случае начнем шитье с внутренней стороны. Это более сложная задача. Ложись-ка на бок и открой рот пошире».

Эрику закрыли лицо куском белой ткани с дырою. Рот раздвинули какой-то пластмассовой конструкцией, обложили тампонами. В конце концов изнутри на левой щеке появилось три шва.

Потом все наружные раны обработали дезинфицирующим раствором, медсестра наложила повязки, закрепив пластырем. Эрик, когда наконец поднялся, чувствовал, что тело малость затекло. Его еще поташнивало. Врач предупредил: после сотрясения мозга необходимо несколько дней покоя. В обычном случае его бы следовало оставить на ночь, но, во-первых, он из другого района, а во-вторых, в Щернсберге имелась своя санчасть. Так что на сегодня более ничего нельзя сделать.

«Спасибо за помощь», — сказал Эрик и пожал доктору руку.

«Не за что», — ответил врач по-немецки, причем тоном, который было трудно понять.

В такси на пути назад Эрик размышлял о полиции и законе. Вряд ли они за него вступятся. Сегодня, завтра или даже в течение трех грядущих семестров. Закон как таковой не касался Щернсберга. Который напоминал город с чрезвычайным положением, где порядок устанавливает комендатура оккупационных властей. Почему, кстати, врач говорил о дуэли, и почему он попрощался по-немецки? Скорей всего, из-за того, что рассматривал Щернсберг как пристанище нацистов. Но ведь это не соответствовало действительности. Никто в Щернсберге не говорил, что ему нравится нацизм. Хотя в любом случае стоило все-таки впредь именовать совет комендатурой. А Силверхиелма комендантом — Шлемом-из-Дерьма. А Густава Далена — вице-комендантом Мигалкой. Как в том фильме об английских лётчиках, пленниках концлагеря 13. Немцы просто-напросто не смогли что-то противопоставить едкому юмору англичан. А казни военнопленные, как известно, не подлежат.

Он не стал зажигать свет, когда добрался до своей комнаты. Пьер крепко спал. Он решил, что нет необходимости опять дежурить в кресле, вооружась клюшкой. Просто засунуть Библию между дверной ручкой и косяком, и он всегда проснется, если кто-то захочет их навестить.

Ему с трудом удалось раскрыть рот на ширину зубной щётки. Заснул мгновенно, едва голова коснулась подушки.

Он намеренно слегка задержался на завтрак. Ему важно было, чтобы префект к тому времени уже сидел во главе стола. Так и вышло. Силверхиелм утвердился на своём стуле и не углядел, как Эрик возник в столовой. Впрочем, скорее всего, понял это по внезапно смолкнувшей болтовне столующихся да по их странноватым взглядам вверх.

Оказавшись как раз позади Силверхиелма, Эрик остановился и несколько раз шумно втянул воздух ноздрями.

«Странно, — сказал он более чем громко. — Здесь кто-то испортил воздух? Или наш друг комендант Шлем-из-Дерьма всё ещё не вымылся?»

И когда Силверхиелм собирался вскочить, Эрик сразу же прижал его к стулу одной рукой и прошёл демонстративно медленно на своё место. Тщательно, однако, прислушиваясь, не поднялся ли префект и не последовал ли за ним. Но тот остался сидеть.

Соседи Эрика по столу по-прежнему молчали. Они тайком рассматривали его лицо. Эрик уже успел осторожно снять повязки, выставив на всеобщее обозрение свои ужасные швы. Он знал, что так раны будут меньше мокнуть и быстрее заживут. Но это была не единственная причина демонстрации. Даже не самая важная.

Он попытался выглядеть как можно более беспечным, когда ел только одной половиной рта, и жевал медленно, чтобы зубы не задевали опухоль и швы с внутренней стороны.

На следующий день опухоль вокруг глаза спала настолько, что зрение полностью вернулось. Переливающийся синим и зелёным цветами синяк на лице раскинулся от обеих глазниц через распухший нос и зашитые раны вплоть до челюсти.

За ужином Эрик бросил украдкой несколько комментариев о запахе дерьма и прочем, чтобы приучить Силверхиелма к постоянству своих издевок. А префект смотрел вниз в тарелку или вверх в потолок и делал вид, что не слышит того, что слышали все. Он ведь оказался связанным по рукам и ногам. Он не мог возобновить нападение (нельзя бить по фейсу, который ТАК выглядит). И он вряд ли мог отдать приказ о горчичнике или чтобы Эрик покинул столовую. Ибо теперь это имело бы обратный эффект. На который Эрик и рассчитывал. Сейчас Силверхиелм оказался в ловушке. И пока все швы красовались у Эрика на лице, он оставался в практически полной безопасности.

Но шла среда, и после ужина ожидалось совещание совета. К своему удивлению, Эрик услышал, что и его имя попало в список приглашённых. Совет ведь не стал бы вызывать его за отказ выполнять приказы. Выходным больше или меньше — не это делало погоду. И он не попадался на незаконном курении. Неужели они были настолько глупы, что действительно собирались вспомнить ведро с дерьмом на лице Силверхиелма? Ей-ей неразумно было вновь привлекать внимание ко всей этой вонючей истории. Неужели они действительно собирались осудить его за дерьмо? Тут следовало предусмотреть варианты.

После ужина до начала совета у них с Пьером (которого не было в списке приглашенных) оставалось примерно четверть часа для обсуждения.

Итак. Они вынесли известное ведро в умывальную комнату и пошли спать. И вообще, знают о вылитом в комнате начальства дерьме только по всевозможным слухам, достигшим их ушей. Всё проще простого. Отказываться и не знать.

Да, именно так следовало строить свою защиту.

Эрик демонстративно принюхался, войдя в классную комнату номер шесть, и с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться, когда увидел реакцию на физиономиях членов нового совета.

«Ты понимаешь, почему ты здесь?» — начал Силверхиелм.

«Нет, господин комендант, не понимаю».

«Неужели ты настолько глуп?»

«Наверное, господин комендант. И кстати, здесь нехудо бы проветрить».

Реплика задела как удар хлыстом. Силверхиелм несколько раз хватил ртом воздух, приходя в себя, чтобы продолжить.

«Разъясняю. Речь идёт о преступлении против параграфа тринадцать. Карается исключением. Ты ведь знаешь это? В любом случае обязан знать».

«Конечно, знаю. Но я же не ударил тебя. Если бы я защищался в столовой, ты точно уж не смог бы сидеть здесь сегодня. Но я всё время держал руки за спиной, пока ты пытался свалить меня».

«Не валяй дурака, мы говорим не об этом событии. Ты очень хорошо представляешь, о чём идёт речь».

«Что я якобы причинил физический вред кому-то? То есть самому господину коменданту? Вылив мочу и кал четырёхклассников и членов совета на лицо господина коменданта, когда он спал? Вы это имеете в виду?»

«Да, и хорошо, если ты признаешься. Мы знаем, что это сделал ты».

Старый трюк. Только два человека знали правду — он и Пьер. А по-настоящему, только один человек в мире точно знал, как всё прошло. Он сам. Как стучало сердце, когда он стоял в темноте и прислушивался к их дыханию. Как включил свет, чтобы посмотреть, кто где спит. Как вытащил из розетки вилку настенного освещения. Как потом подошёл к кровати Силверхиелма и проверил рукой, чтобы не промахнуться, прежде чем перевернул ведро. Если подумать, даже его отпечатки пальцев на ведре не доказывали ничего. И Пьер никогда его не выдаст.

«Ага, — сказал Эрик после своей сознательно долгой паузы. — Я могу только сожалеть, что это оказался кто-то другой. Вы и представить себе не можете, какое удовольствие я испытал бы, дав господину коменданту Шлему-из-Дерьма как раз то, что ему необходимо. Но, к сожалению, значит, другой человек пришёл к этой замечательной идее раньше меня».

«Это мог сделать только ты», — сказал вице-префект Дален.

Эрик поймал взгляд Далена и смотрел ему в глаза достаточно долго, чтобы Дален начал моргать.

«А откуда господин вице-комендант Мигалка знает это, я могу спросить?»

«Кончай дерзить!» — крикнул Силверхиелм.

«Яволь, господин комендант», — ответил Эрик.

«Ты получишь свой ад здесь и сейчас, будь уверен», — прошипел один из новых членов совета.

Эрик махнул рукой в его сторону, как бы для того, чтобы заставить замолчать, и повернулся к Силверхиелму.

«Вы обязаны доказать, что это сделал я. Докажите в таком случае. Все знают наверняка, что ты сам бросил ведро с мочой и калом в мою и Пьера Танги комнату. Мы все, находящиеся здесь, принимали участие в скромной попытке умиротворения в Монашескую ночь. Но, что касается продолжения, я только слышал смешные истории, как кто-то вылил то же самое дерьмо на Силверхиелма. Извините, я имею в виду на Шлем-из-Дерьма».

«Если ты не признаешься, то сделаешь только хуже себе самому», — процедил Силверхиелм сквозь сжатые зубы.

«Ты же, наверное, понимаешь, что, даже если бы я осквернил тебя, вы вряд ли дождетесь моего признания? У меня нет никакого желания стать исключённым. Вы закончили? Я могу идти?»

Эрик сделал вид, что собирается уходить.

Естественно, они взревели, перебивая друг друга. Дескать, он должен оставаться на своём месте, и стоять нормально, и не может уйти раньше, чем они позволят.

«Ладно, в таком случае давайте ваши доказательства».

«Мы ведь можем заставить тебя признаться», — угрожающе заявил Густав Дален.

Эрик снова попытался перехватить его взгляд, но потерпел неудачу.

«Вы никогда не заставите», — ответил он.

«Но ты уже признался, — наступал Силверхиелм. — Потому что фактически имел в виду, что будешь всё отрицать. А это означает, следовательно, что ты косвенно признаёшься. У нас же есть это в протоколе. Секретарь, запиши: он сказал, что не собирается признаваться, поскольку не хочет, чтобы его исключили».

«Я так не говорил. Я сказал, что вы никогда не заставите меня признаться. И всё».

«Берегись, мы многое можем, если только захотим», — тявкнул один из новичков.

Эрик попытался улыбнуться как можно шире этому новому члену совета, прежде чем ответил (и швы с внутренней стороны рта сразу же дали знать о себе).

«Признание, полученное под пытками, не имеет силы начиная с середины XIX века. Это должен знать даже такой невежда, как ты. И методы твои не помогут».

«Но мы можем провести пару раундов с твоим товарищем по комнате», — ответил Силверхиелм.

Эрик хотел было ответить угрозой на угрозу. Но тут же и понял, что это только спровоцирует травлю Пьера.

«Конечно, — сказал он и улыбнулся ещё шире, так что ощутил на губах кровь из раны в уголке рта. — Конечно, всё в ваших руках. А вдруг это сделал Пьер Танги? Я ведь не в курсе, поскольку спал как младенец той ночью. Правда, сперва мы прибрали экскременты господ».

«Признайся, это сделал ты! — крикнул Силверхиелм. — Это же смешно. Вся школа только и говорит: твоя работа. Хватит разыгрывать представление!»

«Вся школа, спасибо ей за эту честь, считает, что я вылил какашки на господина коменданта. Но они не знают. Правда известна только тому, кто совершил деяние. И, насколько я понял, пока еще никто не видел преступника».

«Откуда ты можешь это знать? — сказал Густав Дален и попытался придать лицу хитрое выражение. — Почему так уверен, что его никто не видел?»

«Потому что тогда появились бы свидетели. И вы бы не тявкали подобным образом».

«А если свидетели найдутся?»

«Попытка с негодными средствами. В таком случае я, естественно, даже не находился бы здесь. А у вас в руках трепетал бы истинный виновник».

«Не надейся, что выкрутишься», — сказал еще один из новых членов совета.

«Это почему же? Посмотрю я, как вы пойдёте к начальству и скажете, что это я вылил какашки на коменданта. Ладно, меня вызовут. Что, прикиньте, я отвечу? И директор исключит меня без формального основания? Представляете, какой разразится скандал? Нет, здесь вам меня не поймать».

«Всё равно не выкрутишься, — ответил тот же самый член совета. — Ты своё получишь, подожди самую малость».

«Да уж я-то знаю ваши обещания. Всем известно, как успешно вы справились с умиротворением. И подумай, слышишь, как там тебя, вдруг мы увидимся когда-нибудь за пределами этой школы. Там, где твоё золотое кольцо вокруг Ориона будет стоить не больше клочка бумаги. Забавно, да? Встретиться в Стокгольме тёмным вечером…»

«Ты угрожаешь совету!» — крикнул Силверхиелм. Он явно терял самообладание.

Эрик улыбнулся, интенсивно думая. Он несколько раз шумно втянул ноздрями воздух, как бы проверяя его качество, чтобы выиграть время, а потом ответил, что он одновременно и угрожает, и не угрожает совету. Он не собирается трогать и волоса на голове какого-нибудь члена совета, пока проходит здесь обучение. И пока все они находятся в радиусе пяти километров от Щернсберга. Но если бы они встретились там, где законы Щернсберга не признаны, всё выглядело бы совсем иначе. Хотя в первую очередь это касается префекта.

«Понимаешь, — сказал Эрик раздумчиво и повернулся прямо к Силверхиелму. — Если бы это я вылил на тебя дерьмо, мне бы того хватило, чтобы о дальнейшей мести не думать вообще. Да и дерешься ты как баба. Не можешь сбить с ног парня, который намеренно не защищается. Конечно, изрядно потрудившись, ты выбил мне один зуб. Но попробуй представить, что мы встретимся в каком-то другом месте. Это не закончилось бы одним зубом».

Эрик снова попытался изобразить на лице что-то вроде улыбки, ища взглядом глаза Силверхиелма. Члены совета сидели молча. Двое из них, чьи места находились поблизости, рисовали узоры в своих блокнотах.

«Могу я идти сейчас?» — спросил Эрик.

«Ты наказываешься лишением четырёх суббот и воскресений за дерзкое поведение перед советом. А теперь исчезни отсюда и будь дьявольски осторожен в будущем».

«Да, да, да», — сказал Эрик с театральным вздохом и покинул комнату.

Когда он вышел в темноту перед школьным зданием, в воздухе кружились первые большие снежинки. Осенний семестр подходил к концу.

«Четвёртая часть на пути к свободе», — кажется, он не только подумал, но и произнес это вслух.

Чем же закончилось твое геройство, Эрик? Скоро две недели, как ты носишь эти страшные швы, и только сейчас тебя можно более или менее признать. Они не трогали тебя с тех пор. Но, пожалуй, потому лишь, что не успели зажить раны. Хотя вряд ли это может иметь значение для таких нелюдей. Тебя лишили выходных на несколько лет вперед. До самого окончания твоей учебы. Да, да, это помогло подогнать математику, химию, некоторые другие дисциплины. А что в «сухом остатке»? Всё равно никто не встал рядом. Кругом хотят, чтобы в Щернсберге всё оставалось по-прежнему. Даже реалисты. Понимаешь ты это? Монашеская ночь стала поражением для членов совета, но это никого не вдохновило. Так же как история твоих отношений с префектом. Ну да, она будет висеть у него как камень на шее, пока он здесь. Но, по-моему, большинство наших соучеников предпочло, чтобы именно с тобой случилось то, что ты сделал с Силверхиелмом. Всё получилось бы не менее смешно, но более правильно, если бы вы поменялись ролями. И когда этот изувер прилюдно бил тебя по лицу, вряд ли у тебя были искренние сторонники. Большинство лишь хотело видеть, сколько ударов ты выдержишь. Не спорю, картинка произвела впечатление. Все согласились, что ты круче, чем они могли подумать. И сегодня никому не придёт в голову затевать ссору с тобой. Никому из тех, кто не входит в совет. Но у тебя за спиной иногда крутят пальцем у виска. Вроде как показывая: этот парень малость не в своем уме. Если бы ты не был лучшим в классе после меня, они вообще могли заявить, что ты дурак. Так проще. Подобное объяснение твоих действий позволяет не воспринимать тебя всерьёз. Сейчас совсем немного осталось до рождественских каникул, потом весенний семестр, и тогда совет накинется на тебя с новой силой. Почему-то я в этом абсолютно убежден.

Понятно, что они будут наезжать на меня снова. Но, в отличие от тебя, все-таки не верю, что стану постоянным клиентом у травматолога. Это как раз то, чего ты не понимаешь. Меня оставили в покое, несмотря на все публичные заявления о дерьме Силверхиела, не только из-за швов на лице. Они еще и напуганы. Они просто обязаны бояться человека, который не сгибается и не падает. Ты же видел префекта. Он в конце концов полностью впал в отчаяние. И это из-за того, что испытал страх. Каждый из них сейчас ставит себя на место Силверхиелма. И думает: как далеко можно зайти, чтобы не попасть в аналогичную ситуацию. Они ведь не вправе забить меня насмерть, какой-то предел существует. Ну представь, мы с тобой попадаем на склад оружия в отряде самообороны. Берем оттуда пару автоматов, несколько ручных гранат и уничтожаем весь совет за одну ночь. Естественно, мы в состоянии это сделать, я имею в виду чисто технически. Но столь же естественно, что мы не сделаем. Ты понимаешь? Всегда есть граница, где разум побеждает чувства.

Нет, подожди, я, собственно, ещё не сказал главного. Той ночью, ожидая нападения, мы толковали о Полифеме. И решили всегда выступать против зла. И вот я считаю, что это нельзя откладывать на потом. Нельзя говорить, что сделаешь это когда-то в другой раз и где-то в другом месте, когда сам находишься здесь и сейчас в центре Щернсберга. Понимаешь меня? Я ведь не получал особого удовольствия, видя в зеркале эти мерзкие швы. Но если бы вел себя по-другому и, значит, не имел и царапины, ей-ей смотреть на себя было бы просто невозможно. Я не стану таким, как они, никогда в жизни. И ты тоже. Не спорь. И мне плевать на идиотов из профсоюза и прочих конформистов, если они за совет. Почему они таковы? Во-первых, из-за трусости. А во-вторых, сами хотят стать членами совета через несколько лет. Во всех странах, оккупированных нацистами, находились предатели. И было бы странно не обнаружить их в Щернсберге. Кстати, профсоюз хочет встретиться со мной завтра, и не так трудно просчитать, что они собираются сказать. Чёртовы Квислинги.

Профсоюз хотел воззвать к разуму. И сделать это просто, по-товарищески, и только среди равных учеников реальной школы. Они, как сказали, обсудили «случай Эрика» между собой и с советом. Так не могло продолжаться. Если Эрик считал, что Щернсберг не для него, он ведь мог просто закончить свою учёбу здесь. И таким образом все проблемы решатся как для него, так и для товарищеского духа.

Вот как. Эрику такой путь не годился.

Они настаивали. Здесь в школе явное большинство выступает за дружеское воспитание. Неужели Эрик не заметил? А то, что его демонстративные выходки вносят сумятицу в детские головы? Большинство малышей из первого класса реальной школы уже повторяют обидные прозвища, данные Эриком префекту и вице-префекту. Вот как, он не знал этого? Очень жаль. Ситуация может породить скандалы и никому не нужные наказания. Выходит, Эрик, пропагандируя неповиновение старшим, попросту обманывает малышей. Все его поведение не соответствует духу солидарности. Он держится словно какой-нибудь сверхчеловек. Разве можно с этим мириться? Никто другой не сумел бы выстоять столько времени под ударами. Причем не моргнув глазом. Никто другой не смог бы просто убежать от пары членов совета, что Эрик не раз позволял себе только ради забавы. Это противоречит принципам демократии, а обязанность профсоюза — выступать против подобных манер. Сейчас по его примеру уже несколько реалистов отказываются от горчичников, принимая взамен лишение выходных. К чему мы придем, если последуем его рецептам? К расколу в реальной школе. Истинная демократия — это когда горчичники и деятельность в качестве денщиков обязательны для всех реалистов без исключения.

Ему предлагается компромисс. И совет согласен. Договоренность с ним, естественно, не предназначена для посторонних ушей. Так что речь, если угодно, идет о джентльменском соглашении.

Пусть Эрик прекратит дразнить префекта Шлемом-из-Дерьма, вообще завяжет со своими дерзостями с начала весеннего семестра. Тогда и его оставят в покое. Это лучший выход для всех. По крайней мере, почему бы не попробовать? Один семестр. И если всё пойдет хорошо, можно бы договориться об амнистии по арестам, заработанным Эриком. Ведь их количество просто нонсенс. Он зря считает, что совету приятно, интересно изобретать для него разного вида кары. Никто не хочет войны. Тем более — совет. У которого есть и другие функции.

Он заявил, что обдумает эти предложения на рождественских каникулах.

«Условия мира почему-то подозрительно пахнут, — сказал Пьер. — Предлагается что-то вроде баланса устрашения между тобой и советом. Хотя ваша договорённость должна остаться тайной для Щернсберга».

«Да, примерно так я и понял».

«Они наплюют на тебя, если ты наплюёшь на них. Тогда ведь ты выиграл, а в это я никогда не поверю».

«Я тоже не надеюсь, что победа далась так легко. Здесь есть какая-то ловушка. Они хотят заключить этот мир, прежде всего, для усиления своих позиций в реальной школе. Неужели испугались моего вредного „социал-демократического“ влияния?»

«Как ты собираешься поступить?»

«Не знаю. Надо, наверное, подумать над этим на каникулах. Поеду домой к рождественскому покою и моему маленькому домашнему префекту — папаше. Так что душа оттает к весеннему семестру как раз в меру».

Каникулы… Хотя у Пьера имелось своё предложение, о котором он раньше не рассказывал. Пока всё не прояснится окончательно. Но сейчас уточнилось: его отец приезжал на праздники домой из Швейцарии. Они планировали отдохнуть в горах. В своём доме. Отец Пьера заехал бы сюда на машине, забрал их и прямиком в Селен. То есть Пьер приглашал Эрика, если имелось желание. Таким образом он избежал бы визита домой на Рождество.

Неделю спустя наступил последний день семестра. После псалмов состоялось награждение стипендиями и спортивными призами. Когда Эрик принимал Левенхойзенский кубок как лучший пловец школы, кое-кто отреагировал недовольными выкриками.

Эрик засунул свой табель успеваемости в конверт с домашним адресом, кинул в школьный почтовый ящик.

Потом приехал отец Пьера и увез их в горы.

Зимней ночью свист воробьиного сыча был слышен за километр.

Шёл конец февраля. Эрик и Пьер крались вслед за Журавлём в течение двух часов, прежде чем смогли подобраться к самке совы и даже рассмотрели, где находится гнездо. Сычи поселились в дупле большой осины в роще на расстоянии двух-трёх километров от школы.

Учитель биологии носил фамилию Транстрёмер и очень хладнокровно относился к своему прозвищу, совершенно естественному для его предмета и его страсти. Разрешал называть Журавлём даже на уроках.

Эрик и Пьер, которые рассчитывали на «А» по биологии к концу весеннего семестра, получили в качестве дополнительного задания выявить как можно больше видов птиц в радиусе пяти километров от школы. А поскольку воробьиный сыч вьёт гнездо уже в феврале, то именно эта птица оказалась стартовой. Журавль сам провёл с ними две-три ночи, чтобы выследить птицу.

На небе светила полная луна, и на земле лежал тонкий слой снега. Термометр показывал минус пять-шесть градусов. Сова обнаружилась в лунном свете. Они подошли очень близко. Не укладывалось в голове, что она не отреагировала на них, хотя наверняка слышала их шаги по снегу.

«Это, возможно, объясняется самой любовной лихорадкой, — прошептал Журавль, — инстинкт настолько силён, что животное забывает о всякой осторожности. Самец глухаря во время своей песни может, например, достигать такой степени возбуждения, что начинает нападать на скот или даже на человека. Половой инстинкт отключает разум, наверное, так можно сказать».

Потом они шли назад сквозь зимнюю ночь и отпраздновали первое важное наблюдение горячим шоколадом дома у Журавля. Само его присутствие в Щернсберге выглядело загадкой местного значения. Он ведь защитил докторскую диссертацию и являлся экспертом по определённым изменениям молекул жирных кислот. То есть ранее занимался вопросами происхождения жизни.

Пьер подозревал, что произошёл какой-то скандал в университете. Ведь Журавль, собственно, собирался стать доцентом в Лунде, но его место занял кто-то другой. Если принять во внимание интерес Журавля к природе (Щернсберг ведь находился в фантастическом месте, с озёрами и лесами вокруг), учительская работа с особенно высокой зарплатой в Щернсберге не являлась слишком плохой заменой. Любовные игры сычей относились к его серьёзным жизненным интересам.

Эрик считал Журавля человеком отчасти «не от мира сего». Он являлся самым приличным из учителей. Он даже никогда не выходил из себя. А однажды, рассказывая о Чарльзе Дарвине, разразился антиимпериалистической речью о том, что люди отличаются от животных и что люди (хотя он не сказал этого напрямую) должны отказываться служить в армии. Во всяком случае стало ясно, что Журавль придерживается именно такого мнения. И если он думал так, и вдобавок имел настолько развитые чувства, что без труда находил сыча на расстоянии нескольких километров, как он тогда мог ходить по Щернсбергу подобно всем другим учителям и притворяться, что не видит и не слышит ничего? Достаточно было вспомнить сцену в столовой. Журавль ведь, как все другие преподаватели, время от времени выполнял обязанности дежурного учителя за директорским столом. Когда-нибудь стоило попытаться получить его объяснения на сей счёт.

Прошло уже почти два месяца весеннего семестра.

Совет полностью оставил в покое Эрика, и ни один четырёхклассник не просил его даже о такой мелочи, как покупка сигарет в киоске. А Эрик относился ко всем членам совета как к воздуху, смотрел сквозь и никогда не заговаривал первым.

Если так и выглядел баланс устрашения, то он работал пока без малейших сбоев.

Эрик и Пьер даже прекратили спорить о причине. Может, члены совета просто сдались и дали Эрику индульгенцию, чтобы избежать ситуаций, с которыми они сами, пожалуй, не смогли бы справиться?

Так считал Пьер.

Или они ждали удобного случая, чтобы нанести удар, применив новое эффективное оружие? Ведь у них хватало времени на подготовку?

Такого мнения придерживался Эрик.

В любом случае начало семестра прошло спокойно и не дало ни одного серьёзного повода порассуждать, почему события развивались именно так и не иначе. Со временем им ведь всё равно предстояло узнать, кто оказался прав.

Эрик увеличил свои тренировки по плаванию за счёт утренних часов перед завтраком. Его успехи в зимних видах спорта всё равно оставляли желать лучшего. Зато удавалось больше времени уделять силовой тренировке и плаванию. Хотя явно ощущалось, что техника в бассейне не прогрессирует. Результаты росли только потому, что он обладал высоким потенциалом и пробивался сквозь воду с полной силой и максимальной скоростью почти полторы минуты. С уроками он справлялся, как обычно, под арестом в выходные.

Однако в марте, когда с крыш застучали первые капели, баланс устрашения превратился в прах.

Пьер успел заработать своё последнее лишение выходных за отказ от горчичника несколько недель назад, и с той поры у его старшего по столу, к тому же члена совета, не возникало причины вызвать Пьера для наказания снова.

Но сейчас подвернулась буквально высосанная из пальца причина. Пьер отказался, и его ждали суд и приговор в виде лишения выходных.

На следующий день Арне из их класса и ещё одному из отказников предложили отправиться в явно надуманную командировку. Они предпочли лишиться выходных. Но дело на том не закрылось. Когда Пьер вернулся с заседания совета, куда всю троицу вызвали одновременно, ясно стало, что началась реализация некоего заготовленного плана. Их наказали лишением трёх суббот-воскресений каждого. Хуже того, в случае отказа от следующего горчичника пригрозили вытащить в квадрат. Силверхиелм напомнил, что случилось с социал-демократом, покинувшим школу в прошлом семестре, — Йоханом С., или как там его звали.

Итак, совет решил положить конец всем тенденциям неповиновения в реальной школе. Были вызваны еще несколько учеников первого и второго классов, которых осудили почти так же строго. Вину усмотрели такую: высказывались неподобающим образом, то есть дерзко о совете (скорее всего, просто использовали прозвища, данные Эриком Силверхиелму и Далену).

Эрик и Пьер сидели в своём обычном укромном месте для курения и обговаривали возникшую ситуацию. Если сейчас совет сказал А, то вскорости, несомненно, последует Б. То есть в один из ближайших дней Пьера и других пригласят на горчичник, причём независимо от наличия каких-либо грехов за столом. Значит, предстоит выбор между горчичником, арестом или штрафными работами. Или… бойней в квадрате.

«Это невыносимо, — сказал Пьер. — Ты, наверное, понимаешь, чего я боюсь. Получить трёпку».

«Все боятся, в этом нет ничего странного», — ответил Эрик.

«Да — более или менее. Гораздо больше или гораздо меньше. В этом и заключается огромная разница между тобой и нами. Я уверен, что не справлюсь с этим».

«Наоборот, ты справишься. Если иметь внутренний стержень, кто угодно справится. Это сидит в мозгу. И тут неважно, как чувствует боль твое бренное тело. Страшна не сама трёпка, а то, что надо гнуться и ползать перед ними».

«Тебе легко говорить!»

«Нет, это одинаково для всех. По крайней мере для парней вроде нас с тобою. Хуже всего — подчиняться таким идиотам и слышать, как над тобою смеются предатели. После трёпки ощущение примерно такое же, как после тяжёлой тренировки с баней в конце. Кажется сплошной мукой, но потом ты гордишься собою».

«А если потащат в квадрат?»

«Появится синяк под глазом, немного пойдёт носом кровь. Но всё закончится».

«Но если они поступят как с Йоханом С.? Заломят руку за спину, будут держать так и давить всё сильнее и сильнее. Пока не пообещаешь впредь не отказываться от горчичников».

Вопрос заставил призадуматься. «Терпеть, пока они не сломают руку», — такой ответ не годился. Поскольку Пьер боялся, и его ненависть была недостаточно сильной (он только презирал их, прячась за своими очками), для него не существовало хорошей защиты против боли. Страх, наоборот, усиливает боль. Ненависть же ослабляет её до исчезновения в белом тумане. Пьер хотел найти какое-нибудь интеллектуальное решение, но это представлялось нелёгкой задачей. Такого рода сопротивление работает, главным образом, с перспективой на будущее. Но вряд ли на самом месте казни.

Нет, кстати, и здесь имелись варианты.

«А ты не думал об одном деле, Пьер? Вспомни, ты же читал во многих книгах о том, как люди поднимаются на эшафот и поют свой национальный гимн и кричат „да здравствует король“ или поют Интернационал перед расстрельной командой, как те красные делали в Финляндии».

«Конечно, но это не то же самое. Когда кого-то расстреливают, нет ничего странного в том, что человек берёт себя в руки в последний момент. Если бы нацисты расстреливали меня, я бы, конечно, смог спеть гимн Швеции и не знаю что там ещё. Но сейчас всё обстоит иначе. Они будут, например, заламывать мне руку, пока я не пообещаю что угодно».

«Такое обещание ничего не стоит».

«Не стоит, но что из того? Я откажусь, меня вернут в квадрат. Опять изобьют…»

«Да? И потом отказываешься снова».

«Это бесчеловечно. Ты не можешь требовать. Я с этим никогда не справлюсь».

«Да, пожалуй, не справишься. Но у меня есть идея. Наверняка тебя потащат в квадрат Силверхиелм и Мигалка. Кто-то из них или, возможно, оба. Тогда ты поступишь так. Прежде чем они набросятся на тебя, скажешь громко и чётко, что они всё равно мигалки и шлемы-из-дерьма, трусливые и жалкие. Бьют только тех, кто меньше и слабее. И неважно, какое обещание они будут выбивать из тебя силой. Они мигалки и шлемы из дерьма в любом случае. Ты понимаешь идею?»

«Да? А потом получишь ещё большую таску, чем они планировали сначала. И дальше все по кругу. Ничего себе вариант. Но в каком-то смысле так лучше. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но я не знаю, как выдержу квадрат».

Нет, пожалуй, такой путь Пьер не смог бы пройти до конца. У них в запасе максимум несколько дней. Может, стоило попытаться научить Пьера защищаться, показать пару ударов руками или ногами?

Но это не годилось для Пьера. Здесь речь не о силе (не играет большой роли, насколько силён удар в промежность, надо только правильно попасть), Пьер просто не смог бы справиться с собой. Сила, главным образом, в мозгу, а не в мускулах. Даже при помощи долгих тренировок нельзя научить Пьера элементарной вещи: отдубасить двух снобов из Щернсберга, которые так и не овладели искусством драться по-настоящему.

«Да, Пьер, мы не знаем, как всё пройдёт. Но когда ты попадёшь в квадрат в первый раз, я считаю, ты всё равно должен поиздеваться над ними, насколько это возможно. От этого тебе хуже не станет, хуже будет им. И потом ты должен дать Силверхиелму пощёчину. Да, я имею в виду пощёчину. То есть не удар, чтобы навредить ему физически, а пощёчину. Она оскорбит его и выставит ещё в более нелепом виде, чем если бы ты ударом сбил его с ног. Я могу показать тебе, как ударить таким образом, чтобы пощёчина попала наверняка. Ты держишь обе руки низко перед животом, вот так. Потом бьёшь наискось вверх правой рукой, так что попадаешь по его правой щеке тыльной стороной ладони, понимаешь? Вот так! От удара с левой стороны всегда трудно прикрыться. Даже тому, кто умеет драться, а Силверхиелм этого с гарантией не умеет. Если ты врежешь так, то попадёшь, будь уверен. Особенно наискось снизу. У него не будет ни единого шанса защититься. И плюха обратной стороной ладони считается худшим оскорблением, чем прямой удар».

«Да, но потом, после этого?»

«Да, потом, после этого… Ах, Пьер, если бы я только смог забраться в твою кожу на эти десять минут! Если бы я каким-то образом поменялся с тобой местами, нацепил очки…»

«Забавно, но сейчас это не получится».

«Я даже не могу научить тебя драться».

Прошло два дня. Силверхиелм и Густав Дален все-таки вытащили Пьера в квадрат.

Эрик стоял на самом верху холма реальной школы, его ладони и лоб были мокрыми от холодного пота.

Всё началось как обычно. Церемониймейстер посвятил Пьера в крысу при помощи серебряного посоха, а потом напомнил правила. В нижних рядах реальной школы несколько голосов затянули крысиную песню.

«Заткнитесь! — крикнул Эрик резко. — Заткнитесь, иначе вам придётся подняться в квадрат со мной!»

Песня стихла. На бетонной площадке закончился вступительный ритуал, и пришло время для первых ударов.

«Сними очки!» — скомандовал Силверхиелм.

«Почему я должен подчиняться скотине вроде тебя?» — ответил Пьер совершенно спокойно. Даже Эрик не смог расслышать какие-то особенные нотки в его голосе.

«Просто сними их», — продолжил Силверхиелм.

Пьер сделал короткий шаг ближе к своему противнику и передвинул осторожно руки к животу (да, чёрт, он задумал ударить!), поднял глаза на Силверхиелма и понюхал воздух два-три раза.

«От тебя всё ещё воняет дерьмом, такой как ты никогда не отмоется от запаха дерьма», — сказал он и тотчас ударил.

И попал по роже — идеально. Силверхиелм от удивления даже отпрянул. Официантки в первом ряду зааплодировали. Ученики реальной школы взвыли от восторга.

Как раз когда Силверхиелм собирался кинуться в атаку, Пьер остановил его жестом:

«Стоп! — сказал он. — Позволь мне сначала снять очки».

И Силверхиелм стоял с глупым видом с поднятыми в стойку руками, пока Пьер бесконечно долго засовывал очки в карман.

«Итак, господин комендант Шлем из Дерьма, сейчас вы можете начинать, если есть желание», — сказал Пьер, и первый удар кулаком угодил ему по зубам на последнем слоге предложения.

Спустя несколько минут кровь текла у Пьера и изо рта, и из носа. Но, насколько Эрик мог видеть, ни Мигалка, ни Шлем из Дерьма не попадали достаточно сильно и чисто, чтобы нанести серьёзный вред. Пьер, который не делал ничего иного, кроме слабых попыток защищаться от атак, достаточно быстро начал плакать и опустился к земле. Кровавая лужа под ним росла не настолько быстро, чтобы вызывать беспокойство.

Они, естественно, начали бить его ногами по заду и орать о том, как наказывают таких вот социал-демократов, считающих, что они могут выступать против горчичников. Сначала они били не особенно сильно. Пьер уже выдержал достаточно долго, чтобы иметь право выползти из квадрата с честью.

«Сейчас мы послушаем, — крикнул Густав Дален. — Сейчас мы послушаем, собираешься ли ты принимать горчичники в будущем и прекратишь ли свое дерзкое поведение!»

Пьер попытался сказать что-то, но его прервал удар ногой по рёбрам от Силверхиелма. Тогда взревела гимназическая публика. «Пусть он даст слово!» — кричали они.

Силверхиелм сделал паузу в избиении.

«Ну послушаем обещание маленькой крысы быть покорной», — крикнул он скрючившемуся у его ног Пьеру.

«Конечно, я могу пообещать чёрт знает что. Как раз сейчас я могу пообещать достать луну, если ты захочешь. Но я не собираюсь держать моё обещание. Ты чёртова трусливая свинья! Ты воняющий дерьмом…»

У Пьера перехватило дыхание от следующего удара. На этот раз Силверхиелм постарался от души. Он поднял ногу вверх и опустил каблук в рёбра Пьера. Даже у Силверхиелма такой удар получился ужасно сильным (чёрт, где он навострился так бить?).

«Ну как ты назвал меня?» — поинтересовался Силверхиелм, и Пьер не ответил.

«Свинья! — крикнул Эрик с холма учеников реальной школы. — Воняющая дерьмом свинья, вот что ты такое, Шлем из Дерьма!»

«Вот как, — сказал Силверхиелм и поднял ногу, чтобы снова ударить Пьера пяткой. — Что ты говоришь, послушаем ещё раз?»

«Шлем из Дерьма!» — крикнул Эрик.

Тогда Силверхиелм снова и очень сильно врезал ногой. При хорошем попадании он мог сломать несколько рёбер.

«Ну послушаем ещё раз?» — поинтересовался Силверхиелм и опять занес ногу над Пьером.

Эрик не ответил. Послание выглядело достаточно ясным. Каждая новая дерзость со стороны Эрика означала для лежащего Пьера новый удар. Публика молчала в ожидании продолжения.

«Шлем из Дерьма, вонючий комендант», — простонал Пьер.

После этого послышались глухие звуки тумаков, напоминающие шум падения мягкого мешка на бетонный пол. Пьер уже не имел сил выползти сам, Силверхиелм и Дален зашли слишком далеко. Они вытащили его наружу за ноги, так что голова, а потом потерявшие силу руки упали с бетонной платформы на гравий. Потом они произнесли несколько общих угроз в сторону реальной школы и удалились. Финские официантки в первом ряду начали закрывать окна. Одна из них посомневалась немного, а потом крикнула на ломаном шведском языке:

«Сатана, чёртов Шлем из Дерьма!»

И только потом закрыла окно.

Эрик подошёл и помог Пьеру подняться на ноги. Пьер слабо стонал. Публика начала расходиться, болтая, как будто дело касалось матча чемпионата Швеции по футболу.

Спустя несколько часов Пьер смог в первый раз пошутить о произошедшем. Эрик смыл у него кровь и констатировал, что, собственно, ничего не требовалось зашивать. Нос остался цел, и губы только немного пострадали. Конечно, не обошлось без синяков под обоими глазами, и по всей спине остались заметные синие отметины от каблуков.

«Мы сейчас приятная парочка, — сказал Пьер. — Само собой разумеется, я выиграл в каком-то смысле. Здесь всё ясно. Но „ещё одна такая победа, и я проиграл“. Я — не Санчо Панса, надо признаться, я — Пирр. Потому что раньше я думал, что ты рыцарь печального образа, это же понятно. А себя считал маленьким толстым дьяволом на осле. Но это не так».

«Чёрт возьми, я представлял себя Спартаком, гладиатором, поднявшим восстание, а потом приходишь ты и говоришь, что я идиот, который борется с ветряными мельницами. Можно думать всё что угодно о наших комендантах, но они в любом случае проворнее ветряных мельниц».

«Хорошо, пусть будет Спартак, даже если я настаиваю, что я — Санчо Панса. Хотя, с другой стороны, ты знаешь, как всё закончилось для Спартака».

«Да, он получил Джанет Ли в конце концов. По крайней мере Спартак, о котором я думаю, в исполнении Кирка Дугласа, стало быть».

«А чем всё закончилось для Тони Кертиса?»

«Не помню. В любом случае он не получил Джанет Ли».

«Шутки в сторону, Эрик…»

Пьер колебался, и Эрик догадался, что он скажет.

«…Я не верю, что справлюсь с этим ещё раз. Я не знаю. Хотя ты говоришь, что потом чувствуешь себя чуть ли не прекрасно. Но… да, ты всё равно не поймёшь. Спартака, кстати, распяли на кресте. Римляне победили».

«Ты был дьявольски мужественным. А какой удар ты нанёс! Ты что, тренировался тайком?»

«Нет, я просто ударил».

«Фантастика, тогда это природный талант. Я едва заметил, как ты всё это проделал».

«Но ты видел?»

«Я видел, как ты сделал осторожный маленький шаг вперёд и одновременно поднял руки достаточно медленно в исходное положение. Всё получилось идеально».

«Странно, я не помню, как всё прошло. Я даже едва помню саму пощёчину. Я, наверное, в первый раз ударил кого-то с тех пор, как был ребёнком».

«Выходит, у тебя просто врождённый талант».

«Да, хотя мы отклоняемся от темы, а этого ты, наверное, и добиваешься. Я не верю, что подпишусь на квадрат в следующий раз. Лучше уж приму горчичник. Ты тогда разочаруешься во мне?»

Эрик не знал, что ответить. По правде-то был какой-то элемент разочарования. Но что можно требовать от парня, который никогда не дрался и уж точно не имел ни одного шанса защититься?

«Я не знаю, — сказал Эрик. — Не знаю, что должен сказать, не знаю даже, что, собственно, думаю. Мы не будем говорить об этом больше сегодня. В любом случае ты продемонстрировал дьявольское мужество. Пошли со мной, поплаваем немного, и твоё тело не будет таким одеревенелым на следующее утро».

«Нет, вечерами бассейн только для таких, как ты, и членов совета».

«Чёрт, да. Почитай какую-нибудь книгу взамен. Я все же пойду…»

Далее события развивались по вполне предсказуемому сценарию. Трём бывшим отказникам пришлось продемонстрировать, что они больше не будут уклоняться от горчичников. Один за другим они покорно подходили и по команде наклоняли головы. Их никто сильно не бил, но ведь смысл процедуры состоял не в причинении физической боли. Требовалось восстановить порядок.

Эрик снова затеял кампанию осмеяния префекта и его заместителя. Хотя сейчас, когда он глумился над этой парочкой, редко кто осмеливался хихикнуть за столом или в школьном дворе.

А совет решил внедрить систему доносов. Наказанный штрафными работами или арестом мог уменьшить приговор на одно воскресенье, если выдавал учеников реальной школы, использующих известные прозвища для руководства. Эффект был сомнителен, но совет всё равно не отказался от своей идеи. Сообщили по школе, что для доносчиков, буде им выпадет предстать перед судом, предусмотрены особо мягкие приговоры. И, кроме того, им не придётся выполнять функции денщиков. И тогда лед тронулся…

Эрик предложил Пьеру бить доносчиков. Но Пьер решительно высказался против: это означало бы использовать логику противостоящих им хамов. А если малевать красной краской большую букву «Д» на их дверях? Идея понравилась, и следующей же ночью они прокрались в жилой корпус реальной школы и разукрасили буквой «Д» целых пять дверей.

«Они, конечно, соскоблят, но это не играет никакой роли, — сказал Пьер. — Ведь следы-то останутся, и все сразу поймут, что к чему».

«Да, — сказал Эрик. — Для доносчиков подходит, конечно, лучше всего. „П“ для предателей было бы не так понятно».

«А что нас ждет сейчас? Может, они хотят испробовать какие-то мирные решения?»

«Об этом они даже не думают. Просто хотят выиграть немного времени, чтобы ударить ещё сильнее».

«Да, и вопрос в том, что они конкретно для тебя приготовили».

Конкретно?

Школа снова гудела от слухов, как перед Монашеской ночью в прошлом году. Все понимали, что члены совета должны, в конце концов, успокоить Эрика. Но никто не имел ни малейшего представления, что они задумали. Ясно было одно: реализацию планов не станут откладывать в долгий ящик.

В субботу снова похолодало. После обеда на большом школьном здании появились сосульки. Эрик уже форсировал половину седьмого тома «Тысячи и одной ночи», когда дверь классной комнаты, где он отбывал арест, открылась. Вошли два члена совета из четвёртого гимназического класса. Тут же терся реалист-первоклассник. Эрику объяснили: малец наказан за дерзость лишением выходных и штрафными работами. Но у него сейчас насморк, и, проявляя гуманность, совет заменил трудовую повинность арестом. Так что Эрику придется в порядке замены выполнить чужое задание.

Он не нашел особой причины для споров.

Его вывели на маленькую гравиевую площадку перед флигелем для дополнительных занятий. Тут лежали четыре полуметровых стальных клина. Похоже, их использовали, чтобы ломать гранит. Рядом валялась кувалда.

Члены совета нарисовали четыре метки, как бы по углам квадрата со сторонами примерно по два метра. Здесь клинья следовало вбить сквозь снег и лёд и далее сквозь промёрзшую землю. Так, чтобы они сидели как влитые, понятно! После окончания работы отнесешь кувалду на склад и вали домой.

Члены совета удалились.

Сначала Эрик стоял и рассматривал клинья и кувалду. Ну сделает он все как велено. Но зачем? Неужели повторится история с бессмысленным копанием ям в лесу? Верить в это не хотелось, тем более ему разрешили сразу идти домой, а дело вряд ли требовало более получаса. Да еще маячила свободная суббота после обеда — в первый раз с момента прибытия в Щернсберг. Он взвесил кувалду в руке. Для чего эти клинья? Что, по мнению членов совета, он сделает, когда освободится? Куда пойдёт? Может, они собирались устроить засаду на пути в киоск? Или что?

Действительно, и тридцати минут не прошло, как стальные клинья оказались забитыми наипрочнейшим образом. Эрик отнес кувалду и отправился домой. Пьер лежал как обычно на своей кровати с книгой в руках. Согласился, что вся история выглядит подозрительно и предвещает какую-то неприятность. Но какую именно?

«Подождём и посмотрим, это единственное, что мы можем сделать», — сказал Эрик и снова открыл седьмой том «Тысячи и одной ночи».

Спустя немного он спросил Пьера, почему Синдбад-Мореход пережил почти такие же приключения, как и Одиссей. Кто, собственно, у кого списал?

Пьер придерживался мнения, что версия «Тысяча и одной ночи», скорей всего, появилась позднее, чем оригинал Гомера. Он привёл кое-какие доказательства в пользу своей теории.

Забавно, кстати: рассказ о Полифеме выглядел почти одинаково.

За ужином всё прошло как обычно. Поэтому Эрика застали врасплох на выходе из столовой. Компания членов совета ждала снаружи. Ага, подумал Эрик, рано или поздно это должно было случиться. Сейчас его ждет, видимо, пара новых золотых зубов, но разве это означает ИХ победу…

На него набросились сразу со всех сторон, обхватили и, что-то торжествующе вопя, поволокли в направлении флигеля. Затем прижали к земле, полностью лишив возможности сопротивляться. И наконец, руки и ноги плотно прикрутили веревками к этим клиньям, натянув так, что он в конце концов оказался как бы распятым на горизонтальном кресте. Публика толпилась вокруг, переполненная ожиданием. Время от времени на Эрика сыпались ругательства.

Уже опустились сумерки. У горизонта за большим школьным зданием протянулась широкая красная полоса. Небо приобрело тёмно-синий цвет, кое-где вспыхнули далекие звёзды. Эрик пересчитывал их в составе Млечного Пути и думал, что примерно такие чувства испытывают те, кому предстоит умереть. Если бы вспомнилась какая-нибудь песня, он бы запел. Его мучители хотели, чтобы он сам вбил клинья, к которым будет привязан. Поэтому ему и дали свободу после окончания работы (естественно, чтобы он не отказался). Силверхиелм стоял где-то за головой Эрика и от души смеялся.

«Ну, мой маленький дерзила! Ты ведь надежно вбил штыри! Так что вряд ли сможешь отвязаться!»

Ну да, это был голос Силверхиелма. Пока лучше всего молчать, думал Эрик. По крайней мере, пока не выяснится, что они задумали. Неужели они действительно хотят реализовать идею со щипцами для орехов? Но тогда им, наверное, следовало, прежде чем распнуть, стащить с него брюки…

В конце концов, Силверхиелм шагнул вперёд. Так чтобы Эрик мог видеть его. И очень медленно, демонстративно медленно вытащил нож. Теперь он держал его прямо перед глазами Эрика.

«Сейчас ты весь напуган, маленький кусок дерьма», — произнес Силверхиелм.

Для Эрика выбор отсутствовал. Он прекрасно понимал, что они выполнят всё задуманное, скажет он что-то или нет.

«Такого убожества, как ты, никто никогда не боится, — прохрипел Эрик. — Кстати, от тебя воняет дерьмом, Шлем из Дерьма, Шлем из Дерьма».

Вероятно, именно так и следовало ответить. Таким, как Силверхиелм, нельзя уступать, никогда и ни при каких условиях. Эрик остался последним в Щернсберге, кто не сдался. И наверняка, по крайней мере, кто-то, один или несколько, там, в темноте, ещё надеялись, что он не сдастся и не попросит о пощаде.

«Возьми назад свои слова», — сказал Силверхиелм и опустил нож, так что его лезвие оказалось у крыльев носа Эрика.

Ответом было молчание.

«Возьми назад свои слова, я сказал», — повторил Силверхиелм и сильнее прижал лезвие. Эрик ощутил, как из ноздри побежала кровь.

«Ну-у? Послушаем, что ты скажешь, прежде чем я отрежу твой еврейский нос», — проклокотал Силверхиелм.

«Ты — скотина, и от тебя будет вонять до конца твоей жизни», — из последних сил выкрикнул Эрик и почувствовал, что нож соприкоснулся с носовым хрящом. Неожиданно Силверхиелм убрал орудие пытки и поднялся торопливо, даже не довершив надрез.

«Сейчас свинью ошпарят!» — объявил он во весь голос. И даже как-то торжественно.

Публика явно оживилась, когда члены совета принесли ведра с водой, над которыми поднимался пар. И вновь свист и улюлюканье. Подняв голову, Эрик увидел мельком, как четыре члена совета ведут четверых его одноклассников. По человечку на каждого. Известным приемом: обхватив за шею и заломав руку за спину.

«Давайте, ошпарьте свинью!» — приказал Силверхиелм.

Первым по порядку стоял Ястреб. Ему вручили ведро, над которым поднимался пар. Он резко утвердил его на земле, рядом с головой Эрика. Часть даже выплеснулась через край.

«Ты, наверное, сошёл с ума, если подчиняешься этим нацистам», — сказал Эрик и поднял голову. Хотелось поймать взгляд Ястреба где-то там, наверху, в направлении вечернего неба.

«Извини, старина, но приказ есть приказ», — ответил Ястреб. Он издал легкий стон от напряжения, поднимая ведро над головой Эрика.

А потом опрокинул. Эрик видел всё словно в замедленной съёмке (по крайней мере, так всё это осталось в его памяти). Вода с облачком пара, выплеснулась ему на лицо и грудь.

Секундой позже он взвыл от боли. И задёргался неистово в путах, намертво соединивших его с клиньями.

В мозгу помутнело, как будто молния ударила в его вычислительный центр. Потом неожиданно наступил покой. Он моргал среди пара и как в тумане увидел следующего палача с ведром. Это был Арне — шутник. Хороший приятель. Но сейчас пришла его очередь. Плачет? Факт: у него действительно лились слёзы. Но тем не менее…

Эрик взвыл снова, когда набежала следующая волна боли.

А потом кто-то (он уже не различал исполнителей) обрушил на него поток холодной воды. Первое ощущение было: опять кипяток. Длилось оно — покамест давший сбой мозг не вошёл в нормальный режим. Последнее ведро было ледяным уже с самого начала. Так, по крайней мере, ему позднее вспоминалось. Млечный Путь медленно вращался по своему кругу в тумане. Еще несколько долгих мгновений он слышал только звук своего собственного прерывистого дыхания.

Силверхиелм стоял у него за головой и произнес слова, которые Эрик не понял, а потом несколько человек (он их не видел) яростно плевали на него. Так это звучало, ведь глаза были закрыты. Потом наступила тишина.

Все ушли. Тело дрожало. Но вместе с холодом, проникающим под одежду, начало проясняться сознание. Он увидел звёзды там наверху, на самом верху, и когда подвигал головой, слегка задребезжал лёд, образовавшийся в волосах. Одежда начала затвердевать на морозе. Он снова закрыл глаза.

Дрожь в теле удерживала его в сознании.

Он потерял счёт времени. Возможно, он лежал так час, возможно, минуло только пять минут, когда он услышал шаги.

Это пришла медсестра. Когда она опустилась на колени, он увидел блеск её очков. Она держала в руке что-то похожее на скальпель. Молча положила другую руку ему на грудь, ею же нащупала пульс на шее. Потом в движение пришла рука со скальпелем.

Несколькими быстрыми движениями она перерезала верёвки. Эрик сразу, отчасти даже неосознанно, принялся растирать онемевшие кисти. Потом ощутил освобожденные щиколотки.

«Вот так, попытайся подняться», — сказала она, беря его ладони в свои.

Затрещал лёд, успевший приковать его одежду к земле. Пошатываясь, он встал на ноги.

«Пошли», — сказала она и, подняв одну его тяжёлую, очень тяжёлую руку на свои слабые плечи, заставила сделать первые неровные шаги в сторону Кассиопеи. Он не увидел поблизости ни одного человека.

Когда они миновали половину пути, он со стоном сообщил, что может двигаться сам, и чуть ли не силой освободился от её поддержки. Уже в коридоре (всё его тело тряслось, так что было трудно говорить) спросил, следует ли немедля принять горячий душ и лечь.

Она, вероятно, ответила «да» и, скорей всего, оставила его одного. Потому что после этого он, покачиваясь, пошёл к своей комнате. Он встретил двух одноклассников, которые замерли при его появлении, но ничего не сказали.

В комнате не горел свет, и он несколько секунд шарил по стене рукой, прежде чем нащупал выключатель. Пьер лежал на своей кровати под одеялом, натянутым до подбородка. Судя по воспаленному взгляду, он даже не думал вздремнуть.

«Меня связали, — сказал Пьер. — Чтобы не смог прийти и освободить тебя».

Эрик, спотыкаясь, добрался до кровати Пьера. Негнущимися руками стащил одеяло. Пьер лежал, спеленованный как младенец.

Но руки Эрика слишком затекли, чтобы развязать узлы, и он плохо видел. Туман по-прежнему застилал глаза.

«Тебе придётся ещё немного потерпеть», — пробормотал он и отправился в душевую. Не снимая одежды, включил воду.

От тёплой воды всё тело заныло. Он долго стоял под струей, наклонившись к покрытой кафелем стене, массировал запястья. Потом сделал воду горячее и постепенно освободился от одежды. Наконец, покинув душевую, вернулся к Пьеру, надел халат и перерезал верёвки.

Местами тело горело, но в голове установилась ясность.

«Они приказали, чтобы никто не вздумал освобождать не только тебя, но и меня, — объяснил Пьер. — Под угрозой лишения пяти парных выходных».

«Аты ведь хотел мне помочь?»

«Да, естественно».

«Они с ума сошли. Неужели это оценили так строго?»

«Да, сперва они отогнали всех. А потом пришли сюда».

«И сколько же, они думали, я должен там оставаться? Они хоть понимали, что делают?»

На это было нелегко ответить. Эрик натянул на себя две пижамы, залез под одеяло. Вскоре от разливающегося тепла свирепо заныли щиколотки, запястья, ребра…

Неужели они действительно не осознавали? Неужели так верили в свою безнаказанность, когда привязывали, поливали водой? И неужели все до единого так и не решились ему помочь?

«Я думал, что умру, — пробормотал Эрик. — Говорят, что человек в такие мгновения видит всю свою жизнь как в кино. Но это неправда. Я видел только звёзды».

Он задремал. Вновь явилась медсестра: проснись-ка, дружок. Заставила принять несколько белых таблеток и стакан воды. Велела спать.

Он шёл, как парил в невесомости, на склад отряда самообороны. Когда поднял кувалду над замком, она показалась лёгкой как пёрышко. Огромный висячий замок развалился, будто сделанный из гнилого дерева. Карабины стояли в ряд и переливались жёлтым и зелёным, и воробей, рвущийся на свободу, в отчаянии бился то в одно, то в другое оконное стекло. Затворы автоматов покрывала жёлто-коричневая оружейная смазка, но он легко вытер ее своей мокрой одеждой. В складе было тепло как летним днём. Хотя за окном, которое атаковал воробей, вроде уже наступил вечер. Куда-то летели бекасы, издавая хвостами звук, похожий на блеяние барашка. Снаряжённые магазины автоматов имели приличный вес, и он держал их как фрукты на ладони. Со школьной крыши он стрелял вниз по членам совета, пока они все не свалились как подкошенные, и, когда совет потом собрался для того, чтобы осудить его согласно параграфу тринадцать, он стрелял в них снова, и пули пробивали их тела и впивались в стены классной комнаты, так что в месте их попадания появлялось облачко пыли, и всё громче звучала музыка Шопена.

Он плыл в море, вода была теплой, как в ванне. Вода била ему в лицо между вдохами, а он плыл, всё быстрее и быстрее работая руками, но оставался на месте. Его тянула назад резиновая верёвка. Назад, назад…

Он проснулся от жажды. Во рту пересохло. Пьер отсутствовал, в комнате горел свет. Дотянувшись до будильника, он обнаружил, что через восемь минут двери столовой закроются для желающих позавтракать. Он всё ещё дрожал от холода, когда сполоснул физиономию и выпил воды прямо из-под крана. Простыня скрутилась. Левая половина лица горела огнём.

Он быстро оделся и поспешил через школьный двор в направлении столовой. Холодный воздух пощипывал, пульс стремительно барабанил.

Войдя в столовую, он быстро подошёл со спины к Силверхиелму, так чтобы тот не успел заметить, как сидящие напротив него неожиданно смолкли. Эрик резко ухватил префекта за вихор, наклонился и прошептал несколько слов. Рывком отпустив, прошёл к своему месту, сел, потянулся за термосом с какао. Сотрапезники затаились как мыши.

«Доброе утро», — молвил он сквозь зубы.

Никто не ответил. Все смотрели в свои чашки, мешали какао или намазывали бутерброды, не поднимая глаз.

Он потянулся вперёд и вправо, чтобы достать масло и скоситься самую малость на Силверхиелма. Да, его слова подействовали. Префект будто окаменел.

До самого конца завтрака никто по соседству с Эриком не издал ни звука. Он еще подождал, покуда Силверхиелм не покинул столовую. Потом двинулся прямой дорогой назад в свою комнату, перестелил постель и залез под одеяло, чтобы сном выгнать температуру.

Он проснулся от того, что медсестра протирала ему влажной тряпкой лицо. Потом так же молча вставила ему в задницу термометр. И занялась узлом седых волос у себя на затылке.

«Спасибо, что отвязали меня», — пробормотал он, изымая градусник. Часы показывали одиннадцать. Утро еще длилось.

Она посмотрела на шкалу:

«38,5, могло быть и хуже. Ты кашлял ночью?»

«Вроде бы нет. Да и сегодня тоже нет. И огромное спасибо, сестра, за освобождение».

«Я все-таки сестра МИЛОСЕРДИЯ. Слава богу, здоровье у тебя как у жеребца. Но вчера, пролежи там ещё какие-то минуты, схватил бы воспаление лёгких. И… (она колебалась) осложнения. Я загляну ближе к вечеру, но, похоже, всё обойдётся. Если останешься в кровати до завтра».

Она собрала волосы в узел и смотрела на Эрика долго и задумчиво. Потом поднялась.

«Ты должен подчиняться им в будущем», — обронила она, переступая порог.

И закрыла за собой дверь, не дожидаясь ответа.

Он заснул почти сразу же и спал без снов до вечера.

«Там!» — крикнул Журавль и с триумфом показал на первого бекаса, который под свист крыльев нырнул вниз в направлении луга.

Луга лежали залитые водой, и щуки спешили к поверхности, чтобы порезвиться. Накануне они видели большого кроншнепа. А сейчас вечернее солнце обжигало своими лучами, и от пашен вокруг Щернсберга пахло навозной жижей.

Весна пришла рано. Они наблюдали первых жаворонков уже неделю назад. Ещё немного, и появятся хищные птицы. Сразу, как вскроется лёд, можно было ждать скоп.

Сапоги хлюпали по грязи. Перед возвращением в школу пришлось одолеть много километров. Наверняка опаздывали на ужин, но это не играло роли. Ведь они бродили с Журавлем. Который имел право давать особое разрешение ученикам с отметкой «А» выходить на природу. Причем в те места и в то время, когда это требовалось для наблюдений.

Когда они подошли к пашням поблизости от школы, уже начало темнеть. Они услышали жалобный печальный крик далеко в стороне.

«Вот и чибисы прилетели», — констатировал Журавль.

Потом он рассказал об одном виде птиц в Латинской Америке, у которых всё ещё оставались когти на крыльях, вроде тех, что имели их пращуры — птерозавры.

В отношениях с советом установился статус-кво.

Прошёл месяц после процедуры у флигеля, но пока никто не наезжал на Пьера или Эрика. Было, правда, несколько облав и личных обысков, не давших результата.

Пытка горячей водой не стала триумфом и для совета. Кто-то даже обмолвился, что директор впервые в истории школы вызвал к себе префекта и отругал его с глазу на глаз. Это был, конечно, только слух, ибо директор и учителя даже виду не подавали, что им известны какие-то подробности казни. Но факт оставался фактом: и Силверхиелм долгое время не предпринимал никаких новых инициатив, и совет поумерил активность, занимаясь лишь отловом курильщиков. Дабы обеспечить себя бесплатными сигаретами (ведь уличенный редко предпочитал сам уничтожить курево вместо передачи его члену совета).

Ястреб, Арне и еще двое из их класса, которые ассистировали при ошпаривании, отнюдь не ходили в героях. Эрик и Пьер отказывались общаться с ними, делали вид, что не слышат, когда те что-то говорят. Почти все остальные следовали их примеру. Событие явно вышло за границы дружеского воспитания и как бы несло на себе печать коллективного позора.

«Это потому, что они боятся. Сами боятся попасть в аналогичную ситуацию», — комментировал Эрик.

По мнению Пьера, причина таилась в нарушении неких неписаных правил игры. Если бы они оставили Эрика на всю ночь, а медсестра не пришла на помощь, Эрик мог бы попросту умереть. И чем бы это закончилось? Вряд ли дело удалось бы замолчать, как это случилось лет десять назад. Тогда некий ученик второго класса реальной школы получил штыком в сердце и лёгкое во время тренировок подразделения самообороны. Парня только отправили в больницу. Однако в Щернсберг он не вернулся, и об этом не проскочило в газетах. Да и разговоров особых не было.

«Ты не можешь сказать, что прошептал Силверхиелму на следующее утро? — спросил как-то Пьер. — Честное слово, не проболтаюсь».

Эрику задавали этот вопрос сотню раз. Даже гимназисты приходили и, похлопывая его по спине и говоря всякие любезности, в конце концов, спрашивали. Вспоминая, что Силверхиелм потом целых полдня выглядел очень странно. Но Эрик всякий раз уходил от ответа.

«Нет, — молвил он и сейчас своему единственному другу. — Я сам себе обещал никому не рассказывать. Почему-то стыдно за эти слова. Ты ведь догадываешься, что на самом деле я угрожал ему по-настоящему. Чем? Да тем, наверное, чего никогда бы не совершил. Но он же не знает точно. Да я и сам охотно забыл бы об этом. Если бы смог».

«Они всё равно больше не осмелятся…»

«Надеюсь. Но тоже не могу знать наверняка».

«Считаешь, всё наконец закончилось?»

«Нет, в это я не верю. Но если в слухах есть доля истины, если директор действительно отругал Силверхиелма, они какое-то время будут вести себя спокойно. Хотя что-то придумают в любом случае. Они такие».

Однако с продолжением произошла заминка, и период статус-кво растянулся вплоть до кануна праздника встречи весны.

Наступил последний день апреля. Эрик и Пьер шли вдвоем через школьный двор, благоухая свежим запахом Вадемекума, уже нейтрализованного еловой хвоей. Вели неторопливый разговор о последних письменных экзаменах.

До вечернего звонка, когда всем реалистам надлежало дислоцироваться по своим комнатам, оставалось ещё четверть часа.

На втором этаже в самом большом школьном здании открылось окно. Это была единственная комната для учеников во всём доме, она располагалась совсем близко к квартире учителя истории, и занимал ее «вицекомендант» Густав Дален.

«Незаконные курильщики! Поднимайтесь для проверки и обыска», — прозвучала команда сверху.

Такой приказ они не имели права проигнорировать и, пожав плечами, вошли внутрь. Они знали, что Мигалка всё равно не найдёт у них ничего вроде табачных крошек и не почувствует запах табака или Вадемекума. Речь шла только о рутинной придирке.

Но Мигалка находился в своей комнате не один. Там сидел также Силверхиелм, раскинувшись в большом кожаном кресле. Мигалка, одетый в некое подобие шёлкового халата с белым платком, повязанным вокруг шеи, выглядел как киногангстер — даже если всерьез подражал Лесли Ховарду, а точнее тому, как выглядела английская знать в его исполнении. Но не это удивляло.

Странным представлялось, что оба — и Мигалка, и Силверхиелм — курили в помещении. За что подлежали исключению из школы даже члены совета.

«Ага», — сказал Силверхиелм. Поднялся и описал несколько кругов вокруг Эрика и Пьера, которые неподвижно стояли посреди комнаты. Он демонстративно затянулся своей сигаркой и без особого успеха попытался выпустить дым к потолку.

«Здесь перед нами незаконные курильщики, которых надо обыскать», — продолжил он.

«Вы ведь сами такие, — сказал Пьер. — Вас могут исключить».

«Конечно. Но где доказательства? — усмехнулся Силверхиелм. — Два заядлых нарушителя из реальной школы обвиняют префекта и вице-префекта? Слово против слова, да? Боюсь, нам придётся судить вас за дерзость и ложный донос».

А потом он снова выпустил струю дыма. Сейчас ему это удалось.

«Раздевайтесь», — скомандовал Густав Дален.

«Пошли», — сказал Эрик и двинулся было к двери. Но Силверхиелм успел опередить и встал на пути.

Ослушаться — нарушить пресловутый параграф тринадцать. Пожалуй, это и лежало в основе всего плана.

«Не старайтесь поймать меня на параграфе, — сказал Эрик. — Это закончится для вас такой трепкой, что родные матери не узнают. Вы серьезно рискуете…»

«Вряд ли, — сказал Густав Дален и молча кивнул на Пьера. — Не сейчас во всяком случае».

Угроза не отличалась кристальной ясностью по своему содержанию. Но пока не следовало давать лишнюю причину для исключения. Эрик и Пьер начали спокойно раздеваться и вскоре остались только в кальсонах.

«Их снимайте тоже. Вдруг там что-то спрятано», — скомандовал Мигалка.

Они обменялись быстрыми взглядами. Эрик кивнул, а потом стащил с себя и кальсоны.

«Ладно, — сказал Силверхиелм и обошёл вокруг них. — Можете одеваться».

Едва покончили с этой операцией, Мигалка вспомнил, что их фактически забыли обыскать. Заставил раздеваться снова. Они молча подчинились.

Мигалка медленно обошёл вокруг них, поковырял тапком в куче белья. Неожиданно он наклонился и ущипнул Пьера за жировую складку на поясе. Тот застонал от боли, но не произнёс ни слова.

Получалось, что хозяева действительно надеялись спровоцировать драку. Но это выглядело слишком наивно. Друзья держались спокойно, не произнося ни звука. Хотя у Эрика всё кипело внутри.

Тогда Мигалка как бы случайно провёл своей сигаркой совсем близко от соска Пьера. Пьер отшатнулся и сделал полшага назад, но всё ещё молчал.

Мигалка отошёл к пепельнице на мраморном столике и стряхнул серенький столбик со своей сигарки. Потом развернулся к Пьеру, демонстративно выставив раскалённый кончик в каких-нибудь десяти сантиметрах. Силверхиелм ждал у двери.

Тогда Мигалка глубоко затянулся. Потом выдохнул дым в лицо Пьеру и начал придвигать раскалённый кончик всё ближе и ближе к его соску.

«Я полагаю, пришло время загасить», — сказал он.

Эрик зафиксировал взглядом точку под ухом, куда следовало врезать. Другого выхода он не видел.

«Сейчас мы поджарим этого поросёночка», — ухмыльнулся Мигалка и приблизил раскалённый кончик ещё на сантиметр. Пьер по-прежнему молчал, хотя наверняка уже ощутил жар.

«Здесь, — произнес Эрик и ткнул указательным пальцем себя в грудь. — Здесь ты можешь загасить свой окурок, маленькая скотина. Если осмелишься».

Мигалка колебался.

«Можешь! — повторил Эрик. — И тогда мы посмотрим, причинит ли это такую боль, как ты надеешься. Давай-давай! Обещаю, ты можешь сделать это, маленькая скотина. Грязная, маленькая, моргающая скотина! Покажи сейчас, насколько ты труслив. А мы посмотрим…»

Мигалка сделал шаг к Эрику.

«С твоего разрешения и при свидетелях, значит?» — поинтересовался он.

И сейчас, чёрт возьми, Мигалка попался!

Ненависть пульсирующим потоком начала заполнять мозг Эрика, помогая телу защищаться. Кожа окаменела, образуя что-то вроде защитной оболочки. Комната осталась где-то далеко, исчезла из поля зрения. Так что перед ним было только лицо Мигалки. Всё остальное вокруг размылось чёрным пространством. Эрик слышал свой собственный голос как бы со стороны.

«Ты скотина, Мигалка. Жалкий трус. Я не верю, что ты осмелишься. Хотя я не трону тебя потом. Гаси свой вонючий окурок…»

Мигалка моргал. Его рука непрерывно дрожала. Приближаясь, окурок шипел, обжигая редкую растительность на груди Эрика. Он поймал взгляд Мигалки и раздвинул губы в широкой улыбке.

«Ну-у, ты когда-нибудь осмелишься, задница?»

На лбу Мигалки выступил пот. Но сейчас дороги назад не осталось. Чтобы разрушить невидимую струну между ними, требовалось только отступить на шаг. Но он уже не мог его сделать.

Где-то из темноты всплыл поощряющий голос Силверхиелма. С нервическим стоном и с перекошенным от спазма лицом Мигалка все-таки прижал окурок. Пахнуло горелым мясом, но Эрик не почувствовал ничего. Он по-прежнему улыбался. Только шумело и бухало в ушах от подскочившего пульса. Мигалка тихо скулил, поворачивая окурок из стороны в сторону в ране, пока огонёк полностью не погас. Казалось, что вице-комендант вот-вот расплачется.

Картинка расширилась, поле зрения начало расти по кругу от перекошенной физии Мигалки. Комната медленно приобретала свои прежние очертания. Сначала проявился мраморный столик, потом окно с сумерками за ним, потом Силверхиелм, который стоял с широко открытыми глазами рядом с кожаным креслом и судорожно глотал ртом воздух, как рыба на суше.

В комнате стояла мертвая тишина.

Эрик начал одеваться, не сводя взгляда с Мигалки и упорно держа улыбку. Пьер также одевался.

Вице-комендант опустился в кресло, его руки дрожали.

Эрик наклонился и поднял окурок с ковра. Он держал его между большим и указательным пальцами. Сделав два шага в сторону Мигалки, вытянул руку и опустил окурок прямо в пепельницу. Повернулся и пошёл к двери.

На пути вниз по деревянной лестнице, с Пьером за спиной, Эрик вдруг остановился и крепко сжал перила. Боль набежала, впилась в тело, как копьё. Он застонал и на мгновение опустился на колени. Но сразу взял себя в руки и двинулся вниз.

Ранка величиною с кроновую монету была еще грязной от пепла и табака. Эрик прихватил в душ щетку для ногтей, сделал глубокий вдох, закрыл глаза и быстро избавился от пепла, остатков кожи и лимфы. Прилично закровянило. Краснота смешивалась с водой из душа и, кружась в водовороте, исчезала через маленькие отверстия в цинковой пластине на полу.

В несессере Пьера нашлись дезинфицирующий раствор и пластырь. Ночью в ранке бился пульс. Эрик посчитал: тридцать восемь ударов. Состояние полного покоя.

Уже в середине апреля беговые дорожки и маленькое футбольное поле подсохли настолько, что занятия физкультурой перенесли под открытое небо. Неистовые силовые тренировки Эрика осенью и зимой дали свои плоды. Тоссе Берг замерил его результат в беге на 100 метров. Оказалось, что личный рекорд улучшен на две десятые секунды. А ведь Эрик даже не разогрелся как следует перед забегом. Правда, он подрос, что, наверное, тоже сыграло свою роль. Шиповки стали немного тесны.

«Это прекрасно перед матчем против Лундсхова, — сказал Тоссе Берг. — Будь готов бежать заключительный этап в эстафете».

Дело в том, что между сельскими школами-интернатами проходил спортивный турнир, который начинался в конце каждого весеннего семестра и заканчивался осенью. По очереди школы выезжали на автобусах друг к другу. И как раз на днях команда из Лундсхова ожидалась с визитом.

Турнир считался очень престижным. Ибо прослеживалась прямая связь с местной идеей фикс: Щернсберг всегда сильнее, быстрее и лучше других. Когда он выигрывал, тезис подтверждался. Для проигрыша всегда находилась какая-то особенная причина. Если бы кто-то не потянул мышцу на втором этапе в эстафете, если бы А не заступил в третьей попытке в прыжках в длину, если бы Б случайно не порвал брюки в своей третьей попытке на высоте 1,78, если бы не то и если бы не другое, победа обязательно пришла бы. Однако, несмотря на то, что Щернсберг без сомнения обладал наилучшими возможностями для тренировок среди частных школ, матчи между интернатами получались на удивление равными. И поскольку очки считали таким же образом, как в международных соревнованиях по лёгкой атлетике, то есть эстафета оценивалась в двойном размере, то зачастую заключительное состязание 4x100 метров решало победу.

Этот матч не стал исключением. Ближе к вечеру, когда все виды, кроме эстафеты, остались позади, Щернсберг выигрывал у Лундсхова только три очка. Эстафете предстояло расставить точки над I. И Эрику назначили последний, решающий этап.

На зрительских трибунах не осталось свободных мест, ещё когда участники эстафеты разминались. Не составляло труда просчитать, что борьба получится равная. В беге на 100 метров до обеда Эрик выиграл достаточно легко, но за представителями Лундсхова остались второе, третье и шестое места. А в эстафете на старт выходили по четыре лучших спринтера из каждой школы, так что всё могло закончиться как угодно.

Эрик приготовился очень тщательно. Он надел новые красные шиповки из кожи кенгуру марки Пума несусветной цены (адвокат Экенгрен, вероятно, упал в обморок, получив счёт из школьного магазина). Он хорошо разогрелся, обратив внимание на каждую мелочь.

Подготовка к старту подходила к концу, и конкурирующие группы поддержки выкрикивали свои речёвки с большой зрительской трибуны у последнего прямого отрезка дистанции. Именно того, который предстояло бежать Эрику. И вот тут-то, перед забегом, он услышал, как болельщики Щернсберга выкрикивают его имя:

ЭРИК! ЭРИК! МЫ С ТОБОЙ!

Вот чёрт! Он должен был победить. Должен.

Прозвучал выстрел стартового пистолета. Первый этап соперники завершили, что называется, голова в голову. На втором представитель Лундсхова отстал на несколько метров. Третий от Щернсберга бежал лично Силверхиелм. И проиграл, несмотря на фору. Похоже, гости уверились в победе. Последний этап доверен был сопернику, занявшему в индивидуальном забеге на стометровку второе место после Эрика.

Через несколько секунд ему предстояло получить эстафетную палочку. Он подумал еще: стоит ли стараться ради победы этой дьявольской школы? Где никто никогда (кроме Пьера, разумеется) не приходил к нему на помощь. Да и поражение легко списывалось на его личного врага. И все же, все же, все же…

Когда он получил эстафетную палочку (передача у обеих команд прошла нормально), разрыв составлял два метра. Немало! Но он знал, что может выиграть, и вновь решил для себя: должен!

После половины дистанции метр ему удалось наверстать. Еще некоторое время, которое тянулось фантастически медленно, он держался за спиной лидера, слыша его дыхание. И все наращивал и наращивал темп. Кажется, даже что-то кричал. Или выл. Но все-таки поравнялся на последних бесконечных десяти метрах, отмеченных белыми полосами на красной дорожке.

Потом у него на груди висела хлопчатобумажная лента, развеваясь на ветру. А когда затормозил, оказался в объятиях Тоссе Берга.

«Чёрт, парень! Ты сделал это, ты победил!»

Всё ещё с эстафетной палочкой в руке он побежал назад к зрительской трибуне. Там размахивали школьным флагом с Орионом и выкрикивали его имя. Он потряс палочкой над головой, сжал левую руку в кулак, поднял её вверх и вдруг обнаружил, что плачет.

Он забросил эстафетную палочку высоко на трибуну. И по-прежнему бегом ринулся на ближнюю лужайку. Отвернувшись, незаметно отер глаза тыльными сторонами ладоней.

Tocce Берг догнал его. Обняв за плечи, потащил назад, в сторону зрительской трибуны.

«Это просто с ума сойти. Я засёк твой этап. Знаешь, какой результат?»

«Нет, но, думаю, приличный».

«Ровно одиннадцать! Конечно, ты стартовал не с нуля. Все-таки эстафета… Но в любом случае это рекорд».

«Да, ничего себе. Но я такого никогда не повторю».

«Повторишь обязательно. Если захочешь. Например, осенью. На чемпионате Швеции среди школьников. Ты сделаешь всех в своей возрастной группе».

Тоссе Берг всё ещё держал его за плечи, размахивал рукой, указуя на щернсбергскую публику, которая продолжала непрерывно скандировать имя победителя.

«Вот тебе позитивная сила спорта, — сказал Тоссе. — Что по сравнению с этим придирки совета?»

На ужин все спортсмены явились облаченными в школьные пиджаки. Рядом в своих униформах сидели гости. Ни одного горчичника…

Перед десертом директор школы звякнул ложкой о стакан. Когда после суетливых шушуканий членов совета установилась тишина, он произнёс короткую речь: естественные слова о честной борьбе и хороших традициях, о прекрасных результатах команды гостей.

Сердце рвалось из груди у Эрика, он с нетерпением ждал, когда директор закончит своё выступление, и тогда маленькому кубку, который вручают победителю в индивидуальном зачёте, предстоит обрести своего нового владельца. Один парень из команды Лундсхова выиграл и диск, и ядро, но Эрик имел три победы, если считать эстафету. Тирады директора становились всё длиннее и длиннее. Но потом он все-таки поднял маленький серебряный кубок с гравировкой имен всех его предыдущих обладателей…

«…и жюри, состоявшее из меня самого и старших преподавателей физкультуры наших школ, пришло к полностью единодушному решению (искусственная пауза). После прекрасного результата и на 100, и на 200 метров… (здесь восторг публики прервал директора, и сидящие рядом с Эриком начали хлопать его по спине)… Эрик Понти закончил сегодняшний день невероятно красивым заключительным этапом в эстафете. Эрик подойди, пожалуйста, и прими этот приз, который ты по-настоящему заслужил!»

Когда Эрик вышел вперёд и, поклонившись, принял кубок, в глазах его снова заблестели слёзы. Второй раз за один день. А ведь он до этого ни разу не плакал в Щернсберге. Зал взорвался аплодисментами. Звучали и школьные речёвки. Эрик поднял кубок над головой и поискал глазами Силверхиелма. Он находился в конце стола второклассников. Почти рядом. Но смотрел в сторону.

Вечером после отбоя в их комнате всё ещё было светло, хотя отход ко сну задержали на целый час. Эрик лежал с руками за головой и смотрел в потолок. Стоило ему чуточку скосить глаза, и он мог видеть кубок, стоящий на книжной полке. Последний рубец на груди чесался, но сама рана от окурка Мигалки почти зажила.

«Ты ведь понимаешь, что это означает?» — сказал Пьер.

«Не знаю, что ты имеешь в виду. Но, мне кажется, я почти счастлив сейчас. Хотя понимаю: глупо радоваться из-за какого-то бега с палочкой в руке».

«И вовсе не глупо. Ты ведь понимаешь, что они не могут тронуть тебя сейчас? Ты бы видел, что происходило на зрительской трибуне! Теперь они могут напрочь забыть о своих ошпариваниях».

«Об этом я даже не подумал».

«А на следующей неделе четвёртый класс гимназии сдаёт выпускные экзамены. Значит, мы избавимся от них».

«Тогда третий класс станет четвёртым, и всё начнётся сначала».

«Не раньше следующего семестра. А сейчас у нас прекрасная весна. Слышишь птиц вдалеке? Это ведь перевозчики?»

«Да, я думаю, это перевозчики».

«Что ты будешь делать летом?»

«Работать в порту в Стокгольме, наверное. Я знаю одного парня, который рассказывал, что летом можно получать тысячу крон в неделю. Надо только, чтобы тебе исполнилось полных шестнадцать, но мне ведь почти столько и есть».

«А я поеду в Швейцарию и навещу отца. Потом в летнюю школу в Англию».

«Тебе, наверное, не нужно учить английский. У тебя же „А“».

«Отец считает, что язык надо совершенствовать непрестанно. Это в августе. За две недели до возвращения сюда».

«Ты знаешь, сколько это стоит?»

«Понятия не имею. Думаю, тысяча-другая».

«Я приеду, если это будет в августе. Поучимся вместе. Деньги заработаю в порту. И еще смогу заплатить тебе за помощь по математике. Экенгрен, ты знаешь, согласился бы оплачивать частные уроки только профессионалу».

«Ах, это не играет никакой роли, мы ведь друзья».

«Именно потому и хочу рассчитаться с тобой. Я не раз думал об этом».

«Деньги не играют никакой роли».

«Не играют, если человек богат, как ты. Но я не так богат».

«У нас прекрасная весна в любом случае. Слышишь, это снова перевозчики».

Солнце жарко пекло в порту Стокгольма.

Чтобы погрузить мешок с кофе на поддон, его брали двумя способами. Либо прямо за углы, либо с предварительным запуском четырех пальцев, так что получался аналог маленькой ручки. Рабочие перчатки не помогали, в них как следует не ухватишь. И если ты не привык к такой работе и у тебя тонкая кожа школьника, то на прямом захвате мгновенно зарабатываются мозоли, а трюки с пальцами вызывают онемение ладони и порчу ногтей.

Ящики с апельсинами или яблоками обнимали, прежде чем положить их на поддон. Руки Эрика оказались для этого коротковаты, так что один угол врезался в предплечье, а другой в запястье.

Но со временем мышцы становились крепче. Рабочие относились к нему дружественно, видя его старательность, нежелание отлынивать от тяжких нагрузок. Немного подшучивали над его манерой произносить звук «и», но частенько хлопали по спине с одобрением.

По пятницам перед конторой выстраивалась очередь. Каждому вручали заклеенный коричневый конверт с купюрами. Стоя среди докеров, Эрик либо держал сигарету по-взрослому, между большим и указательным пальцами, либо она дымилась у него в уголке рта. Он стоял, слегка сутулясь, и чувствовал себя Марлоном Брандо из фильма «В порту».

Начинали в половине седьмого утра. Он ехал, насвистывая, на велосипеде через пустынный в это время суток Вазастан до Оденгатан и далее по Валхаллавеген. За всё время он только несколько раз попал под дождь.

Папаша находился в отъезде — замещал директора ресторана где-то в курортной местности. И забрал с собой младшего брата. Его отсутствие стало счастливым подарком судьбы, Эрик и надеяться на такое не мог.

Вечерами он ходил в кино или просто сидел и слушал мамину музыку. Она по-прежнему, главным образом, играла Шопена.

Иногда он посещал бассейн и встречался с Лоппаном. Лоппан довольно резко высмеял все технические извращения, которые Эрик приобрёл, тренируясь в коротком бассейне. Но ошибки не составляло труда постепенно исправить: ведь силы и выносливости все-таки прибавилось. Значит, он не то чтобы стоял на месте. Кое-кто из его старых товарищей по тренировкам обошёл его, но отрыв оказался незначительным.

«Да, о Риме больше и речи нет, — сказал Лоппан. — Но это не играет большой роли. В следующем году на Олимпиаде ты всё равно принимал бы участие без надежды на успех: спринтер в 16 лет далёк от своего максимума. Но потом, Эрик, ты должен поддать жару. Чтобы это проявилось в Токио».

В Токио… То есть в 1964 году. Тогда ему будет двадцать лет. Если всё сложится нормально, он уже закончит гимназию, станет учиться в университете. Пять лет сегодня представлялись вечностью.

«Ты не мог бы иногда наведываться? Для корректировки техники? — поинтересовался Лоппан. — Жаль, так и год потеряем. Придётся много навёрстывать».

«Нет, — сказал Эрик. — У меня штрафные работы или арест каждую субботу и воскресенье».

Лоппан уставился на него и покачал головой:

«Похоже, там нормальный сумасшедший дом».

Лето получилось совершенно идеальное.

Два первых месяца, изо дня в день похожие на будни Марлона Брандо, остались позади. Он уехал в Англию за день до возвращения папаши из Роннебюбруна. Казалось, высшие силы помогали ему.

В Англии народ пил чай с молоком и светло-коричневое пиво, не столь насыщенное угольной кислотой, как шведское.

Осенний семестр начался с двух спортивных триумфов.

В День Школы на соревнованиях по лёгкой атлетике Эрик сначала прыгал в длину. Высокая скорость при разбеге обеспечила ему шесть метров, и этого хватило для победы. Потом бежал 400 метров. Силовая тренировка в течение предыдущего года и, наверное, физическая работа в порту, поспособствовавшая поднакачать мускулатуру, позволили удержать высокий темп на всей дистанции. И тоже первое место!

А когда школьная команда сыграла против Сигтуны, он забил два гола. Первый и последний в матче, который Щернсберг выиграл со счётом 3:2. В результате восторг трибун — своего рода сильная вакцина против нападок совета.

По крайней мере так это выглядело сначала. Все изменилось в октябре, когда его вызвали на заседание профсоюза.

Ястреб, возглавивший эту организацию, стучал карандашом по парте, точно как председатель совета перед новым делом.

«Ага, — сказал Ястреб, — мы собираемся обсудить с тобой серьёзный вопрос, который касается дерзкого поведения».

Эрик объяснил, что в таком случае интересы профсоюза должен представлять кто-то другой, нежели Ястреб, с которым он не разговаривает. Ибо как можно относиться к человеку, который со словами «Извини, старина!» выливает кипяток на привязанного к штырям одноклассника.

Профсоюз решил поручить рассмотрение данного пункта повестки дня другому, временному председателю. Дескать, в принципе они считают неправильным уступать давлению, но хотят продемонстрировать свою добрую волю. Важно, чтобы разговор состоялся.

Боже праведный, они начали разговаривать как совет.

Ну?

Да, дело касалось, значит, дерзкого поведения Эрика. Весь предыдущий учебный год прошёл под знаком конфликта в школе, возникшего из-за того, что Эрик последовательно саботировал основополагающие принципы Щернсберга. А именно дружеское воспитание. Но сейчас он стал на год старше (и, по меньшей мере, на пять килограммов тяжелее по мышечной массе, подумал Эрик). Так что, наверное, стоит решить проблему мирным путём. Ибо ситуация ухудшилась. Да, вклад Эрика в репутацию школы имел позитивное значение для спорта. Но это привело к определённому негативу. Дело в том, что более молодые и, пожалуй, менее зрелые, и менее здравомыслящие товарищи из младших классов, и не только они (приходится признать) неправильно понимают положение Эрика в школе. Его авторитет в спорте — это одно, соблюдение же принятого здесь стиля, вообще приличий — иное. И это стало серьёзной проблемой, которую следует решать каким-то образом. У профсоюза состоялись неформальные переговоры с представителями совета, и в результате дискуссии обе стороны пришли к одним и тем же выводам.

Ну?

От Эрика требуется просто-напросто прекратить своё дерзкое поведение. Либо совет возьмётся за дело со всей строгостью, либо Эрик уступит и начнёт выполнять приказы, как все другие. Почему, кстати, он позволял себе не делать этого? Здесь всё касается одинаково всех. Выходит, за исключением Эрика, который полностью поставил себя над законом. Разве демократично, чтобы кто-то, только из-за своего превосходства над другими в силе, создавал себе особые привилегии? Профсоюз обязан бороться с подобным положением всеми средствами. Что же касается горчичников, они, наверное, являются сущей безделицей для Эрика, который даже не поморщился от горящей сигарки… Да, это дело прошлое. Пожалуй, не стоило его касаться, но ведь все знают ту историю. Надо ли спорить из-за жалкого горчичника? А если всё упирается в Силверхиелма, в то, что именно он командовал за столом (словно у Эрика возникали особые трудности с горчичниками как раз от Силверхиелма, и это после всего, что случилось), профсоюз, конечно, готов позаботиться, чтобы Эрика пересадили за другой стол. На новом месте, кстати, ему будет обеспечена более достойная позиция. А не в самом конце, где обычно приходится передавать пустые тарелки официанткам. И вообще, кто сказал, что Эрик будет получать много горчичников? Почему для этого должны найтись какие-то причины? И что касается отдельных поручений — только иногда, в кои-то веки… Здесь уж, наверное, вообще не из-за чего ломать копья. Новых четырёхклассников, кстати, беспокоит возможность неповиновения со стороны Эрика. Это также выглядит недемократично. Ведь, если задуматься, они сами провели (многие из них) не один год в Щернсберге и получали горчичники, и выполняли поручения, и застилали кровати, как все другие. И сейчас, когда они стали четырёхклассниками, вдруг возникают совершенно ненужные проблемы. Разве это справедливо?

Ну?

Нет. Этот пункт закрыт. Хотите ещё что-нибудь сказать?

Да. В таком случае остается единственный выход. Если Эрик не хочет пойти навстречу, профсоюз будет вынужден принять определённые меры. Которые в некотором смысле принесут ущерб всей школе. Но из двух зол всегда выбирают наименьшее.

Ну?

Да, к сожалению. Предлагается, чтобы Эрика исключили, пока временно, из школьной футбольной команды. А также из команд по лёгкой атлетике и плаванию.

Стало быть, черт возьми, такая смешная маленькая организация, пять школяров-реалистов, которых все знают как мальчиков на побегушках при совете, может устроить ему отлучение от спорта? Неужели вы способны?

А почему нет? Профсоюз представляет реальную школу. Можно договориться в совете. И в демократическом порядке принять определённые решения. Конечно, отлучает не совет и не профсоюз. Они только вносят совместное предложение. А решают сами спортивные коллективы. Но ведь большинство в футбольной команде — четырёхклассники, к тому же в неё входят три члена совета. Аналогичная ситуация в сборной по лёгкой атлетике. И там будет проявлено должное понимание, не так ли? Может, Эрик все-таки подумает и пересмотрит?

Нет.

В таком случае профсоюз, к большому сожалению, считает необходимым осуществить названные меры. Потом, пожалуй, через полсеместра, он мог бы вернуться к этому вопросу.

Нет.

Здесь обсуждение закончилось. Временный председатель постучал карандашом по парте. Ястреб сел на его место и тоже постучал карандашом, знаменуя переход к следующему пункту повестки дня.

Выходит, Эрик пробежал свою последнюю стометровку и забил свой последний гол в футбольной команде?

«Это у них не пройдет, — сказал Пьер. — Во-первых, Тоссе Берг просто взбесится, когда узнает об этом идиотском решении. А во-вторых, представь реакцию болельщиков. Да за тебя не меньше половины всех реалистов. Они же освищут и решения, и решателей…»

«Не думаю, — вздохнул Эрик. — Что может сделать учитель вроде Тоссе Берга, когда и совет, и профсоюз, и другие в футбольной команде скажут, что, к сожалению, всё решено в демократическом порядке. И это — дружеское воспитание, которое не имеет никакого отношения к учителям».

«Они сами себя высекут. Подумай, насколько популярным ты стал после эстафеты против Лундсхова в прошлом семестре».

«Да, но как раз здесь и камень преткновения. Всё повернут против меня. Понимаешь ведь?»

«Нет, как так?»

«Ну это же естественно. Получается, что из-за своего высокомерия, нежелания подобно всем другим получать удары по башке и застилать постель Сильверхиелму, я подставляю школьную команду. Предпочел, мол, личные интересы общественным».

«Вот это логика! В самом извращённом виде».

«Скажут, что я создал для себя недемократические привилегии. Отказываюсь бегать 100 метров, а это, по меньшей мере, двадцать важных очков для Щернсберга в матчах между школами. Чистое предательство!»

«Ожидаемо, да? Им хочется низвергнуть тебя с пьедестала спортивного героя. Достаточно ловко. Да это же в чистом виде порождение самого зла».

«Зло не отличается глупостью, Пьер. Разве ты ещё не понял?»

Запрет на спорт действовал.

Красные шиповки Эрика фирмы Пума валялись без дела в дальнем углу платяного шкафа. Но он плавал утром перед завтраком и вечером после ужина. Не в удовольствие (улучшение результатов вообще шло всё медленнее), а с каким-то тупым неистовством. Увеличил вес штанги до 50 килограммов. Восемь раз, лёжа на скамейке, тянул по дуге назад через туловище и вниз к животу. Потом обратно.

Восемь раз за голову и вверх на прямые руки. Восемь раз обратным хватом от бёдер и вверх к груди. Восемь глубоких приседаний со штангой на плечах. Восемь раз прямым хватом от бёдер и вверх к груди, так что всё плыло перед глазами снова, и снова, и снова. С ненавистью и картинками папаши или Силверхиелма, или судилища, устраиваемого советом, или Мигалки за закрытыми веками, как только мышцам требовалось дополнительное горючее на седьмом или восьмом повторе. Снова и снова. Молча. С полной концентрацией. Не обменялся и словом с гимназистами, которые находились поблизости во время вечерней тренировки, наблюдали за ним тайком, полагая, что он не видит их взглядов. При малейшем отвлечении он начинал думать, что близится час, когда стальные клинья вновь будут вбиты в землю той же кувалдой, и ему тем или иным способом вклеют параграф тринадцать.

А потом первый километр воды. Сперва в расслабленном темпе, с музыкой где-то внутри в журчании и бульканье водяного потока. Ему вспоминались самые трудные пьесы в исполнении мамы. Только профессионалу, например, доступна Фантазия-экспромт до-диез минор.

Но все это время члены совета не отдавали ему приказов и не обращались к нему. Они даже не удосуживались будить его, когда он спал первые часы под арестом по субботам.

Однако же, как он и предвидел, совет и профсоюз не упускали возможности подчеркнуть при каждом удобном случае его наплевательское отношение к школьным спортивным командам. Футболисты, правда, повторили успех уже без него. Но легкоатлеты впервые за последние семь лет проиграли слабой команде Сингтуна. Разрыв составил одиннадцать очков. И не составляло труда прикинуть, во что обошлось его отсутствие на двух спринтерских дистанциях и в эстафете 4х100 метров. Сатанинская логика работала замечательно: Эрик подвёл школу, ему наплевать на дух товарищества.

Приблизилась выборная кампания. У Пьера возникла надежда, что некие загадочные силы, в том числе и директор, решили на этот раз сменить Силверхиелма. Но вот на доске объявлений перед столовой появился список кандидатов. И возглавлял его не кто иной, как действующий префект. В качестве его соперника был выдвинут бестолковый, похожий на педика типчик из третьего гимназического класса. Тот, конечно, имел высокие школьные отметки, но в роли первого лица выглядел бы посмешищем. То есть администрация явно хотела оставить Силверхиелма. Но почему? Это оставалось тайной за семью печатями.

Исход был ясен заранее. Представление кандидатов не собрало и половины актового зала. Как и большинство реалистов, Эрик и Пьер нашли себе другое занятие на тот вечер.

Они стоят на своем, Пьер. Любой нормальный человек понимает, как это глупо со стороны совета и профсоюза — не допускать меня к соревнованиям. Скажу тебе откровенно: единственный мой счастливый момент в Щернсберге — это финиш эстафеты 4х100. Показалось даже: вот-вот все изменится. Потом я утешал себя, думая, что они элементарно глупы. А сейчас понимаю: у них своя идеология. Ты говоришь, что интеллект всегда должен побеждать жестокость. Но ведь сами эти понятия можно толковать по-разному. Возьмём пример с комендантом. Когда он ерзал во мне сигаркой, я же ничего не чувствовал. Потому что ненависть действовала как обезболивающее средство. Я знал, что он сломается, если я все это время просто буду смотреть ему в глаза. Так и вышло, но при чем тут интеллект? Твои и мои нервные окончания одинаково чувствительны. С биологической точки зрения мы идентичны как две зебры одного возраста. Если бы ты ненавидел Мигалку так же сильно, ты смог бы выдержать то же самое.

Но задумайся, Эрик. Какая разница между тобой и мной, если мы забудем о мускулах? Ты откуда-то знаешь, каким образом парень вроде Мигалки теряет свою прыть. Откуда? Скорее всего, научился от своего папаши, когда он бил тебя. Набрав опыта, ты сам бил других. И вот интересно. Здесь, в Щернсберге, ты дрался только один раз, в известном квадрате. И более не поднимал руку ни на одного человека. И всё равно добился, что тебя не трогают. Значит, ты победил глупость и насилие, потому что использовал свой интеллект. Ты создал для них ситуацию интеллектуальной угрозы. И пусть Мигалка, в свою очередь, угрожает тебе. Но между вами огромная разница. Ты убежден в своей правоте, а он — сомневается. Скажу больше: он уверен внутренне, что прав в этом заочном споре именно ты.

Твои утверждения, Пьер, все-таки сомнительны. Разве Мигалка не может верить так же сильно в свою правоту, как и я? Разве те же нацисты только притворялись, что исповедуют учение своего фюрера? Думаю, многие из них, если не большинство, твердо верили в свою историческую миссию. Нет, не перебивай, у меня остался самый трудный вопрос. Почему люди вроде Силверхиелма и Мигалки именно таковы? Почему они убеждены в своем праве ошпарить ученика реальной школы, отлучить меня от спорта, пробивать кожу на головах мальцов пробкой от графинчика? И почему, кстати, они называют нас социал-демократами? Мы ведь не ближе к социдеям, чем они. Ах, это не имеет отношения к делу. Но почему?

Ответа не существовало. Даже Пьер замолчал. Позже они покопались в учебниках истории, ища какую-то аналогию. Нацисты существовали всегда. Интеллигентные, хорошо образованные, культурные нацисты.

И как побеждали подобное зло? Что смог бы Ганди поделать против Гитлера, если бы не Красная армия и генерал Паттон?

Советтем временем гнул свою линию. Силверхиелм и Мигалка, похоже, намеревались удержать власть вплоть до своих выпускных экзаменов. А это требовало неустанного подтверждения авторитета. Например, в виде новой победоносной атаки. Эрик прикинул, что, помимо всего прочего, это означает для него пару новых искусственных зубов еще до окончания весеннего семестра.

Но дальнейшие события приобрели новый, неожиданный оборот.

Во время следующей Монашеской ночи совет железной рукой «навел порядок» среди новичков реальной школы. Репрессии обрушились буквально на всех и каждого. Независимо от лояльности и прочих деталей индивидуального поведения. Потом говорили: «Ночь длинных ножей». Это по образу и подобию известного погрома 1934 года, когда Гитлер устранил штурмовиков Рема, а заодно уйму своих личных оппонентов.

Члены совета били реалистов, разукрашивали свинцовым суриком, поднимали на флагшток, кого-то связывали и мочились на него сверху.

Устрашение состоялось.

Эрик и Пьер провели всю ночь за своей баррикадой из комода, но к ним даже не постучались.

Однако примерно через неделю совет вспомнил и о них. Пьера пересадили за стол Мигалки, и тот ежедневно за ужином назначал ему собственноручный горчичник. Когда Пьер проходил через школьный двор, один или с Эриком, его неизменно останавливали члены совета, якобы для контроля по никотину. Конечно, ничего не обнаруживали, но всегда пользовались случаем, чтобы ущипнуть за жировые складки, задвинуть две-три оплеухи. Эрика при этом как бы не замечали.

В ноябре Пьер зашил три удара-на-один-шов. Тогда он снова стал отказываться от горчичников. Но передышки ему не дали. Последовало приглашение в квадрат, и дальше все повторилось, разве что в иных вариациях.

Его подлавливали в школьном дворе, стаскивали брюки, срывали кальсоны, потом принимались перекидывать одёжки друг другу, издеваясь над видом нагого тела. Насобачились пинать по заднице, стаскивать очки, запуская их в полет через школьный двор. Кулаками били по голове, локтями по почкам, коленями метили в промежность. Обязательно щипали за нос. Устраивая облавы в комнате три-четыре ночи подряд, переворачивали вверх дном кровать, выдавливали зубную пасту на постель. И старательно избегали притрагиваться к вещам Эрика.

В конце того же злосчастного ноября через некоего активиста Эрик получил весточку от профсоюза. Там, дескать, обсудили с представителями совета возможность прекращения издевательств над Пьером. Все это, конечно, антр ну,[2] любая ссылка натолкнется на отрицание данного факта. Но, так или иначе, урегулирование ситуации вполне реально. Требуется лишь ответный шаг со стороны Эрика. Наверное, он представляет себе, о чем именно идет речь?

Представляет. И все же: «Нет».

Неужели ему наплевать на своего товарища?

Ни в коем случае. Но ответ: «Нет».

Однако Эрик потерял прежнюю уверенность.

Что означало бы, позволь он Силверхиелму тот же горчичник в каком-то отдельном случае? Осенний семестр заканчивался, первый снег ожидался со дня на день. Потом рождественские каникулы, и потом еще пять месяцев, последний семестр. Временная капитуляция на пять месяцев? Но где гарантии, что они со своей стороны не нарушат тайный договор? Стоило дать слабину, мучения Пьера возобновятся немедля. Они ведь просто мечтают, чтобы Эрик нарушил параграф тринадцать. Это видно невооруженным глазом. И если он капитулирует, совет лишь уверится в правильности сделанного шага. Они продолжат прессинг, а он непременно сорвется, врежет кому-нибудь из членов совета. Тут и наступит долгожданный финал. Хотя вовсе не обязательно, что они именно так рассуждали. Пожалуй, их удовлетворило бы простое склонение головы под горчичник. Все увидят, что ими восстановлены закон и порядок.

«Я с ума сойду от этого, Пьер. Когда они вышли ко мне с таким предложением, я сделал вид, что и говорить не о чем. Как будто здесь не стоит даже раздумывать. Но это же не так. Как мы поступим?»

«Я, собственно, думаю точно так же. Если ты сдашься, они примутся за меня с еще большей яростью. Чтобы заставить тебя переступить границу. И тогда — исключение».

«Да, но в таком случае… Нет, нельзя ведь знать наверняка».

«Нет, естественно, нет».

«Тогда мы должны попытаться пойти навстречу».

«Нет, взамен мы попытаемся выиграть время. Через две недели или чуть раньше я поеду в Швейцарию. Вряд ли мне, как лучшему в классе, что-то грозит в случае опоздания. Проведу у отца Рождество, задержусь до начала весеннего семестра. Мы будем не в Женеве, где работает отец, а в Зермате. Там катаются на лыжах».

«Тогда я тоже приеду в Зермат. У меня осталось ещё почти шесть тысяч на книжке в сберегательном банке, и есть паспорт. Хотя я подожду, пока семестр закончится».

«Я не знаю, сможешь ли ты жить у нас. Надо сразу же написать отцу».

«Неважно. У меня ведь есть деньги, буду жить в отеле. А ты по приезде забронируешь номер».

«Да, мы выиграем время таким образом. И я надеюсь еще, что они просто устанут. Посчитают, например, что ты вообще никогда не попадешься. Как бы они ни старались».

«Ты продержишься ещё десять дней?»

«Если рисовать крестик на стене каждый вечер, то сразу видишь приближение к цели».

«Мм. Но потом, весной?»

«Тогда и увидим».

Когда Пьер отъезжал на станцию, стену над его кроватью украшало десять маленьких крестиков, нарисованных острым карандашом.

Зермат находился у подножия внушающей ужас горы Маттерхорн. Во время рождественских каникул они забрались по заснеженной тропинке немного выше последней станции канатной дороги. Вокруг в солнечных лучах сверкали белые вершины. Пьер показал. Дальше всех Вайсхорн, там же Брайхорн и Лискам. Совсем рядом Кастор и Поллукс. По другую сторону Монте-Розы лежала Италия. Но все они смотрелись лилипутами по сравнению с Маттерхорном.

Эрик и Пьер долго стояли молча.

«Когда-нибудь я заберусь туда», — сказал Эрик.

«Ты разобьёшься насмерть при первой попытке».

«Может, да, а может, и нет. Но когда я доберусь до верха, то встану и крикну членам совета: „Арестуйте-ка меня, если сумеете!“»

Эхо скатывалось по белому склону. Далеко внизу раскинулся Зермат, как рождественский стол в приличной стокгольмской кондитерской.

«Я, собственно, хотел бы стать писателем, — сказал Пьер. — Но, вероятно, стану кем-то, кто имеет дело с цифрами и бизнесом. А ты?»

«Я стану адвокатом», — ответил Эрик.

Первую неделю после каникул члены совета позволили Пьеру пожить спокойно. Но потом все началось заново. Каждый вечер ему назначали горчичник. Каждый день били по несколько раз. И еще регулярные облавы. Правда, не вторгаясь во владения Эрика. Как-то в субботу, вернувшись из-под ареста, он обнаружил Пьера с подбитым глазом. На его подушке выделялись красные пятна.

«Ничего опасного, — сказал Пьер. — Немного крови из носа».

«Так не годится больше. Это невыносимо».

«И что? Сдаваться таким свиньям?»

«Их слишком много. Поэтому они иногда побеждают. Римляне победили Спартака».

«Но ведь мы можем как-то продолжить борьбу. Что-то придумаем…»

«Осталось два выхода. Либо сдаёмся, либо разбиваем их в пух и прах, и нас исключают…»

«Тогда ты никогда не станешь адвокатом…»

«Грош цена адвокату, который не умеет защитить лучшего друга».

«Но мы подумаем об этом ещё немного?»

«Совсем немного».

Эрик размышлял все арестное воскресенье. До летних каникул осталось пять месяцев. Это Пьеру предстояли еще годы гимназии. А Эрику — только эти месяцы и сразу отъезд. Так, может, проще перетерпеть? Он прошел через побои папаши. А тут всего-навсего горчичники, унизительные поручения вроде чистки обуви, застилания постелей или беготни за куревом.

И, конечно, сознание победы этих свиней.

Хуже всего, естественно, проиграть свиньям.

Существовало ли какое-нибудь контроружие? Поскольку после весеннего семестра он покидал Щернсберг навсегда, параграф тринадцать мог быть нарушен, по крайней мере, в последнюю неделю или в последние дни. Можно, значит, уже сейчас объявить Силверхиелму, да и Мигалке, что эти деньки станут худшими во всей их жизни.

Нет, чёрт, это не годилось. Дальний анонс вызвал бы у них осторожность и стремление пораньше разделаться с экзаменами, пока он еще не завершил обучение. А потом ищи ветра в поле.

А если проникнуть в комнату Силверхиелма ночью. И… в темноте, как в тот раз, повторить трюк с пластмассовым ведром?

Пьеру пришлось бы дорого заплатить за это уже на следующее утро.

А если повторить?

Тогда они продолжили бы мучить Пьера. Их ведь только в совете была дюжина. А еще всегда готовые помочь коллеги — четырёхклассники. Раз-другой, возможно, удастся залезть в их комнаты, но потом подкараулят — и конец операции. Проще дать сдачи средь белого дня.

Так-так. А если пойти сейчас в профсоюз и заявить: «Сдаюсь». И пусть передадут совету, что Эрик станет выполнять все его приказы, как только охота на Пьера прекратится. А прекратится ли? Наверное. Ведь иначе им пришлось бы забыть о победе. То есть договорённость будет действовать.

Что ж, он попытается заключить мир. Пусть такою ценой. Но все прочее выглядело ещё аморальнее.

Это был его самый продолжительный воскресный арест. И весь целиком посвящен одной мысли. Капитуляция виделась единственным выходом. Да, соображал он, порой возникают ситуации, когда самое верное — признать поражение.

Он почувствовал даже какое-то облегчение, когда дежурный член совета загремел ключами и открыл дверь. Он поспешил к себе, чтобы поскорее поделиться с Пьером своим окончательным и бесповоротным решением.

«Пьер, — воскликнул он на пороге. — Я только что решил…»

И остановился как вкопанный.

Комната выглядела покинутой. Книжная полка Пьера зияла пустотой, его вещи у письменного стола отсутствовали.

Эрик торопливо открыл дверь платяного шкафа. Одежда Пьера исчезла. Из всех его вещей осталась лишь клюшка для хоккея с мячом.

На столе обнаружился маленький белый конверт, надписанный: «Эрику».

Он пробежал текст, сидя на своей кровати и все еще не веря.

Дорогой Эрик,

когда ты прочитаешь это письмо, я, вероятно, буду находиться где-то над Германией. Я не выдержал. Я начну учёбу в женевском заведении, которое называется Коммерческий колледж. Так что будущее мое, как и ожидалось, цифры и бизнес.

Ты не должен думать, что я трус. Я старался так долго, как смог.

Я хотел бы сказать гораздо больше, но не успеваю, потому что скоро придёт такси. И еще хочу, чтобы ты знал: ты самый лучший друг, какой был когда-либо в моей жизни. Можешь писать мне на адрес отца в Женеве. Кстати, как думаешь: получит ли Алжир свободу?

Твой преданный друг Пьер

Р. S. У меня не нашлось места для собрания сочинений Стриндберга, оставь его себе на память!

Эрик сидел с письмом в руке и перечитывал его раз за разом. Потом он медленно лёг на кровать и уткнулся лицом в подушку. Ничто не могло остановить слёз.

Поздно вечером он решил пройтись. Надеялся, что холод поможет привести в порядок разгоряченную голову. Сигнал отбоя уже прозвучал, но любое наказание за этот проступок не имело сейчас ни малейшего значения. Школьный двор был пустынным и тёмным, шёл сильный снег. По какой-то причине он направился к Форуму, маленькой выложенной каменными плитами площади у директорского дома. Там вершились торжественные речи, вещались проповеди. На известняковой стене король когда-то расписался мелом, потом по автографу вырубили «Густав Адольф» и позолотили.

Он дотронулся до текста. Провёл указательным пальцем по буквам в слове «Адольф».

«Я обещаю тебе, Пьер, — произнес он в полный голос, — что отомщу за тебя. Они своё получат. Но, помня твои наставления, сперва хорошо подумаю. Так, чтобы не сделать какую-нибудь явную глупость. Хотя сейчас именно этого мне и хочется. Но я клянусь, Пьер! Клянусь».

Когда он лёг в постель, слёзы снова полились градом.

На следующий день Журавль выглядел бледным как полотно и скрипел зубами, придя на урок биологии.

«Что вы за скоты всё-таки! — начал он. — Вы понимаете, что наделали?»

Класс сидел, опустив глаза в парты.

«Ты, Эрик, например! Вы же были близкими друзьями. Неужели ты не мог защитить?»

Эрик покраснел, не поднимая взгляд от круга, который он зачем-то вырисовывал карандашом.

«Ответь мне, по крайней мере, почему ты не защитил его! Ты такой же трус, как все другие?»

«Если ударить члена совета, исключат из школы», — пробормотал Эрик.

Журавль клокотал целую четверть часа. Пьер один из самых талантливых учеников за всю историю Щернсберга. А целое стадо товарищей по классу даже пальцем не пошевелило в его защиту. Почему они не пошли в профсоюз, например (Журавль, выходит, ничего не понимал в происходящем). Почему не написали коллективный протест? Судя по внешнему виду, соученики Пьера напоминают людей. В животном мире выживают сильнейшие, но человек отличается от животного не только умом, но и моралью, способностью отделить хорошее от плохого. Увы, в данном случае одноклассники Пьера повели себя как животные, как падальщики, которые только и ждут, когда лев убьёт добычу. Недостойно, непристойно, неслыханно. Неужели ни у кого из них не хватило фантазии представить себя на месте своего школьного товарища? А если бы кто-то из вас (Журавль обвел взглядом стихнувший класс) попал в положение Пьера? Что следовало бы тогда подумать о равнодушии одноклассников? Пришло время положить конец подобного рода фактам. Лично он собирается обсудить проблему с директором. А что касается школьников, они просто обязаны прекратить свое безропотное подчинение старшим гимназистам.

Потом урок продолжился как обычно. Но завершился неожиданно.

Когда прозвенел звонок, класс вышел из аудитории молча, в подавленном настроении. И тут Ястребу вздумалось передразнить Журавля:

«Почему вы не идёте в профсоюз?»

Первый же рассмеялся.

И, как оказалось, последний. Никто не подхватил его попытку сострить. Наоборот. Одноклассники как-то сразу расступились, будто молния попала в их ряды и раскидала по сторонам. Эрик шагнул вперед, придавил Ястреба к стене. И, придерживая, услышал за спиною призывы типа воздать дьяволу по заслугам. Профсоюзник дрожал от страха. Эрик не столько ударил, сколько толкнул говоруна. Спиной о стену.

«Знаешь, почему я не поколочу тебя сейчас? Где тебе знать… Ты же редкостно глуп. По твоим заслугам я должен бы забить тебя насмерть. Но ты того не стоишь. Зато отныне будешь называться Курицей, а не Ястребом, чертова маленькая птичка! Ясно?»

Школяры буквально захлебнулись от восторга и зааплодировали. «Курица! Курица!» — вопили они хором, хлопая в такт ладонями.

Эрик отпустил Курицу и повернулся к публике.

«Есть желающие и впредь иметь дело с нашим так называемым профсоюзом? С этим вонючим курятником?»

«В отставку их. Всех до единого!» — предложил кто-то.

Весь класс подписал петицию (за исключением Курицы и двух его друзей). А на следующих переменах и на обеде большинство одноклассников Эрика прошли по реальной школе. К концу дня под требованием подписалось более 90 процентов реалистов. Профсоюзу оставалось только сложить полномочия — так предписывали законы Щернсберга.

А совет… развел руками. Правила не допускали двоякого толкования по этому пункту. Если руководство профсоюза теряло доверие масс, и тому существовали доказательства, его следовало отставить. В реальной школе лишь несколько соглашателей считали, что в случае с Пьером имело место хорошее дружеское воспитание.

Но понадобилось высечь искру, чтобы зажечь пламя.

Странно, конечно, что искру высек именно учитель.

Вечером стояла тихая погода, шёл снег. Покурив в привычном укрывище, где еще недавно они хоронились с Пьером, Эрик отправился в обход по большой дороге вокруг школы. Кругом активно дымили сигаретами и трубками счастливые обладатели справок от родителей. Попадались и четырёхклассники, которые приударяли за финскими официантками — те ненадолго выходили по вечерам. Эрик не позаботился о Вадемекуме. Ведь его уже давно не обыскивали. Но, проходя мимо веселенькой группы с финскими девушками, он сразу же узнал по голосу одного из членов совета.

Подумалось было обойти компашку стороной — на всякий случай. Однако, повинуясь внезапной идее, Эрик попросту натянул шерстяную шапку на лицо. Сквозь вязаные узоры удавалось, хоть и не без труда, рассмотреть и дорогу, и встречный люд. Когда он приблизился, его, естественно, обнаружили.

«Эй, ты, стой? Кто ты?» — окликнул член совета, четырёхклассник.

Эрик, не отвечая, проследовал дальше. Отметил: член совета уже рысит к нему, чтобы схватить и установить личность. Оторваться было нетрудно. Чуть позже он вернул шапку на место и продолжил прогулку обычным шагом. Но преследователь, проглядывая средь стволов мелькающую спину, не угомонился. Эрик позволил ему подбежать достаточно близко, а потом играючи снова ушёл в отрыв.

Из темноты доносились грозные приказы о немедленной остановке для обыска. Дабы сбить четырехклассника с толку, пришлось заложить дальний обход вокруг школы.

Оказавшись в своей опустевшей комнате, он разделся, лег на кровать. И задумался: прогулка родила интересную идею.

В самом деле. Добрая половина реальной школы одевалась одинаково. Помешанные на яхтах гетеборгцы ввели в моду куртки яхтсменов. Большие синие куртки с толстой подкладкой, которые, если верить рекламе, удерживали на поверхности воды упавшего за борт человека.

Синие джинсы? Да у кого их нет! Обувь? Большинство носит фетровые ботинки на молнии. Эрик поднялся с кровати и взял в руки свою синюю вязаную шапочку. Это тоже сходилось, точно такие у всех и каждого.

Из ящика письменного стола он вытащил ножницы и прорезал три отверстия в шапке: для глаз и для рта. А потом натянул её на голову, надел куртку и подошёл к зеркалу.

Благодаря дутой куртке яхтсмена все выглядели примерно одинаково. А уж толстого от тонкого вообще не отличишь, тем более в темноте.

Без освещения не узнать человека и по глазам. Не найдя шапку с прорезями, они никогда не…

Следовательно, если прятать ее где-нибудь вне дома и позаботиться о следах на снегу…

Эрик использовал следующий день, чтобы отработать детали. Предстояло раздобыть новую шапку, продумать перчатки и другие мелочи, которые могли стать решающими. Например, наручные часы. Придется снимать их перед каждым походом. Опасность неудачи минимальна. Его клятва на Форуме близилась к реализации.

«Хорошо, Пьер, — то ли думал, то ли проборматывал он, когда вечером вышел на дело. — Пока ты был со мною, я ни разу не подрался. Мы, как помнишь, старались использовать интеллектуальные методы. Но теперь с этим покончено».

Он повернул на участок дороги, где обычно стояли четырёхклассники, и натянул шапку на лицо.

В первой группе болтунов он не обнаружил ни членов совета, ни вообще каких-либо гимназистов четвёртого класса. Ему что-то кричали, когда проходил мимо, но он никак не отозвался. Помнил: не следует подавать голос, могут узнать.

В следующей группе стояли два члена совета, несколько гимназистов и три девушки из обслуживания. Он остановился поблизости — в пяти-шести шагах. Из-за темноты прошло какое-то время, прежде чем его обнаружили. Раздался ожидаемый вопрос: «Ты кто?» Ответом, разумеется, было молчание.

«Подойди сюда для обыска», — скомандовал один из членов совета.

Он не ответил. Он решал, кто станет его первой жертвой. Четырёхклассник, стоявший слева, особенно веселился, стаскивая с Пьера брюки.

«Подойди сюда, я сказал!» — крикнул сниматель штанов, будто отдавая приказ собаке.

Если подойдёт именно он, я не двинусь с места. А если оба сразу — побегу, так чтобы они увязались за мною. Подальше от посторонних глаз — легче разбираться.

«Именно он» и сунулся сорвать с Эрика шапку. И сразу получил прямой в живот. И безотлагательно — правым коленом по фейсу. А когда грохнулся, Эрик сел на него верхом и, занеся руку, осуществил решающий удар по переносице — ребром ладони.

Потом он поднялся и сделал шаг назад. Жертва ныла и ворочалась в луже крови. Вся компания словно оцепенела. Второй член совета прокричал, наконец, что напавший, черт побери, наверное, сошел с ума. И взвизгнул:

«Кто ты, скажи, кто ты? Ты — Эрик?»

Эрик сделал манящий жест правой рукой. Как бы приглашая подойти ближе. Тот нерешительно шагнул назад. Тогда Эрик двинулся к нему. Никто из свидетелей даже не пошевелился. Стало быть, не собирались вмешиваться.

«Нет, ты сошёл с ума. Тебя исключат, ты не понимаешь…» — пятясь, повторял член совета.

Эрик чуть ускорил движение, и тогда враг номер два припустил прочь. Рванувшись вслед, Эрик бросил взгляд через плечо. Компания по-прежнему держала нейтралитет. Он легко догнал беглеца и сбил его с ног подсечкой.

Член совета лежал на спине, прикрывая ладонями физиономию.

«Эрик, ты с ума сошёл, ты не должен… Остановись, не делай этого. Я никогда…»

Эрик направил левую руку ему в промежность, одновременно подняв правую над головой. Схватил члена совета за яйца. И, когда тот рефлекторно переместил руки вниз, пытаясь высвободить известное хозяйство, Эрик вмазал ему по носу. На всякий случай дважды.

Потом он поднялся и посмотрел в темноту. Нейтралы всё ещё оставались на своих местах. Кто-то склонился над окровавленным дружком, пытаясь поставить его на ноги.

Взглянул на члена совета, распростертого перед ним на снегу. «Два сломанных носа, — то ли подумал, то ли пробормотал он. — Пусть теперь лечатся. Но десять еще осталось».

Возвращение наметил не иначе как мимо оставленной компании. То есть уйти у всех на глазах туда, откуда появился. Проходя, отметил: избитого члена подняли на ноги. Но тот клонился вперёд, из стороны в сторону. На белом снегу растеклось, по меньшей мере, граммов сто крови.

Эрик остановился почти рядом. Они смотрели на него как завороженные, по-прежнему молча. Затем он исчез в темноте.

На следующий день вся школа превратилась в жужжащий от слухов улей. Ночью двух членов совета свезли в больницу, и, судя по рассказам медсестры, возвращения следовало ожидать не ранее, чем через две недели. Какой-то парень в чёрной маске просто напал на них и отделал как бог черепаху. Причем всё произошло так быстро, что никто из свидетелей не успел ничего предпринять. Давался словесный портрет: мощный корпус (ай да куртка!), рост, по меньшей мере, метр восемьдесят пять (то есть молва добавила десять сантиметров). За все время избиения не произнёс ни звука.

На первой перемене весь класс говорил только о вчерашнем событии. Кто бы это мог быть? Какой-нибудь сумасшедший деревенский парень? Беглый убийца? В школе-то вряд ли нашелся бы подходящий кандидат…

И тут рассуждения вдруг резко прекратились.

«Это сделал ты, Эрик?» — интригующе вопросил Арне.

«За утвердительный ответ „Я“ меня исключили бы из школы».

Товарищи бросились к нему, дружески хлопали по спине. Комментировали: чёрт побери, здорово вышло! Как раз то, что и требовалось после истории с Пьером. И получилось все в точности как в квадрате! Ведь тогда он только появился в школе. А что за удар он теперь использовал? Как, вообще, бил?

«Откуда мне знать? — посмеивался Эрик. — Я же не присутствовал на месте событий. Но как все происходило — могу представить. Если правда, что у них сломаны носы, то, скорее всего, били дубинкой или ребром ладони. Вот так!»

Эрик ударил по крышке парты с такой силой, что звук удара отдался эхом по всей классной комнате.

«Конечно, это не более чем предположение», — заключил он.

Во время обеда Силверхиелм одарил его долгим взглядом. Эрик раскрыл рот и продемонстрировал префекту зубы, но его мимика явно не имела ничего общего с улыбкой. Силверхиелм отвёл глаза в сторону.

Вечером после силовой тренировки и плавания он вернулся к себе, чтобы встретить облаву.

Ее начали, естественно, только в его комнате, за пять минут до отбоя. Пять членов совета ворвались к нему одновременно и начали рыться в его одежде, тщательно отыскивая следы крови. Один из них с триумфом вытащил синюю вязаную шапочку из кармана куртки. Но, когда ее рассмотрели, обнаружилось, что она совершенно цела, никаких прорезей. (Другая шапка лежала в надёжном месте далеко в лесу.)

«Ну, нашли вы что-то интересное? — иронически вопрошал Эрик с кровати. — Уж не ищете ли что-нибудь вроде чёрной маски?»

«Не валяй дурака! — крикнул Силверхиелм. — Мы знаем, что это твоя работа!»

«Слушай, маленький Шлем из Дерьма! Неужели ты начинаешь снова? Разве мы уже раньше не проходили всё это? Я хотел бы напомнить твое наглое обвинение. Будто бы я вылил мочу и дерьмо тебе на лицо когда-то в прошлом. Разве не так?»

«Это не мог сделать кто-то другой, кроме тебя! Не пытайся вкручивать нам мозги!»

«Ах, подумай. Вдруг и Пьер бродит здесь по кустам…»

«Мы устроим ад для тебя. Не думай, что избиение наших товарищей сойдёт тебе с рук!» — крикнул Силверхиелм.

Префект стоял посреди комнаты и, похоже, готов был немедленно броситься в атаку. Тогда Эрик поднялся с кровати и сделал два шага вперёд. Так что лицо его оказалось буквально в десяти сантиметрах от лица Силверхиелма.

«Ты можешь угрожать мне, сколько хочешь, скотина. Но запомни одну вещь. Я дам тебе хороший совет. Это на случай, если ты попытаешься устроить мне неприятности. А совет такой: никогда не ходи один в темноте и всегда оглядывайся через плечо, направляясь куда-то вечерами. Ну чего ты ждёшь? Бей, коли есть желание».

«Ты… признаёшь», — пробормотал, заикаясь, Силверхиелм.

«Ах! Мы проходили это раньше, господин префект. Я, естественно, знаю парня, который мстит здесь по ночам. Я могу передать тебе привет от него. Точно так же, как ты можешь передать свой привет ему через меня. Ты очень хорошо понимаешь, что я имею в виду. Добудь доказательства, если хочешь, чтобы меня исключили».

Силверхиелм протараторил ещё какие-то угрозы, прежде чем забрал своих людей и удалился.

Сейчас следовало хорошо подумать. У них имелся только один способ доказать его вину. А именно — поймать с шапкой. Это им, конечно же, не удастся. Хотя в каком-то смысле им не требовались никакие доказательства. Они могли устроить ошпаривание или что-то в этом роде, и остановить их нельзя было никаким образом.

Они могли прийти вдесятером, завалить его на пол или на землю и бить по лицу деревянной битой. Это выглядело бы, собственно, наиболее логичным ответом.

Совет, по-видимому, как раз сейчас и обсуждал ответные меры. Большинство наверняка жаждало немедленной мести, никому не хочется толковать о посеянном страхе. Тогда всё сведут к рассуждениям о различных акциях. Но еще более важно было бы поймать Эрика на месте преступления. Тут все проблемы снимались раз и навсегда. Эрик надеялся, что на этом они и порешат. Потому еще, что внутренне понимали: вряд ли он позволит ошпарить себя ещё раз. Десяти членам совета и, возможно, ещё нескольким четырёхклассникам, вероятно, предстояло в ближайшее время, как отряду линчевателей, рыскать по окрестным лесам и дорогам. Но и другое напрашивалось: едва ли активисты сохранят настороженность и рвение больше, чем на несколько дней. Через три-четыре вечера он мог надеяться на улучшение ситуации. Пол-января миновало. Темноте оставалось править бал до первой декады марта. А весной большинство членов совета ожидают выпускные экзамены. И понятно: с приближением столь важного этапа в жизни они начнут осторожничать, избегать даже малого риска. Это был очень логичный и важный вывод.

Итак, пора начинать вечерние прогулки. Но как предпочесть плаванию окружные дороги? Получится, что неизвестный в маске наносит удары как раз в те вечера, когда Эрик не плавает. Директорат мог бы принять это доказательство вкупе с другими косвенными уликами. Пусть все привыкнут к его вечерним прогулкам. Понятное дело, он всегда будет в шапочке.

И существовал, пожалуй, ещё один способ заставить их склониться к решению с поиском доказательств. Он мог повторить гадкую угрозу в отношении Силверхиелма. Еще раз наклониться к нему за завтраком и прошептать то, что он сам с удовольствием хотел бы забыть. При нынешней ситуации Силверхиелм ещё легче поверит в реальность сказанных слов.

На следующее утро, когда Эрику предстояло пройти мимо префекта, он стремительно наклонился и прошептал ему отвратительные слова прямо в ухо.

А вечером отправился на прогулку.

Погода стояла ясная, с полумесяцем и звёздами, заполнившими всё небо. Вдоль дороги кучковались небольшие группы гимназистов, кое-кто с девушками из столовой. Всё выглядело почти как обычно. Почти… Компашки, к примеру, распределились практически на равном расстоянии друг от друга. Следы на снегу уходили в лес. Страхуются на случай моего бегства, понял он. Выставили засады. Неужели думают, что всё получится так просто?

В первой группе он не увидел членов совета, но была пара четырёхклассников. Они долго провожали его взглядом, кто-то выругался.

В другой группе три члена совета сперва попытались укрыться за спинами остальных. Когда он поравнялся с этой компанией, троица бросилась наперерез. Его схватили за руки, попытались найти шапку с отверстиями. Обнаруженная оказалась целой.

«Ну вы закончили с обыском?» — усмехнулся он, бросив взгляд через плечо.

Тут же из леса выскочили и «засадники». Неужели они думали, что он обязательно побежит в лес?

Мягко, но решительно он освободился от их захватов.

«Сейчас я не отказывался от обыска, — констатировал он. — Значит, могу идти».

Они нерешительно посмотрели друг на друга.

«Или бежать, если захочу», — добавил он и повернулся. И продолжил свой путь, напряжённо прислушиваясь. Чтобы знать, надо ли отрываться от слежки.

Кто-то из них явно шел за ним. Но, судя по звуку шагов, только один человек. Легко освободиться и убежать, не нарушая параграфа тринадцать, он мог только от одного человека. Иначе нашлись бы свидетели.

«Подожди, — сказала она. — Не иди так быстро».

Он удивлённо повернулся. Линчеватели оставались еще в зоне видимости, расстояние до них не превышало тридцати метров. Но она, действительно, шла одна.

«Привет, — сказала она. — Я — Мария».

Она говорила с сильным финским акцентом.

«Что ты хочешь?» — поинтересовался он, не спуская взгляд с ищеек. Их стало больше — за счёт прятавшихся в лесу.

«К чему такая подозрительность? — сказала она на своём звонком финско-шведском. — Я только хотела поговорить с тобой. Это ты — Эрик?»

«Да, я».

Она спокойно подошла к нему и без колебаний взяла под руку.

«Пойдём, пройдёмся немного», — сказала Мария. Она была чуть ниже его ростом. И года на три-четыре старше.

Они подошли к следующей засаде. Там, видно, уже доперли, что Эрика только что успели обыскать. Возможно, в её присутствии они не решились повторить шмон. Так или иначе, Эрик и Мария смогли пройти мимо без помех.

«Я видела тебя как-то вечером, — сказала Мария. — Было потрясающее зрелище».

Он задумался. Снег скрипел под их ногами.

«Я не понимаю, что ты имеешь в виду», — сказал он таким тоном, как будто тема разговора совсем не вызывала у него интереса.

«Когда ты надавал этим чёртовым ублюдкам по морде».

Он слышал этот голос раньше. Вне всякого сомнения.

«Я знаю, — сказал он. — Однажды, когда они побили моего лучшего друга в квадрате, кто-то из вас, там наверху, крикнул „Чёртов Шлем из Дерьма“. Это ты?»

«Ну конечно, я», — сказала она.

Снег скрипел под их ногами. Они, очевидно, прошли мимо последней ударной группы.

«Ты гуляла здесь в тот вечер, когда члены совета получили трёпку?» — спросил он.

«Да, я видела всё. Ты настоящий герой».

«Почему ты думаешь, что это сделал я?»

Она выдержала паузу в несколько минут, опустив глаза на свои остроносые финские кожаные сапоги.

«У меня дома есть брат, который похож на тебя, — сказала она. — Он не мастер поговорить, но просто с ума сходит, когда видит какую-нибудь несправедливость. Его зовут Микко».

Потом они снова шли молча.

«Ты из Хельсинки?»

«Нет. Из Саволакса».

Саволакс. Это звучало красиво, но не сказало ему ничего.

«Ты собираешься разобраться с ними со всеми? Одного за другим?» — поинтересовалась она как-то очень естественно.

Это она крикнула Шлем из Дерьма в тот раз и закрыла окно. Невозможно, чтобы это было ловушкой, чтобы она сотрудничала с советом.

«Да, — сказал он. — Больше всего я хотел бы разобраться с ними со всеми. Поочередно».

«Ты похож на Микко, — сказала она немного спустя. — Когда я ездила домой в последний раз и рассказала о твоём друге, он заявил, что таких, как ваши члены совета, надо подвергать публичной порке. Вот белые финны были такими. Во время классовой борьбы, ты знаешь».

Он понял и одновременно не понял. Финская зимняя война? Белая сторона? Нет, но то, что Силверхиелму полагается публичная порка, звучало понятно и красиво.

«Нам пора вернуться, — сказал он. — Через двадцать минут звонок, и все младшие обязаны быть на месте».

Она всё ещё держала его под руку. Они шли молча, только снег скрипел под ногами.

Маленькая тропинка вела к зданию персонала. Посещение которого, как было известно, каралось самым строгим образом.

Он отчётливо видел её лицо. Оно было совсем рядом.

«Ты выйдешь завтра вечером?» — вдруг трепетно спросил он, оглядывая её остроносые кожаные сапоги.

«Да, — сказала она. — Конечно, выйду. В восемь часов на дороге к киоску».

А потом она повернулась и ушла, растаяла в темноте. Он ещё какое-то время слышал, как скрипит снег под её сапогами.

На второй вечер она поцеловала его. Он наклонился к ней, когда они забрались подальше от наблюдателей. Чтобы (как он, по крайней мере, сказал) вдохнуть запах ландыша. Этот запах, с которым еще долго ассоциировалось у него понятие красоты, преследовал его потом многие годы. Он понимал, конечно, что так пахнут дешевые духи. Но так уж оно запечатлелось в потаённых уголках его памяти. Именно запах стал причиной или извинением, когда он потянулся к ней губами, а она медленно подняла руки, провела нежными ладонями по его щекам, осторожно притянула его к себе и поцеловала.

Его любовь своей естественностью и неудержимостью напоминала прорыв плотины.

Но сначала он не мог понять, почему она пошла за ним в тот вечер. Он раньше видел её вскользь, сквозь круглые стёкла дверей в столовой. Ну и, пожалуй, замечал, как она наблюдала за ним. Да и сам поглядывал на неё украдкой. Но все-таки — почему?

Она рассказывала ему о другом мире в Щернсберге.

О здании для персонала, где вечером и ночью все говорили по-фински. Они называли заведение местом для белых, которые вскоре превратятся в эксплуататоров, станут, короче говоря, классовыми врагами. А еще, признавалась она, многие ее подруги позволяли ухаживать за собой богатым мальчикам, которые за несколько дней тратили на всякую ерунду больше, чем они зарабатывали за две недели. Находились ведь и такие, вроде одной её знакомой тоже родом из Саволакса, которые вообразили себе, что можно выйти замуж за богатого. Эрик ведь понимает, почему запрещено посещать дом персонала в ночное время? Хотя девушки вроде нее никогда и представить себе не могут, что отдадутся кому-то из классовых врагов.

Было что-то одновременно милое и пугающее в её манере говорить о враге. Который в её представлении выглядел совершенно иначе, чем для него. Неужели можно ненавидеть людей только за то, что они имеют много денег? Да, можно, когда ты родом из Саволакса, и твой заработок составляет 125 крон в неделю, и ты не можешь состоять ни в каком профсоюзе.

«Но в таком случае я ведь тоже… один из них».

«Нет, ты не такой, — сказала она кротко. — Я увидела тебя, когда ты в первый раз оказался в квадрате. Получилось прекрасное зрелище. И потом на прошлой неделе. Ты знаешь».

«Почему ты решила, что это был я? Из-за того, что признался в желании разобраться с этой бандой?»

«А кто, чёрт возьми, мог сделать это, кроме тебя?»

Она уводила его всё дальше своей собственной дорогой. Как волшебное существо, думал он с эйфорией. Как фея из детских сказок. А этот её звонкий язык, её уверенность, что он должен с лихвой воздавать членам совета. Неужели девушка может быть такой? Её собственная таинственная страна называлась Саволакс, где правильное и неправильное различали так же просто, как белое и чёрное. Попадись там член совета, ему обеспечили бы публичную порку от Микко и других её братьев.

А исходящий от неё слабый запах ландыша в зимнюю ночь, её совершенно чистое лицо и мягкое тело, её руки, которые действовали как прикосновение волшебной палочки и меняли его взгляды на вещи. Всё, что выглядело трудным или непонятным, больше не представляло собой ничего сложного… Его любовь усиливалась изо дня в день.

Она работала по графику. Четыре дня заняты, потом четыре свободных. В постоянном режиме без суббот или воскресений.

Когда у неё наступил следующий цикл из четырёх смен, Эрик отправился к своей спрятанной в лесу шапке. Она лежала под снегом. Поблизости он не обнаружил никаких следов, никто не шел за ним. Он двигался мимо места, где они с Пьером видели певчего дрозда прошлой весной (тогда они хорошо изучили окрестности), так чтобы выйти на дорогу прямо из леса, а не со стороны школы или киоска.

Обогнул первую компанию курильщиков, замедлив шаг на расстоянии, когда им нельзя было что-то заключить о его внешности и особенно шапке с тремя отверстиями. Нет, здесь никто не представлял для него интереса. Они замолчали, когда он проходил мимо. Отойдя немного, прибавил шагу, чтобы никто не успел пробежать по тропинке сбоку от большой дороги и предупредить тех, кто мог находиться у него на пути. Он уже увидел несколько огоньков сигарет вдалеке.

Никто, похоже, не следовал за ним. От первого акта мести прошло десять дней, живы-здоровы оставались десять членов совета, двое находились в больнице.

Скоро он подошёл так близко, что уже различал голоса. Он сделал несколько шагов, остановился и прислушался. Потом ещё несколько. Погода стояла пасмурная, время от времени луну целиком закрывали облака, хотя моментами неожиданно становилось очень светло. Он приблизился ещё немного и снова навострил уши. Облака закрыли луну. Его покамест не могли видеть.

Да, у него больше не осталось сомнения. Один из голосов принадлежал Мигалке. Похоже, компанию ему составляли пять или шесть человек. Два девичьих голоса. Тогда с Мигалкой было ещё трое или четверо, и многое зависело от того, кто они. Ждать больше не годилось, видевшие его раньше на дороге могли прибежать на помощь. Сейчас следовало идти прямо вперёд, а потом решать: действовать или пронестись мимо.

Он сократил расстояние до пяти метров. Остановился и действительно увидел Мигалку. При нем было двое парней из третьего класса гимназии, которые, конечно, не стали бы вмешиваться. И еще две финки.

Он подождал, пока они обнаружили его и замолчали. Надо сразу же попытаться отделить Мигалку.

«Кто ты… подойди сюда!» — скорее вопросил нежели скомандовал Мигалка. Голос его уже сейчас срывался от ужаса.

Эрик сделал три шага вперёд и остановился. Подобно боксеру при выходе на ринг, похлопал кулаками в перчатках — один о другой. Потом медленно шагнул вперёд.

«Это ты, Эрик? Отвечай, чёрт тебя побери. И не пытайся сделать чего-то. Потому что тогда…»

Комендант нерешительно отступил за дружеское кольцо. Эрик надвигался. И тогда Мигалка побежал.

Эрик позволил ему оторваться метров на пятнадцать. И сам включил скорость. Быстро догнав вице-префекта, выдал ему мощный тумак по заднице. Тот, грохнувшись, проехал несколько метров по обледенелой дороге. Потом Эрик прижал коленями предплечья врага к земной тверди. Прислушался и внимательно огляделся. Кроме застывших приятелей и девиц, в непосредственной близости никого не было.

Мигалка скулил и крутился, пытаясь освободиться.

«Только не нос, — пропищал он. — Остановись, мы же можем немедленно заключить мир. Только не ломай нос…»

Эрик еще раз оглянулся на оцепеневшую компанию. Нет, по какой-то причине они не двинулись с места (странно — почему?). Но теперь ему не требовалось много времени.

«Только не нос. Пожалуйста! Мы никогда больше…»

Эрик крепко обхватил шею Мигалки левой рукой, вывернул голову так, чтобы удар получился оглушительным.

«Сейчас, Пьер, сейчас!» — подумал он.

А потом он врезал три, четыре, пять, шесть раз наискось сверху правым кулаком. И полностью убедился, что вице-комендант потерял достаточно передних зубов.

Поднялся и прислушался. Зафиксировал только всхлипывания Мигалки. Где-то далеко ухала сова.

Он посмотрел на Мигалку, приникшего окровавленным лицом к земле. Зад его был приподнят, словно комендант молился по-мусульмански. Оставалось еще засадить ему каблуком по ребрам — в точности как они поступили с Пьером. И засадил. Ему еще подумалось, что Мигалка, скорее всего, понял смысл последнего удара.

Оставив Мигалку вылеживаться (он знал, что стоит удалиться, как явятся свидетели разгрома), Эрик решил далее не искушать судьбу. Он сперва растворился в лесу, вышел оттуда на дорогу для вывозки леса, которая по большому кругу приводила в школу и хранила множество следов крестьянских тракторов. Здесь не увидишь отпечатков обуви, чтобы по ним выследить мстителя.

Он остановился около поленницы дров, засунул в неё шапку и на всякий случай перчатки, на которых могла остаться кровь. Потом натянул на себя другую шапку и побежал дальше.

Спустя полчаса он приблизился к Кассиопее — понятно, с прямо противоположного направления. Естественно, они ждали его. Он сделал вид, что не заметил члена совета из второго гимназического класса, прятавшегося за вязом у входа, и направился прямо к своей комнате. Он улыбнулся, когда обнаружил, что там горит свет. Они даже не додумались ждать в темноте.

Потом он рывком открыл дверь и разыграл удивление, когда они набросились на него, зашарили по карманам и держали в руках его шапку без отверстий.

«Случилось что-то особенное?» — поинтересовался он с улыбкой, которую отрабатывал перед зеркалом по утрам в последние дни.

«Мы поймаем тебя, можешь не сомневаться!» — прошипел Силверхиелм. И поднял руку, как будто для удара.

«Подумай хорошенько, — сказал Эрик. — Подумай, чтобы не сделать чего-то такого, о чём придется жалеть. Ударишь невиновного человека, вот что я имею в виду».

Силверхиелм оставался в той же позе, поэтому Эрик смог рывком освободиться от держащих его захватов. Потом он обогнул префекта, по-прежнему стоявшего с поднятой рукой, и сел на свою кровать, поджав ноги.

«Ну? — выдохнул он. — Облава закончилась?»

«Завтра мы отделаем тебя как бог черепаху», — прорычал один из помощников Силверхиелма.

В этот момент открылась дверь, и на пороге показался член совета, карауливший снаружи. Он сразу заявил, что Эрик появился не с той, ожидаемой стороны.

«Меня распирает от любопытства, — заговорил Эрик. — Можно рассказать, что, собственно, случилось?» Он моргнул несколько раз, как бы напоминая о Мигалке.

«А ты не в курсе? — зловеще усмехнулся Силверхиелм. — Густава Далена отвезли во Флен. И кто, если не ты, чертовски хорошо знает, почему это случилось».

«Вот как? Густав Дален упал на нашей лестнице? У него сломан нос?»

«Не нос, ты…»

«Обычно бывает нос».

«Завтра мы поймаем тебя, дьявол».

«В это я не верю, — сказал Эрик. И подождал изрядно, прежде чем продолжил: — Не верю, что у вас это получится».

«Неужели? И почему?» — сардонически поинтересовался один из помощников префекта.

«Во-первых, потому, что вы должны найти ночного налётчика, прежде чем допустите очередную опрометчивость. А во-вторых… Да, сейчас вас только девять. И вы всё ещё хотите поймать меня на параграфе тринадцать? Подумайте, ведь кто-то из вас станет следующим. И может выглядеть немного странно на выпускном экзамене. Короче. Если вы всерьёз настроены драться, то должны понимать: добровольно для ошпаривания я больше не лягу».

Перебивая друг друга, они заверили его, что возмездие грядет. И ушли, закрыв за собою дверь и даже не перевернув всё в комнате вверх ногами.

Попались ли они на его угрозу? Сомнительно. Собственно, даже ребёнок мог просчитать, что он никогда не успеет изувечить кого-то достаточно серьёзно, если они набросятся скопом. Но, с другой стороны, они почти ничего не знали о прошлом Эрика, о его папаше и шайке, о бесконечных схватках в школе и на улице. Вряд ли они соображали, кому проще сломать нос: человеку в движении или поверженному наземь. Правда, они уже трижды видели результат нападений на своих друзей и, вероятно, доперли, что это может произойти с каждым из них. Были ли они по-настоящему трусливы? Пожалуй. Поскольку привыкли бить только младших, совершенно не умевших защищаться. Момент истины мог наступить уже при следующем ужине. Если они придут за ним, желая расправиться, ему придется сдаться, чтобы спастись от исключения. Оставалось терпеть всего-то чуть больше трех месяцев.

Но они не пришли. По какой-то пока непонятной причине они не атаковали его назавтра после ужина. Выходит, он преувеличил их умственные способности. Стоило продлить существование шапки с тремя отверстиями. Хотя самым разумным было остановить нападения.

Почти ничего не случилось и за три следующих дня. Хотя на деревянных панелях лестницы в столовую кто-то красным фломастером и по-ребячески круглыми буквами написал: «Давай ещё, Эрик». Вахтёра отправили, конечно, смыть кощунственные слова, но еле заметные красные пятна всё равно действовали. Примерно как отметины на дверях, где Пьер и Эрик однажды ночью нарисовали большие буквы «Д» для доносчиков.

А вечером семь членов совета неожиданно пришли в спортзал, где Эрик занимался силовой тренировкой. Пока они стояли в другом конце зала, наблюдая за ним, он продолжал свою программу. Но стоило им приблизиться, легко ухватил пустой гриф от короткой штанги. Он стоял в тренировочных штанах, весь потный, прислонившись спиной к стене. И пытаясь понять, почему они явились именно сюда, где для защиты он мог воспользоваться любым снарядом, да еще не исключались случайные свидетели. Они удалились, не сказав ни слова. Может, это была своего рода психическая атака? Неужели они знали так мало о человеческом страхе, чтобы понять: Эрик с грифом в руках неуязвим.

Через день члены совета № 1 и № 2 (Эрик мысленно ввел нумерацию) прибыли из Флена с синяками, которые расползлись по обеим физиономиям до самой шеи, и с носами, упакованными в бандаж из пластыря. У одного переносицу заменила серебряная пластинка, у другого ее удалось собрать из сохранившихся осколков.

Не составляло труда понять, как их новая внешность отразится на остальных. Возникала альтернатива. Либо ненависть поднимется на новый уровень и взовёт к мести, либо страх подействует в обратном направлении.

По ночам Эрик спал с Библией, засунутой между дверной ручкой и косяком. И старой клюшкой Пьера, прислонённой к тумбочке.

Но они так и не пришли. Взамен бегали по дорогам, ища Эрика. А когда находили, неизменно выяснялось: при нем только одна шапка. Без отверстий. Вторая по-прежнему хранилась в поленнице у дороги для вывозки леса.

Он уходил с Марией далеко по окрестным дорогам и слушал её рассказы о чужой тяжёлой жизни в Саволаксе. Каждую неделю она отправляла домой 75 крон, которые обеспечивали разницу между обычной бедностью и нищетой.

Когда вечера стали светлее и горизонт надолго краснел, она осторожно совратила его.

Он сказал ей, что любит её, и в какой-то мере это соответствовало истине.

Эрик заявил ей, что, пока они вместе, не хотелось бы рисковать лишний раз. И пусть уж злобный Силверхиелм останется безнаказанным. Она, ничтоже сумняшеся, да еще с красивым звонким акцентом, парировала: он всё равно должен отомстить префекту за своего лучшего друга.

Да, совершенно правильно. Но он сказал ей ещё раз, что любит её, и что самым важным на свете всё равно является любовь. И слова сказанные, и тон убеждали в его искренности. Но тут она рассмеялась и назвала его дурачком. Именно в тот момент, когда он был серьёзен как никогда. Он улыбнулся смущённо, глядя на её остроносые финские сапоги. Да, сказал он, слегка подражая ее выговору, пожалуй, он действительно дурачок.

Их отношения вряд ли оставались тайной для ее подруг, но в этом также не виделось ничего странного или необычного. Запрещалось ведь только посещать здание обслуживающего персонала в ночное время. Но прогуливаться вечерами, держась за руки… Таких парочек хватало всегда.

Её уволили и отправили домой в воскресенье, во второй половине дня. Эрик узнал об этом, вернувшись из-под ареста. Уже начался апрель, и вечера стали слишком светлыми для шапки с тремя отверстиями.

По слухам, совет просто-напросто обратился к директору и выразил свои опасения: парочка подозревается в интимной связи. Не существовало, конечно, никаких доказательств. Но руководство, видимо, решило: лучше поспешить, чем опоздать.

До чего же просто уволить какую-то девушку из столовой…

Слух этот с мельчайшими подробностями достиг ушей Эрика через пять минут после того, как он вышел из-под ареста со своей обычной стопкой книг.

Сначала новость подействовала на него как удар грома. Он пошёл в свою комнату и сидел долго, тупо глядя перед собой. Потом поднялся и в ярости и со слезами бил по письменному столу и стулу так, что они превратились в кучу обломков. Бросился вниз, в спортивный зал, нагрузил на штангу рекордную обойму блинов и выл от ненависти и напряжения, поднимая её раз за разом, пока не выбился из сил. Опустившись на помост, уткнулся лицом в ладони.

Он вернулся в свою комнату и собрал вместе остатки мебели. Зная наверняка, что им предстоит войти отдельной строкой в месячный счёт. Который, как он догадывался, заставит адвоката, отвечающего за «учебный фонд для совершенствования Эрика», адресовать ему очередное письмо, где будут правильные слова об ответственности и будущем, понимании и рассудительности. Именно это понятие казалось Эрику худшим в лексиконе взрослых!

Он не стал запирать дверь на Библию в тот вечер. Он лежал на животе, обняв руками подушку. «Мария, я никогда не полюблю никого другого, кроме тебя», — шептал он. И знал со всей эмоциональностью, свойственной его возрасту, что это чистая правда. Он быстро заснул, как бы обессиленный.

Но они не удовлетворились этим.

Мария написала ему. Письмо пришло через неделю после увольнения. Тогда, оказывается, ее отправили на такси в Солхов, где была железнодорожная станция, с выходным пособием в размере 472 кроны. Его противники явно ждали этого письма и договорились с вахтерами о сигнале.

В тот же вечер состоялась облава в его комнате. Когда они нашли то, что искали, сразу четверо членов совета бросилось его удерживать, в то время как Силверхиелм с триумфом просматривал письмо, которое Эрик уже знал наизусть. Пока не нашёл то, что и надеялся найти.

«Послушайте, здесь, — сказал он. — Это ведь лучше, чем мы рассчитывали… Вот оно…»

«„…я почти надеялась, что буду с ребенком от тебя“. Ну как! Эта чёртова девка даже не умеет писать по-шведски. С ребёнком? Вместо забеременею! И подождите, здесь есть дальше… „последний раз, когда мы встречались, на мне даже не было колпачка…“ У неё что, был колпачок на голове, а не промеж ног! „…но это правда, что я люблю тебя, хотя не верю, что мы увидимся когда-нибудь ещё…“ Ну, чёртов налётчик, сейчас ты попался. Ты трахался с этой девкой, не так ли? Тебя исключат, можешь не сомневаться, когда всё попадёт к директору».

Эрик стиснул зубы и закрыл глаза. Что бы он ни собирался сказать, нашлась бы тысяча причин пожалеть об этом впоследствии. Он похолодел от ярости. Он едва слышал, как они, громко хохоча, удалялись по коридору.

Когда они ушли, он оделся и отправился на территорию отряда самообороны.

Он взвешивал в руке висячий замок и в мыслях — свою будущую жизнь. Всё получилось бы даже без молотка, хватило бы просто выбить окно с задней стороны.

Он стоял неподвижно, удерживая замок. Потом, отпустив, четыре часа бродил без цели. Дождь лил как из ведра.

На следующий день после обеда пришёл Силверхиелм и торжественно объявил, что Эрику сейчас же предстоит допрос у директора.

На большом письменном столе из тёмного полированного дерева лежала одна-единственная бумага — письмо Марии.

Директор сидел, уперев кончики пальцев друг в друга, и рассматривал Эрика сквозь стёкла очков.

«Ну, — сказал он и постучал большим пальцем по письму. — Как ты это объяснишь?»

«Я люблю её», — ответил Эрик, вперяя взор в блестящие стекла.

Что-то, возможно похожее на улыбку, проявилось в уголке рта пожилого мужчины.

«Вот как? Действительно, ты любишь её?»

«Да, люблю».

«И ты не понимаешь, что мог натворить?»

«Это только наше дело. Мы любим друг друга. Когда я уеду отсюда, то отправлюсь прямой дорогой в Финляндию. Она живёт далеко в Саволаксе».

«В таком случае, — сказал директор (и сейчас он действительно улыбался), — конечно, лучше всего, чтобы мы оставили тебя здесь ещё немного. По крайней мере пока ты не перегоришь. Я посмотрел твои отметки, Эрик. У тебя в среднем выходит как раз выше маленькой „а“. О тебе самые лучшие отзывы всех учителей. Я переговорил с ними сегодня. Существует, как ты, пожалуй, знаешь, награда, которую каждый весенний семестр получает лучший ученик реальной школы. И это актуально для тебя сейчас, когда…»

Директор неожиданно прервался.

«Сейчас, когда здесь больше нет Пьера Танги», — вставил Эрик.

«Да. Можно и так сказать. Печальная история…»

Эрик едва не заговорил о том, что думается ему об этой истории с Пьером. Но директор продолжил:

«Я разговаривал сегодня и с твоим адвокатом Экенгреном. Мы пришли к определённому решению. Ты получишь отметку за поведение, которую, я надеюсь, запомнишь до конца своей жизни. Она называется „заслуживающий порицания“ и ставится буквой „Д“ в аттестате. И ещё одно… Встань!»

Эрик поднялся. Пожилой мужчина подошёл к нему с далеко отведённой назад правой рукой. Сразу ясно стало: готовится пощечина. Эрик перехватил за спиною правой рукой своё левое запястье. Тогда директор ударил. На удивление сильно.

«А сейчас исчезни с глаз моих, хулиган!» — крикнул он. Эрик выскочил из кабинета. У него голова пошла кругом. Выходит, его не исключили? Очевидно, нет. И осталось едва ли два месяца до свободы.

Но потом он неожиданно вспомнил самое важное. Вернулся к директорскому кабинету, постучал в открытую дверь.

«Ты?..»

«Да, я забыл. Письмо. Там ее адрес».

«Сейчас я последний раз говорю тебе: исчезни, — беспафосно произнес директор. — Письмо конфисковано. Повторяю: исчезни, прежде чем не испортил себе жизнь окончательно, мальчишка!»

Но на этом всё не закончилось.

После утренней молитвы на следующий день директор поднялся на кафедру священника и крикнул, чтобы Эрик встал. Потом он разразился десяти минутной проповедью, которую Эрик воспринял, главным образом, как шум в ушах. Единственная формулировка запечатлелась навсегда в его памяти:

«НЕ ПОДОБАЕТ ПАРНЯМ ИЗ ЩЕРНСБЕРГА ОБЩАТЬСЯ С РАБОЧЕЙ МОЛОДЁЖЬЮ».

Два дня спустя он получил заказное письмо от адвоката Экенгрена. Если бы оно не оказалось заказным и не было запечатано красной сургучной печатью, Эрик посчитал бы, что это обычное нытьё о слишком высоких счетах из школьного магазина. Но содержание оказалось удивительным.

Дорогой Эрик,

как твой адвокат и просто как человек я хотел бы уделить время фактической ситуации, точнее тому, как она выглядит с чисто формальной точки зрения. Другими словами, у меня нет никаких причин излагать какое-то особое мнение на твои личные отношения с известным персоналом столовой. Поскольку нет, похоже, никаких гарантий, что письмо в Щернсберге попадёт к правильному адресату, я предпочитаю сохранить свои соображения до более подходящего случая.

Согласно школьным правилам, которые я в качестве твоего адвоката в определённой части признал, пусть и без энтузиазма, сексуальные отношения с персоналом должны рассматриваться как проступок, за который обычно в качестве единственного наказания предусматривается исключение.

Между тем соответствующие правила сформулированы недостаточно ясно. Они гласят, что посещение так называемого здания персонала является конкретным деянием, которое расценивается как преступление. Но тогда можно, с одной стороны, апеллировать: тебя же не смогли уличить в данном конкретно описанном нарушении, упомянутом в правилах. С другой стороны, известная молодая дама настолько точна в формулировках, что никаких сомнений относительно характера твоих действий не может существовать.

Когда я первоначально вёл переговоры с директором Л… на эту тему, он имел в виду, что исключение как таковое просто обязано воспоследовать. Он ссылался при этом на кое-какие побочные точки зрения насчет авторства телесных повреждений представителям школьного совета. Но в этой части доказательная база явно слаба, поэтому о наказании не может быть и речи. Я хотел бы сразу же обратить твоё внимание на данную ситуацию. То есть помнить и знать: определённые конкретные подозрения имеют место, и я посоветовал бы тебе избегать дальнейших проблем в данной сфере.

Что касается вопроса о твоих, как утверждалось, сексуальных отношениях с известной подсобной работницей из столовой, то здесь особое значение имеет тот факт, что школьное руководство узнало об этом путём, который может считаться не только нарушением неприкосновенности твоей личности, но равным образом должен рассматриваться как противозаконный (здесь речь идёт о некоторых инструкциях в почтовом законодательстве).

Поэтому я, как твой адвокат, посчитал необходимым действовать решительно, без задержки и без прямого указания с твоей стороны.

Я заявил, что в случае твоего исключения ты с моей юридической поддержкой обязательно подашь в суд на школу. Чисто формально подобный иск мог бы содержать только определённые требования о возврате платы за обучение, возмещении ущерба и так далее (едва ли на значительную сумму), но вовсе не здесь зарыта собака.

Как мне кажется, я доходчиво объяснил директору Л…, что в начале такого процесса я не смог бы удержаться от соблазна указать кое-каким из моих хороших контактов в прессе, особенно в Экспрессен, на тот достойный внимания факт, что молодой человек стал жертвой драконовских инструкций, несмотря на то что его единственным прегрешением сама по себе могла считаться лишь любовная история с другим молодым существом.

Директор Л… с большим пониманием отнёсся к моей точке зрения.

Учитывая, что тебе, кроме того, осталось совсем недолго пребывать в этой школе, прежде чем ты покинешь её навсегда, я смог заключить сделку, содержание которой ты по сути уже должен знать.

Тебя, таким образом, не исключат. Зато твоя отметка по поведению будет выглядеть, скажем так, несколько своеобразно.

Здесь, по моему мнению, особенно не о чем толковать, поскольку важная часть переговоров уже выиграна. Что касается влияния упомянутой отметки на твои планы поступить осенью в гимназию в Стокгольме, полной ясности нет. В любом случае прочие твои отметки, очевидно, будут такого характера, что набранная тобой сумма баллов прилично перевесит даже самые строгие требования к поведению. Как твой адвокат, я также приготовлю письмо, объясняющее причину данного феномена, после которого в моём понимании реакция на твою «Д» ограничится самое большее улыбкой. С директором гимназии Норра Рил, моей старой школы, мы вообще достаточно близкие друзья.

Тем самым, я хотел бы надеяться, что достаточно хорошо объяснил тебе, на каких условиях ты остаёшься в Щернсберге на это короткое, но важное для тебя время. Что касается более личного разговора на данную тему, которого я несомненно ожидаю с нетерпением, его, по-видимому, лучше всего оставить до нашей встречи.

После завершения этого семестра находящиеся в моём управлении средства, остающиеся от твоего фонда, составят примерно 8700 крон. Наилучшее применение этих денег мы обсудим, когда встретимся здесь, в Стокгольме. Короткое обучение за границей, пожалуй, выглядит неплохой идеей.

С наилучшими пожеланиями,

Хеннинге С. Экенгрен,

Член Шведского союза адвокатов

Эрик прочитал письмо несколько раз. Итак, всё срослось. Они совершили преступление, когда украли письмо. Но явно не это оказалось камнем преткновения. В суде школа оскандалилась бы. Вот в чём суть дела. Выходит, не закон, самый настоящий закон, оказался сильнее законов Щернсберга, здесь речь шла о другом.

Единственной реальной опасностью оставалось исключение со ссылкой на параграф тринадцать. Хотя что именно совет понял из произошедшего? Вряд ли директорские силы пошли на детальное обсуждение ситуации с советом «в этой части».

Но до выпускных экзаменов в гимназии осталось десять дней, и Силверхиелм, выходит, избежал своей участи: «…кое-какие побочные точки зрения относительно нанесения телесных повреждений представителям школьного совета… я посоветовал бы тебе избегать дальнейших проблем в данной сфере».

Однако его главный враг, которого явно не беспокоила сумма баллов, необходимая ему для поступления в Каролинский институт, начал совершать долгие прогулки. Эрик видел, как он шествовал по накатанной тракторами дороге, ведущей далеко в сторону болота, где они с Пьером прошлой весной наблюдали любовные игры тетеревов, и возвращался назад не раньше чем через два часа и двадцать минут. Два раза Эрик видел, как он исчезал в том направлении, и оба раза проходило примерно одно и то же время до возвращения.

Но сначала следовало разобраться с более важным делом. Эрик остановил у киоска нескольких финских официанток и объяснил, что у него отобрали письмо Марии. Так что он лишился её адреса. И уже на следующий день нужный адрес оказался у него в руке на клочке бумаги, когда он протянул свою нержавеющую тарелку за порцией.

Он начал писать бесконечные письма, которые потом на велосипеде отвозил для отправки в почтовый ящик на шоссе. Ведь школьный почтовый ящик не заслуживал доверия.

Затем он долго сидел под арестом с топографической картой окрестностей школы, на которой он и Пьер точками отмечали все свои наблюдения относительно птиц.

Если Силверхиелм ходил по дороге для вывозки леса в сторону тетеревиного болота и приходил назад через два часа и двадцать минут, то он, скорее всего, сворачивал на восточную дорогу за заброшенным дровяным сараем.

Всё случилось ровно за неделю до выпускных экзаменов в гимназии.

Силверхиелм прошёл в известном направлении, опустив глаза в землю и не оглядываясь.

Эрик вернулся к себе комнату, надел тренировочный костюм и кроссовки, а потом побежал, как будто совершая тренировку. Но совсем в другую сторону.

Теперь он знал все дороги и тропинки, проложенные лесорубами, и поэтому для него не составило труда обогнать Силверхиелма. Он расположился на холме, где осенью росли шампиньоны, и, спрятавшись за двумя высокими елями, наблюдал за развилкой, чтобы узнать, какую дорогу префект в конце концов выберет.

Тот появился один и выбрал восточную дорогу. Это означало, что он окажется у огромного камня, как бы заброшенного сюда рукой великана, через десять — двенадцать минут. Лучшее место было трудно придумать.

Эрик побежал наперерез через лес и успел как раз вовремя. Он стоял за каменной глыбой и видел, как Силверхиелм подходит всё ближе. Он присел и пробежался мысленно по своему плану, который обдумывал сотни раз. В руке он держал тяжёлую ветку.

Силверхиелм не оглядывался, когда обогнул камень, за которым прятался Эрик, и успел удалиться на три-четыре метра, прежде чем Эрик привлёк его внимание.

«Сейчас я не хотел бы оказаться на твоём месте, Отто», — сказал он. Силверхиелм резко развернулся и уставился на Эрика, а потом торопливо огляделся.

«Нет, Отто, поблизости нет ни одного человека. Только ты и я. До ближайшей большой дороги три километра. До школы — четыре».

Силверхиелм стоял неподвижно. И молча.

«Ты можешь попытаться бежать, Отто. Ты ведь достаточно быстрый, даже входишь в школьную команду по лёгкой атлетике. Если стартуешь сразу, мне понадобится не менее ста метров, чтобы догнать. Но и оттуда тебя никто не услышит, когда ты закричишь».

Силверхиелм схватил воздух ртом. Это выглядело совсем неплохо.

«Ты с ума сошёл… Тебя сразу же исключат…»

«Нет, здесь я могу обещать тебе, Отто, что меня не исключат. Тебя не обнаружат так быстро. Эти дороги оживают только зимой, когда крестьяне вывозят лес. Но тогда будет лежать снег, Отто. Может пройти много лет, прежде чем тебя найдут».

Эрик медленно поднялся, так медленно, как мысленно проделывал сотню раз, и двинулся вперёд с веткой в руке. Остановился лишь в метре от Силверхиелма. Он явно видел, как враг дрожит и покрывается холодным потом.

Силверхиелм опустился на колени, как будто ноги не держали его больше. Всё получилось лучше, чем ожидалось.

«Я сделаю всё, что угодно, если ты не…»

Силверхиелму понадобилось сглотнуть, прежде чем он продолжил. Наверное, у него слишком пересохло во рту. Замечательно.

«Ты получишь, что захочешь… — всхлипывал Силверхиелм. — …Десять тысяч! Ты получишь десять тысяч крон уже завтра, я клянусь!»

Эрик непритворно рассмеялся.

«Десять тысяч, Отто? Это столько ты стоишь, по твоему мнению? Чуть больше говяжьего филе, если пересчитать на килограммы?»

«Это то, что я могу снять наличными. Но если ты подождёшь… Только несколько дней…»

«Конечно, такое обещание ты постараешься нарушить».

«Но я клянусь! Моей честью дворянина».

Здесь Эрику пришлось рассмеяться ещё раз.

«Твоей честью дворянина! Где она оставалась, когда вы мучили Пьера Танги? Или когда ты бил меня по лицу, когда я не имел права защищаться?»

«Да, но… Но ведь ты тоже делал всё, чтобы разозлить меня. Разве ты не понимаешь, какую чертовскую проблему я имел с тобой? Разве недостаточно этого? Мы ведь не увидимся никогда больше, если…»

«Если ты вернёшься отсюда живым? Это ты имеешь в виду? Конечно! Тогда мы увидимся в кабинете директора быстрее некуда. Это колечко на пальце вашей милости, кстати, стоило мне пятнадцати швов. Давай-ка его сюда!»

Эрик перехватил ветку левой рукой и вытянул вперёд правую, чтобы принять кольцо. Силверхиелм свертел его с пальца и, дрожа, протянул. Эрик взял и принялся рассматривать. Якобы с любопытством.

«Эта корона из маленьких шариков над гербом? Она ведь показывает, что ты барон? Так это называют за границей?»

«Да…»

«Типичная штука, по которой тебя сразу можно опознать, сколько бы лет ни прошло. Сильно подгнивший труп, у которого не хватает той или иной части тела, потому что лисицы и барсуки забрали своё. Но кольцо — это одно. Другое — это твои зубы. Придётся повозиться, чтобы выбить их все. Но к тому моменту ты не будешь ничего чувствовать. Как, по-твоему, что скажут в школе, когда ты просто исчезнешь?»

Силверхиелм почти лишился дара речи. Скоро всё должно было закончиться.

«Ну, Силверхиелм, отвечай мне. Что они подумают, когда ты исчезнешь перед экзаменами? Что ты в депрессии? Сбежал, не выдержав давления? Посчитал, что получишь низкие отметки, хотя твой папаша в честь выпускных экзаменов подарил телевизоры во все жилые корпуса. Как чёртов Маркурелл из романа Бергмана, так? Ну, что они подумают?»

Силверхиелму пришлось приложить немало усилий, чтобы сказать что-то.

«Они… Всё не тронуто в моей комнате… Будут искать меня с собаками… Подумают, что я сломал ногу или что-то такое. А с собаками они найдут меня, и тогда ты попадёшься и получишь пожизненное заключение. Ты подумал об этом? Стоит ли это?..»

«Собаки потеряют след уже на большой дороге, из-за машин. А отсюда я потом перетащу тебя достаточно далеко. Так что твой след оборвётся здесь. И, даже если они найдут тебя, неужели ты думаешь, что я не успею смыть кровь и выбросить всю эту одежду? Тогда не будет никаких доказательств, ты знаешь. Как не нашлось их, когда я бегал в шапке с тремя дырками или выливал на тебя ваше дерьмо. Я, кстати, прежде чем вылить, довольно долго стоял и смотрел на тебя. Ты спал с открытым ртом, лежа на спине. Именно поэтому так много попало в рот. Здорово, да? Я уверен, что ты всё ещё помнишь этот вкус».

Силверхиелм опустил глаза долу. Неожиданно у него изо рта потекли слюни, и он склонился к земле. Его явно тошнило.

«Ну, Силверхиелм, вспомни, как дерьмо лилось тебе в глотку. Как ты закашлялся и поперхнулся. Как пытался прополоскать рот и чистить зубы, а вкус дерьма всё равно не хотел исчезать…»

Тут Силверхиелма все-таки вырвало. Он стоял на коленях, у ног Эрика, и его буквально выворачивало наизнанку.

Потом он так и остался: на коленях, почти уткнувшись носом в блевотину. Похоже, у него не осталось сил просто поднять голову. Эрик схватил его за волосы и оборотил физиономией вверх. Выражение его глаз Эрику предстояло носить в памяти очень долго.

Он выполнил свой замысел.

«Вот», — сказал Эрик и опустил печатку с баронской короной прямо в блевотину.

Потом он бросил ветку рядом с собой, повернулся и ушёл. Пройдя сотню метров и оказавшись у поворота дороги, за которым Силверхиелм исчезал из его поля зрения, он повернулся и посмотрел назад. Префект не изменил позиции.

Последний день в школе вылился в короткий триумф.

Аттестаты выдали уже утром, когда классные руководители прочитали свою обычную проповедь из порицаний и похвал. Получив вожделенный документ на руки, Эрик прошёл по кругу и попрощался с учителями. Это получилось достаточно сентиментально для обеих сторон. Тоссе Берг взял его за плечи со слезами на глазах и сказал, что он должен тренироваться до седьмого пота для Токио.

«Ты — боец, Эрик, а бойцы всегда и везде в почёте. Сейчас ты выходишь в другой мир, где никакие члены совета не смогут до тебя добраться».

«Надо нам поддерживать связь и в будущем, — сказал Журавль. — Я хочу знать, как всё сложится для тебя».

«Прощай, Журавль. И спасибо за отметку».

«Тебе не за что благодарить меня. Вы двое действительно чего-то стоили…»

«И Пьер?»

«Да, именно. Передай ему от меня большой привет, если вы когда-нибудь встретитесь».

Такси уже начали челночные рейсы на станцию в Солхове для тех, кого не забирали родители. Весь школьный двор сверкал от больших и, главным образом, чёрных автомобилей.

Перед заключительной церемонией в актовом зале, посвящённой вручению наград и спортивных призов, Эрик прогулялся до поленницы у дороги для вывозки леса. Там всё ещё лежала вместе с перчатками уже успевшая покрыться плесенью его шапка с тремя отверстиями.

Он не ожидал, что вспомнят о нём. Но когда пришла очередь награждать за самые высокие отметки в реальной школе, директор витиевато объяснил, что, конечно, при мысли о необычном проколе с поведением, который здесь и сейчас не имеет смысла обсуждать, возникали определённые сомнения, но отличные оценки ведь всё равно являются отличными оценками.

И под вежливые аплодисменты Эрику пришлось подниматься и кланяться и принять роскошное издание Карла Фриса с печатью школы на форзаце — премиальную книгу, изначально предназначенную Пьеру.

Сверху со сцены он обвёл взглядом актовый зал, украшенный берёзовыми ветками, облаченных в пиджаки учеников, которым предстояло вернуться в этот ад, их помпезных родителей, не знавших, или не желавших знать, или даже одобрявших жизнь в Щернсберге.

Было бы непростительной трусостью не поставить свою точку на этом празднике.

Повернувшись в сторону публики и спиной к директору, Эрик медленно вытащил шапку с тремя отверстиями и растянул её одной рукой, чтобы все увидели, какое именно швейное изделие выставлено перед почтенной публикой.

Сначала осторожно зааплодировали только несколько его одноклассников. Он поднял шапку над головой и заставил себя стоять неподвижно. К аплодисментам присоединялось всё больше и больше реалистов, и скоро весь зал буквально захлебнулся от выплеснувшихся эмоций. Как будто знаменитый пианист только что закончил свой сольный номер (во всяком случае, такое сравнение внезапно пришло ему в голову).

Тогда он поклонился в знак благодарности и окончания представления и сбежал вниз по лестнице. И далее прямо к одному из ожидавших такси, куда заранее уже были снесены его скромные пожитки. Когда машина тронулась с места, он решил не оглядываться. Щернсберга больше не существовало.

Он сидел в пустом купе вагона. На станции он купил россыпью две сигареты Джон Силвер. Как раз перед двумя членами совета, которые притворились, что они ничего не видят. Потом эта парочка, бросая через плечо беспокойные взгляды, прокралась во второй вагон от конца поезда. Хотя, вероятно, имела билеты в первый класс, как и Эрик.

Он улыбнулся, не чувствуя злорадства. Но ему любопытно было представить себе, как эти двое, трясясь в почти последнем вагоне, больше часа будут бояться, что дверь в их купе неожиданно отворится, а потом быстро и с шумом закроется за спиной Эрика.

Они попались бы без шанса на бегство. Как крысы, мелькнуло у него в голове. Как хорошо, что все это принадлежит теперь другому миру. Лично для него Щернсберга больше не существовало.

Он вытянул руки перед собой и напряг их так, чтобы они не дрожали, и растопырил пальцы. Два года назад на костяшках его кулаков красовалось множество маленьких белых шрамов от чужих зубов. Сейчас большинство из этих отметин исчезло. Только по-настоящему внимательный взгляд сумел бы увидеть их следы. Руки стали чистыми. Он пощупал правый локоть, там имелся заметный шрам от передних зубов Лелле (вроде так звали того парня?), но такая отметина могла остаться от чего угодно. Например, от падения с велосипеда на гравиевую дорогу. Но сейчас всё закончилось. Никогда больше.

Он спорол эмблему с Орионом с нагрудного кармана школьного пиджака, взял её в руку и поднёс снизу горящую спичку. Эмблема горела медленно, скорее тлела. Раскрошил остатки пепла большим и указательным пальцами. Затем прикурил одну из своих двух сигарет.

Где-то там в лесу лежал его и Пьера пластиковый пакет с половиной пачки Джона Силвера, двумя палочками, чтобы держать сигарету, коробком спичек и половиной бутылки Вадемекума. Он подумал, что этот клад, пожалуй, никто никогда не найдёт. А если и обнаружит лет через сто, от Щернсберга не останется и следа, даже камня на камне.

Поезд начал движение. Дежурный по станции, сделав отмашку флажком, отправился назад к вокзалу.

Эрик открыл окно, высунулся наружу и позволил летнему ветру забрать с собой едкий запах сгоревшей ткани. Потом он выбросил сигарету, которую держал в руке, достал из кармана вторую и отправил её следом. Для курения не существовало больше причины.

Сквозь капельки слёз, выжатых из глаз встречным ветром, он смотрел, как проплывает сёрманландский пейзаж: беседки из сирени, фруктовые деревья в цвету (наверняка уже не яблони, возможно, сливы?), крестьянские дворы, люди, трактора, сараи, скот, транспорт на дорогах, озёра и леса.

Он сел и закрыл глаза. Пьер и Мария. Ему скоро предстояло встретиться с ними. У него ведь остались деньги. Он мог теперь законно поработать в порту без опасности нарваться на ярлык малолетнего. Мог поехать как в Женеву, так и в Саволакс. Нет, сначала в Финляндию, а потом в Швейцарию.

Он снова встал у опущенного окна и, высунув голову наружу, как собака, втягивал ноздрями воздух. Поезд приближался к центру Стокгольма. Солнечные лучи, сверкая, отражались от воды в Риддарфьордене. Всё закончилось, он был свободен и счастлив.

Когда он приехал, дома никого не оказалось. Он втащил свои сумки с тяжёлыми книгами в комнату, которая когда-то принадлежала ему и младшему брату. За время его отсутствия братец, видимо, полностью завладел территорией. Он распаковал кое-что из своих вещей и стоял какое-то время с парой плохо ухоженных шиповок в руках. Шиповок марки Пума из настоящей кожи кенгуру. В любом случае они уже стали ему малы. И он не видел в этом никакой трагедии.

Он покопался немного в платяных шкафах, чтобы посмотреть, где для него могло найтись место. И на самом верху в одном из них, на полке для шляп, в самом конце он нашёл пакет, на котором стояло его имя. Посылка пришла по почте из его бывшей школы. Видимо, года два назад. Но её так и не вскрыли. Достаточно большой и мягкий пакет, очевидно, содержал какую-то ткань. Эрик снял его с полки, положил на письменный стол и попытался угадать.

Однако загадка оказалась неразрешимой. Но, разорвав бумагу, он смеялся долго и, наверное, счастливо. Там лежала забавная маленькая шёлковая куртка с драконом на спине. Которая когда-то, вероятно, принадлежала к самым дорогим для него вещам.

Он взял ее в руки и улыбнулся. По размеру она выглядела чуть ли не детской. Когда он ради забавы попытался натянуть рукав, тонкая материя затрещала.

Он пошёл в ванную комнату и, не спеша, оглядел себя в зеркале. За эти два года он, прежде всего, вырос. Его рост составлял метр семьдесят пять, вес 74 килограмма, ему было 16 с половиной лет, и на лице хватало прыщей. Наклонившись ближе к зеркалу, он обнаружил еще и белые шрамы. Он ощутил неприятный холодок, когда вспомнил о блюющем Силверхиелме.

Он положил аттестат на мамин рояль и пошёл на почту, чтобы отправить наградную книгу со школьной печатью в Женеву. Возвращаясь домой, подумал, что никто не узнаёт его на улицах. Возможно, именно так ощущается свобода. Его внешний вид ничего не мог сказать окружающим о том мире, который он сегодня покинул.

Звуки рояля он услышал, поднимаясь по лестнице. Мама играла известный торжественный полонез в фа мажоре.

Когда он вошёл в комнату, она медленно поднялась, улыбнулась и протянула к нему обе руки. Потом они долго обнимались, не произнося ни слова. У него вдруг возникло ощущение, что за эти годы она стала меньше ростом, в ней даже появилось что-то птичье. Он осторожно высвободился из её мягких объятий. Оба вытерли друг другу слёзы.

За ужином всё равно создалось ощущение, как будто он находился в гостях. Он говорил, главным образом, сам или, как это могло показаться со стороны, просто старался поддерживать беседу, чтобы за столом не воцарилась тишина. Он говорил о будущем, о Пьере, об огромной горе Маттерхорн, которая вершиной упиралась прямо в небо, о том, что он обещал Пьеру однажды покорить эту вершину, о том, что он будет изучать юриспруденцию с целью стать адвокатом, и в таком случае ему следовало выбрать гимназию Норра Рил или Ёстер Рил. Да, осталось просто выбрать, поскольку самые высокие требования в Стокгольме не превышали двадцати баллов, а у него в любом случае (благодаря аресту, улыбнулся он про себя) набралось двадцать семь.

«Но, что касается отметки за поведение, здесь радоваться нечему. „Д“? Такого я никогда не слышал, — сказал папаша. — Действительно было настолько необходимо трахать именно официантку?»

Папаша беззаботно жевал и пытался делать вид, как будто он просто мимоходом сделал замечание о погоде в начале лета. Эрик успел заметить предостерегающий взгляд матери.

«Это тебя совершенно не касается, и ты не должен лезть в мою личную жизнь», — ответил он, подумав несколько секунд. И потянулся небрежно за солонкой.

Тогда папаша ударил. Так, во всяком случае, Эрику представилось. Ударил по носу и попал идеально. Какая чушь…

«Как я сказал, — повторил Эрик, — это тебя не касается. Я, кстати, поеду и встречусь с ней достаточно скоро».

«Этому не бывать!»

«Бывать. Можешь не сомневаться».

«Тогда мы поговорим об этом после еды».

Остаток ужина получился мрачным и молчаливым. Эрик рассматривал пылинки, которые светились в лучах вечернего солнца, проникающих сквозь окно. Он дул на них, так что они кружились, как горящие звёздочки в своём микрокосмосе. А потом легко, как бы играючи, отклонил назад голову, когда папаша, действительно, вознамерился ему заехать.

Он, вероятно, сумасшедший, подумал Эрик. Будь помоложе, обернулся бы Силверхиелмом. То есть префектом в месте, которого больше не существовало. Или Силверхиелм мог бы обернуться папашей. Неужели злодеи никогда не переводились? Выходит, от них вообще не отделаться? Они останутся, даже если ты сожжёшь эмблему с Орионом или сделаешь вид, что забыл название Щернсберг.

Ужин закончился, мама начала убирать со стола и попросила младшего брата о помощи. Как обычно. И как обычно, Эрик и папаша ещё несколько мгновений молча сидели за столом.

«Ага, — сказал папаша и поднялся. — Тогда мы пойдём и закончим наши дела».

И уверенно направился в спальню, даже не посмотрев, идёт ли за ним Эрик. С такой же естественностью, как делал это всю свою жизнь. Где Эрик был для него не только сыном, но еще и Ромулом и Ремом.

Эрик вошел за папашей в спальню и закрыл за собою дверь. За открытым окном солировала пеночка, и далеко по другую сторону двора пел чёрный дрозд. Воздух прогрелся уже почти по-летнему.

Папаша стоял у кровати, заняв свою обычную позицию. В руке он держал маленький смешной, хромированный рожок для обуви, с ручкой, одетой в кожу.

«Как жаль, — подумал Эрик. — Как жаль, что сейчас здесь нет собачьего хлыста. Плетённого из тёмно-коричневой жёсткой кожи с маленьким железным карабином на самом кончике. Карабином, который при ударе рвет кожу. Как жаль, что сегодня папаша не выбрал хлыст».

«Ну, — сказал папаша. — Снимай брюки и наклоняйся вперёд!»

Эрик, не ответив, подошёл к двери и вытащил ключ, сидевший с другой стороны. Потом он запер дверь изнутри на два оборота и засунул ключ в левый карман брюк. Он посмотрел на человека перед собой. Тот всё ещё превосходил его ростом и длиной рук. Но Эрик знал, что уже через минуту ни то ни другое, ни даже маленький рожок для обуви этому человеку не помогут. Да, он ещё не испытывал беспокойства, только выглядел озадаченным. Значит, его сначала требовалось напугать. Так, чтобы страх судорогой свёл все его тело.

Эрик сделал глубокий вдох.

«Сейчас тебе придётся выслушать меня, папаша. Ты — само зло, и таких как ты надо уничтожать. Примерно через полчаса ты окажешься в больнице Святого Георгия. Ты не будешь видеть одним глазом. Твой нос будет сломан. И ещё сломана одна рука. Кроме того, ты лишишься части зубов. И знаешь, что ты скажешь им, папаша? Ты не осмелишься рассказать правду. Ты наврешь, что упал на лестнице. Хотя тебе никто не поверит, но ты скажешь именно это».

Эрик сделал паузу, чтобы позволить словам проникнуть в плоть и сознание родителя. Он видел: страх сейчас расползается в папаше. Словно яд, впрыснутый в систему кровообращения. Папаша смятен, мысли путаются у него в голове, как множество птиц, бьющихся в тесной клетке. Так и есть. Злополучный рожок занесен лишь наполовину, и, похоже, палач окаменел, не завершив движения. Страх действовал. Очень скоро он должен был вообще лишить папашу способности защищаться.

«Странно, — подумал Эрик. — Птица за окном, которую я прекрасно слышу, и это, кстати, единственное, что я слышу сейчас, исключая тяжелое дыхание папаши, — почему я не помню, как она называется? Это же обычная птица. Всего полгода назад я сразу смог бы назвать ее…»

Но пришло время подлить масла в огонь страха:

«Ты скажешь так, даже видя, что никто не верит тебе. Потому что, если ты втянешь сюда полицию, я просто расскажу, чем ты занимался все эти годы. Ты ведь можешь сейчас попытаться ударить меня обувным рожком. Но сквозь запертую дверь тебе всё равно отсюда не выбраться. Когда я закончу с твоей рожей, то сразу сломаю тебе левую руку. Прямо в локтевом суставе. Ты будешь выть, пока не потеряешь сознание. Я клянусь тебе — так всё и будет. Я действительно сделаю это. Ты станешь кричать и выть, пока не потеряешь сознание от боли».

Эрик наблюдал за человеком перед собой. Страх действовал. Смешной рожок для обуви застыл в том же положении. Папаша тяжело дышал носом и не мог отвести взгляд от лица сына.

«Почему я не помню, как называется эта птица? — подумал Эрик. — И почему я совершенно спокоен, хотя, вероятно, всю жизнь ждал этого момента. Адреналин-то должен разбежаться по всему телу. Но сердце бьётся в нормальном режиме, и я вовсе не нервничаю. Хотя, казалось бы, ситуация требует. Странно. Ведь не пройдет и десяти секунд, и его кровь забрызгает весь пол и обои (надо бы не поскользнуться в ней). И он, как слепой, зашарит длинными руками перед собою, ничего не видя. И всё-таки почему я так спокоен? Потому что это — в последний раз? И никогда больше».

Он сделал первый медленный шаг в сторону окаменевшего папаши.

Примечания

1

Супер Сейбр — американский одноместный одномоторный сверхзвуковой истребитель.

2

Антр ну (фр. Entre nous soit dit) — между нами говоря.

Content

Ян Гийу
Зло

Примечания