П.-А. де Понсон дю Террайль

Дуэлянты

Pierre Alexis, vicomte Ponson du Terrail

Les Duellistes des Allées d’Amour

© Липка В.М., перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство „Вече“», 2015

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2016

Об авторе

В ночь с 8 на 9 июля 1829 года в альпийской деревушке Монмор, что на юго-востоке Франции, родился ребенок, которому предстояло стать одним из самых удивительных и успешных писателей XIX века. Популярность этого писателя была так высока, что некоторые врачи даже предписывали чтение его романов как средство от головной боли, хотя были и такие, кто испытывал от его книг обратный эффект. Будущий прославленный автор получил от рождения имя столь же длинное, как и бесконечные серии его романов. Звали его Пьер-Алексис-Жозеф-Фердинан де Понсон, но сам он впоследствии решил для благозвучности добавить к фамилии отца еще и фамилию матери и стал Понсон дю Террайлем.

Детство юного Алексиса, как называли мальчика все родные, прошло в Шато дю Террайль – родовом поместье его деда, кавалера ордена Почетного легиона и обладателя огромной библиотеки романов, к которым будущий писатель пристрастился, как только научился читать. Второй страстью юноши стали бабушкины сказки и старинные легенды. Именно бабушка привила будущему мастеру романов плаща и шпаги любовь к отечественной истории. Когда мальчику исполнилось девять, привольная жизнь на зеленых лугах, в окружении искрящихся на солнце белоснежных гор и всегда проезжающих мимо дилижансов, закончилась. Родители отправили Алексиса в соседний город Апт постигать науки. Ежедневные занятия спортом и четко разграниченная жизнь в коллеже стали второй натурой юноши и ключом к его поистине феноменальной работоспособности. В тринадцать лет он пишет первые стихи, которые посвящает своей младшей сестре Ортанс. Родители хотели, чтобы сын стал магистратом, но судейская карьера была не по душе Алексису. Очарованный мечтой о дальних странах, юноша решает стать моряком и продолжить свое обучение в Марселе. Но если риторика и философия давались ему легко, то с точными науками было хуже. Особенно плохо было с математикой, на этот предмет у Понсона была стойкая аллергия. Увы, экзамены в мореходное училище он не сдал. Распрощавшись с мечтой об Индии и Америке, семнадцатилетний Алексис не захотел возвращаться к сельской жизни и направился в самое сердце родной Франции.

Прибыв в Париж накануне революционных событий 1848-го, он записался в Национальную гвардию, но быстро разочаровался в военной карьере и переключился на журналистику. Однажды, как вспоминал сам Понсон, в одном романе, публиковавшемся в газете, «я прочитал такие строки: „Чья была эта рука? Чья была эта голова? Продолжение в следующем номере“… и вдруг понял, что мой путь найден!». Он решает стать автором остросюжетных романов-фельетонов, то есть романов с продолжением.

Несколько робких попыток, и уже третий роман «Кулисы мира» (1851–1852) обращает на Понсон дю Террайля пристальное внимание широкой публики. Далее как из рога изобилия один за другим посыпались захватывающие исторические романы: «Кавалеры ночи», «Оружейник из Милана», «Красные маски», «Бал жертв». Поистине ошеломляющий успех выпал на долю его бесстрашного героя по прозвищу Рокамболь.

Наделенный даром прирожденного рассказчика, работая без секретарей и соавторов, Понсон дю Террайль способен был с ходу строить интриги своих романов так занимательно, что читатели буквально атаковали редакции, требуя продолжения и даже воскрешения полюбившихся героев его книг. В эпоху Наполеона III Понсон дю Террайль стал одним из самых популярных писателей, опубликовавшим за 20 лет своей литературной карьеры более 130 произведений, из которых 80 – многотомные романы.

Мериме зачитывался его книгами, называя их создателя гением, а вот Флобер, награжденный в один день с Понсоном орденом Почетного легиона, презрительно морщился, отказываясь удостоить «автора Рокамболя» высокого звания писателя.

В 1870 году, когда армия Бисмарка нагло вторглась на территорию Франции, Понсон дю Террайль отложил перо и на свои деньги организовал в лесах под Орлеаном партизанский отряд из браконьеров и местных крестьян. Эти вольные стрелки ощутимо досаждали пруссакам. На писателя и его «шайку» велась безжалостная охота. Однажды пруссаки ворвались в поместье Понсона, замок Рэнри, и, не застав там своего врага, безжалостно поубивали всех охотничьих собак писателя. Немецкий генерал фон Танн приказал сжечь все фермы, в окрестностях которых орудовал отряд Понсона.

Лютые холода и натиск врага вынуждают французскую армию постоянно отступать. Вести о том, что пруссаки бомбардировали Париж и разрушили его любимый домик в Отейле, деморализовали неунывающего Понсона. Прибыв в Бордо, где произошла вспышка ветряной оспы, писатель скоропостижно скончался 20 января 1871 года. Ему было всего 42 года. Сага о Рокамболе, обрываясь на самом интересном месте, так и осталась незавершенной, а ее герой, как и его создатель, стали достоянием вечности.

В. Матющенко

Избранная библиография П.-А. де Понсон дю Террайля:

«Оружейник из Милана» (L’Armurier de Milan, 1856)

«Молодость Генриха IV» (La Jeunesse du roi Henri, 1859–1869)

«Великосветские воры» (Les Voleurs du grand monde, 1869–1870)

«Похождения Рокамболя» (Les Exploits de Rocambole, 1857–1870)

Серия «Волчица из Шато-Тромпет» (édité 1871):

1. «Волчица из Шато-Тромпет» (La Juive du Château-Trompette)

2. «Дуэлянты» (Les Duellistes des Allées d’Amour)

3. «Западня» (Le Piège)

Часть первая. Задиры из Бордо

I

3 сентября 1815 года к плас де ла Комеди в Бордо звонким галопом приближался дилижанс из Парижа, запряженный пятеркой лошадей. Было шесть часов вечера. Трое молодых людей, прогуливавшихся под сенью аллей де Турни, подошли поближе, чтобы поглазеть, как из него будут выходить пассажиры.

Тех было немного. Первым, в сопровождении очаровательной юной девушки, на землю сошел человек, похожий на негоцианта. Затем из недр экипажа появились два персонажа, покрой одежды и жесткие воротнички которых выдавали в них отставных военных.

Тот из них, что ступил на мостовую последним, был молодой человек лет тридцати – тридцати двух. Он настолько обрадовался, что это длительное, утомительное путешествие наконец подошло к концу, что спрыгнул энергичнее, чем хотелось бы, и нечаянно задел одного из трех упомянутых нами зевак.

С жестом наивысшего презрения молодой бордосец щелчком стряхнул невидимую пылинку с одежды в том месте, где к нему прикоснулся незнакомец, будто чтобы уничтожить любые следы контакта с чужаком.

Но приезжий, занятый, вероятно, чем-то совсем другим, ограничился лишь тем, что сказал:

– Прошу прощения, сударь.

Даже не заметив провоцирующего жеста бордосца, он, в сопровождении своего товарища, направился к конторе дилижансов, чтобы заплатить за поездку и потребовать багаж.

Переступая порог помещения, спутник повернулся к нему и сказал:

– Если желаете, полковник, я могу сейчас за все расплатиться, а потом, в отеле, рассчитаемся.

– Как скажешь, майор.

Тот, кому предназначался этот странный ответ, был уже человек в возрасте. Ему явно перевалило за шестьдесят, но несмотря на зачатки тучности, с которой не смогли справиться даже двадцать лет сражений по всему миру, держался он бодро. Скажем сразу: это был один из прекраснейших представителей породы тех железных солдат, которые в период с 1796 по 1814 год завоевывали Европу, воителей, будто высеченных из гранита, полжизни спавших в воде или на снегу, но тем не менее доживавших до восьмидесяти, а то и девяноста лет.

В те времена люди были совсем из другого теста, чем сейчас.

Пока двое военных договаривались с носильщиком по поводу багажа, три персонажа, встреченных нами явно не в добрый час, подошли к прекрасной пассажирке дилижанса и стали столь неподобающим образом заявлять о себе, что отец девушки, не в силах сдержать возмущения, воскликнул:

– И шагу нельзя ступить, чтобы не встретить подобных людишек!

Слова эти были сказаны довольно громко и исключительно серьезным тоном – услышав их, юная девушка вдруг побледнела и, казалось, была вот-вот готова лишиться чувств.

Приставания молодых людей, равно как и слова торговца, привлекли внимание молодого полковника. Он увидел, как девушка покачнулась, и бросился к ней, чтобы подставить спасительный локоток. Но в то же мгновение столкнулся с одним из бордосцев, тоже ринувшихся к прекрасной путнице.

– Как же вы неловки, сударь! – воскликнул юный красавчик.

Полковник смерил наглеца взглядом. Во всем его облике было столько достоинства, что тот почувствовал себя неуютно.

– Мадемуазель, – сказал офицер, не удостаивая бордосца ответом, – обопритесь на мою руку.

– Но, сударь…

– Вы хотите сказать, что мы с вами незнакомы? А этого… господина вы знаете?

На слове «господин» было сделано особое ударение.

– Нет, – тихо молвила юная девушка. – Но…

– Ну хорошо. Мадемуазель, раз уж этот…. господин оказался настолько невоспитанным, что допустил грубость по отношению к женщине, бьюсь об заклад, что когда перед ним окажется мужчина…

– Он сумеет отхлестать его по щекам! – воскликнул бордосец, замахиваясь на полковника.

– Позвольте! Позвольте! – произнес сердитый голос, принадлежавший не кому иному, как нашему майору. – Прошу прощения, молодой человек, но о том, чтобы надавать пощечин моему полковнику, вам придется быстро забыть.

С этими словами старый вояка схватил провокатора за запястье. Молодой человек скривился – хватка противника была железной. Тем не менее задира выпрямился и овладел собой в достаточной степени для того, чтобы улыбнуться, несмотря на то что суставы его в руке майора буквально трещали.

– Полковнику? – повторил он. – Какому еще полковнику?

– Да отпусти ты этого шалопая, майор. И скажи ему название нашей гостиницы. А сам займись багажом. Я же провожу мадемуазель, если на то, конечно же, будет позволение ее батюшки.

– Благодарю вас, сударь, за это предложение, и в первую очередь за то великодушие, с которым вы заставили зарвавшихся наглецов проявить уважение к моей дочери, – ответил торговец. – Но вот подъехала карета, которую я ждал, и теперь мы можем отправиться домой, больше не опасаясь по пути никаких досадных встреч.

– В таком случае примите уверения в моем наилучшем к вам расположении, – с поклоном ответил полковник.

– Принимаю, сударь, но сначала позвольте узнать ваше имя.

– Что вам даст имя бедного офицера, выслужившегося из рядовых, который прибыл в Бордо, чтобы жить на скудное половинное жалованье отставного военного?

– Я хотел бы попросить этого офицера оказать честь завтра у меня отобедать – контору дилижансов вряд ли можно назвать подходящим местом для более близкого знакомства с нашим храбрым защитником.

– Сударь, меня зовут Робер де Сезак, я состою, точнее, состоял на службе в чине полковника кирасиров. Мой друг и товарищ по оружию – майор Монсегюр, мы воевали в одном подразделении.

– В какой гостинице вы остановились?

– «Отель де Миди».

– Благодарю вас, полковник. До свидания. Завтра жду вас у себя. Жорж Падарнак, улица Пале-Гальен, 21.

Они раскланялись.

Когда торговец с дочерью уехали, полковник повернулся к спутнику:

– Что ты сказал этим взбалмошным наглецам, майор?

– Как «что»? Назвался и сообщил, в какой гостинице мы остановились.

– Ты назвал им свое имя?

– Да, полковник.

– Только свое?

– Да, полковник.

– Ты что, смеешься надо мной? Ведь оскорбление было нанесено мне… или, если угодно, этому провокатору…

– Но полковник…

– Молчать. И заруби себе на носу, господин майор – этот вертопрах искал ссоры со мной, а потому мне его и наказывать.

– Я просто не хотел доставлять вам лишних хлопот, мой полковник…

– И тем самым мог меня скомпрометировать. Ты, старина, слишком меня любишь – мне же во вред. Но скажи-ка, как зовут этого повесу, который столь нелепым образом оказался виновником сей глупой ссоры?

– Маркиз Жак де Матален.

– Хорошее имя. Да и мальчишка мил. По-видимому, он слишком плотно пообедал, ведь его поведение было напрочь лишено здравого смысла.

– Завтра узнаем. А пока – берем дорожные сундуки и направляемся в отель.

Могучие носильщики взвалили на плечи багаж двух офицеров и несколько минут спустя полковник Робер де Сезак с майором Монсегюром уже сидели за аппетитным ужином в прекрасном расположении духа.

Но не успели они проглотить несколько первых кусочков, как к ним подошел хозяин гостиницы и спросил смогут ли они принять человека, желавшего с ними немедленно увидеться.

– Наверное, посланец нашего маленького драчуна-маркиза.

– Пусть войдет, – сказал майор.

Хозяин гостиницы ввел молодого человека благородной наружности и, по знаку полковника, удалился.

– Сударь, я догадываюсь, что вас сюда привело, – сказал Робер де Сезак. – Садитесь и приступайте к выполнению возложенной на вас миссии.

– Боюсь, вы ошибаетесь, господин полковник, – ответил гость. – Мне никто ничего не поручал, я прибыл сам, чтобы иметь честь поговорить с вами.

– Но тогда кто вы, сударь?

– Меня зовут Луи Падарнак.

– Вот оно что! Стало быть, вы родственник того почтенного негоцианта, с которым мы проделали путешествие из Парижа в Бордо?

– Да, господин полковник, я его племянник.

– Сделайте милость, скажите, чем мы обязаны чести видеть вас?

– Некоторое время назад в конторе дилижансов вы поссорились с одним молодым человеком…

– И как следствие принял вас за его секунданта.

– Когда дядюшка с кузиной, которых мы так ждали, приехали на улицу Пале-Гальен, они тут же поведали мне о том, что произошло. Мадемуазель Генриетта Падарнак знает этого провокатора – именно поэтому она так разволновалась, когда дядюшка не стал сдерживаться в выражениях.

– Неужели этот повеса так опасен? – спросил майор.

– Он профессиональный бретер.

– Что вы говорите! – спокойно ответил Робер. – Я думал, наемных убийц такого рода во Франции больше не существует.

– Вы заблуждаетесь, господин полковник, их еще осталось немало, особенно в Бордо. Причем за этим, маркизом де Маталеном, тянется кровавый след. И если завтра вы будете с ним драться…

– Что более, чем вероятно… – перебил его полковник.

– Тогда знайте – это будет его семнадцатая дуэль.

– Сударь, – сердито сказал майор, – неужели вы подумали, что репутация нашего противника, о которой вы только что рассказали, может поколебать нашу решимость его наказать?

– Упаси меня Бог! Но поскольку вы имеете дело с исключительно опасным человеком, я посчитал своим долгом прийти и предоставить в ваше распоряжение сведения об этом персонаже, от нелепых ухаживаний которого вы так благородно защитили мою кузину.

Полковник уже собрался было ответить, но в этот момент к ним, в сопровождении двух господ, с раболепным видом вновь подошел хозяин гостиницы.

Один из вновь прибывших вышел вперед и не без некоторой церемонности спросил:

– Господин майор Монсегюр?

– Это я, – ответил, вставая, старый солдат, – чем могу служить?

– Сегодня вы и господин, называвший себя полковником, нанесли оскорбление нашему другу, маркизу де Мателену.

– Совершенно верно, – ответил майор.

– Вы это признаете?

– Разумеется. Выражения, к которым прибег полковник, в некотором роде можно назвать неучтивыми, что же касается меня, то я схватил маркиза за руку, чтобы не дать ему вести себя слишком грубо.

– Сударь, нам поручено потребовать удовлетворения за нанесенное оскорбление.

– Кому же из нас адресован ваш вызов?

– Обоим.

– Считаю это в высшей степени правильным, сударь, – вмешался, в свою очередь, в разговор полковник. – Ступайте, скажите вашему товарищу, что мы в полном его распоряжении. Время назначили?

– Восемь часов утра.

– Место?

– Песчаная пустошь Арлака, это по дороге на Тондю.

– Запиши, майор. Полагаю, в Бордо найдется экипаж, который отвезет нас в это Тондю.

– Найдется, сударь.

– Отлично. Какое оружие выбрал маркиз?

– Если вы не против, то шпаги.

– Не возражаю, – ответил полковник, вставая, чтобы проводить секундантов. – Завтра в восемь утра, господа.

Молодые люди поклонились и ушли. Полковник вернулся на место, поднял бокал и весело сказал:

– За наше здоровье, майор. Если верить господину Падарнаку, подобное пожелание в данном случае более чем уместно.

– Полковник, я чрезвычайно счастлив видеть вас в состоянии столь беззаботной веселости. – ответил Луи Падарнак. – Вижу, вы уверены в себе, что не может не приводить меня в восторг. Но все же поверьте мне, примите все мыслимые меры предосторожности и не упустите из виду ни одной детали, способной обеспечить ваш успех.

– Не беспокойтесь, дорогой господин Падарнак. Но вы обещали поделиться с нами какими-то леденящими душу историями. Поскольку мы больше никого не ждем, с вашей стороны было бы очень любезно их рассказать.

– С удовольствием, господин полковник.

– Мы вас слушаем.

– Бретер, с которым вы завтра решили драться и который, к чести нашего города, не является бордосцем, настолько всем надоел своим необузданным нравом и гнусными дуэлями, что того, кто нас от него освободит, будут считать избавителем.

– Черт побери! – воскликнул майор. – Молодой человек, давайте обойдемся без этих гасконских преувеличений.

– Я отнюдь не преувеличиваю. Жак де Матален является главой Общества бретеров, которые ищут ссоры по поводу и без повода. На совести даже самого безобидного из его головорезов два, может, даже три убийства.

– И в самом деле мило, – прокомментировал его слова майор.

Лицо полковника расплылось в улыбке.

– Некоторое время назад он за одно утро убил трех офицеров, с которыми накануне поссорился без всяких на то причин, побуждая их перепрыгнуть через его трость, которую держал горизонтально в двух футах от земли.

– Это уже слишком, – сказал полковник, чувствуя, как в груди закипает гнев.

– А на минувшей неделе побился об заклад, что поцелует даму, которая проходила мимо под ручку со своим мужем. И не преминул совершить эту гнусность.

– А что муж? Неужели он не убил его на месте?

– Нет, на следующий день муж сразился с ним на дуэли, да так и остался лежать на поле боя.

– Подумать только! – воскликнул майор. – Неужели в Бордо остались одни дураки?

– Почему это, сударь?

– Потому что в мое время, если кто-нибудь творил зло единственно из любви к злу, его среди бела дня забивали до смерти, как бешеного пса.

– Сегодня мы все рабски преданы делу защиты чести.

– Если какой-нибудь господин превращает дуэль в ремесло, если он, пользуясь малейшим предлогом, постоянно ищет ссоры и сам выбирает себе противников, если ему мало просто помахать шпагой, а нужно обязательно убить соперника, такого больше нельзя считать человеком чести, – сказал полковник.

– Я жалею, что упустил случай на два месяца лишить его возможности кому-либо досаждать, – добавил майор.

– Все, что вы, господа, только что услышали, сущий пустяк по сравнению с тем, что я вам намереваюсь рассказать.

– Нет, господин Падарнак, благодарю вас, нам и этого достаточно. Правда ваша, мы действительно имеем дело с очень опасным типом и выражаем вам свою признательность за то, что вы нас об этом предупредили. Прошу прощения, но мы провели в дороге четыре долгих дня и столько же не менее долгих ночей, поэтому сейчас хотели бы немного отдохнуть перед встречей с этим змеенышем, на которого наступили, едва сойдя с экипажа на мостовую Бордо.

Луи Падарнак раскланялся с офицерами и четверть часа спустя те уже спали беспробудным сном.

А майор Монсегюр даже стал выводить столь неожиданные рулады, что большинство постояльцев «Отель де Миди» всю ночь не могли сомкнуть глаз.

II

На следующее утро, без нескольких минут восемь, полковник Сезак и майор Монсегюр, в сопровождении старого капитана и полкового хирурга, сошли с экипажа в самом центре деревушки, примыкавшей к песчаной пустоши Арлака.

Наведя справки, четверо военных направились по дороге, зажатой меж двух высоких стен. В конце ее маркиз де Матален уже ждал своих противников.

Полковник и его друзья шагали размашистым шагом. Когда они миновали узкую улочку, тоже стиснутую двумя стенами, из нее появились две девицы, скорее даже девчушки, и направились к ним.

Старшей было лет пятнадцать-шестнадцать, младшая же была ребенком самое большее восьми годов от роду. Они держались за руки и будто от кого-то убегали.

Когда девушки поравнялись с офицерами, младшая выпустила ладонь сестры, бросилась к полковнику, протянула к нему ручки и закричала:

– Сударь! Сударь! Мне страшно!

Старшая остановилась и стала доверчиво, смиренно ждать, когда военные окажут им защиту и покровительство.

– Чего же ты боишься, дитя мое?

– Старухи, – прошептал ребенок, пряча в ладонях лицо.

Полковник собрался было обратиться за более пространными объяснениями, но тут из улочки торопливым, но еще довольно энергичным шагом вышла старая, презренная карга, лицо и одежда которой в точности соответствовали представлениям о том, какой должна быть ведьма.

Она и в самом деле внушала страх. При ее появлении старшая из двух девушек инстинктивно прильнула к защитникам, которых ей послал случай. Завидев офицеров, грымза не удержалась от гневного жеста и окатила их змеиным взглядом.

– Что за отвратительная старуха! – прошептал хирург. – Теперь понимаю, почему эти дети ее боятся.

Полковник наклонился и обратился к девчушке с вопросом:

– Дитя мое, вы знаете эту женщину?

– Нет, сударь, но она нас преследует.

– В самом деле? Но почему?

Услышав этот вопрос, девочка обратила на полковника взгляд своих больших, удивленных глаз и, немного поколебавшись, ответила:

– Почему? Я не знаю.

Затем повернулась к старшей сестре, будто спрашивая:

– А ты? Ты тоже не знаешь?

– Тогда скажите, как получилось, что вы в столь ранний час оказались на этой улочке и как она за вами погналась.

Вместо ответа девочка обратилась к сестре и сказала:

– Расскажи ты, Филиппина, я не знаю что говорить.

Офицеры заулыбались, юная девушка залилась краской и вышла вперед.

– Мы живем в имении, главный вход в которое расположен с противоположной стороны, у большой дороги. Но есть и еще один, который как раз выходит на эту улочку. Несмотря на строгий запрет, мы воспользовались им, чтобы набрать полевых цветов, растущих вдоль стен…

– И вот тогда-то эта старуха…

– Нет, сначала мы ее даже не заметили.

– Странно.

– Мы увидели, как она направляется к нам только в тот момент, когда собрались возвращаться. Она злобно улыбалась и будто пронизывала нас взглядом. Тогда мы испугались и решили убежать.

– Она в самом деле преследовала вас, мадемуазель?

– Полагаю да, ведь, завидев вас, мы бросились вперед, и вы сами видели, как быстро она появилась.

Пока девчушки приводили эти объяснения, старуха рыскала вокруг них, будто учуявшая жертву волчица.

Глаза ее метали молнии, приоткрытый рот исказила судорожная улыбка, вскоре сменившаяся тиком, обнажившим острые, как у хищника, зубы. Головного убора на ней не было, плечи прикрывала странного вида холщовая блуза, сшитая, вероятно, из старой гардины: на ткани по-прежнему виднелись широкие полосы – черные и красные, сохранившие всю свою яркость. Этот странный, не лишенный некоторой элегантности наряд, в который цыганка была закутана с головы до ног, придавал ей поистине фантастический вид.

– Она наверняка зарабатывает на жизнь тем, что ворует детей, – сказал полковник.

Малышка вздрогнула.

– Мадемуазель, – продолжал де Сезак, – мы проводим вас до ворот вашего дома, но позвольте заметить, что вы поступили крайне опрометчиво.

– Вы правы, сударь! – искренне признало дитя. – Но вы прогоните эту женщину?

– Майор, вели этой гарпии убраться!

При этих словах цыганка выпрямилась и на удивление молодым голосом сказала:

– Гарпия и сама уйдет. Но с вами мы еще увидимся.

– Какая странная женщина, – прошептал полковник.

Вся только что описанная нами сцена заняла не так много времени.

Как бы там ни было, часы пробили восемь утра, офицеры без промедления проводили девчушек до ворот поместья и вернулись обратно.

Несколько минут спустя они уже стояли перед Маталеном и его секундантами.

– Господа, приносим вам тысячу извинений… – сказал полковник.

– За что же? – спросил маркиз.

– За то, что заставили вас ждать. Уже десять минут девятого.

– Полноте! – отозвался один из секундантов Маталена. – Мы знаем, что вы приехали, когда еще не было восьми.

– Полковнику присуща одна особенность, – сказал противник де Сезака.

– Какая еще особенность?

– Он любит брать под свою защиту маленьких девочек, – ответил маркиз. – Эта любовь ему дорого обойдется.

– Прошу прощения, сударь, – произнес майор, выходя вперед. – Но у воспитанных людей принято…

– У воспитанных? И что же у них принято?

– Если противники – воспитанные люди, то во время дуэли у них принято не открывать рот, особенно для того, чтобы высказать угрозу или оскорбление.

– А вот мы ни о чем подобном не слышали, – ответствовал маркиз.

– Значит, вы плохо воспитаны, – покачал головой майор.

– Сударь!

– Погодите, я еще не закончил, – продолжал Монсегюр. – Мне осталось лишь сказать, что если вы и дальше будете демонстрировать свою невоспитанность, нам придется заставить вас соблюдать приличия, и если вы в совершенстве владеете шпагой, то я – вот этими двумя руками.

– Майор! – гневно воскликнул Робер де Сезак.

– И обещаю – я буду лупцевать вас до тех пор, пока вы не согласитесь драться на дуэли, как и подобает дворянину.

– Давайте побыстрее с этим покончим! – воскликнул маркиз, побледнев от ярости. – Я к вашим услугам, господа.

Первым решил драться полковник.

Противники встали друг напротив друга. Робер де Сезак из вежливости отсалютовал врагу шпагой.

Сей старший офицер был довольно молод. Его открытое лицо, приятная бледность которого составляла разительный контраст с блестящими, густыми, коротко подстриженными черными волосами, было способно привести в восхищение не одного художника.

Ничто не в силах выразить энергию, которая плескалась в его больших черных глазах. Хорошо сложенный, шести футов пяти дюймов росту, с крепкими руками и ногами, он вполне мог бы послужить моделью для Геракла Фарнезе[1].

Его противник, напротив, был маленького роста, худощав, но при этом дьявольски ловок.

Майор привел в соприкосновение клинки их шпаг, резко отошел на два шага назад и сказал:

– Начинайте, господа, и выполните свой долг.

В воздухе будто сверкнула молния. Полковник отклонил голову влево и улыбнулся.

Маркиз не удержался от проклятия. Только что ему не удался излюбленный выпад, который впервые в его жизни сумел отбить противник.

– Эге… – протянул вполголоса один из секундантов Маталена. – В защите этот полковник ой как хорош.

Тем временем дуэлянты проявляли чудеса ловкости. Не успевал один из них сделать выпад, как другой его тут же парировал, обманные движения сменялись отходами и внезапными нападениями, сопровождавшимися звоном стали, на стороне каждого из противников были молодость, пыл и верная рука.

– Сударь, – не удержался от комплимента полковник, – а вы и в самом деле отменно фехтуете.

– Заметьте, первым молчание нарушил не я! – воскликнул маркиз.

Эту скупую фразу Матален произнес отрывистым, запыхавшимся голосом.

– Пропащий человек, – вздохнул полковник.

Монсегюр еле сдерживал себя. Пыл схватки не ослабевал ни на минуту. Маркиз, чувствуя перед собой сильного противника, решил действовать хитростью и обмануть искусного полковника с помощью какой-нибудь уловки.

Пока действующие лица и свидетели этого необычайного поединка были полностью поглощены перипетиями сражения, отвратительная цыганка, виденная нами на небольшой улочке, проскользнула в молодом сосняке, на опушке которого дуэлянты скрестили шпаги, предстала перед полковником и с дьявольской улыбкой на лице уставилась на него своими совиными глазами.

Вероятно, это странное видение взбудоражило Робера де Сезака. Этого мы точно сказать не можем. Полковник вдруг выпрямился во весь рост, взмахнул руками и с пронзенной грудью опрокинулся навзничь.

Из сосняка донесся раскат хохота.

– Двадцать пять миллионов медных труб! – взвыл майор Монсегюр, бросаясь полковнику на помощь. – Неужели этот желторотый птенец убил моего бедного Робера?

– Нужно послать за экипажем, – сказал хирург.

– Я займусь этим, майор, – ответил капитан, выступавший в роли секунданта.

Несколько мгновений спустя Робер де Сезак уже лежал на сиденье фиакра, а хирург осматривал его рану.

– Теперь моя очередь, господин маркиз, – произнес майор. – И если вы горите желанием поболтать, я вам разрешаю.

– Право, сударь, сейчас вы увидите, что после моих ударов оправиться невозможно, – ответил Матален, – даже если вы святой Георг собственной персоной.

– Слушая все это фанфаронство, сударь, вас можно принять за гасконца. Вы нас обоих вызвали на дуэль…

– И готов продолжить поединок, на этот раз с вами.

– Тогда за дело!

После пары выпадов Матален начал понимать, что перед ним противник, еще более грозный, чем полковник, и на какой-то миг in petto[2] даже пожалел, что согласился возобновить дуэль.

Крупное тело этого колосса вдруг превратилось в шар, окруженный непробиваемым мулине в исполнении его шпаги.

– Мальчишка! – процедил сквозь зубы майор. – Ты сразил моего полковника ударом в грудь? Что ж, посмотрим, кто кого теперь.

От защиты Монсегюр резко перешел к атаке и стал наносить удар за ударом.

Матален, теснимый противником, с трудом отбивался.

Вдруг Монсегюр отпрыгнул назад и опустил шпагу, увидев цыганку, которая устремила на него свой взгляд, сопровождая его сардонической улыбкой.

– Прошу прощения, господин маркиз, – сказал он, – а эта ведьма за вашей спиной тоже входит в арсенал средств, которые вы используете, чтобы убивать своих противников?

Матален оглянулся и побледнел.

– Гоните ее! – воскликнул он.

Старуха исчезла и поединок возобновился с новой силой. Но и на этот раз, несмотря на все его умение, рана была нанесена майору. Шпага маркиза вошла ему в грудь, офицер покачнулся.

Несмотря на это, Монсегюр сделал над собой усилие, шагнул вперед, побледнев как полотно, и сказал:

– Если мне не суждено умереть, господин маркиз, вы окажете мне честь встретиться вновь.

– Когда вам будет угодно, майор, – ответствовал Матален.

Но его ответа Монсегюр не услышал – за несколько мгновений до этого колосс рухнул на землю и его крупное тело без признаков жизни теперь лежало на утоптанной каблуками земле.

Вновь послышался пронзительный раскат хохота, а над зарослями ежевики мелькнула копна нечесаных седых волос мерзкой ведьмы.

III

В тот же день, когда маркиз де Матален в семь часов вечера вернулся домой, чтобы поужинать – в те времена ужинать было принято с семи до восьми, а обедать с двенадцати до часу – слуга сообщил, что с ним желает говорить какая-то старуха.

Матален, незадолго до этого поручивший некое гнусное дельце одной еще более гнусной мегере, решил, что это она, и приказал ввести старуху.

Но это было ошибкой, вместо сообщницы, которую он ждал, вошла другая старуха – вначале он ее не узнал, но, присмотревшись внимательнее, прекрасно понял, кто перед ним.

– Что тебе от меня надо, ведьма? – воскликнул маркиз.

То была та самая дикая женщина, которая утром во время поединка несколько раз заявила о своем присутствии и омерзительным смехом напугала секундантов.

– Ой-ой-ой! – ухмыльнулась она. – Значит, вы, маркиз, меня узнали?

– Возможно, – ответил Матален. – Хотя мы с вами незнакомы.

– Это не мешает вам поставить за мое здравие небольшую свечечку.

– Что вы имеете в виду?

– Можно даже сказать, хорошую, полноценную восковую свечу, – гнула свое цыганка.

– Да кто вы такая, в конце концов? – властно спросил маркиз.

– Меня зовут Меротт, я нищенка. Эти двое господ сегодня утром были сильнее вас. Особенно второй, старик, вам угрожала страшная опасность…

– Не преувеличивайте, – ответил маркиз, пожимая плечами.

– По крайней мере, я не позволила ему воспользоваться своими преимуществами и без меня, маркиз, вы бы уже были покойником.

– Без вас?

– Да, без меня. Если бы я не появилась и не вперила в каждого из них свой взгляд, под которым опускают глаза даже самые отъявленные наглецы, он бы проткнул вас своей шпагой и с моим маленьким маркизом де Маталеном было бы покончено.

В этот момент дуэлянта до глубины поразила та необычная легкость, с какой выражалась эта дама. Он присмотрелся к ней внимательнее и заметил, что в молодости, должно быть, она была красива.

– Все это вы рассказываете мне не просто так, а с определенной целью, – промолвил он. – Что вам от меня нужно?

– Сейчас узнаете.

– Перед тем как продолжать, голубушка, должен вас предупредить, что если речь идет о деньгах…

– Деньги, маркиз, я и сама могу вам дать, – высокомерно ответила Меротт.

– Ха-ха-ха!

– Не смейтесь. Мне нужно нечто другое.

– Что же? – спросил Матален, чувствуя в груди какое-то замешательство.

– Я предлагаю вам заключить сделку, – сказала нищенка.

– С вами? – спросил молодой человек, на этот раз удивившись не на шутку.

– Да, со мной.

Маркиз не сдержался и раскатисто захохотал.

– Вам, сударь, весело, – сказала старуха. – Ничего, завтра будет не до веселья, когда весь город узнает, что сразить сегодня утром двух противников вам удалось только потому, что…

– Ну-ну, почему же? – надменно спросил маркиз.

– Только потому, что некая цыганка выглядывала из кустов, отвлекая на себя внимание полковника и майора. Вы же, сговорившись со старухой заранее, воспользовались этим обстоятельством для того, чтобы уложить сих двух достойных офицеров.

– Но ведь это ложь!

– Когда к хирургу и капитану, которые выступали в роли секундантов ваших противников, обратятся с вопросами, всем станет ясно – если до сегодняшнего дня вы были бретером, то теперь превратились в убийцу.

– Клевета! – воскликнул маркиз. – Ты лжешь, презренная старуха. Вон отсюда!

– Кроме того, – спокойно продолжала нищенка, подчеркивая каждое слово, – я знаю некую семью Ле Куарек, она живет в Ренне.

Маркиз вдруг побледнел и попятился. Затем на его губах заиграла улыбка.

– Ну что же, говорите, посвятите меня в свои планы.

– Превосходно, вот вы и дрогнули, маркиз.

– Полно вам, – ответствовал Матален с видом человека, чувствующего себя во власти врага. – Что вы хотите мне предложить?

– Союз.

– Какой еще союз? Объяснитесь. Вы прекрасно видите, что я внимательно вас слушаю.

– Ну что же, я жажду мести, господин маркиз. И вы поможете мне ее осуществить.

– Каким образом?

– Когда кто-нибудь встанет на моем пути, вы убьете его на дуэли, в честном поединке, сразившись на равных…

И с дьявольской улыбкой добавила:

– Как этим утром.

– Прошу прощения….

– Подождите, я еще не закончила. Если же это будет женщина, чье присутствие в Бордо для меня будет нежелательным, вы обольстите ее и похитите!

– Вы предлагаете мне совершать подлости?!

– Ах, господин маркиз, это оскорбление в мой адрес в ваших устах производит весьма странное впечатление.

– Что вы хотите этим сказать?

– Неужели вы до сих пор не поняли, что давным-давно превзошли меня в гнусностях и подлостях? Чем вы, в сущности, каждый день занимаетесь? Постоянно ищете ссор с мирными согражданами, которые не сделали вам ничего плохого и, возможно, с удовольствием поддерживали бы с вами хорошие отношения. А затем убиваете их без причины, без всякой на то необходимости, просто ради удовольствия. Вы даже не можете сказать, что они вам чем-то помешали.

– Вы что, будете мне проповеди читать?

– Стало быть, – продолжала цыганка, не удостаивая маркиза ответом, – вы убиваете, чтобы убивать, любите проливать кровь, обладаете жестоким характером и злобной натурой, но при этом называете меня гнусной злодейкой?

– Мадам! – не сдержался маркиз, на мгновение подпав под влияние этих справедливых, но столь язвительных слов.

– Я, сударь, тоже хочу видеть, как на моих глазах будут хрипеть и умирать те, кого я ненавижу. Но это не противники, а враги, они заставили меня много страдать, растоптали и низвергли в то болото, в котором я сейчас прозябаю. Так что мною движет ненависть, а все мои поступки определяет месть, и когда я предлагаю вам служить мне, то руководствуюсь вполне человеческими чувствами. Если угодно, я фурия, но в то же время остаюсь женщиной. Вы же – всего лишь тигр, жестокий и кровожадный!

– Правда ваша, голубушка, вы буквально открыли мне глаза. С сегодняшнего дня я больше не дерусь на дуэли. Внешне может показаться, что мне действительно присущи тигриная кровожадность и жестокость, хотя на самом деле я не более чем безумец.

– Да нет, маркиз, вы будете драться, уж поверьте мне, ведь с того самого дня, когда вас перестанут бояться, ваши задушевные друзья прекратят оспаривать между собой почетное право вытащить вас из очередного финансового затруднения.

Матален в испуге посмотрел на нищенку. Эта старуха знала все и читала в душе молодого бретера, будто в открытой книге.

– Откуда вы это узнали? – прошептал он.

– Неважно. Послушайте, хотя ваши друзья с готовностью раскрывают перед вами свой кошелек, мне известно, что в настоящее время вы испытываете денежные трудности, остро нуждаясь в трех сотнях луидоров.

– Да вы – сущий дьявол!

– Возможно. Я могу дать вам эти триста луидоров, но для этого мы должны заключить соглашение.

Маркиз застыл в нерешительности.

– Для начала давайте оговорим условия, – произнес он.

– Я вам их уже сообщила. С этой минуты противников вам буду назначать я.

– Что еще?

– Вы не будете подвергать себя ненужному риску, бросая вызов кому-то другому.

– А если мне нанесут оскорбление?

– Хм… В этом случае вам придется советоваться со мной.

– Это все?

– Нет. Только что вам пришла в голову замечательная идея, которой вы не преминете воспользоваться. Пустите слух, что впредь вы отказываетесь с оружием в руках отстаивать свою честь и что две дуэли, имевшие место сегодня утром, были последними.

– Зачем?

– Сейчас я вам все объясню. Вы хорошо сложены и весьма неглупы, если, конечно, вам, как в данную минуту, не мешает шевелить мозгами потрясение. Поэтому вам ничего не стоит корчить из себя праведника и хорошего товарища. Перед вами откроются двери салонов Бордо. Один из них, салон мадам де Женуйяк, я рекомендую вам особо.

– Не имею чести быть вхожим в этот дом.

– Ничего, эту честь вам вскоре окажут. Там познакомитесь с их дочерью Филиппиной, наивной и чистой, как лилия. Вам придется вскружить ей голову.

– Если получится, – позволил себе заметить маркиз.

– Ей шестнадцать лет. Мужчина вашего возраста и вашей наружности может без труда добиться любви шестнадцатилетней девушки.

– А когда она меня полюбит?

– Когда она вас полюбит, сразу скажете мне, ведь мы с вами будем встречаться каждую неделю – по субботам.

– Все верно, – прошептал Матален, – день шабаша.

– Ну что, маркиз, договорились?

– Одну минуточку, – сказал бретер.

– Как скажете, время у меня есть, – ответила Меротт, откинувшись в кресле.

– С момента вашего прихода сюда вы только то и делали, что говорили, едва давая мне возможность вставить хоть слово. Теперь моя очередь, вам не кажется?

– Слушаю вас.

– Давайте определим ситуацию.

– Какую еще ситуацию? – удивилась цыганка.

– Ту, в которой мы оказались на данный момент. Итак, вы пришли ко мне и обвинили в том, что я совершил подлость.

– Подумаешь – одной больше, одной меньше.

– Но, говоря по справедливости, я не был осведомлен о вашем присутствии на поле боя, и если вы мне даже помогли одолеть двух противников, то сделали это помимо моей воли.

– Совершенно верно, – сказала старая мегера.

– Таким образом, вы определили мне роль не только инструмента, но и жертвы. Замыслили месть, поставили меня в безвыходное, на ваш взгляд, положение и сказали: все, маркиз, попался, либо будешь делать, что тебе велят, либо я тебя опозорю.

– Так оно и есть, как видите, любезный, я обладаю как минимум одним достоинством – честностью.

– Я бы скорее назвал это наглостью.

– Как вам угодно. Что же касается меня, то я не придираюсь к словам.

Уверенный тон старухи, ее поза и жесты, не лишенные некоторой элегантности, вызывали в душе маркиза изумление, готовое в любую минуту перерасти в рабскую покорность.

Но он сумел вернуть утраченное хладнокровие и спросил:

– А если я не соглашусь вступать с вами в сговор?

– Тогда я уйду и приведу в действие озвученные ранее угрозы.

– Прекрасно! Единственное, дорогуша, вам никто не поверит. Клевету принимают не так легко, как вам кажется, особенно если кто-то посчитает, что ее распространяют попрошайки из Двора Чудес[3].

– В историю с дуэлями может и не поверят. Но я уже говорила вам, что знаю некую семью Ле Куарек…

При этих словах молодого человека снова пробила нервная дрожь.

Он позвонил в колокольчик. На зов явился слуга.

– Каде, – обратился к нему маркиз, – окажите любезность, сходите к нашему соседу виконту и попросите у него пару бутылок старого доброго вина. Я буду ужинать не один.

– С кем это вы собрались ужинать? – спросила Меротт, когда слуга испарился, чтобы исполнить приказание хозяина.

– Как «с кем»? С вами, дорогуша, – быстро ответил Матален. – Если вы, разумеется, окажете мне подобную честь.

– Вы смеетесь надо мной…

Хлопнула закрывшаяся за слугой входная дверь. Маркиз вскочил на ноги.

– Мы остались одни, Меротт, – произнес он, направляясь к старухе.

– И что из этого? – спокойно спросила она.

– А что, если я решу избавиться от вас раз и навсегда?

– Хотите меня убить?

– Как бешеную собаку.

Услышав эти слова, Меротт откинулась в кресле и разразилась самым звонким хохотом, который когда-либо раздавался в доме Маталена. Веселье, к которому привели высказанные в адрес старухи угрозы, окончательно сбило маркиза с толку.

– Убить меня? – повторила Меротт, пытаясь справиться с этим приступом истерического смеха. – И как вам в голову, маркиз, могла прийти такая нелепая мысль?

– Почему это нелепая?

– Конечно, нелепая, ведь ей присущ некий недостаток.

– Что вы имеете в виду?

– Ее вполне можно было предвидеть.

– Предвидеть? – повторил Матален.

– Маркиз, неужели вы считаете меня полной дурой?

Молодой человек, не в силах оправиться от изумления, не ответил. Он пытался напугать цыганку, но успеха не добился и это привело его в отчаянье.

– Маркиз, – продолжала старуха, – уж поверьте мне, я поступила бы крайне опрометчиво, если бы пришла к вам, вызвала ваш гнев и желание всадить в меня кинжал, не позаботившись заранее о путях к отступлению.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что к вашей двери меня сопровождали два человека, на преданность которых я могу полагаться, и если ровно в восемь часов я отсюда не выйду…

– И что тогда будет?

– Один из них позовет полицию, другой проследит за тем, чтобы вы не вынесли труп.

– Ха! Полиция ни в жизнь не поверит этим бродягам.

– Кроме того, один из них прекрасно знает новейшую историю Ренна, в котором обитает семейство Ле Куарек.

– Вы повторяетесь, моя дорогая.

Старуха встала, ткнула пальцем в часы с маятником и сказала:

– Без пяти восемь, господин маркиз.

– Мне до этого нет никакого дела!

– Зато мне есть! Мне не хочется, чтобы мой личный страж проявил поспешность и донес на вас за преступление, которого вы не совершали. К тому же у меня такое ощущение, что мы с вами, в конечном счете, поладим.

Маркиз все никак не мог решиться. Несмотря на былые ошибки, совершенные, не исключено, по причине отсутствия зрелости, невзирая на всю жестокость своей натуры, отнюдь не склонной к угрызениям совести, он не хотел бросаться в водоворот преступлений, причем преступлений, спланированных заранее.

– Подумайте, маркиз, от чего вы отказываетесь. Я сделаю из вас короля салонов Бордо. Вас ждет брак с богатейшей невестой.

– Замолчите! Замолчите же!

– И поскольку вас нужно надлежащим образом ввести в свет, завтра я привезу шесть тысяч франков.

Маркиз посмотрел на цыганку и не произнес ни слова.

– Вижу, вы согласны, – утвердительным тоном заявила та.

Матален не ответил. Сделка была заключена.

– Ну что же, давайте не будем терять времени, – продолжала Меротт. – Выслушайте меня.

– Прошу прощения, но уже восемь часов, – перебил ее маркиз. – Вы забыли о вашей личной страже, которая шатается вокруг моего дома.

– Ничего я не забыла.

– Взгляните на часы.

– Маркиз, ваш слуга вернулся, теперь мы больше не одни, и никакая стража, которая бы меня охраняла, вокруг вашего дома не шатается.

– Вот как?

– Эту историю мне пришлось выдумать, чтобы продемонстрировать, что я вас сильнее, и пресечь ваши поползновения совершить убийство.

– Правда ваша, – прошептал Матален, – вы меня здорово разыграли.

– Не вы первый, не вы последний, – ухмыльнулась старая мегера.

– Продолжайте.

– Итак, соглашение мы с вами заключили, теперь вы принадлежите мне точно так же, как я – вам. Вы готовы мне слепо подчиняться?

– Постараюсь.

– Прекрасно. Теперь слушайте внимательно. Сегодня вечером отправитесь в Гран-Театр. Там вместе с семьей будет юный господин де Вертей. Вызовете его на дуэль.

– Как! Этим же вечером? То есть завтра утром мне предстоит…

– Я велела вызвать его на дуэль, но не говорила, что она должна состояться завтра утром.

– В самом деле, мадам! Что-то плохо я стал соображать.

– А вам и не надо… – промолвила Меротт.

– Но ведь…

– Тем не менее, – продолжала старуха, – я хочу расставить все точки над «i»; то, что я вам сейчас предлагаю, является отправной точкой плана, который позволит вам снискать дружбу всех бордосцев и откроет перед вами двери всех салонов города.

– В таком случае продолжайте.

– Вы вызовете молодого де Вертея на дуэль.

– А потом?

– Завтра, около четырех часов пополудни, примете его секундантов.

– Отлично. Дальше.

– Пока на этом все. Завтра в три часа я приду к вам с шестью тысячами франков и дам дальнейшие указания.

С этими словами старуха трагичным жестом закуталась в свою холщовую блузу и удалилась.

Когда она ушла, Маталену показалось, что он избавился от жуткого кошмара. В то же время именно он, а не кто другой сдался, дал втянуть себя в историю и связал обещаниями.

– О нет! Нет, я не буду ей подчиняться! Не буду! – то и дело восклицал он.

Затем принялся размашистым шагом мерить комнату, в которой произошли только что описанные нами события.

Выросший на пороге слуга сообщил, что маркиза давно ждет ужин.

Сев за стол, Матален едва прикоснулся к яствам, но прилично выпил, чтобы забыться. Однако все было напрасно – перед глазами по-прежнему стояло лицо ужасной старухи, подавляющей его и толкающей на преступление. Причем маркиз так и не знал, хватит ли у него смелости ее ослушаться.

В конце концов он вскочил на ноги, бросил салфетку на стол, выпил последний бокал вина, схватил шляпу с тростью и ушел.

На улице свежий воздух сентябрьского вечера немного успокоил бретера. Пройдясь под сенью высоких деревьев на аллеях Любви, он решил не исполнять ни единого пункта соглашения, которое ему навязала цыганка.

Придя к такому выводу, маркиз направился на плас де ла Комеди, встретил на бульваре Энтанданс пару товарищей и завел с ними беседу.

Они поздравили его с успешным исходом двойной дуэли. Ощутив от этих комплиментов в душе неловкость, маркиз сменил тему разговора.

Когда они уже подходили к площади, один из приятелей спросил:

– А ты идешь в Гран-Театр, Матален?

– Нет, – сухо ответил дуэлянт.

– Это еще почему?

– Мне не нравится спектакль.

– Но вечером дают «Фернана Кортеса»[4], раньше ты об этой пьесе соловьем заливался.

– А сегодня она меня раздражает, – в нетерпении ответил Матален.

– Как тебе будет угодно.

– Да и потом, – продолжал бретер, полагая, что нашел удобный предлог, – после утренней дуэли мне омерзительно появляться на публике.

– О-хо-хо! – усмехнулся другой товарищ заядлого дуэлянта. – Наш маркиз становится большим скромником.

– Так вот почему ты не хочешь смотреть спектакль, – стал настаивать тот, что заговорил первым. – В таком случае можешь пойти со мной, у меня отдельная ложа.

Матален застыл в нерешительности.

– Ну же, не заставляй тебя упрашивать.

Ничего не ответив, маркиз вместе с друзьями направился к театру. Шагая по вестибюлю, он подумал: «забьюсь в угол отдельной ложи Андре и буду сидеть как мышь».

Приятели вошли в ложу в тот самый момент, когда дуэт начал знаменитую арию из четвертого акта: «У меня осталось лишь одно желание – понравиться тебе».

Занимая места, пятеро молодых людей стали двигать стулья и наделали столько шума, что половина зала повернулась в их сторону и закричала: – Тихо! Замолчите!

Но для приятелей дуэлянта это, по-видимому, стало лишь дополнительным поводом загрохотать еще громче.

– Друзья мои, прошу вас, не привлекайте к нам внимания.

– Почему это?

– Я поклялся, что этим вечером не буду искать ни с кем ссор, а все провокации оставлять без ответа.

IV

Тем временем об исходе утренней дуэли знал уже весь Бордо.

Причина ее тоже была известна, поэтому со всех сторон раздавались неистовые крики возмущения и гнева.

В те времена почти повсюду были люди, выдававшие себя за профессиональных бретеров. Но Бордо в этом отношении был городом особенным: здесь мания дуэлей достигла пределов, которые в наши дни даже представить невозможно.

Чтобы один из таких заядлых драчунов, для которых площадка для поединка стала родным домом, перерезал вам горло, было вполне достаточно иметь несчастье не угодить ему формой вашего носа, цветом галстука или складками жабо. Задира наносил вам оскорбление и вызывал на дуэль, пребывая в полной уверенности, что в обращении с оружием вы, по сравнению с ним, окажетесь менее ловки.

В древней столице Гиени подобные любители ссор были представлены в избытке. В скобках заметим, что закончили все они плохо. Их признанным предводителем, самым опасным и наглым, был маркиз де Матален.

Никто не станет оспаривать, что положение вещей, только что нами описанное, было нетерпимым.

В тот день по всему городу только и говорили, что о дуэли, во время которой полковник де Сезак и майор Монсегюр были настолько серьезно ранены, что никто не взял бы на себя смелость поручиться за их жизнь.

Матери семейств трепетали, молодые женщины и невесты в страхе дрожали за своих возлюбленных.

В салоне на улице Миним, где каждую неделю собирался высший свет Бордо, об этом говорилось вслух перед аудиторией, которая была раздосадована не на шутку.

– Это невыносимо, дальше так продолжаться не может, – сказал один из приглашенных молодых людей.

– Что же делать?

– Надо избавиться от этих бретеров, в конце концов, отомстить им.

– Но как?

Услышав этот вопрос, вперед вышел очаровательный юноша.

– Вот что я хочу вам предложить, – сказал он. – Чтобы одолеть этих негодяев, сеющих ужас в наших семьях, все средства хороши.

– Совершенно верно.

– Давайте тогда объединимся и образуем Общество защиты. Будем усиленно овладевать искусством фехтования, а в тот день, когда сможем превзойти Маталена и ему подобных или хотя бы сразиться с ними на равных, примем бой. Если двое или трое в этом бою падут, маркиза прикончат четвертый или пятый.

– Ваше предложение вполне заслуживает рассмотрения, – сказал высокий, сухопарый, еще бодрый старик, славившийся своей храбростью. – Если подобное общество будет создано, я попрошу, чтобы меня в него тоже включили.

– Вы, господин дез Арно?

– Да, я, почему бы и нет?

– Но ведь вы уже человек в возрасте.

– Увы, мой юный друг, вы совершенно правы. Но по сравнению с вами всеми я обладаю одним преимуществом, которого никто не принимает во внимание. У меня нет родственников, меня в этой жизни ничего не держит, благодаря чему мои рука и дух на поле брани чувствуют себя более свободно.

– Правда ваша.

– Сегодня на свет родилась замечательная идея, – продолжал господин дез Арно, – которой мы обязательно должны воспользоваться.

– Разумеется.

– Только здесь, в нашем салоне ныне собралось двенадцать, а то и четырнадцать неженатых молодых людей, которые вполне могли бы сформировать собой костяк искомого общества.

– Мы все вступим в его ряды, – ответили молодые люди.

К великому счастью, матери семейств беседовали в противоположном углу салона и даже не подозревали о том, что замышляли мужчины.

– Отлично, господа, – продолжал господин дез Арно, – но давайте обо всем договоримся и подведем под наше предприятие прочную, надежную основу.

– Мы вас слушаем.

– Во-первых, женатые мужчины в Общество приниматься не будут – когда на тебе лежит груз ответственности, ты не можешь подвергать опасности свою жизнь, а вместе с ней и будущее своих близких.

– Принято.

– Позвольте задать вам один вопрос, господин дез Арно, – произнес двадцатилетний юноша.

– Слушаю вас, мой юный друг.

– Как мы будем поступать, если Матален или какой другой заядлый драчун вызовет кого-то из нас на дуэль?

– Мой ответ весьма категоричен: не отвечать ни на какие провокации до тех пор, пока Общество не будет в состоянии расправиться с этими молодчиками.

– Но ведь это будет нелегко.

– Мне это хорошо известно, – ответил дез Арно. – И именно поэтому я хочу, чтобы каждый наш член первым делом поклялся – кто бы ни вызвал его на дуэль и какое бы страшное оскорбление ни нанес, не принимать боя до тех пор, пока не будет отдан приказ «Вперед!».

– К тому же, – добавил рослый малый по имени Сен-Мартен, до этого не произнесший ни слова, – в нашем распоряжении есть одно средство, благодаря которому в ожидании дня решающей дуэли оскорбления можно свести к минимуму.

– Что же это за средство?

– Оно заключается в том, чтобы с помощью кулаков дать противнику хорошую взбучку.

– Тоже неплохая идея, – промолвил дез Арно.

Предложение Сен-Мартена получило всеобщее одобрение.

– Ну что же, господа, – подвел итог дез Арно, – предлагаю вернуться к этому разговору завтра у меня дома, в два часа пополудни.

– Договорились.

– А теперь давайте больше не будем вести себя так, словно мы замыслили какой-то заговор. Мамаши от этого могут прийти в волнение.

После этих слов молодые люди разбрелись по всему салону – Общество защиты было создано.

В это же время в том же самом салоне формировалась еще одна лига.

Матери семейств и юные девушки решили, что отныне двери уважаемых домов города будут закрыты для каждого молодого человека, принимающего вызов на дуэль, независимо от того, бордосец он или нет.

– Но подобный запрет не может длиться вечно, – заметила пожилая дама с убеленными сединой волосами. – Мы не должны навсегда исключать такого господина из общества.

– Справедливо.

– Давайте назначим длительность этого наказания.

– Пусть это будет год.

– А этого достаточно?

– Два года, – предложила мать семейства, у которой был чересчур пылкий сын.

– Слишком много, года вполне достаточно, – вновь отозвалась пожилая дама. – Таким образом, мы пришли к соглашению, что для каждого, кто будет драться на дуэли, в течение целого года, начиная с дня проведения дуэли, двери членов нашей лиги будут закрыты.

– Решено.

– А теперь, дорогие мадам и мадемуазель, вы должны привлечь в нашу лигу всех, с кем поддерживаете отношения как близкие, так и не очень.

– Мы не преминем это сделать.

– Есть все основания полагать, что в самое ближайшее время большинство бордоских семейств объединятся и воздадут должное этим негодяям.

Как видим, пока в одном конце салона господа вынашивали планы мести бретерам, в противоположном углу матери семейств предпринимали меры для того, чтобы воспрепятствовать любым попыткам свести с ними счеты.

Как бы там ни было, остановившись на этом, разговоры на данную тему уже стали было стихать, но тут в салон вошел юноша с взволнованным лицом, поклонился хозяйке дома, подошел к группке мужчин, окруживших господина дез Арно, и сказал: – Матален вновь взялся за свое.

– Как! Опять? – воскликнул дез Арно.

Хотя юноша говорил вполголоса, его слова, самым странным образом, услышали почти все.

Имя Маталена, сорвавшееся с его уст, прокатилось по салону похоронным звоном.

В мгновение ока все мужчины и женщины окружили молодого человека и засыпали его таким количеством вопросов, что ответить на них не было никакой возможности.

– Спокойно, мадам, спокойно! – промолвил господин дез Арно. – Давайте по порядку, пусть месье Гольтье поведает нам о том, что произошло нынешним вечером, в том, разумеется, случае, если об этом можно рассказывать при дамах.

– Ах! – ответил тот, кого только что назвали Гольтье. – Этот раз ничем не отличался от предыдущих, всё было как обычно.

– Что «всё»?

– Вызов на дуэль.

– А кто стал его жертвой? – поинтересовалась какая-то дама.

– Как это произошло? – спросил господин дез Арно.

– После четвертого акта некий молодой человек, до этого сидевший в первом ряду галерки, спустился вниз и толкнул дверь – чуть сильнее обычного. В этот момент за ней находился де Матален.

– И что же, его ударило створкой?

– Нет, лишь задело самую малость.

– И этого ему хватило, чтобы вызвать противника на дуэль?

– Погодите. Сей молодой человек с галерки, по всей видимости, не обратив никакого внимания на эту невольную неловкость, спокойно пошел дальше.

– Прошу прощения, сударь! – крикнул ему в этот момент Матален.

– Мне не за что вас прощать, – вежливо ответил юноша, не подозревая о злом умысле.

– Негодяй! – завопил в ответ Матален.

– Заслышав эти слова, юноша с галерки вернулся и презрительно бросил к ногам Маталена свои перчатку и адрес.

– Мы знаем этого юношу?

– Да.

– Он из Бордо?

– Да.

– Как его зовут?

Гольтье посмотрел по сторонам, будто желая удостовериться, что рядом нет ни матери, ни сестры человека, которого маркиз вызвал на дуэль, и ответил: – Гектор де Вертей.

По рядам собравшихся пополз шепот отчаянного, горького изумления.

Затем, почти лишившись чувств, в изнеможении упала в кресло женщина. Бледная, как смерть, она поднесла к губам платок, пытаясь заглушить крик боли, и стала прилагать отчаянные усилия, чтобы справиться с мучительной тревогой.

К счастью для нее, внимание собравшихся было приковано к юному Гольтье, приводившему новые подробности ссоры.

Женщины, по привычке, задавали самые нелепые вопросы.

– Что же теперь будет? – спросила одна из них.

– Черт побери, мадам, – ответил господин дез Арно, – теперь де Вертей в течение ближайших сорока восьми часов будет драться на дуэли.

– Неужели этот Матален его убьет? – простодушно спросила юная белокурая девушка.

Ее вопрос остался без ответа.

Но каждый, кто в этот момент обратил бы внимание на женщину, над страданиями которой мы только что приоткрыли завесу, заметил бы, что она вздрогнула.

Мгновение спустя сия дама, собрав все силы, придала лицу надлежащее выражение и обратилась к хозяйке дома: – Прошу прощения, моя дорогая мадам, но я должна идти.

– Как? Так рано?

– Скоро полночь и несчастные дамы, наслушавшись этих ужасных историй о бретерах и убийцах, будут бояться возвращаться домой.

При этих словах она мужественно улыбнулась.

Даже злейший враг этой дамы не догадался бы, какая страшная мука изводит ее душу.

Она грациозно поклонилась собравшимся, велела подавать экипаж и через несколько минут покинула салон.

Когда она ушла, один из молодых людей обратился к соседу и сказал: – Мадам Лонгваль могла бы найти и более подходящий момент для шуток.

– Вы уверены, что у нее есть желание шутить? – спросил сосед, будто зная, что кроется за притворной веселостью прекрасной, очаровательной беглянки.

V

Вернувшись домой, мадам Лонгваль первым делом спросила: – Мой супруг дома?

– Нет, мадам, – ответила горничная.

– Скажете ему, что у меня мигрень, что я легла спать и чтобы он меня не будил.

– Если мадам желает, я могу послать за доктором.

– Не нужно, у меня просто расшалились нервы, – ответила дама и направилась в свои апартаменты.

Служанка хотела было пойти за ней, но мадам Лонгваль ее остановила: – Ступайте, Жанна, я не нуждаюсь в ваших услугах.

Оставшись наедине с собой, дама воскликнула:

– Наконец-то я могу дать волю слезам!

Она упала на колени в изножье кровати, уткнулась лицом в полог и зарыдала, время от времени тоном невыразимого отчаяния взывая к тому, кого, вероятно, любила, и кто завтра, скорее всего, превратится лишь в хладный труп.

– Гектор! Гектор! – только и повторяла женщина.

Вволю наплакавшись, она встала. Даже представить невозможно, сколь жестокие, безжалостные следы оставили на ее восхитительном лице мучительные волнения последнего часа. Ведь мадам Лонгваль была изумительно красива.

Она взглянула в зеркало и ничуть этому не удивилась.

– Ох! Этот человек! – прошептала дама с непередаваемым оттенком ненависти в голосе. – Этот маркиз – чудовище! Неужели у меня нет права пойти к нему и вонзить в сердце кинжал?

В голове женщины промелькнула какая-то жуткая мысль, она вздрогнула и вновь тихо заплакала.

Какая ночь! Мадам Лонгваль даже не подумала лечь в постель, и рассвет застал ее сидящей в кресле. Глаза дамы на этот раз были сухи.

– Неужели у меня нет права вонзить ему в сердце кинжал? – вновь повторила она.

Дом стал наполняться утренними голосами. Мадам Лонгваль по-прежнему была в вечернем платье. Ее могла застать врасплох горничная. Дама быстро разделась, распустила волосы, бросив на них презрительный взгляд, и закуталась в пеньюар.

Несколько минут спустя вошла горничная.

– Как спалось, мадам? – спросила она.

– Лучше, чем можно было предположить, дитя мое, – ответила мадам Лонгваль.

– Ах! Вот и хорошо.

– Который час?

– Скоро девять.

– Вот как! Неужели?

– Да, мадам, и… к вам посетитель, он ждет с восьми утра. Может, вы его примете?

– Кто он?

– Старуха с очень злыми глазами.

– Что ей от меня надо?

– Мне она этого не сообщила, сказав, что откроется только вам, мадам.

В своем нынешнем состоянии мадам Лонгваль могла думать только об одном – о дуэли, Гекторе и себе самой. Кроме ее боли и смертельной тревоги, в целом мире больше ничего не существовало.

Дама на мгновение задумалась и в ее сердце вновь вспыхнула надежда.

– Пусть войдет, – сказала она.

Служанка выполнила приказание, ввела старуху и удалилась.

– Что вам угодно? – спросила мадам Лонгваль.

– Мы одни, не так ли? – ответила Меротт (как мы уже догадались, с визитом к даме явилась именно она).

– Да, мы одни, но почему вы меня об этом спрашиваете?

– Сейчас я вам все объясню, – ответила Меротт.

– Слушаю вас.

– Вчера маркиз де Матален вызвал на дуэль господина де Вертея, – выпалила старуха.

Мадам Лонгваль, ничем не выказав своих чувств, ответила: – Мне это известно, мадам, но я не понимаю…

– Не торопитесь. Итак, завтра утром де Вертей будет мертв.

– Замолчите, несчастная!

– Ах! – нагло продолжала Меротт. – Кому, как не вам, знать, что господин де Вертей является вашим любовником!

На этот раз цыганка повела себя слишком грубо и поставленной цели не добилась. Мадам де Лонгваль встала и с выражением высшего презрения на лице воскликнула: – Я не желаю выслушивать в собственном доме подобные оскорбления! Потрудитесь уйти, если не хотите, чтобы я приказала выставить вас за дверь.

Меротт, в свою очередь, тоже встала. Считая, что разговор еще не окончен, она сказала: – Прошу прощения, мадам, но уделите мне буквально еще минуту – чтобы потом не обижаться.

– Убирайтесь, я ничего не желаю слышать.

– А если я предложу вам спасти господину де Вертею жизнь?

– Я была бы очень рада, если бы за это взялся порядочный, благовоспитанный мужчина, – ответила мадам Лонгваль, чувствуя, как в душе возрождается надежда. – Но, насколько мне известно, в Бордо нет женщины, способной оградить этого молодого человека от гнева гнусного, взбесившегося бретера.

– Ну что же, мадам, станьте сами этой женщиной! – промолвила Меротт.

– В каком качестве? Объяснитесь, наконец! – воскликнула мадам Лонгваль.

– Послушайте, мадам, давайте откроем все наши карты. Я принадлежу к низшему сословию, к той черни, которую никто и никогда на дуэль не вызывает. Я уверена, что вы любите господина де Вертея, и убеждена, что он платит вам взаимностью.

Мадам Лонгваль хранила гробовое молчание.

– Я не могу вам всего рассказать, но в моей власти уладить конфликт и отменить неизбежную дуэль между де Маталеном и де Вертеем.

– И что я для этого должна буду сделать?

– Боже мой, да самую малость! И господину де Вертею больше не придется опасаться маркиза де Маталена.

– Прошу прощения, но Гектор де Вертей храбр, кроме того, ему нанесено оскорбление. И дуэли можно будет избежать только в том случае, если де Матален перед ним извинится.

– Маркиз не преминет принести свои извинения!

– Исчерпывающие и по всей форме?

– Исчерпывающие и по всей форме, – подтвердила старуха.

– Продолжайте, я вас слушаю.

– Ну так вот, для этого, мадам, достаточно…

Перед тем как высказать свою просьбу, мегера застыла в нерешительности. Ее предложение, надо полагать, выглядело как минимум странным.

Тем не менее она собралась с мыслями и продолжила:

– Господин де Матален тоже влюблен. Влюблен в женщину, которая полностью подчинила его своей власти. Я с ней знакома, хорошо знаю, как привлечь ее на нашу сторону, и тоже заинтересована в том, чтобы сохранить Гектору де Вертею жизнь.

– Что же для этого нужно сделать?

Меротт снова запнулась. Она только что уже солгала, но на этот раз ей было жизненно необходимо сформулировать свое предложение во всей его жестокой неприглядности.

– Ее нужно мотивировать, чтобы она проявила интерес к вашему делу… точнее, к делу господина де Вертея… она несчастна… а господин де Матален отнюдь не богат.

– Ах! Я все поняла! – промолвила мадам Лонгваль, чувствуя закипающее в душе отвращение. – Вам нужны деньги.

Физиономия Меротт приняла лицемерное выражение.

– Ну же, давайте побыстрее с этим закончим. Сколько?

– Десять тысяч франков, – без колебаний ответила старуха.

– Хорошо. Деньги немалые, но найти их можно. Единственное, если мы заключаем сделку, я хотела бы принять меры предосторожности.

– Какие?

– Я отсчитаю вам десять тысяч франков только после того, как маркиз де Матален публично принесет извинения.

– Он сделает это сегодня, в половине пятого.

– В вашем тоне я чувствую убежденность.

– Потому что совершенно в этом убеждена.

– Значит, в пять я отдам вам деньги.

– Где?

– Здесь же.

– Тогда до вечера!

– Да, и передайте господину де Маталену, что эти десять тысяч франков, не исключено, заодно спасут ему жизнь.

– Но мадам, маркиз не будет знать, что эти деньги вы дали его любовнице.

– В таком случае мне его жаль, – сухо ответила мадам де Лонгваль.

Меротт, понимая, что ей больше нечего делать в доме женщины, которая не стала торговаться по поводу выкупа за своего возлюбленного, встала и ушла.

Час спустя она уже была в небольшой гостиной де Маталена, где мы ее уже однажды встречали.

– Вы в точности выполнили все мои приказания, – сказала она маркизу. – Это радует.

– Меня к тому вынудили обстоятельства, иначе я никогда не вызвал бы Вертея на дуэль.

– Что вы имеете в виду?

– Да-да, – продолжал Матален, – я решил не совершать тех безумных поступков, которых вы от меня требуете…

– Вы меня удивляете!

– Но этому юному глупцу обязательно нужно было оказаться у меня на пути.

– Хм! – ответила Меротт. – Что-то у меня нет особого желания вам верить.

– Почему?

– Не хочешь никого вызывать на дуэль – не вызывай, это же проще простого.

– Вы думаете?

– Кроме того, – продолжала мегера, – речь не о том, чтобы понять, какими намерениями вы руководствовались, отправляясь в театр, здесь важно лишь то, чего вы хотели и что делали.

– Как бы там ни было, этого человека, к сожалению, ждет смерть.

– Нет! Он не умрет.

– Вы считаете, что он убьет меня? – спросил Матален.

Лицо Меротт расплылось в злобной ухмылке.

– Ах! Было бы весьма забавно. При подобном исходе, признаю, вы бы самым замечательным образом поспособствовали бы моим планам мести.

– Что вы имеете в виду? Объяснитесь.

– Я хочу сказать, что если бы в мои планы входило убить вас с помощью более сильного и ловкого противника, вы не преминули бы попасть в эту ловушку.

– Демон!

– Успокойтесь, – продолжала старая змея, которой очень понравилось играть со своей жертвой в подобные игры, – господин де Вертей вас тоже убивать не станет.

– В таком случае, раз уж вы ведьма – чтобы убедиться в этом, достаточно одного взгляда, – окажите любезность, скажите, чем закончится завтрашняя дуэль?

– Никакой дуэли не будет.

– Значит, де Вертей отказывается драться?

– Нет, не он, отказываетесь вы.

– Я? – изумленно воскликнул Матален.

– Да, вы!

– Я откажусь дать удовлетворение де Вертею?

– Совершенно верно, вы, маркиз де Матален.

– Помилуйте! Вы с ума сошли!

– О нет, вы прекрасно знаете, что я не сумасшедшая, и если из нас двоих кто-то вот-вот потеряет голову, то уж явно не я.

– У меня такое ощущение, что это сон, – произнес Матален.

– Маркиз, когда сегодня, в четыре часа пополудни, к вам явятся секунданты де Вертея, вы, не откладывая в долгий ящик, принесете им свои извинения.

Маталена одолел безудержный приступ хохота.

– Кроме того, вы пообещаете повторить их публично в том случае, если на том будет настаивать ваш противник.

Бретер все так же покатывался со смеху.

– Великолепно! – сказал он. – Продолжайте.

– И добавите, что отныне приняли непоколебимое решение больше никогда не драться на дуэли.

– Что же потом?

– Потом, в пять часов, я отсчитаю вам обещанные шесть тысяч франков.

– Это все?

– Наконец, благодаря мне, перед вами откроются двери лучших домов Бордо. Я сама подберу вам женщину – молодую, красивую и сказочно богатую.

– И какое за ней дадут приданое?

– Миллион.

– Полагаю, вы закончили перечислять свои благодеяния? Или вам хочется сделать из меня наследного принца?

– Нет, закончила.

– Ну что же, мадам Меротт, вы совершили ошибку. Я отклоняю все ваши предложения.

– Вот как?

– Завтра утром я буду драться с де Вертеем на дуэли. Для маркиза де Маталена неслыханно просить прощения у какого-то вертопраха.

– Но вы забываете, что…

– Ничего я не забываю, дуэль завтра состоится. Не трудитесь, я знаю, вы вновь будете грозить предать огласке ту старую историю, которая произошла в Ренне. Ну что же, пусть де Вертей меня убьет. По крайней мере, мне не придется перед ним извиняться.

– Это ваше последнее слово? – спросила Меротт.

– Да.

– Вы напрасно проявляете норов, маркиз.

– Вы находите?

– И даже могу вам это доказать.

– Попробуйте, окажите любезность.

– Стоит лишь дунуть на возведенную вами конструкцию, – продолжала Меротт, – и от нее даже камня на камне не останется.

– Чего же вы ждете, моя дорогая? Валяйте! Посмотрим, насколько сильно вы можете дунуть.

– Тогда слушайте. Сегодня же вечером весь город узнает, что на вас висит обвинение в подлоге.

– Мерзавка! – закричал Матален.

– Да угомонитесь вы.

– Правда ваша. Ну что же, пусть все знают, что в возрасте шестнадцати лет я совершил ужасную ошибку юности.

– Но когда об этом станет известно, ни один порядочный человек не пожелает драться с вами на дуэли. А де Вертей – человек порядочный.

– Тогда я просто покончу с собой – в этом случае, даже если вы трусливо на меня донесете, это не принесет вам никакой пользы, потому как во всем Бордо больше не найдется человека, которому захочется взять на себя роль исполнителя ваших коварных планов.

Когда Матален произносил эти слова, взгляд его был твердый и уверенный, а голос – чистый и звонкий. В позе этого человека не было ни бахвальства, ни чрезмерного усердия. Чувствовалось, что он говорит правду.

Меротт это поняла и тут же сменила тактику.

– Как вам будет угодно, – сказала она. – Если вы себя убьете, мне не придется рассказывать о том, что вы называете ошибками юности.

– Гдядите-ка! Вы уже отказываетесь.

– Да, в таком случае я этого не сделаю, но расскажу кое-что другое.

– Что же?

– Что маркиз де Матален испугался.

– Эта ваша новая выдумка будет еще смешнее предыдущих.

– Не беспокойтесь, маркиз, мне поверят.

– Нет, не поверят.

– Маркиз, узнать, что бретер – на самом деле трус, – огромный соблазн, слух об этом в мгновение ока облетит весь город.

– Таким образом, вы попытаетесь заставить всех поверить в то, что я убил себя из страха перед смертью?

– Не только перед смертью, но и перед поражением, да-да, не смейтесь, подобное случается гораздо чаще, чем вы думаете. В каждом полку вам расскажут не одну историю о том, как солдаты кончают жизнь самоубийством, не в силах достойно встретиться лицом к лицу с врагом.

В самый разгар этой любопытной беседы к Маталену заехал один из его друзей.

Чтобы принять его, маркиз на некоторое время оставил Меротт одну.

– Ты в курсе? – спросил его товарищ.

– Вместо того чтобы задавать праздные вопросы, лучше сразу переходи к делу, – ответил Матален.

– В Бордо образована лига.

– Что ты хочешь этим сказать?

– В Бордо образована лига, цель которой – борьба с нами.

– Что ты говоришь!

– Да, во-первых, борьба с тобой, во-вторых – с остальными дуэлянтами.

– Что же входит в планы этой лиги?

– Только одно – уничтожить тебя.

– Прекрасно! Но откуда тебе это известно?

– От Пуатевена, ему предложили вступить в нее, а он обо всем рассказал мне.

– Он согласился?

– Нет.

– Вот идиот!

– Почему это?

– Откуда мы узнаем, что над нами нависла опасность, если в стане врага у нас не будет лазутчика?

– И то правда?

– Ах! – воскликнул Матален, приходя в волнение. – Мне объявили войну! Подобные осложнения стали для меня неожиданностью. Против меня, против меня одного ополчился весь город! Но знаешь, это большая честь, я в восторге.

– Не обольщайся, их будет много, они закалятся и приобретут опыт сражений.

– Если успеют. По правде говоря, твоя новость привела меня в восхищение, это меняет всю диспозицию.

– Возвращайся в город и постарайся проникнуть в тайны заговорщиков, сейчас это важнее всего.

– Бегу! Где увидимся?

– Здесь же, я целый день буду дома, ко мне должны явиться секунданты де Вертея.

Друг маркиза ушел.

Матален вернулся в комнату, где его ждала старуха, и сказал: – Меротт, только что мне сообщили одну вещь, которая принесла мне неподдельную радость.

– Могу я узнать, о чем идет речь?

– В этом нет необходимости. Вам следует знать лишь одно – я ни за какие деньги не соглашусь сделать то, чего вы от меня требуете. Завтра утром господин де Вертей будет мертв.

– Это ваше последнее слово?

– Да, последнее. Решение принято – окончательное и бесповоротное.

– Берегитесь, господин маркиз, вы совершаете глупость.

– Это, голубушка, вас не касается. Но я никогда не позволю создать ассоциацию, единственная цель которой будет заключаться в том, чтобы меня убить.

– В таком случае я могу действовать по своему усмотрению? – спросила Меротт.

– Это угроза?

– Может быть.

– Ну что же, действуйте. Но, может, вы, мадам, хотите узнать и мое мнение?

– Говорите, сударь.

– Вы слишком во мне нуждаетесь, чтобы компрометировать просто так, шутки ради. Уверен, что вы вновь придете ко мне в тот самый день, когда я избавлюсь от этой своры, которая взялась на меня лаять.

В течение некоторого времени Меротт хранила молчание. Она смотрела на Маталена и будто пыталась предугадать, что ему уготовано в будущем.

– Может случиться так, что вы окажетесь правы, – наконец произнесла она, – и эти слова вас спасут.

– От чего же?

– От галер, полагаю.

– Если до этого дойдет, живым я не дамся.

– Неважно, – ответила Меротт. – Мое предложение остается в силе. Кроме того, теперь я знаю вас достаточно, чтобы понимать – вы ко мне еще прибежите.

– Когда же?

– Когда свора, о которой вы только что говорили, станет рвать вас на куски.

Это сравнение из области охоты не слишком пришлось Маталену по душе. Немного помолчав, старуха властным тоном продолжила: – Я наберусь терпения и подожду. Мы еще увидимся, в этом у меня нет никаких сомнений. Вы либо придете ко мне, либо позовете, и тогда я откликнусь на ваш зов.

– Смотрите не ошибитесь.

– Вскоре сами во всем убедитесь. Именно поэтому я оставляю вам свой адрес.

– Нет-нет, не трудитесь, прошу вас, – ответил Матален, насмешливо ухмыляясь.

– Дорога на Тондю, угол улицы Повешенного, за торговками рисом.

– Ваше жилище прекрасно вписывается в местный колорит, – ответил бретер. – Тондю[5] должно напоминать о юности, ведь вы своими руками остригли не одного барана. А насчет Повешенного… Как знать!

Старуха улыбнулась, продемонстрировав зубы плотоядного хищника.

– Здесь мне больше делать нечего, – промолвила она. – До свидания, маркиз.

Матален не ответил. Уже переступая порог, старуха добавила: – Все же пощадите Вертея – это мой вам дружеский совет.

И ушла.

Затем, не теряя ни минуты, мегера поспешно направилась в дом мадам Лонгваль. Та уже ждала ее добрых полчаса – в состоянии тревоги и непередаваемого нервного напряжения.

Как только Меротт назвала имя мадам де Лонгваль, ее тут же провели в покои.

Очаровательная молодая женщина сидела в заранее обдуманной позе. Под рукой у нее были бумажник и кошелек. Как только ведьма закрыла за собой дверь, хозяйка дома сказала: – Здесь требуемая вами сумма, полагаю, вы принесли мне изложенные в письменном виде извинения господина де Маталена?

Несмотря на всю свою уверенность, старуха смутилась и ответила: – Мадам, вчера я осмелилась слишком много на себя взять.

– Как! Маркиз отказался?

– Увы, мадам! От этого я опечалена даже больше, чем вы.

– Отказался! – повторила мадам Лонгваль, уже привыкшая к мысли о том, что ее Гектор спасен.

Меротт хранила молчание.

– Тогда зачем вы сюда пришли, мадам?

– Предупредить вас, черт побери! – воскликнула ужасная старуха, вновь обретая весь свой апломб.

Мадам де Лонгваль вскочила, выпрямилась и задрожала; глаза ее полыхнули ненавистью и отвращением. Она повелительным жестом указала Меротт на дверь и закричала: – Убирайтесь! Убирайтесь, немедленно!

– Ваш гнев мне понятен, – нагло возразила старуха, – но тем не менее вам не стоит вести себя со мной так бесцеремонно.

– Почему? Сделайте одолжение, объяснитесь.

– Потому что вы поведали мне свой секрет и одно-единственное мое слово может вас погубить.

– И кто же меня погубит? – закричала мадам Лонгваль, больше не в силах сдерживаться. – Вы?

Она подошла к камину и с силой дернула за веревку колокольчика. Через минуту на пороге встала горничная.

– Передайте моему мужу, брату и другим домочадцами незамедлительно прийти сюда, я их жду.

– Что вы задумали? – спросила Меротт, удивляясь той решительности, с которой действовала мадам Лонгваль.

– Что я задумала? – ответила та. – Сейчас увидите.

– Но, мадам… в конце концов… – начала Меротт, чувствуя себя явно не в своей тарелке.

– Замолчите! Вы хотите меня напугать, нагнать страху, воспользоваться ситуацией, для вас, якобы, ясной и понятной, и тем самым заставить меня выполнить ваши грязные, мерзкие требования.

В этот момент в гостиную, где разворачивалась эта сцена, вошел господин де Лонгваль. Его сопровождали еще трое мужчин – ближайших родственников хозяйки дома.

– Господа, – начала госпожа Лонгваль, – эта женщина под пустячным предлогом пришла ко мне, понавыдумывала бог знает каких историй и теперь требует подчинения, грозя какими-то непонятными разоблачениями и откровениями.

Меротт, решившая идти напролом, уже открыла было рот, чтобы выдвинуть против мадам Лонгваль обвинение, но тут господин Лонгваль обратился к ней с неожиданным вопросом: – Кто вы?

– Женщина, которая…

– Это не ответ. Как вас зовут?

– Меротт.

– Таких имен не бывает. Этот господин – заместитель королевского прокурора, он сумеет выудить из вас правду.

Эта фраза произвела на мегеру самое сильное впечатление. Она слегка побледнела, сбавила тон и сказала: – По-видимому, сегодня у мадам расшалились нервы, ведь я неизменно проявляла по отношению к ней всяческое уважение. По поводу того, что мне хотелось ей продать, я, возможно, слегка погорячилась, но это еще не повод для того, чтобы вести себя со мной как с человеком, совершившим страшное злодеяние. Я готова откланяться.

Эти речи Меротт оказали на господина Лонгваля и других домочадцев весьма благоприятный эффект.

Мадам Лонгваль, со своей стороны, почувствовала, что воинственная старуха отказалась выдавать ее тайну, по крайней мере на данный момент, и настаивать не стала.

– Это правда, Гортензия? – спросил ее муж.

– Почти. Я допускаю, что поддалась чувствам, по ошибке подумав, что слова этой дамы таят в себе угрозу.

– И что нам теперь делать?

– Прогнать ее, и дело с концом.

При этом слове, «прогнать», Меротт почувствовала себя так, будто ее хлестнули по лицу. Она выпрямилась, но мадам Лонгваль окинула ее столь свирепым взглядом, а заместитель королевского прокурора так внимательно присмотрелся, что старуха вновь проявила смирение и сказала: – Не трудитесь меня прогонять, я же сказала, что ухожу.

И Меротт медленно, не без театральной, тщательно рассчитанной величественности, покинула салон, не удостоив присутствующих даже взглядом.

Когда она ушла, господин Лонгваль не удержался и сказал: – Какая странная старуха!

– Эта женщина, должно быть, жутко опасна, не исключено, что в прошлом она пережила какую-то страшную драму, – заметил заместитель королевского прокурора. – Надо будет присмотреться к ней повнимательнее.

После этого все бросились успокаивать мадам Лонгваль, полагая, что ее охватил необъяснимый ужас.

VI

На следующий день, в восемь часов утра, на окраине деревни Буска, по пустоши, известной как ланды Пезу, единственным обитателем которой был городской живодер, прогуливались четыре человека.

Позже к северу от этих ланд был построен ипподром, где в апреле и ноябре стали проводиться скачки, за которыми пристально следило Общество содействия Бордо.

Но в 1815 году это было пустынное место, поросшее вереском, дроком и кое-где купами чахлых, приземистых деревьев.

В двух шагах от одной из таких рощиц и прогуливались четыре упомянутых нами человека. Ими были не кто иной, как Гектор де Вертей, два его секунданта и хирург, которого они с собой привезли.

Именно там должна была состояться дуэль между Гектором и маркизом, которой так пыталась помешать Меротт.

Время от времени Вертей поглядывал на часы.

– Господа, – наконец сказал он, – уже восемь с четвертью.

– Господин де Матален слишком злоупотребляет правом заставлять себя ждать, – сказал первый секундант.

– Даже время, предусмотренное дуэльным кодексом, и то вышло, – добавил второй.

– Так оно и есть, – заметил, в свою очередь, хирург, – я не большой знаток свода правил, которым руководствуются бретеры, но кто-то говорил мне, что ждать противника на поле боя больше одиннадцати минут не принято.

– Давайте проявим больше великодушия, чем допускает кодекс этих господ, – вновь взял слово Вертей, – и пробудем здесь до половины девятого.

– Как скажете, мой дорогой Вертей, но с такими мерзавцами, как Матален, нужно использовать любое преимущество и не делать для них больше, чем они в аналогичной ситуации сделали бы для вас.

– Ба! – ответил Вертей. – Мы увидим его с минуты на минуту. Глядите, по дороге рысью мчится экипаж, не пройдет и трех минут, как он будет в конце тропы, на которой мы с вами стоим. Давайте сделаем маркизу последнюю уступку.

Для человека, почти наверняка знающего, что Матален его убьет, Вертей вел себя на редкость смело и великодушно. Но во Франции храбрости и чести много не бывает.

Означенная карета не остановилась в том месте, где должна была это сделать, если бы в ней находился Матален со своими свидетелями, и покатила дальше.

– Это не он, – сказал секундант.

– Господин де Вертей, – произнес хирург, не испытывавший ни малейшего желания заниматься своим ремеслом, особенно если его пациентом был бы Гектор, – ждать больше нельзя.

– Почему это?

– Потому что ваш противник должен был явиться сюда еще двадцать пять минут назад. И поскольку в вопросах чести вы выказываете приверженность, в достаточной степени рабскую для того, чтобы драться с профессиональным бретером, безотлагательно констатируйте в полном соответствии с дуэльным кодексом, что маркиз де Матален отказался скрестить с вами шпаги.

Секунданты составили короткий протокол, отметив в нем необъяснимое отсутствие маркиза и вся компания решила возвратиться в город.

Когда трое молодых людей и хирург уже разместились в видавшем виды двухколесном фиакре, нанятом для этой поездки, один из секундантов выразил свое удивление, вызванное поведением Маталена.

– Чтобы забыть о дуэли, – промолвил он, – этому взбесившемуся креолу, должно быть, пришлось надраться и лечь спать мертвецки пьяным.

– И тем самым окончательно себя обесчестить, ведь теперь вы имеете полное право отказать дать ему удовлетворение.

Едва эти слова были произнесены, карета остановилась.

– В чем дело? Что случилось? – спросил хирург.

Не успел кучер ответить, как у дверцы кареты возник всадник.

Он был бледен и с трудом переводил дух.

– Господа, – произнес он дрогнувшим голосом, – на встречу, назначенную господином де Вертеем, маркиз де Матален не явился только потому, что его ударили ножом.

– Ударили ножом! – хором повторили молодые люди и хирург.

– Да, господа!

– Где? – вскричал де Вертей.

– Как? – поинтересовался один из секундантов.

– Кто? – поддержал его другой.

– Увы, господа, мне об этом известно не больше, чем вам. Ему нанесли удар, когда он спал в своей постели. Кто? Неизвестно.

– Он умер? – спросил Гектор.

– К счастью, нет, сударь. Но доктор за его жизнь поручиться не может.

Изумление, которое испытали Вертей и его друзья, не поддается никакому описанию. То, что Маталена ранили именно в этот день, было, по меньшей мере, странно.

– Неужели нет никакой надежды узнать, кто совершил это гнусное злодеяние? – продолжал хирург.

– Нет, по крайней мере до тех пор, пока маркиз не придет в себя и не заговорит.

Эти слова всадник произнес несколько странным тоном. Затем пристально вгляделся в лицо Вертея. Мысль о том, что этот негодяй может в чем-то заподозрить порядочного молодого человека, повергла всех в ужас.

Но Гектор не обратил на его взгляд никакого внимания.

– Кто его нашел?

– Я. Ранним утром я заехал к маркизу, чтобы разбудить его. Обычно он закрывает дверь комнаты на обыкновенную задвижку. Но вопреки этой его привычки, я обнаружил, что на этот раз она заперта на ключ. Жак не отвечал. Я в удивлении принялся изо всех сил молотить в дверь, но на мой зов так никто и не откликнулся. Разбудив таким образом всю округу, я послал за слесарем и пять минут спустя уже входил в спальню маркиза.

Матален, лежал в постели и, казалось, спал. Тогда я подумал, что накануне он, по-видимому, немного выпил. Я подошел ближе, чтобы потрясти его, но тут увидел, что он смертельно бледен. Бросился к окну, отдернул занавеску и увидел на губах друга кровавую пену.

– Матален! – закричал я. – Маркиз!

Он не ответил. Тогда я откинул простыню и в страхе попятился. Из груди его торчал маленький кинжал. Не отдавая отчета в своих поступках и совершенно не задумываясь, к каким плачевным результатам они могут привести, я выдернул оружие из раны. Маркиз издал вздох. «Слава Богу! Он жив!» – воскликнул я.

Тут же послали за королевским прокурором. Вместо него полчаса спустя явился помощник, господин де Кери, родственник мадам де Лонгваль. Он и произвел осмотр места преступления.

– Но, сударь! – воскликнул хирург, перебивая рассказчика. – Вы утверждаете, что на де Маталена покушались, но это не так!

– Что вы хотите этим сказать?

– А почему бы не предположить, что это было самоубийство?

– Невозможно, сударь.

– Почему?

– Потому что маркиз не покончил бы с собой накануне дуэли.

– Это ваше личное убеждение, в глазах незаинтересованных наблюдателей оно ровным счетом ничего не значит.

– Сударь, мои убеждения ничем не хуже ваших, – резко бросил всадник.

– Ой-ой-ой! – ухмыльнулся хирург. – Может, вы, сударь, ищете со мной ссоры? Зря теряете время, молодой человек, если у врача и есть право кого-то убивать, то только своих больных.

В ответ на эту остроумную шутку все заулыбались и разговор продолжился.

– А ведь доктор, – сказал де Вертей, – по всей видимости, прав. Если дверь была заперта изнутри, то как преступник мог уйти, нанеся жертве удар кинжалом?

Ответить на этот вопрос другу Маталена было нечего, но он тем не менее с прежним упорством настаивал на своем мнении.

– Слуга Маталена вне подозрений?

– Боже праведный, господа, вы требуете от меня слишком многого. Я уехал, чтобы сообщить вам эту прискорбную новость, буквально через несколько минут после прибытия помощника прокурора, и все, что мне было известно, уже рассказал.

Во время этого разговора Вертей, хирург и два секунданта вышли из экипажа. Друг маркиза тоже спешился, взял лошадь под уздцы, и они, разговаривая на ходу, все вместе пошли пешком.

По дороге в Бордо каждый по очереди оплакивал случившееся ужасное несчастье. Потом де Вертей и его спутники вновь сели в фиакр, запряженный хилой лошадкой, которая неожиданно перешла на бодрую рысь, в то время как друг маркиза вскочил на своего коня и погнал его галопом кратчайшим путем, чтобы побыстрее добраться до аллей Любви.

VII

Тем временем правосудие выполняло в доме Маталена свои тяжкие, суровые обязанности.

Господин де Кери, помощник королевского прокурора, в сопровождении капитана жандармов и его подчиненных – в те времена полиция еще не была толком сформирована и жандармы были единственными помощниками судейских – произвел первый осмотр места происшествия.

Сначала он хотел допросить умирающего, но тот был не в состоянии не то что ответить на вопросы молодого законника, но даже услышать их.

Видя, что поделать с этим ничего было нельзя, помощник прокурора обратился к капитану жандармов и сказал: – Поставьте у входа двух человек. Пусть всех впускают и никого не выпускают.

– К чему эти меры предосторожности?

– Не исключено, что преступник все еще в доме.

– В том случае, если преступление действительно имело место, – ответил офицер.

– Разумеется, – ответил судейский. – Тем временем четыре других жандарма тщательно обыщут дом. Пусть осмотрят чуланы и кладовки, спустятся в подвал, заглянут в шкафы и пустые бочки. Потом досконально проверят чердак, обращая особое внимание на возможные пятна крови.

– Слушаюсь, сударь. Это все?

– Нет. Пошлите кого-нибудь за слугой Маталена.

Жандармский офицер повернулся на каблуках и отправился выполнять полученные приказания.

Когда он вернулся, помощник прокурора отвел его в сторонку, в нишу окна, и сказал: – Послушайте, капитан, по сравнению со мной, в подобных скорбных делах вы накопили больше опыта. Что вы думаете о печальном событии, которое привело нас в этот дом?

– Убежден, что это самоубийство.

– Почему?

– Потому что дверь была заперта изнутри, а злодеи, какими бы хитрыми они ни были, не имеют привычки выбираться из дому через замочную скважину.

– Правда ваша, но обратите внимание, что мы не знаем, кто запер дверь – сам маркиз или преступник, ведь ключа в доме не обнаружено.

– Согласен, – ответил офицер, – это действительно важная улика.

– Да и потом, зачем господину де Маталену было себя убивать?

– В Бордо этот господин пользуется отвратительной репутацией, – ответствовал капитан. – Многие открыто говорят, что он живет как придется и чем придется. Спросите у первого встречного и он расскажет, что весь арсенал его средств к существованию сводится к деньгам, которые ему ссужают товарищи по дебошам. Они очень боятся маркиза и, открывая перед ним свои кошельки, лишают возможности вызвать их на дуэль, ведь вы прекрасно знаете, что драться с заемщиками категорически запрещено.

– И что из этого следует? – спросил Кери.

– Из этого следует то, что де Матален, возможно, был на мели. У него могли быть и другие причины покончить с собой, причины, о которых мы не знаем и даже не догадываемся.

– Не знаю почему, капитан, но у меня такое ощущение, что вы идете по ложному следу.

– Значит, вы всерьез полагаете, что здесь имело место преступление?

– Да, полагаю.

В этот момент разговор был нарушен появлением жандарма, который вошел в комнату, толкая перед собой отчаянно протестовавшего Каде, слугу де Маталена.

Кери сел за стол, знаком велел секретарю приступить к выполнению своих обязанностей по ведению протокола, обратился к Каде и сказал: – Как долго вы состоите на службе у маркиза де Маталена?

– Полтора года, сударь.

– Этой ночью в доме ничего не было слышно?

– Ничего, сударь, – ответил Каде. – Около часу ночи мне показалось, что кто-то закрыл входную дверь. Но как раз в это время маркиз каждый вечер возвращался домой, и я в точности узнал его по манере закрывать створку. И даже, как мне кажется, распознал его шаги, когда он шел по плитам коридора.

– Входную дверь сегодня утром открывали вы?

– Да, сударь, я, – ответил слуга.

– В каком состоянии был засов, на который ваш хозяин каждую ночь запирал дверь, когда возвращался домой?

– Мне кажется, он был задвинут.

– Вы в этом уверены?

– Думаю, у меня есть все основания это утверждать.

– Скажите, преступник мог уйти через заднюю часть дома?

– Не думаю. Единственное, он мог спрыгнуть из окна, расположенного на высоте двадцати пяти футов, и затем выйти через двор дома господина де Федье.

– Выходит, ваш хозяин покончил с собой?

– Ах, сударь, мне в это верится с большим трудом.

– Речь не о том, верится вам в это или нет, – с улыбкой сказал помощник прокурора. – К тому же, если это не самоубийство, то злоумышленником может быть только тот, кто хорошо знает внутреннее устройство дома, все его входы и выходы. Иными словами, если господин де Матален стал жертвой преступления, то преступник – не кто иной, как вы.

– Боже мой! Боже мой! – воскликнул несчастный Каде, воздевая руки к небу.

Затем упал на колени и залился горючими слезами.

– Полно вам! Полно! Давайте не будем терять голову. Лучше скажите мне, в последние несколько дней господин де Матален не принимал у себя никаких подозрительных личностей?

– Но… я не помню… мне кажется, нет… – отвечал горемычный слуга, дрожавший, как осиновый лист на ветру. – Хотя впрочем…

– Что? Не тяните, говорите!

– Да, да, вчера, позавчера и еще один раз за несколько дней до этого к нему приходила злобного вида старуха, с ног до головы закутанная в длинную хламиду, больше напоминающую лохмотья.

– Вы знаете, как ее зовут?

– Нет, сударь.

– Постарайтесь описать портрет этой женщины, по которому ее можно было бы отыскать.

В ответ на эту просьбу Каде довольно точно описал одежду и внешность ведьмы из Тондю.

– Я где-то уже ее встречал, – сказал судейский. – Ах да! Это же та странная старуха, что явилась вчера к мадам Лонгваль. Капитан, срочно пошлите людей арестовать старую ведьму, откликающуюся на имя Меротт.

Помощник королевского прокурора неразборчиво нацарапал несколько слов, протянул офицеру листок и сказал: – Вот ее приметы.

Доблестный офицер тут же отправил на поиски Меротт двух жандармов, а сам, поскольку помощник прокурора закончил допрос Каде, приказав ему никуда не отлучаться, подошел к судейскому и возобновил прерванный разговор: – Господин прокурор, вы в самом деле думаете, что этот молодой человек стал жертвой преступления?

– Утверждать это с полной уверенностью я не стану. Но и причин, по которым он мог бы пойти на самоубийство, тоже не вижу.

Едва молодой судейский сформулировал этот ответ, ему сообщили, что с ним желают поговорить несколько городских торговцев.

– Что им нужно? – спросил капитан.

– Лучший способ это узнать, мой дорогой господин Лассье, это пригласить их сюда и спросить.

Несколько секунд спустя в комнату, где устроились представители закона, ввалились несколько человек с взволнованными лицами.

– Господин де Матален мертв? – воскликнул один из них.

– Пока нет, сударь. Но почему вы так взволнованы?

– По какому праву вы учиняете мне допрос? – дерзким тоном спросил торговец.

– Сударь, я заместитель королевского прокурора, поэтому оставьте при себе свои наглые вопросы и соблаговолите ответить на мои.

Испытав в душе некоторое смущение, торговец запнулся, опустил голову и наконец сказал: – Сударь, я ссудил господину де Маталену весьма внушительную сумму. Теперь вы понимаете, почему меня так интересует его состояние.

– Сколько он вам должен?

– Четыре тысячи шестьсот тридцать семь франков. Вот его расписка.

– А вы, сударь, – спросил помощник прокурора у второго торговца, – тоже его кредитор?

– Сударь, я ювелир, – ответил тот, демонстрируя явную словоохотливость. – Я ювелир и в этом качестве господин де Матален неоднократно оказывал мне честь – без которой я вполне обошелся бы – покупать в моей лавке в кредит драгоценности, которые потом, по-видимому, дарил женщинам с сомнительной репутацией. Жена рассказывала мне, что…

– Вы действительно считаете нужным поведать мне о том, что говорила вам супруга?

– Ну да, сударь! Она говорила мне: Тимотэ, напрасно ты водишься с этим бретером, который играет жизнью ближнего своего, и тем более напрасно предоставляешь ему кредит. Моя жена, сударь, дурного не посоветует.

– Почему же вы не прислушались к ее словам? Ведь вы, вероятно, стали жертвой подобной торговли в долг?

– Я вас сейчас все объясню. Я ювелир…

– Это нам уже известно. Но вы давали ему в долг? Ну же, отвечайте.

– Да, давал, но исключительно в целях самозащиты.

– Как это?

– Если бы я прислушивался исключительно к голосу мужества, то давно послал бы этого маркизика искать развалины своего маркграфства туда, где он их когда-то оставил. Но в этом случае он, несомненно, стал бы искать со мной ссоры. И тогда мне пришлось бы рисковать жизнью, которой так дорожат мои жена и дети.

– Если вкратце, сколько вам должен маркиз де Матален?

– Около пяти тысяч франков.

– Значит, всего девять тысяч шестьсот.

– Да, сударь, с учетом хранящейся у меня расписки, – ответил тот, что говорил первым.

– Вы полагаете, что де Матален пытался покончить с собой? – неожиданно спросил заместитель прокурора. – Ведь все указывает именно на это?

– Очень даже возможно, – меланхолично прошептал третий торговец.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что мы не единственные его заимодавцы. Доведенный до крайности кредиторами, которые его преследовали, осыпая угрозами, он вполне мог прибегнуть к самоубийству, чтобы со всем этим покончить.

– Я даже допускаю, – добавил ювелир, – что он нанес себе точно рассчитанный удар кинжалом, чтобы не умереть, но при этом вызвать сочувствие, способное смягчить надоедавших ему своими визитами судебных приставов и других слуг закона.

– Его собирались отправить в тюрьму за долги? – спросил заместитель королевского прокурора.

– Пока нет, но все шло именно к этому.

В этот момент в комнату, где находились все персонажи, которых мы только что выслушали, вошел врач, осматривавший рану больного.

– Ну что, доктор? – спросил судейский.

– Серьезных осложнений нет, он будет жить.

– Слава богу! – воскликнул один из торговцев.

Едва он произнес эти слова, как в комнату вошли жандармы, которых капитан ранее отправил с поручением. И не одни, а со своей жертвой, то есть с Меротт, не растерявшей ни капли своей уверенности.

– Хороша птичка, – сказал жандарм Кампане. – Нам не пришлось далеко ходить, чтобы вытащить ее из гнездышка. Когда мы ее встретили неподалеку от карьеров Альбре, мадам как раз направлялась в Бордо.

– И что она сказала, когда вы ее арестовали?

– Скорчила из себя графиню и потребовала предъявить ордер. Потом пошла с нами, – добавил Кампане. – Когда узнала, что де Матален сегодня утром был найден с кинжалом в груди.

– Как она отреагировала на эту новость?

– Словами: «Быстрее, бедолага привел свою угрозу в действие!»

Меротт невозмутимо слушала – закутавшись в свою хламиду и выпрямившись во весь рост. Ее мрачное лицо обрамляли пряди седых волос. Под густыми бровями, во впалых глазницах, стальным блеском полыхали глаза. Вид ее был страшен.

– Как вас зовут? – спросил судейский.

– Меротт.

– Прозвища мне не нужны, назовите свое имя.

– Но ничего другого, сударь, я вам предложить не могу.

– Где вы родились?

– Не знаю. Полагаю, что я найденыш.

– Как давно живете в Бордо?

– Сколько себя помню.

– Чем зарабатываете на жизнь?

– Собираю в лесу травы и продаю их аптекарям.

– Вот оно что. Следовательно, вы разбираетесь в ядах? – спросил помощник прокурора.

– Разбираюсь, сударь, – нагло ответила ведьма.

– Все остальное выясним позже, – продолжал судейский. – По имеющимся сведениям, которые мы считаем достоверными, вы были знакомы с маркизом де Маталеном.

– Совершенно верно, сударь.

– А в последнее время даже нередко его навещали.

– Так оно и есть.

– С какой целью?

На этот вопрос Меротт ответила не сразу, будто обдумывая какую-то мысль. Затем глаза ее полыхнули ненавистью, а губы на мгновение расплылись в улыбке кровожадной тигрицы.

– Отвечайте, Меротт, какую цель вы преследовали?

– Видите ли, господин де Матален состоял в романтических отношениях с девушкой, принадлежащей к высшему свету Бордо, – произнесла она спокойным, искренним, проникновенным голосом. – И поскольку родители этой юной особы о браке даже слышать ничего не желали, он решил ее похитить.

– Полагая, что вы можете оказать ему в этом предприятии какое-то содействие?

– Да, сударь, он обратился ко мне за помощью. Но я отказалась.

– Вы в этом уверены?

– Я похожа на обманщицу? – с апломбом спросила старая мегера, только что измыслившая эту ложь с целью, о которой мы вскоре узнаем.

– Могу я узнать имя молодой девушки, которую намеревался похитить маркиз?

– Нет ничего проще. Ее зовут Филиппина де Женуйяк.

– Внучка маркизы де Блоссак?

– Да, сударь.

– Отлично. Мы проверим правдивость ваших слов. А теперь потрудитесь ответить на мой следующий вопрос: если предположить, что маркиз де Матален не пытался покончить с собой, значит, на его жизнь покушались?

– Это уже другой взгляд на вещи, – спокойно ответила Меротт. – Но…

– Не перебивайте меня, – возразил судейский. – Может быть, вы, если он стал жертвой преступления, можете навести нас на след злоумышленника?

В присутствии допрашивающего ее сейчас заместителя прокурора, старую ведьму охватило бешеное желание обвинить де Вертея, но Меротт поняла, что ей никто не поверит и ограничилась тем, что ответила: – Нет, сударь, я только напрасно буду строить догадки, мне неизвестно, чтобы кто-то, преследуя свои интересы, мог бы попытаться убить маркиза де Маталена.

– А вы? – неожиданно задал ей вопрос в лоб судейский.

– Я? – с невиданным хладнокровием переспросила старуха. – Но я могу без труда доказать, что всю ночь не покидала Тондю. К тому же, сударь, я думаю, что вы идете по ложному пути, полагая, что маркиз стал жертвой преступления.

– Почему?

– Потому что де Матален самолично не раз говорил мне, что собирается свести счеты с жизнью.

– Вы заявляете об этом официально?

– Да, заявляю.

– В этом кроется какая-то необъяснимая тайна и я, должен признать, блуждаю в потемках. Жандармы, не спускайте с этой женщины глаз. Доктор, на два слова, пожалуйста.

– К вашим услугам, господин прокурор.

– Раненый в состоянии ответить на вопросы или дать показания?

– Нет, сделать это он сможет не раньше чем через пятнадцать дней.

– Как вы думаете, если между Маталеном и этой женщиной устроить очную ставку, смогли бы мы по выражению его лица понять, кем он ее считает – другом или врагом?

– Вы совершенно правы! И я полагаю, что подобный опыт не доставит нам особых хлопот.

– В таком случае – давайте попытаемся.

Устроили очную ставку. Единственным ее результатом было то, что Матален, которого помощник прокурора добрых четверть часа побуждал заговорить, полностью выбился из сил.

Наконец все вернулись в комнату, где до этого велся допрос.

– Отпустите эту женщину, – сказал судейский, – и попросите всех очистить дом.

Меротт, как и других зрителей, наблюдавших за этой сценой, отправили восвояси.

– Этот молодой человек явно пытался покончить с собой, – сказал помощник прокурора, обращаясь в доктору.

– Хм… – протянул тот.

– Вы придерживаетесь иного мнения? – спросил капитан Лассье у врача, прекрасно разбирающегося в таких вопросах.

– Я обнаружил, что удар кинжалом был нанесен с большой силой. Обычно, когда человек бьет себя ножом в грудь, он чувствует себя не так уверенно.

– Давайте, доктор, отыщите нам убийцу.

– Это не мое дело. Но вот что я бы сделал без малейших колебаний, так это приказал бы шпику проследить за старухой, которая только что вышла отсюда, и два-три дня следил за каждым ее шагом.

– Прекрасная мысль, – сказал помощник королевского прокурора и отдал только что озвученный эскулапом приказ.

После этого он вновь пришел к выводу, что Матален пытался покончить с собой, и представители закона покинули дом.

Смешанное с радостью удивление, охватившее бордосцев, когда они узнали, что Матален свел счеты с жизнью, не поддается никакому описанию. Все знали, что маркиз остался жив, но надеялись, что от этой раны он уже не оправится.

Впрочем, немногие верили в то, что Матален на самом деле пытался наложить на себя руки.

А члены Лиги защиты, вновь собравшиеся в тот же день в доме господина дез Арно, обсуждали один-единственный вопрос – утренние события.

– Вы верите, что это самоубийство? – спросил юный Сен-Мартен у господина дез Арно.

Этот вопрос не давал покоя никому.

– Почему бы и нет, – ответил дез Арно. – Он погряз в долгах, подвергался преследованиям, судебные приставы были готовы в любую минуту упечь его в тюрьму. Для многих людей это достаточное основание, чтобы свести счеты с жизнью.

– Но не для бретеров и рыцарей наживы.

– Что же, на ваш взгляд, произошло?

– Мне кажется, – ответил Сен-Мартен, – что Матален стал жертвой мести.

– Вот как?

– Этот мерзавец натворил немало бед. Кто знает, может, друг или брат человека, которого маркиз убил на дуэли, стал за ним следить и шпионил до тех пор, пока ему не представился удобный случай. Из тех, кто ничего никому не прощает, умеет ждать, может нанести решающий удар и замести за собой все следы.

– Как знать, – ответил дез Арно. – Но давайте не забывать, господа, что сей злобный зверь остался в живых, поэтому мы должны утвердиться в своей решимости.

В этих словах достойного президента Лиги защиты не было никакой необходимости. Во всех уголках зала, где они были произнесены, два десятка молодых людей уже и без того яростно овладевали искусством фехтования.

Через три недели после описанных нами событий Матален, бледный, исхудавший и с трудом передвигавший ноги, впервые добился от доктора позволения встать. Усевшись на солнышке у окна на первом этаже, маркиз увидел фланировавшую по аллеям Любви Меротт, бросившую на него мимолетный взгляд.

За эти дни в душе бретера накопилось немало ненависти и ярости. Он незаметно подал ведьме знак, веля подойти, та не заставила дважды повторять это приглашение и поспешила на зов. По всему было видно, что старая мегера сама искала с ним встречи.

Ее быстро проводили в комнату больного. Несравненно елейным голоском злобная старуха спросила у Маталена, как он себя чувствует. В свои слова она вкладывала столько нежности, что поневоле возникала мысль о том, не связывали ли этих двух негодяев какие-то тайные узы.

– Господин маркиз, – под конец сказала она, – как вам только в голову пришла идея свести счеты с жизнью?

Матален напрягся и вперил в старуху пристальный взгляд.

– Как! – слабым голосом молвил он. – Неужели вы тоже поверили этим россказням?

– Пришлось. К тому же, кроме вас, опровергнуть этот слух было некому, а вы, когда королевский прокурор явился сюда, чтобы вас допросить, подтвердили, что сами хотели наложить на себя руки.

– Да, подтвердил, но это ложь. Неужели вы думаете, что я решился бы на самоубийство в день, когда мне предстояло драться на дуэли? Нет, на мою жизнь покушались.

– Но кто?

– Вот мы и подошли к главному вопросу. Слушайте, я расскажу вам все, что помню. В ту ночь, где-то около часа, я в одиночку возвращался к себе. И вдруг увидел у двери своего дома плачущую гризетку. «Что с вами? – спросил я ее. – Что вы здесь делаете?» Вместо ответа она разрыдалась еще сильнее. Я присмотрелся к ней, насколько это позволял лунный свет, затем проявил галантность и пригласил девушку к себе. Она отказалась, но я проявил настойчивость. Борьба длилась недолго – две минуты спустя гризетка переступила порог моей спальни. Затем стала строить из себя недотрогу и попросила потушить свет, что я со смехом и сделал. Через минуту после того, как мы оказались в кромешной тьме, я почувствовал сильный удар и потерял сознание. Боже мой! Поверьте, этот удар был нанесен твердой рукой.

– Прямо трагедия, господин маркиз. Но скажите, вы узнаете эту гризетку, если увидите ее?

– Не знаю. Я даже не уверен, что она действительно гризетка.

– Но почему вы не рассказали обо всем королевскому прокурору? – спросила Меротт.

– Потому что хочу отомстить сам. Ни один суд не сможет покарать так, как покараю я. Но на этот раз я рассчитываю на вашу помощь.

– Говорила я вам, что мы еще встретимся. Вы будете мне преданны? – спросила дьявольская старуха.

– Телом и душой.

– Отлично! Вдвоем мы сможем добиться всего. Будущее, богатство, месть – теперь нам все по плечу.

VIII

Двадцать с лишним дней спустя в элегантном доме на одной из небольших улочек, ныне весьма заурядной и носящей название Кабироль, но в те времена известной как Миниметт и населенной бордоской аристократией, разыгралась мучительная сцена.

В больших, роскошных домах, окруженных очаровательными, несущими свежесть и прохладу садами, обитали самые знатные семейства Жиронды[6]. Один из таких домов принадлежал графине Саре де Блоссак, жившей вместе с дочерью, маркизой де Женуйяк, и двумя внучками, Филиппиной и Эрминой, с которыми мы уже виделись на узких улочках Тондю.

Маркиза де Женуйяк была вдовой. Ее муж, флотский офицер, геройски погиб в морях Индии во время одного из бесчисленных сражений, которые в те времена между собой вели французские и английские эскадры.

Стоял конец октября, близился День всех святых и большинство состоятельных бордосцев уже покинули свои поместья, расположенные в Медоке, Антр-де-Мер, Ла Бенож и пригородах Бордо.

В тот день, около девяти часов вечера, мадам де Женуйяк уехала из дому, чтобы провести вечер у своей подруги, мадам де Федье, одной из самых благовоспитанных и славных дам света того времени.

В ее салоне, где собиралось многочисленное, но в высшей степени избранное общество, всегда царило неуемное веселье.

С момента отъезда мадам де Женуйяк прошло полчаса. Графиня Сара, племянница старого еврея Самюэля, которому теперь было без малого сто лет, и наша старая знакомая[7], читала, дожидаясь часа, когда принято ложиться в постель и отходить ко сну.

Несмотря на полную превратностей жизнь, графиня, вынужденная в 1793 году эмигрировать, была по-прежнему красива. Ее лицо, отличающееся очаровательной белизной, было обрамлено седыми волосами, что придавало ей невыразимо величественный вид.

Недавно Саре исполнилось шестьдесят лет. Несмотря на седую шевелюру, воспринимавшуюся ошибкой природы, она вполне могла бы выглядеть самое большее на сорок, но ее немного старил суровый вид.

В тот самый момент, когда сия достойная дама закрыла книгу, во входную дверь раздался стук. Слуга пошел открывать и несколько мгновений спустя в гостиную быстрым шагом вошла мадам де Женуйяк в сопровождении дочерей.

– В чем дело, дитя мое? – спросила пожилая дама. – Неужели с кем-то из близких мадам Федье случилось несчастье? Вы вернулись, едва успев уехать.

– Нет, матушка, мадам де Федье чувствует себя хорошо.

– Тогда почему вы так рано? Ты что, заболела? Или, может, захворали наши малышки?

– Нет, дело гораздо серьезнее, – ответила мадам де Женуйяк, падая в кресло.

С этими словами несчастная дама закрыла лицо руками и разрыдалась. Ее душили слезы. Графиня де Блоссак проворно вскочила и подбежала к дочери.

– Полноте, душа моя! Полноте! Нужно быть сильнее этого. Да что, в конце концов, произошло, говори, умоляю тебя, иначе я подумаю, что случилась беда.

– Так оно и есть, – промолвила она сквозь всхлипы, – у нас действительно горе.

– Ты должна сейчас же мне все рассказать.

Девочки, ошеломленные и не понимавшие, от чего так страдает их мать, с печальными лицами молча стояли у камина.

Мадам де Женуйяк встала и позвонила. Вошла горничная.

– Дети мои, ступайте, нам с матушкой надо поговорить, – сказала бабушка, тут же разгадав намерения дочери. – Жюли, уведите девочек.

Филиппина с сестрой подставили матери свои чистые, непорочные лобики, на каждом из которых маркиза запечатлела горячий поцелуй, и ушли – опечаленные, со страхом в душе.

– А теперь, дочь моя, выкладывай. – сказала графиня, когда за ними закрылась дверь гостиной. – Что произошло?

– Я не знаю. Не знаю, – дрожащим голосом ответила мадам де Женуйяк.

– Да что, в конце концов, случилось?

– Мы приехали к мадам де Федье. Девочки уже завели болтовню со своими маленькими подружками и вдруг я заметила, что после моего появления среди дам в салоне повисла мертвая тишина. Я посмотрела по сторонам. Все присутствовавшие отводили глаза. Чем было вызвано такое поведение? Я уже собралась было спросить об этом хозяйку дома, но в этот момент одна из приглашенных дам, кажется, мадам Газен, подозвала своих дочерей и сказала: «Нам больше не стоит здесь оставаться, пойдемте, дети мои».

Ничего больше не объясняя, она сделала вид, что собирается уходить. Ее примеру не замедлили последовать с полдюжины других матерей семейств. Я чувствовала на себе обжигающие взгляды пылающей ненавистью толпы, но даже не догадывалась в чем дело.

– И что все это может значить? – вполголоса задала вопрос графиня Сара.

– Наконец я сделала над собой усилие, встала и громко, чтобы было слышно каждое мое слово, сказала: «Дамы, это из-за меня вы собираетесь ехать домой?» «Из-за кого же еще?» – презрительно бросила мадам Газен, собираясь откланяться. «Но если так, объясните мне хотя бы, чем вызвано подобное оскорбление?» «Если вы не в состоянии уследить за детьми, держите их взаперти», – надменно ответила она.

Этого я вынести уже не могла, силы мои были на исходе, малышки оторопело смотрели на меня, ничего не понимая. Я подбежала к ним и обняла. Затем мы вышли из салона – они впереди, я сзади, – в котором никто мне даже доброго слова не сказал и не привел никаких объяснений. Ах да! В тот момент, когда я переступала порог, несколько молодых людей, может трое, может, четверо, отвесили мне почтительный поклон и я услышала, как один из них сказал другому: «Гляди, эта несчастная женщина уходит, гонимая, став жертвой какой-то чудовищной интриги». После чего я уехала вместе с детьми.

Графиня де Блоссак на мгновение задумалась и серьезным тоном произнесла:

– Этот молодой человек прав. Мы действительно стали жертвой чьих-то нелепых, гнусных козней. Но как же легко ты, бедняжка, впадаешь в уныние.

– Что же делать? Боже праведный, что же нам делать?

– Успокойся и ответь мне как можно рассудительнее.

– Я вас слушаю.

– До твоего слуха долетело хотя бы одно слово, способное пролить свет на то, в чем тебя обвиняют?

– Нет. Единственное, что я слышала, это ужасную фразу мадам Газен.

– Прекрасно, дитя мое, – произнесла старая графиня, вставая. – Разберемся.

Сара де Блоссак позвонила в колокольчик.

– Что вы намерены делать? – встревожилась маркиза де Женуйяк.

Вошел слуга.

– Мадам, вы звонили?

– Да, Жан. Принеси мою накидку и вели заложить карету.

Слуга поклонился и вышел.

– Куда вы собрались? – спросила маркиза.

– К мадам де Федье. Там безнаказанно нанесли оскорбление дочери графини де Блоссак. Если против нас выдвигают какие-то обвинения, я хочу, чтобы их предъявили мне. Если же в этом доме обсуждают какие-то грязные слухи, они не должны выйти за его пределы, иначе эти злобные идиоты разнесут его по всему городу. Жди меня здесь, дитя мое, жди. Я заткну этим клеветникам рот.

– Но матушка, вы не боитесь, что вас тоже подвергнут оскорблениям?

– Пусть только посмеют! – воскликнула графиня Сара, выпрямляясь во весь рост с поистине королевским величием.

Вошел слуга и сообщил, что карета подана.

– Ну же, дочь моя, – с добродушной улыбкой на лице сказала пожилая дама, – жди меня здесь, постарайся вернуть спокойствие духа и не теряй надежды.

Она нежно обняла дочь, упругим шагом вышла из гостиной и села в экипаж.

Мадам де Блоссак была далеко не так невозмутима, как хотела казаться. Устроившись в карете, она задумалась и увидела ситуацию в более мрачном свете. Что ей сейчас сказать?

Впрочем, надолго предаваться размышлениям у нее не было времени. Через несколько минут экипаж остановился, дверца открылась и слуга разложил подножку.

Мадам де Блоссак положилась на вдохновение и смело шагнула навстречу неведомой опасности, которая еще совсем недавно ее немного пугала.

Мгновение спустя оживленный разговор, главным предметом которого была мадам де Женуйяк и вечерний инцидент с ней, был прерван появлением мажордома, который зычным голосом сообщил:

– Мадам графиня де Блоссак!

Ее имя, произнесенное в этот момент перед собравшимся обществом, произвело странное впечатление. Все умолкли и переглянулись друг с другом. Было очевидно, что сейчас произойдет нечто необычное.

Графиня Сара вошла в салон. Лицо ее было бледнее обычного. Она обвела всю эту многочисленную компанию своими большими восхитительными глазами, в уголках которых, по какой-то очаровательной прихоти природы, не было даже намека на морщинки, и, высоко подняв голову, торжественно пересекла комнату, чтобы раскланяться с мадам де Федье.

Несмотря на то, что присутствовавшие в мельчайших подробностях знали ее историю, она внушала столь огромное уважение, что при ее приближении все склонились в почтительном поклоне. Наговорив хозяйке дома комплиментов, она повернулась и смерила собравшихся ясным взором, в котором обжигающим огнем полыхали искренность и честь.

– Сегодня вечером здесь произошло неприятное событие, – заявила она своим голосом, звучавшим как настоящая музыка, – кое-то посмел оскорбить мою дочь.

Кто-то вяло запротестовал.

– И не говорите, что ничего такого не было. Совсем недавно моей дочери здесь было нанесено оскорбление. Я приехала, чтобы узнать, в чем ее обвиняют. Если есть какие-то вещи, которые моей дочери было бы горько слышать, можете сказать мне. Но если то, о чем все с такой охотой шушукаются, является гнусным вымыслом, не сомневайтесь, у меня достаточно сил, чтобы справиться с клеветником и вывести его на чистую воду. В жизни мне не раз приходилось бороться с врагами. Так что я жду.

Ее слова прозвучали в полной тишине. Но когда графиня умолкла, тишина эта сменилась поистине гробовым молчанием, на фоне которого никто не осмеливался даже глаз поднять.

– Ответа нет, – продолжала Сара де Блоссак. – Ну что же, может быть, причину, позволившую ей так грубо оскорбить маркизу де Женуйяк, мне назовет мадам Газен, столь ревностно оберегающая репутацию своих дочерей?

– Но… графиня…

– Вы хотите сказать, что все это – ерунда и что вы стали слепым орудием какого-то нелепого заговора из числа тех, что плетутся, увы, даже в самых изысканных кругах общества? Если же это не так, говорите, мадам, имейте смелость хотя бы выдвинуть обвинение.

– То, что я знаю, то, что мне рассказали, предназначено не для всех.

– Тогда, может, вы поведаете мне об этом в присутствии матерей других семейств?

– С превеликим удовольствием.

Дамы окружили графиню де Блоссак, к ним подошла мадам Газен и вполголоса произнесла:

– Мадемуазель Филиппину де Женуйяк обвиняют в том, что она бросила тень на себя связью с маркизом де Маталеном.

– С маркизом де Маталеном! – воскликнула мадам де Блоссак. – Вы с ума сошли, мы его никогда не видели, моя дочь с ним не знакома, а мадемуазель де Женуйяк даже не подозревает о его существовании.

– Мадам!

– По праву главы семьи, которой нанесли оскорбление, я требую, чтобы вы назвали мне источник этих слухов. Если откажетесь, завтра подам на вас жалобу.

Испугавшись угрозы, мадам Газен призналась, что эти сведения были получены от некоей дамы, которая сказала, что ей их, в свою очередь, сообщил заместитель королевского прокурора.

– Все обстоит еще серьезнее, чем я думала, – произнесла графиня. – За этим кроется либо чудовищное недоразумение, либо коварный, преступный умысел. Это имеет ко мне самое непосредственное отношение и я приму все необходимые меры. Но позвольте заявить вам, что если бы мой зять, маркиз де Женуйяк, был жив, никто не допустил бы того, что случилось сегодня. Мы женщины, живем уединенно и защитить нас практически некому. Но если кто-то считает, что нас можно одолеть с помощью трусливых слов, то это глубокое заблуждение. Я клянусь, что моя внучка является образцом целомудрия и призывает вас не питать к моим словам недоверия. Графине де Блоссак по праву можно верить на слово.

Когда она произнесла эти слова, вперед вышел высокий, очень красивый молодой человек.

– Прошу прощения, мадам, вы графиня Сара?

– Да, сударь.

– Та самая, что когда-то выручила мадемуазель де Сент-Эрмин из самого затруднительного положения?

– Совершенно верно.

– В таком случае, мадам, вам не нужно ходить далеко, чтобы найти себе защитника. Я – виконт Ролан де Коарасс.

– Сын графа Анри?

– Он самый. А это мой друг Годфруа де Мэн-Арди. С Божьей помощью мы вдвоем, мадам, сумеем заставить злые языки замолчать. Если вы, мадам графиня, примите нашу помощь, это будет для нас большой честью.

– Коарасс, Мэн-Арди, – повторила мадам де Блоссак, – сыновья героев.

– Которые ради вас, мадам, вполне способны и сами стать героями, – ответил Мэн-Арди.

Пожилая дама взяла красавца Ролана под руку, а Годфруа де Мэн-Арди сказал:

– Графиню де Блоссак и ее семью оклеветали самым недостойным образом. Мы берем на себя обязательство добраться до источника этих сплетен, которые сегодня были так гнусно использованы, и заявляем, что виновные в этом будут наказаны.

Эти слова, могущие показаться чрезмерно возвышенными, были встречены негромким шепотом, однако сын гасконского дворянина не стал смущаться из-за такого пустяка. Он отвесил присутствовавшим грациозный поклон и знаком велел двум своим спутникам, безусым юнцам еще моложе его, встать рядом. Затем все они вышли вслед за мадам де Блоссак и Роланом де Коарассом.

Когда за ними закрылась дверь, господа и дамы света переглянулись. Затем спросили у мадам Федье, кем были эти молодые люди – такие храбрые и красивые – в речах которых присутствовала немалая доля властности.

– Это четверо юных американцев, все выходцы из Франции. Сегодня утром они прибыли из Нового Орлеана. Проявите к ним снисхождение. Их манеры отдают Луизианой, но мы займемся их воспитанием. Что до остального, они просто очаровательны.

И глаза всех присутствовавших молодых девушек дружно ответили: да, они действительно очаровательны. А вот среди молодых людей нашлись и такие, кому означенные молодые люди показались дерзкими наглецами. К их числу принадлежали и сыновья мадам Газен.

Пока в салоне мадам Федье все пытались справиться с этим новым приступом волнения, графиня де Блоссак увела четверых новых защитников с собой. При виде юношеского пыла и преданности, которую они тут же посвятили ей, дама мысленно вернулась к былым временам. Ей вспомнились великие события, в которых она принимала участие, а порой даже выступала в роли главной героини, и улыбнулась своему прошлому.

Графиня ввела молодых людей в гостиную, где ее дожидалась мадам де Женуйяк, в нескольких словах поведала дочери о том, что произошло, и обратилась к Ролану:

– А теперь, мой благородный юноша, прошу вас, скажите, кто эти двое ваших спутников с решительными лицами, которых вы взяли с собой и привели ко мне?

– Наши младшие, мадам, это Танкред де Мэн-Арди, а это мой брат Кловис.

– Прошу садиться, господа, – сказала графиня четверым молодым людям, почтительно стоявшим рядом с ней.

– Прежде всего, мадам, – сказал Годфруа де Мэн-Арди, – мы просим у вас прощения, потому как должны без утайки сознаться в одном большом грехе.

– Говорите, дитя мое.

– Ну что же, мадам, первая наша ошибка заключается в том, что по прибытии в Бордо мы не явились к вам с визитом. Граф де Коарасс и мой отец настоятельно рекомендовали нам не предпринимать в городе никаких действий, не узнав предварительно, где находится ваш особняк. Мы им это пообещали.

– Но нарушили данную клятву, – перебила его графиня.

– Увы! Да. Мы приехали сегодня утром. Сразу по прибытии нас пригласили на бал. Для таких дикарей, как мы, это была неслыханная удача, и мы согласились.

– К огромному счастью, господин Годфруа, ведь вы оказались там, чтобы защитить старую должницу вашего батюшки, который по праву носит фамилию Мэн-Арди[8].

– Благодарю вас, мадам, за эти добрые слова. Нам говорили, что в вашем лице мы найдем лучшую из женщин, но я бы еще добавил самую грациозную… и красивую.

– Льстец!!! – с улыбкой ответила графиня. – Но расскажите мне, как поживает граф Анри. Все такой же отважный, каким я его когда-то знала? Что стало с Галаором де Кастераком и господином дю Масом, в 1783 и 1789 году более известным как Аженец?

– Мой отец, мадам, может, и не так бодр и энергичен, как раньше, но это не мешает ему оставаться самым страстным охотником в Луизиане. Единственное, в последнее время он немного прибавил в весе.

– А ваша матушка?

– Матушка, как и прежде, остается святой. У нее такие же седые волосы, как и у вас, мадам, которые ей идут самым восхитительным образом.

– Она была очень красива, друг мой, и вы на нее похожи. Не краснейте от этого комплимента, его вам сделала бабушка. А ваш батюшка, господин де Мэн-Арди?

– Ох! Отец, как и подобает гасконцу, все такой же худосочный. Я никогда не имел удовольствия видеть на его лице усталость, он с тем же рвением обнажает шпагу, что и в 1784 году. Что же касается господ де Кастерака и дю Маса, то ими овладел дух приключений. Приехав в Америку, через два года они, бросив вызов тысяче опасностей, отправились в Канаду и стали торговать там пушниной. И от Квебека до озера Онтарио нет более грозных охотников на выдр, бобров и бизонов, чем эти два неразлучных друга. Сегодня, мадам, они сколотили приличное состояние и живут в свое удовольствие.

– Дети мои! – воскликнула графиня. – Если бы вы только знали, как я, благодаря вам, молодею. Но вы пообещали быть моими рыцарями и я этого не забыла. Я принимаю вашу помощь, вашу поддержку, вашу храбрость. Уже завтра нужно будет выяснить, кто стоит за этой клеветой, которая впервые в жизни заставила меня краснеть.

– Клянусь вам, графиня, что завтра мы будем знать, кто нанес этот удар.

– Благодарю вас. Ступайте и пусть вам сопутствует удача. Нет необходимости говорить, что двери моего дома открыты для вас в любое время.

– Уезжая из Нового Орлеана, мы надеялись, что вы так и поступите, и крайне вам за это благодарны.

Четверо молодых людей встали, отвесили графине Саре с ее дочерью почтительный поклон и удалились.

Когда они ушли, мадам де Женуйяк спросила у матери, что та решила по поводу произошедшего вечером инцидента.

– Я решила, дитя мое, предоставить господину де Коарассу полную свободу действий.

IX

На следующий день, перед обедом, Годфруа и Ролан совместными усилиями вытащили из теплого гнездышка заместителя королевского прокурора – господина Кери, который накануне оказался столь болтлив, что даже выдал профессиональную тайну.

Пространно разглагольствуя, молодые люди дали понять, что их интересует, кто распространяет клевету о Филиппине де Женуйяк.

Услышав этот вопрос, судейский заартачился и заявил, что не понимает, о чем речь. Но Ролан его быстро вразумил, поведав о том, откуда стало известно, что слух, разошедшийся по всему Бордо, пустил именно заместитель королевского прокурора.

– Сударь, – добавил Ролан, – поймите, если вы и дальше будете все упорно отрицать, нам ничего не стоит процитировать свои источники и тогда в течение двадцати четырех часов весь город узнает, что вы отнюдь не питаете должного уважения к тайнам, доверенным судебному ведомству.

Угроза произвела надлежащее действие.

– Хотя я и не знаю, с какой целью распространяют эти сплетни, они могут оказаться элементом какой-то темной, коварной интриги, – сказал заместитель прокурора.

– Пусть на этот счет, сударь, у вас не будет ни малейших сомнений, – ответил ему Мэн-Арди.

– Об этом мне сообщила старуха, которую я допрашивал в тот день, когда меня вызвали к маркизу де Маталену – все решили, что на него совершено покушение, хотя потом оказалось, что он просто хотел свести счеты с жизнью.

– Кто эта женщина?

– Старая ведьма, как поговаривают, очень опасная.

– Но на каком основании она выдвинула это страшное обвинение?

– Ах! Сударь, я не знаю. Не исключено, что на основании слов самого маркиза.

– Благодарю вас, сударь, – сказал Мэн-Арди, раскланиваясь с помощником королевского прокурора. – Полученных сведений нам вполне достаточно. По всей видимости, это де Матален растрезвонил о своих мнимых подвигах. Мы его разыщем.

– Берегитесь, господа, де Матален опасный противник.

Коарасс презрительно улыбнулся и удалился в сопровождении друга. Они тут же направились на аллеи Любви, намереваясь вызвать отпетого бретера на дуэль. К сожалению, того не оказалось дома, и эту маленькую формальность им пришлось на какое-то время отложить.

Что касается маркиза, то он совершенно выздоровел – настолько, что в то утро даже подумал сразиться на дуэли, которую удар кинжалом, нанесенный гризеткой, отложил на неопределенный срок.

Он сказал себе, что пришло время уладить это небольшое дельце, и послал двоих своих друзей, Гранде и Лагранжа, сообщить Гектору де Вертею, что если он желает получить удовлетворение, то это можно будет сделать на следующий день.

После описанных нами событий Вертей примкнул к Лиге защиты. И даже поклялся, подобно всем остальным, не принимать никаких вызовов на дуэль без ведома руководителей этой ассоциации.

Но когда молодому человеку передали слова Маталена, он понял, что для него это дело чести, которое нужно решить без малейших колебаний.

Поэтому он направился прямиком к господину дез Арно и сказал:

– Мой дорогой президент, вы должны понимать, что, когда я, вступая в наше общество, клялся не отвечать ни на какие провокации, это не относилось к оскорблениям, которые были нанесены мне в прошлом. Я клялся лишь на будущее.

– Что вы хотите этим сказать, друг мой?

– Я хочу сказать, мой дорогой господин дез Арно, что маркиз де Матален, полностью оправившийся от своей раны, сообщил, что он в полном моем распоряжении.

– Помилуйте!

– И я прошу у вас разрешения драться с ним на дуэли.

Дез Арно на мгновение задумался.

– При самом строгом соблюдении правил, – наконец сказал он, – вы можете послать этого Маталена ко всем чертям.

– Как это?

– В назначенный день и час он не явился, чтобы скрестить с вами шпагу, вы ему больше ничего не должны и имеете полное право отказаться от этой дуэли.

– Не советуйте мне поступать подобным образом.

– Позвольте, мой друг, позвольте, – не отступал от своего дез Арно, чье лицо вдруг просветлело. – Вполне очевидно, что обстоятельства, задержавшие Маталена в тот день, когда вы тщетно прождали его на ландах Пезу, действительно можно отнести к разряду форс-мажорных. Но заметьте, в том, что маркиз попытался покончить с собой в то самое утро, когда у вас была назначена дуэль, вашей вины нет. А раз так, то вы, чтобы сохранить достоинство, не можете рисковать еще раз стать жертвой подобных шуток.

– Господин дез Арно, прошу вас ответить на один-единственный мой вопрос.

– Слушаю вас.

– Распространяется ли принесенная мною клятва на оскорбления, нанесенные ранее? – спросил де Вертей.

– Говоря по правде, честь повелевает мне сказать, что нет. Тем не менее…

– Это все, что мне нужно было узнать. Я буду драться.

– Вы совершаете ошибку.

– Почему?

– Потому что, когда речь идет о Маталене, его противники должны пользоваться всеми своими преимуществами.

– За исключением тех, что могут поставить под сомнение их храбрость, – возразил ему Вертей твердым, как сталь, голосом. – Не настаивайте, дорогой президент, мое решение непоколебимо.

– В таком случае, друг мой, нужно принять все меры для того, чтобы во время этой дуэли свести к минимуму опасность, которой вы будете подвергаться. Вижу, вы не боитесь – это уже очень хороший знак. Теперь ступайте к фехтмейстеру нашей лиги. Спросите у него, где найти молодого прево Корделуа, и от моего имени попросите преподать вам урок фехтования.

– Благодарю вас, мой дорогой президент, благодарю и до свидания.

– До свидания и удачи, горячая голова.

Вертей и дез Арно расстались. Президент какое-то время глядел своему юному другу вслед, затем прошептал: – Если ты, малыш, полагаешь, что завтра утром будешь драться с Маталеном на дуэли, то очень ошибаешься. Раз папаша дез Арно этой дуэли не желает, значит, ей не бывать.

С этими словами он энергичным шагом направился на улицу Порт-Дижо и зашел к портному, который не на шутку удивился, увидев у себя дома клиента.

– Успокойтесь! – с улыбкой обратился к нему дез Арно. – Я не настолько нескромен, чтобы явиться сюда с просьбой сшить мне платье…

– Но, сударь…

– Полно вам! Не надо возражений. Я даже не собираюсь брать у вас взаймы, хотя и знаю, что вы ссужаете деньги под процент.

– Боже праведный! Я?

– Как же мне нравится этот возмущенный крик оскорбленной добродетели! – спокойно заметил господин дез Арно. – Но через четверть часа, а то и раньше мы с вами прекрасно поладим, вот увидите.

– Сударь, соблаговолите объясниться.

– Поскольку вы ростовщик, то среди неоплаченных векселей у вас должны были остаться и бумаги, под которыми стоит подпись Маталена?

Лже-портной окинул дез Арно подозрительным взглядом.

– Да не бойтесь вы, горе-финансист. Я пришел, чтобы у вас их купить.

– Не может быть! Тогда у меня действительно есть интересующие вас бумаги.

– Что я вам говорил! На какую сумму?

– Восемь тысяч франков.

– Сколько всего векселей?

– Два, на четыре тысячи каждый.

– Я выкуплю у вас один. За какую цену вы мне его уступите?

– В настоящее время господин де Матален испытывает затруднения, но это не мешает ему расплатиться в будущем. Поэтому я продам его по номиналу плюс проценты.

Дез Арно взял шляпу, которую, войдя, положил на комод, и сказал:

– Всегда к вашим услугам! Я знаю, кто предложит мне лучшие условия сделки.

Поняв, что из рук уплывает выгодное дельце, лже-портной окликнул дез Арно и сказал:

– Постойте! Назовите хотя бы свою цену!

– Две с половиной тысячи франков, на которых вы, господин Живоглот, еще сможете заработать.

– Две с половиной тысячи франков? Как вам такое даже в голову взбрело?

– Либо да, либо нет, других слов мне от вас не надо, – произнес президент Лиги защиты и протянул руку к щеколде двери.

– Ладно, я согласен, – сказал несчастный, вытащил из портмоне вексель, а вместе с ним кучу всевозможных бумажек, какие только может получить ростовщик в ходе судебного разбирательства.

Дез Арно внимательно изучил расписку.

– Составлена по всем правилам, – сказал он. – Благодарю. Вот ваши деньги.

С этими словами президент Лиги защиты отсчитал лже-портному две с половиной тысячи франков золотом и вышел, потирая руки. Ему было так весело, что он, шагая, даже не пытался скрыть улыбку.

Пока в лавке лже-портного разыгрывалась описанная нами сцена, де Вертей отправился к своим друзья, Гольтье и Сен-Мартену, которых мы уже видели в салоне на улице Миним и которые, как и сам Гектор, тоже входили в Лигу защиты. Он попросил их связаться с секундантами маркиза, а сам стал готовиться к дуэли с человеком, собиравшимся поиграть его жизнью.

Несколько минут спустя Гольтье и Сен-Мартен уже вели переговоры с секундантами Маталена.

Они договорились, что дуэль, как и в прошлый раз, состоится на ландах Пезу, и разошлись.

Таким образом, все правила были строго соблюдены.

Тем временем Коарасс и Мэн-Арди носились по всему городу, пытаясь отыскать Маталена и потребовать у дуэлянта строгого отчета за приписываемую ему злостную, оскорбительную клевету.

Молодые люди дважды безрезультатно являлись к маркизу домой, затем спросили, в каком кафе его можно повстречать. Получив необходимые сведения, они направились на плас де ла Комеди, рассчитывая найти его там.

Но все предпринимаемые ими действия результата не принесли. Матален в этот день был недосягаем.

Когда друзья проходили под сенью аллей Турни – в те времена те были обсажены великолепными деревьями, хотя теперь стоят совершенно голые – им встретился человек, долго живший в Новом Орлеане и не преминувший их узнать.

– Вот это новость! Вы давно приехали?

– Не далее как вчера, – ответил Ролан.

– А почему не зашли ко мне?

– Потому что за это время у нас успело появиться неотложное дело, – ответил Годфруа, не умевший скрывать правду.

– Дуэль?

– Еще бы, черт подери!

– С кем?

– С неким типом, которого мы ищем с самого утра и никак не можем найти. Если бы он знал о нашем приезде в Бордо, мы бы подумали, что сей господин прячется.

– И как зовут этого храбреца?

– Маркиз де Матален, – ответил Ролан де Коарасс.

– Э нет! Тут вы ошибаетесь, уверяю вас, он не прячется. И если хотите добрый совет, не ищите больше встречи с этим негодяем.

– Почему это?

– Потому что из всех сражений он неизменно выходит победителем. К примеру, взгляните вон на тех двух господ, что греются под последними лучами осеннего солнца.

– Ну и что?

– А то, что один из них – месье де Сезак, полковник кирасиров, а второй – майор Монсегюр, – добавил луизианец. – Оба поссорились с Маталеном в день своего приезда в город, а на следующий день по очереди дрались с ним на дуэли. И получили столь серьезные ранения, что видеть их сейчас прогуливающимися – настоящее чудо.

– Наверное, они неважные фехтовальщики, – ответил Мэн-Арди. – Что касается нас, то мы умеем держать в руках шпагу.

– Значит, вы продолжаете настаивать на своем?

– Более, чем когда-либо. Ни виконт де Коарасс, ни представитель доблестного рода Мэн-Арди никогда не дрогнут перед угрозами какого-то пугала.

– Дело ваше, я вас предупредил.

– Наши отцы совершили в Бордо слишком много славных подвигов, чтобы мы сейчас отступили. Они бы от нас отреклись – и были бы совершенно правы. Но к великому счастью, у нас на то нет никакого желания.

– Единственная услуга, которую вы можете нам оказать, – продолжал Рауль, – сводится к тому, чтобы указать нам место, где у нас был бы хоть какой-то шанс встретиться лицом к лицу с этим ужасным маркизом де Маталеном.

– Этого, мои дорогие друзья, я вам сказать не могу. Ищите, и если он вас, даст Бог, не убьет, вспомните, что я по-прежнему жду вас с визитом.

– Что ж, тогда до свидания.

Когда луизианец ушел, Ролан и Годфруа некоторое время оставались на аллеях Турни, где состоялся этот короткий разговор. В тридцати шагах от них медленно прогуливались полковник де Сезак и майор Монсегюр.

– Идея! – воскликнул вдруг Годфруа. – А что, если нам поговорить с этими бравыми военными? Они могут оказаться нам полезны.

– Пойдем, – ответил Ролан, – вреда от этого в любом случае не будет.

И молодые люди подошли к полковнику и его другу.

– Прошу прощения, господа, – начал Мэн-Арди, – надеюсь, вы проявите снисхождение к нескромности двух молодых американцев, прибывших вчера в Бордо, которым только что рассказали о вашей дуэли с господином де Маталеном. Нас к вам привело чувство симпатии, которое мы даже не пытаемся скрывать, кроме того, не исключено, что мы призваны отомстить – за вас и за всех тех, кого убил или ранил этот маркизик.

– Замечательные слова, сударь, – ответил полковник, – но поверьте мне, мы не переложим на плечи других обязанность покарать этого бретера.

– В свою очередь, сударь, – сказал Ролан, – вы тоже поверьте, что мой друг сказал об этом отнюдь не в приступе чрезмерной гордыни, просто у нас к господину де Маталену есть свои претензии, из-за которых нам и хочется его убить.

– Вам? – насмешливо спросил майор.

– Да, нам! Матален ранил на дуэли полковника и вас, майор, поэтому я прекрасно понимаю, что из-за этих слов могу показаться слишком самонадеянным. Но это не играет никакой роли – мы будем драться.

– И когда вы собираетесь скрестить с маркизом шпаги? – спросил Робер де Сезак.

– Как «когда»? Завтра же, если, конечно, сегодня сумеем его найти.

– Завтра у вас не будет такой возможности. В восемь часов он будет драться с господином де Вертеем. Вы же не де Вертей?

– Нет.

– Он его убьет, – заявил майор.

– Ну что ж, сударь, тогда я брошу ему вызов после дуэли, – сказал Коарасс.

– В храбрости вам не откажешь, – ответил полковник. – Сделайте одолжение, назовите свое имя, чтобы я знал, с кем имею честь говорить.

– Меня зовут Ролан, виконт де Коарасс.

При этих словах майор побледнел и протянул молодому человеку руку:

– Вы родственник графа Анри? – спросил он.

– Я его сын, майор.

– А ваш друг?

– Это Годфруа де Мэн-Арди.

– Сын шевалье?

– Совершенно верно.

– Господа, я имел честь знать двух героев, чьими сыновьями вы являетесь, – торжественно заявил Монсегюр. – И в этом качестве прошу вас внимательно меня выслушать.

– Говорите, сударь.

– Идею подойти к нам и заговорить вам внушила счастливая звезда. Итак вы желаете драться с господином де Маталеном. По какой причине?

– Долго рассказывать, – ответил Годфруа. – К тому же это не наша тайна, открыть которую у нас нет никакой возможности. Единственное, что мы можем сказать, что речь идет о защите чести одного из самых благородных и достойных семейств Бордо.

– Поскольку за всем этим кроется какой-то секрет, настаивать мы не будем. Сыновья графа де Коарасса и шевалье де Мэн-Арди, если они так же искусны, как их отцы, вполне могут помериться силами с самым изощренным бретером в мире. Матален – опасный противник, но удерживать вас от поединка с ним я больше не буду. Найдите его, вызовите на дуэль и, по возможности, убейте. Но я прошу вас об одном одолжении.

– Каком?

– Выступить в роли вашего секунданта.

– Я принимаю ваше предложение и выражаю за него свою огромную признательность.

– В таком случае, сударь, – весело добавил полковник, – хотя я не знал вашего отца и не имею удовольствия принадлежать к числу ваших друзей, прошу вас взять меня в качестве второго секунданта. У нас с майором хватит сил, чтобы сопровождать вас на дуэль. К тому же мы позволим вам избежать одной подлой уловки, которую изобрел маркиз.

– Хорошо, – сказал Коарасс. – Но нужно еще найти этого чертова Маталена. Впрочем, завтра утром я в любом случае дождусь окончания дуэли и заставлю его драться со мной.

– Пока же, – сказал майор Монсегюр, – если вы хотите потренироваться, я приглашаю вас к нам, у нас есть рапиры и сабли; и хотя я еще не до конца оправился от нанесенной раны, это не помешает мне оценить ваше мастерство.

– С удовольствием, господа. Я чрезвычайно счастлив встретить человека, знавшего моего отца.

– Совсем немного, – ответил майор тоном человека, опасающегося сказать слишком много. – Но весьма наслышан о его невероятных приключениях.

Полковник оперся на руку Годфруа, майор, чувствовавший себя получше, чем он, медленно пошел рядом с Роланом и они все вместе покинули аллеи де Турни.

На следующий день Коарасс и Мэн-Арди выехали на дорогу в Медок, поскольку им сообщили, что по ней Матален будет возвращаться домой после дуэли в ландах.

Прождав около часа, молодые люди увидели, что к ним мчится карета с тремя пассажирами, с ног до головы облаченными во все черное.

– Вот и он, – сказал Мэн-Арди.

Ролан выехал на середину дороги, спешился, встал перед конем и знаком велел кучеру остановиться.

– Друг мой, – произнес он самым мягким и дружелюбным голосом, – соблаговолите немного подождать, у меня к вашему хозяину есть разговор.

– В чем дело? Что случилось? – обратился к кучеру один из сидевших в экипаже молодых людей.

Коарасс и Мэн-Арди обнажили головы и вышли вперед.

– Прошу прощения, господа. Кто из вас маркиз де Матален? – спросил Ролан.

Услышав этот вопрос, пассажиры в один голос закричали:

– Слава богу, сударь, его среди нас нет!

– Но ведь вы, – вставил слово Годфруа де Мэн-Арди, – возвращаетесь с дуэли, имевшей место в ландах Пезу.

– Совершенно верно, сударь.

– Может, я имею честь говорить с господином де Вертеем?

– Так оно и есть, – ответил один из молодых людей.

– Неужели господин де Матален убит? – взволнованно спросил юный Коарасс.

– Нет, он просто оказался негодяем, – ответил Гектор де Вертей.

– Что вы говорите!

– Этот господин вот уже второй раз вызывает меня на дуэль, а затем сам же от нее уклоняется.

– Он что же, не явился в назначенный час?

– Сегодня мы опять ждали его напрасно.

– Странный бретер! – промолвил Мэн-Арди. – А по какой причине, вы не знаете?

– Если только он вновь не попытался наложить на себя руки. Если это не вошло у него в привычку, то я понятия не имею, каким предлогом он теперь мог бы воспользоваться, дабы объяснить свое поведение.

– Теперь нам, господа, не остается ничего другого, кроме как принести извинения за то, что мы вас задержали.

– Всегда к вашим услугам, господа.

И молодые люди разъехались в разные стороны.

– Кстати, Годфруа, – сказал Коарасс, когда они возвращались в город, – а что теперь ты думаешь об этом ужасном дуэлянте, наводящем страх на Бордо и его окрестности?

– Миф, – ответил Мэн-Арди. – Бесконечно далекий от реальности.

– Мне в голову пришла примерно та же самая мысль. По крайней мере, найти его не представляется возможным. В первом деле удача нам не улыбнулась – оно слишком затянулось.

– Ха-ха-ха! Давайте над всем этим посмеемся, ведь это лучшее, что мы можем сделать. Перед нами либо заяц, либо змея.

– Может, даже фанфарон, нагнавший страху на пару бедолаг.

– Ну уж нет! – серьезным тоном продолжал Мэн-Арди. – Мы сами не верим в то, что говорим. Полковника и Монсегюра не назовешь ни трусами, ни идиотами, ни плохими фехтовальщиками.

– Ты прав.

– И этот Матален нанес им нешуточные раны. Давай попытаемся докопаться до истинных причин происходящего.

И друзья вернулись в город.

Тем временем в доме господина де Сезака происходила весьма любопытная сцена. В девять часов к полковнику с дежурным визитом явился хирург, лечивший его и майора Монсегюра.

– Друзья мои, прошу прощения, что заставил вас сегодня ждать дольше обычного, – сказал он, переступая порог. – Но только что мне пришлось наблюдать довольно необычную сцену.

– Где?

– На аллеях Любви.

– Где живет этот чертов Матален?

– Совершенно верно. Причем это событие, приведшее меня в столь благостное расположение духа, произошло не с кем иным, а именно с маркизом.

– В таком случае поведайте нам о нем.

– Вам, несомненно, известно, что сегодня утром означенный Матален должен был драться на дуэли с господином де Вертеем.

– Еще бы, черт подери! Вчера во всем Бордо только об этом и говорили.

– Так вот, в половине восьмого я возвращался в город из военного госпиталя в Годеране, что неподалеку от Круа-Бланш. На аллеях Любви мне на глаза попались три подозрительных личности, шатавшихся вокруг дома де Маталена. Я сразу почуял, что предстоит что-то необычное, сел на скамью, наполовину спрятавшись за стволом толстого дерева, и стал ждать. В этот момент перед дверью маркиза остановился экипаж, по всей вероятности, тот самый, что должен был отвезти его на дуэль. Стоял он недолго. С тех пор как я занял свой наблюдательный пункт, не прошло и пяти минут, как дверь дома открылась и на пороге появился Матален. Он ловко запрыгнул в экипаж, его примеру собрались было последовать и секунданты, но тут двое подозрительных типов схватились за дверцы, в то время как третий схватил лошадь под уздцы.

– Интересно, – протянул полковник.

– В самом деле, – поддержал его Монсегюр.

– Настолько интересно, что я вскочил на ноги и подбежал ближе. Одновременно со мной из-за другого дерева выскользнул хромой, небольшого роста господин во всем черном и тоже бросился к экипажу. Им оказался судебный пристав Дюме, известный всему Бордо.

– Я начинаю понимать, – обронил майор.

– Можете себе представить как Матален стал кричать, буйствовать, изрыгать проклятия и угрозы, когда столкнулся с этими двумя крепкими, серьезными парнями, вооруженными основательными дубинками. Этот коротышка, судебный пристав, прихрамывая подошел к нему и сунул под нос кипу бумаг. «Мне поручено, – сказал он, – вручить вам предписание о выплате четырех тысяч франков основного долга и тысячи двухсот тридцати трех франков пяти сантимов процентов. Означенную сумму вы задолжали господину Риве, портному, проживающему в доме 29 по улице Порт-Дижо». «Убирайтесь к дьяволу! – закричал в отчаянии Матален. – У меня за душой ни гроша!» «При невыполнении этого требования, – невозмутимо продолжал хромой судебный пристав, – присутствующие здесь господа судебные исполнители по вопросам коммерции выполнят свой долг и с удовольствием отправят вас в департаментскую тюрьму, известную как форт дю Га, где вы будете оставаться до тех пор, пока не рассчитаетесь по всем долгам».

– Ох и нравится он мне, этот малыш судебный пристав, – сказал полковник. – Уж очень складно говорит.

– Вы даже представить себе не можете, какой страшный гнев овладел в этот момент Маталеном, – продолжал хирург. – Он стал метаться в карете, рессоры которой стонали от производимых им резких движений. Кричать, что это позор, что его обесчестили. Затем немного успокоился, обратился к судебному приставу и сказал: «Сударь, отпустите меня хотя бы на дуэль, меня ждет противник». «Меня это не касается, – ответил представитель закона, – я просто выполняю свою работу». «Послушайте, – продолжал бретер, – я отошлю своих секундантов, эти двое господ сядут со мной в карету и поедут на место для поединка. Они будут присутствовать на дуэли, после чего я отдам себя в их руки…» «Если останетесь в живых», – перебил его пристав. «Разумеется», – ответил Матален. «А если вас убьют, – гнул свое Дюме, – кто мне заплатит?»

На какое-то время этот вопрос привел маркиза в замешательство. «Ведь вы должны заплатить. У вас такой вид, будто вы и в мыслях не допускаете, что вас могут убить. А если вы останетесь лежать на поле брани? Тогда, я, упустив вас, лишусь жалованья». «Но… моя честь…» «В первую очередь, честь предписывает заплатить кредиторам. Если вы хотите каждое утро драться на дуэли, не влезайте в долги. Ну так что? Будете платить? Нет? Тогда в тюрьму!» Не в силах больше сдерживаться, Матален хотел было открыть дверцу и выпрыгнуть, но тут же попал в объятия судебного исполнителя, который затолкал его обратно в экипаж, а сам сел рядом. Второй устроился с другой стороны. Затем тот, который держал под уздцы лошадь, взобрался на козлы. Увидев, что его действительно везут в форт дю Га, Матален зашелся такой злобой, что на его губах даже выступила пена. «Каналья, негодяй, мерзкая скотина, подлый бездельник!» – кричал он судебному приставу. «Придержите язык, сударь! – воскликнул в ответ на это Дюме. – Я должностное лицо, а вы оскорбляете меня при исполнении судебных обязанностей». «Плевать я хотел на твои обязанности, ублюдок!» – вопил Матален.

– По всей видимости, все это выглядело смешно, ведь наш маркизик, должно быть, извивался, как угорь.

– Надо думать, хотя это Маталену ровным счетом ничего не дало. Напрасно он отбивался, угрожал, а под конец даже стал звать на помощь – хромоногий судебный пристав, оставив за собой последнее слово, сказал: «Вперед, Тимотэ, трогай».

Судебный исполнитель по коммерческим спорам, занявший место кучера, хлестнул лошадь и вся честная компания отправилась в тюрьму, где они, скорее всего, сейчас и находятся и где Маталена ждет премилый шабаш.

– Забавно, забавно, – сказал полковник, – вы были правы, майор.

– Единственная странность, – обстоятельно заметил Монсегюр, – заключается в том, что подобные неприятности случаются с Маталеном в тот самый день, когда ему предстоит драться на дуэли с господином де Вертеем. Первый раз он притворился, что решил свести счеты с жизнью.

– Смотри-ка, а ведь верно, – согласился с ним Робер де Сезак.

– А сегодня его бросают в тюрьму в тот самый момент, когда он отправляется в место, назначенное для проведения поединка. Может он, этот красавчик-бретер, боится?

– Кого? Де Вертея?

– Почему бы и нет?

– Этот Вертей пользуется репутацией далеко не лучшего фехтовальщика, впрочем, в жизни все бывает, и если Матален по тем или иным причинам не желает помериться с ним силами, это более, чем любопытно.

– Об этом только что заявил хирург.

Полковник вдруг улыбнулся и сказал:

– Майор, если юный герой из Нового Орлеана опять придет к нам наводить справки о Маталене, мы сможем ему сказать, где тот теперь находится.

– Разделяя интересы сына Коарасса, я даже рад, что этот судебный пристав нынче утром выполнил свои неприятные обязанности. Удар шпагой, пронзивший мою грудь, был нанесен столь молниеносно, что я по сей день спрашиваю, как маркиз оказался на такое способен.

– Теперь это неважно, главное, что юный Коарасс здорово фехтует, – заявил полковник. – А Мэн-Арди и того лучше.

– Но несмотря на это, поручиться за него я пока не могу, – ответил майор Монсегюр.

– А вот я убежден, что против этих двух маленьких храбрецов Матален и десяти минут не продержится.

– Дай-то Бог. Но пока маркиз в заточении и я от этого просто в восторге.

– Господа, все это замечательно, но не мешайте медицине, – раздался голос хирурга. – Полковник, дайте вашу руку… Пульс в норме. Дней через десять вы окончательно поправитесь.

– Благодарю, доктор, что возродили в моей душе надежду.

– А как обстоят дела у вас, майор?

– Все идет, как по маслу, – ответил Монсегюр.

– Фанфарон! Покажите язык… так… неплохо, неплохо… теперь пульс… тоже в порядке… погодите-ка…

С этими словами доктор приложил ухо к груди майора.

– Покашляйте! – приказал он.

Командир эскадрона выдал отчетливое «Кхе! Кхе!».

– Отлично! – сказал хирург. – Дней через шесть вы сможете подставить грудь под новый удар шпагой – если будет желание.

– Ах, доктор! – воскликнул Монсегюр. – Согласитесь, я замечательный пациент, в отношении которого вы провели лечение, которое сделает вам честь, я в этом совершенно уверен.

– Рана была действительно серьезной, что правда, то правда, но и раненый оказался не слабак. Ну хорошо, друзья мои, позвольте откланяться.

Офицеры обменялись с полковым врачом рукопожатиями и расстались. Едва переступив порог, сей замечательный хирург тут же вспомнил рассуждения Монсегюра о Маталене и, будучи редким сплетником и болтуном, в мгновение ока рассказал дюжине человек о необычайном утреннем происшествии, равно как и о странном совпадении, наводящем на мысль о том, что Матален твердо решил уклониться от дуэли с де Вертеем.

Весь город, для которого плохие новости о скандальном бретере были как бальзам на душу, восторженно воспринял этот слух и с энтузиазмом понес его дальше.

Напрасно друзья маркиза пытались оспаривать эти утверждения – уступив перед численным превосходством, они были вынуждены замолчать.

Коарассу с его другом понадобилось совсем немного времени, чтобы узнать о случившемся. Когда они вернулись в город, злоключения маркиза были предметом всеобщего обсуждения.

– Матален в тюрьме, – с улыбкой воскликнул Коарасс. – На этот раз нам ничто не помешает с ним повидаться, если, конечно, он не расплатится по долгам до нашего приезда.

– Что ты собрался делать?

– Найти кредитора Маталена и уплатить ему по векселям дуэлянта.

– Ну хорошо, а потом?

– Потом явлюсь в форт дю Га, возьму нашего милейшего маркизика за руку, выведу на улицу и скажу: «Вы свободны».

– И что дальше?

– Положу ему на плечо руку и спрошу, знает ли он мадемуазель де Женуйяк. А там уже будет видно.

– У меня есть предложение. Может, пообедаем, перед тем как вызволять эту выдающуюся личность?

– Ты прав, я голоден, как волк.

Они вошли в одно из немногочисленных кафе, где кормили плотными завтраками с обязательным мясным блюдом – если в Париже данное новшество было введено еще в V год Республики, то в провинции оно еще не получило широкого распространения.

Как бы там ни было, наши друзья не только позавтракали, но и познакомились с соседом по столику, сообщившим им имя судебного пристава, который арестовал Маталена.

– И где он живет, этот Дюме? – поинтересовался юный Коарасс.

– Улица Мезон-Дюрад, 6.

– Отлично, сударь, премного вам благодарны. А теперь, когда мы утолили голод и жажду – в путь. Для начала наведаемся к судебному приставу.

Сей чиновник умел принимать разные обличья – был то наглый, то раболепный, порой даже и то, и другое вместе, в чем нам помогла убедиться история с Маталеном. При виде двух молодых людей он сделал упор на длинную ногу, что придало ему определенное сходство с лебедем, и, стараясь максимально смягчить резкий голос, спросил: – Господа, неужели я удостоюсь радости оказать какую-либо услугу?

– Да, – ответил Годфруа, – при условии, что вы господин Дюме.

– Это действительно я.

– Ну что же, господин судебный пристав, мы будем вам крайне признательны, если вы сообщите нам, за какую сумму маркиза де Маталена нынешним утром засадили в тюрьму.

– Но я, господа, не вправе разглашать подобные подробности.

– Почему? Ведь мы желаем заплатить.

– Вот оно что! Стало быть, вы друзья маркиза?

– Вас, господин пристав, это не касается. Разве того, что мы платим, вам недостаточно?

– Более чем достаточно.

– Итак, сколько?

– Если мне не изменяет память, чуть больше пяти тысяч двухсот франков.

– Почему бы вам не заглянуть в бумаги и не назвать точную цифру?

Не зная, заинтересован ли господин дез Арно в том, чтобы выпустить Маталена из тюрьмы, судебный пристав дал уклончивый ответ, тем самым оставив себе путь для отступления: – Очень сожалею, господа, – сказал он, – но я не могу выполнить вашу просьбу, потому как передал все бумаги своему клиенту.

– Тогда окажите нам любезность назвать его имя.

– Его зовут дез Арно.

– Очень хорошо! Где же он живет? – поинтересовался Ролан де Коарасс.

– Улица Арно-Мике, 26.

– Отлично, к нему мы и отправимся.

С этими словами молодые люди ушли.

В своей конторе коротышка-пристав оставался недолго. Он тут же бросился за юными друзьями, воспользовался, в отличие от них, кратчайшим путем, явился к господину дез Арно, обо всем ему рассказал и передал документы.

– Вот черт! Вот черт! – воскликнул президент Лиги защиты. – Об этом я даже не подумал.

– Я обогнал их лишь самую малость, они вот-вот постучат в вашу дверь.

– Значит, к этому мерзавцу кто-то проявляет интерес.

– Надо думать, – философски ответил Дюме.

Их разговор прервал резкий, корректный стук в дверь. Судебный пристав спрятался и слуга ввел в комнату двух молодых людей.

– Мы не ошиблись, вы господин дез Арно?

– Совершенно верно, господа, что вам угодно?

– Мы желаем узнать точную сумму невыплаченного Маталеном долга.

– Пять тысяч двести тридцать три франка и пять сантимов, включая сумму основного долга и проценты.

– Ну что ж, сударь, я вам ее заплачу, – сказал Коарасс, доставая из кармана бумажник.

– Сударь, позволительно ли мне будет сначала задать вам один вопрос? – спросил дез Арно.

– Хоть два, коли у вас на то будет желание.

– Вы достаточно знаете господина де Маталена, чтобы оказывать ему услугу, оплачивая долги? И откуда вам знать, может, я, держа маркиза в заточении, приношу ему больше пользы, чем вы со своими попытками его освободить?

– Сударь, по всей видимости, вы человек благовоспитанный, поэтому я, разумеется, отвечу на ваши вопросы. Во-первых, я заявляю, что не только не отношусь к числу друзей господина де Маталена, но даже не знаком с ним.

– Это правда?

– Более того, я его смертельный враг.

– И что из этого?

– Вы не понимаете?

– Нет.

– Тогда знайте, сударь, я хочу вытащить его из тюрьмы, чтобы нанести оскорбление, вызвать на дуэль и убить.

Услышав эти слова, господин дез Арно не смог скрыть охватившего его чувства жалости.

– Ох, сударь, я прекрасно знаю, что вы собираетесь мне сказать – что Матален грозный противник, что он меня убьет и все такое прочее.

– Верно, именно эти соображения я и намеревался вам изложить.

– Сударь, я ручаюсь, что если он умелый фехтовальщик, то мне ловкости тоже не занимать. Кроме того, на моей стороне правда, да-да, сударь, правда, ведь я стремлюсь к этой дуэли отнюдь не из-за легкомысленной интерпретации того, что во Франции принято называть вопросами чести. Нет, речь в данном случае идет о репутации юной девушки и целого семейства, которую этот маркиз запятнал, и поэтому он должен понести наказание.

Эти слова Ролан де Коарасс произнес с юношеским воодушевлением, по всему чувствовалось, что в груди его бьется пылкое, бесстрашное, великодушное сердце.

Господин дез Арно подошел к нему и сказал:

– У де Маталена в Бордо полным-полно врагов, поэтому я не удивлен, что вы тоже примкнули к их рядам. Но вот противник он действительно грозный и мериться с этим человеком силой, уступая ему в искусстве фехтования – сущая глупость.

Коарасс и Мэн-Арди открыли было рот, чтобы ответить, но дез Арно не дал им такой возможности.

– Соблаговолите дослушать меня до конца. Если маркиз сегодня в тюрьме, то только потому, что нам нужна передышка продолжительностью в шесть месяцев для того, чтобы воспитать фехтовальщиков, способных встретиться с ним лицом к лицу. И неоплаченный вексель, который теперь хранится у меня, мы купили, чтобы на время избавиться от этого бретера. Нас тридцать человек, через какое-то время Матален выйдет на волю и мы по очереди будем драться с ним до тех пор, пока он не останется лежать на поле брани.

– Таким образом, – с улыбкой произнес Мэн-Арди, – вы преследуете цель держать его под замком, в то время как мы хотим отпустить его на все четыре стороны.

– Совершенно верно.

– Необычная ситуация, – сказал Ролан. – Но я, сударь, не могу ждать.

– Сожалею.

– Но с деньгами, которые я намереваюсь вам заплатить, послезавтра, если маркиз останется в живых, вы сможете опять бросить его в узилище. Для этого будет достаточно выкупить другие его неоплаченные векселя, причем я, по всей вероятности, помешать этому уже не смогу. Как бы там ни было, сударь, вы не можете отказаться принять от меня эти деньги, а взамен отдать бумаги.

Господин дез Арно, явно огорченный, уступил. Но когда Ролан отсчитал ему пять тысяч двести тридцать три франка, запротестовал: – Нет, сударь, это слишком много. Сей вексель я выкупил за сто двадцать пять наполеондоров. Вы должны понимать, что сверх этого я не возьму с вас ни единого су. Во всей этой истории меня больше всего смущает тот факт, что мы вынуждены заниматься делами Маталена.

Ролан из приличия настаивать не стал, заплатил две с половиной тысячи франков и положил документы в карман.

– Сударь, перед тем как уйти, будьте добры, скажите, с кем я имею честь говорить?

– С удовольствием, сударь, мне нужно было назвать себя, как только я переступил порог вашего дома. Меня зовут виконт Ролан де Коарасс.

– А этот господин?

– Годфруа де Мэн-Арди.

– И последнее: если исход грядущей дуэли не окажется фатальным ни для вас, ни для Маталена, окажите нам честь вступить в ряды Лиги защиты, которую мы основали несколько дней назад, преследуя цель избавить Бордо от этих омерзительных бретеров.

– В вашем обществе есть фехтмейстер? – спросил Мэн-Арди.

– Да, сударь.

– И насколько хорошо он владеет шпагой?

– Более чем.

– Что ж, сударь, мы просим вас с сегодняшнего дня считать нас членами вашей Лиги, но при том условии, что вы незамедлительно направите нас к этому мастеру. Мы вот уже два месяца не держали в руках шпагу и вчера были вынуждены признать, что пришла пора потренироваться и вернуть утраченные навыки.

Оставив эти слова без ответа, господин дез Арно подошел к панно с изображением амуров в духе Буше[9] и нажал на медную кнопку. Панно вдруг разъехалось в стороны и взорам друзей предстал просторный зал, в котором два десятка молодых людей яростно постигали искусство фехтования.

– Господа, я с первого раза открываю вам мою тайну, потому как по глазам вижу, что вполне могу положиться на вашу порядочность и честь. Здесь каждый день тренируются члены нашего общества. Дабы не обращать на себя внимания, они попадают сюда через три различных входа. Во-первых, через мои апартаменты, хотя этим путем могут воспользоваться самое большее два человека, во-вторых, через кафе на улице Сент-Катрин, сообщающееся с моим жилищем, и, наконец, через дом на улице Кансера, который занимают нотариус и стряпчий.

– Придумано грамотно, – заметил Мэн-Арди. – Но скажите, когда наступит час бросить вызов Маталену, что конкретно вы будете делать?

– Все очень просто: Корделуа, наш молодой фехтмейстер, отберет шестерых кандидатов, способных, на его взгляд, сразиться с Маталеном. Затем они бросят жребий, чтобы определить, кто первым будет драться с маркизом.

– Отлично, – сказал Коарасс. – Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы в подобных приготовлениях отпала всякая необходимость.

– От всей души желаю, чтобы завтра ваше желание стало реальностью.

– Благодарю.

– А вот и Корделуа! – воскликнул дез Арно.

Затем обратился к прево и сказал:

– Мой молодой наставник, позвольте представить вам двух господ, которые завтра намереваются помериться силами с Маталеном.

– Но ведь он в тюрьме, – заметил Корделуа.

– Вечером его выпустят, – ответил Коарасс.

При появлении двух незнакомцев, занятия и учебные бои прекратились. Друзей окружили. Среди членов Лиги не было ни одного, кто не слышал бы, что сказал дез Арно.

Вполне очевидно, что к Коарассу и Мэн-Арди все тут же проявили значительный интерес.

Корделуа снял со стены рапиру, маску и перчатки. Затем протянул все это боевое снаряжение Ролану, который тут же сбросил сюртук и встал напротив прево.

– Сударь, вы хотите, чтобы я преподал вам урок, – спросил Корделуа, – или желаете провести схватку?

– Я бы, – ответил Ролан, – предпочел для начала сразиться с вами, а потом испросить вашего совета по поводу тех или иных конкретных приемов.

– Тогда начнем, я к вашим услугам.

Ролан грациозно и в полном соответствии с правилами отсалютовал противнику рапирой, встал в стойку и они с прево тут же начали поединок.

После пары первых стремительных выпадов Корделуа, которые Ролан с легкостью отбил, фехтмейстер неожиданно воскликнул: – Туше! Вы меня задели!

– Самую малость! – ответил Коарасс. – Пустяки.

– Да нет же, – ответил Корделуа, заливаясь краской, – вы нанесли мне удар прямо в грудь.

Схватка возобновилась. Несколько минут спустя Корделуа прекратил ее, снял маску и спросил: – Сударь, кто учил вас фехтовать?

– Мой отец.

– Как его зовут?

– Граф де Коарасс.

– Ну что же, у вас был отличный наставник.

– Нет-нет! Граф Рауль де Блоссак в обращении со шпагой был еще искуснее отца, а мой друг Мэн-Арди фехтует лучше меня.

– Давайте проверим, – молвил Корделуа.

По сравнению с Коарассом манера Мэн-Арди была не столь академичной и блестящей, но от этого он был еще опаснее.

– Вам когда-нибудь доводилось драться на дуэли? – прервал схватку Корделуа.

– Никогда, если, конечно, не считать дуэлями те случайные стычки, для Соединенных Штатов совсем не редкие, когда люди так беззаботно играют своей жизнью.

– Ну что ж, господа, – фехтмейстер повернулся к молодым бордосцам, выступавшим в роли зрителей, – наш старина Матален – покойник.

– Вашими устами да мед пить, – ответил Коарасс.

– Кто из вас должен драться первым?

– Ролан, – ответил Годфруа, указывая на друга.

– Я предпочел бы, чтобы это были вы, – возразил ему прево. – Впрочем, что один, что другой, маркиз – все равно труп.

– Тогда пойдем его освобождать, – весело воскликнул Коарасс. – Благодарю вас, господин Корделуа. Господа, теперь мы влились в ваши ряды, так что до скорого.

С этими словами молодые люди поклонились, чтобы уйти.

– И последний совет, господин де Коарасс, – остановил их Корделуа. – Если почувствуете, что ваш противник устал, не верьте. В самый разгар сражения вам может показаться, что Матален запыхался и едва переводит дух. Это уловка, в такой момент он наиболее опасен. В такой ситуации правильнее всего подождать, отбивая его выпады посредством того неуязвимого мулине, которое вы мне только что продемонстрировали.

– Еще раз благодарю вас, господин Корделуа. До свидания, господа, скоро увидимся.

– Дай бог! – ответил дез Арно. – До свидания, господа.

Несмотря на слова прево, на душе у президента лиги было тревожно.

Покинув улицу Арно-Мике, Ролан и Годфруа поспешно направились в тюрьму, где томился маркиз. После ряда формальностей, отнявших у них еще час, они в конце концов добились освобождения узника из-под стражи.

Оказавшись на воле, Матален немало удивился, узнав, что своей свободой обязан людям, о которых он и слыхом не слыхивал. Нетрудно догадаться, что в его душе тут же зародилась живейшая признательность к тем, кого он посчитал неизвестными друзьями.

Чтобы осознать свою ошибку, времени маркизу понадобилось совсем немного. Едва бретер выразил свою благодарность Коарассу, который дожидался его в канцелярии, а затем вместе с ним пошел на Кур д’Альбре, как тот немедленно прекратил его излияния чувств и сказал: – Не трудитесь, сударь. Я ищу вас уже целые сутки, причем отнюдь не для того, чтобы выслушивать весь этот благодарственный молебен.

– Но тогда почему, сударь?

– Просто потому, что, приехав позавчера в Бордо, я узнал, что вы несете ответственность за некую гнусную подлость, и теперь намереваюсь потребовать от вас отчета.

– Ах-ах-ах! – протянул Матален. – Значит, вы вырвали меня из когтей заимодавцев и врагов только для того, чтобы вызвать меня на дуэль и перерезать горло?

– Совершенно верно.

– В первую очередь, позвольте заметить, что вы действуете весьма оригинально и как настоящий рыцарь.

– Речь не об этом, – перебил его Ролан.

– Кроме того, с вашего разрешения я добавлю, что буду польщен скрестить с вами шпагу.

– В таком случае, когда мне будет оказана честь увидеть вас на поле брани?

– Не торопитесь, сударь, не торопитесь. Прежде чем дать ответ, я должен узнать причину, по которой вы вызываете меня на дуэль и ведете себя со мной настолько великодушно, что даже превращаете меня в вашего должника.

– В высшей степени справедливо, – ответил Годфруа де Мэн-Арди. – Так вот, сударь, своими словами вы самым недостойным образом нанесли оскорбление одному почтенному бордоскому семейству.

– Что же это за семейство?

– Де Женуйяк, – ответил Годфруа.

– Де Женуйяк? – повторил Матален. – Вы меня поражаете, сударь. Мое удивление станет вам понятным, когда я скажу, что совершенно не знаком с этой семьей и что впервые услышал о нем от вас только сегодня.

– Вот как! Сударь, вы шутите? – спросил Коарасс.

– Ни в коем случае! – ответил маркиз. – Клянусь вам, что не знаю этого почтенного семейства и что не мог его оклеветать, поскольку никогда ни с кем о нем не говорил.

– Странно.

– Добавлю, что если бы вы не оказали мне огромную услугу, сделав меня своим должником, я принял бы ваше предложение и незамедлительно отправился бы скрестить с вами шпагу.

– Ваши слова следует расценивать как отказ?

– С учетом весьма необычного положения, в котором я оказался, благодаря вашему великодушному поступку, я должен сказать правду и готов перед кем угодно заявить, что никогда не сказал ни слова о господине или госпоже де Женуйяк, равно как и об их возможных наследниках.

– Вы готовы это подтвердить?

– Совершенно готов, потому что это правда. А те, кто обвиняет меня в этом проступке, лгут.

Речи маркиза повергли Коарасса и Мэн-Арди в изумление. Им было трудно отклонить предложение маркиза и уж тем более отказаться в него верить. Подумав, что его друг только что выбросил на ветер две с половиной тысячи франков для того, чтобы добраться до человека, совершенно не виновного в том, в чем его обвиняли, Годфруа не смог сдержать улыбки.

– Как бы там ни было, источником этих клеветнических измышлений в любом случае является ваше окружение.

– Да в чем, в конце концов, они заключаются? – спросил Матален.

– Вы якобы намекнули, что мадемуазель де Женуйяк изволила питать к вам слабость.

– Это ложь, ложь. Я никогда ничего подобного не говорил.

– Сей слух по городу разнесла некая старуха, как нам сказали, ведьма, поддерживающая с вами довольно тесные отношения.

– Меротт?

– Ах, сударь! – воскликнул Коарасс. – Вы прекрасно понимаете, о ком идет речь.

– Простите, но измышляя подобные гнусные выдумки в адрес семьи Женуйяк, эта Меротт могла преследовать некие собственные интересы, – возразил маркиз. – Что же касается меня, то я еще раз клянусь и даю слово чести, что не имею к этой мерзости ни малейшего отношения.

– Сударь, у нас не остается другого выхода, кроме как вам поверить. Однако вы пообещали подтвердить при свидетелях, что не имеете к этой клевете никакого касательства.

– Готов сделать это в любую минуту.

– Отлично. Мы сообщим о дне и часе, когда вам нужно будет выступить с подобным заявлением.

Разговор был окончен и молодые люди разошлись в разные стороны.

– Мы пошли по ложному следу, – сказал Годфруа другу. – Вполне очевидно, что этот тощий кот Матален непричастен к злоключениям госпожи де Блоссак.

– Значит, мы должны найти эту старуху и вытянуть из нее всю правду.

– Как ее назвал маркиз? – спросил Годфруа.

– Кажется, Меротт, – ответил Ролан. – Но где, к дьяволу, нам ее искать?

– О том, где она скрывается, нам может сказать лишь один человек – помощник королевского прокурора.

Двадцать пять минут спустя друзья уже направлялись к участку дороги на Тондю, который в обиходе называли «торговками рисом».

Полученные молодыми людьми указания, должно быть, оказались точными – они уверенно остановились перед бараком, больше напоминающим берлогу, нежели христианское жилище, и постучали в дверь.

К ним никто не вышел.

Не дождавшись ответа и потеряв терпение, Коарасс и Мэн-Арди изо всех сил заколотили руками.

– Эй! Меротт! Меротт! – вопили они.

Их призыв был встречен гробовой тишиной. Лишь метрах в двадцати пяти от молодых людей открылась дверь небольшого домика и в проеме показалось любопытное лицо молодой женщины.

Коарасс решил не упускать эту возможность навести справки.

– Прошу прощения, голубушка, некая Меротт, случаем, не здесь живет?

– Здесь, сударь, здесь.

– Ее что же, нет дома?

– Сударь, помнится, я от кого-то слышала, что она не появляется вот уже восемь дней.

– Хороши дела! – воскликнул Мэн-Арди.

– И потом, знаете, – продолжала услужливая соседка, – об этой старушке толком никто ничего не знает, поговаривают, что по субботам она направляется на ведьмовской шабаш.

– А сегодня как раз суббота. Ну что же, красавица, благодарю вас, подождем, когда она вернется домой на метле.

Эта шутка, по всей видимости, не принесла молодой женщине успокоения – она верила в колдуний и поэтому поспешно закрыла дверь.

– Единственное, что в данном случае не вызывает сомнений, – сказал Ролан, – это что мегера уехала невесть куда по каким-то своим делам.

– А зачем она вообще нам нужна? – спросил Мэн-Арди.

– Я хотел узнать, от кого она услышала эти клеветнические измышления.

– Но, по словам Маталена, она, скорее всего, выдумала их сама.

– В такое случае я бы ее наказал.

– Женщину? Будет тебе! Да и потом, наша главная задача – опровергнуть эту ужасную ложь, – добавил Годфруа. – Не забывай, что человек, которого называют соблазнителем мадемуазель Филиппины, готов публично выступить против этих гнусных слухов.

– А ведь ты прав, черт подери! К дьяволу старуху, пусть веселится на своем шабаше сколько душе угодно, нам она не нужна.

– Что будем делать?

– Пойдем к мадам Федье, которой мы должны нанести визит и извиниться за несколько странное поведение в ее салоне вчера вечером. Кроме того, мне нужно ее кое о чем расспросить.

Несколько минут спустя юные американцы уже сидели в салоне мадам Федье.

– Сударыня, вы должны нас простить, – сказал Мэн-Арди. – С самого раннего детства мы, сами того не сознавая, привыкли питать к графине де Блоссак уважение, считая ее святой. Услышав в тот вечер ее возмущенный голос, я не сдержался и устроил скандал.

– Я не держу на вас зла, смутьян вы этакий.

– Позвольте выразить вам за это нашу бесконечную благодарность.

– Что до меня, дети мои, то я очень сожалею о том, что в тот вечер произошло в моем доме. Эта мадам Газен не умеет держать язык за зубами, вот и натворила бед.

– У нее есть сыновья?

– Да, Ролан, но не ищите с ними ссоры.

– Однако…

– Я вам запрещаю. Я уверена, что малышка Филиппина сущий ангел. Чтобы доказать это, я хочу устроить в понедельник званый вечер и пригласить на нее мадам де Женуйяк с детьми.

– А мадам Газен?

– Мадам Газен, друг мой, останется дома.

– Мадам, покорно прошу вас разрешить мне привести на этот вечер одного большого любителя танцев.

– С удовольствием, любезный мой друг. Кто он такой?

– Перед тем как ответить на ваш вопрос, я хотел бы попросить вас все же позвать мадам Газен.

– Что за странные фантазии?

– Мадам, сделайте это ради меня.

– Раз уж вы к этому так стремитесь, я пойду вам навстречу, хотя боюсь, что с вашей стороны ее ждет какой-то подвох.

– Нет, я всего лишь хочу повергнуть ее в смущение.

– Давайте вернемся к нашему танцору.

– Что до этого, мадам, покорнейше прошу вашего соизволения не называть его имени и призываю вас положиться на меня.

– Нет, дитя мое, то, что вы от меня требуете, в Америке, может, и возможно, но здесь просто недопустимо.

– Но ведь вы, моя дорогая мадам, с ним не знакомы.

– Неважно. Скажите, как его зовут?

– Жак Лефор.

– Он ваш друг?

– Совершенно верно, мадам.

– Приводите его, дитя мое, я вам разрешаю.

Ролан не осмелился назвать мадам Федье настоящее имя человека, которого хотел буквально на несколько минут привести к ней домой. Покидая дом, он обратился к Мэн-Арди и сказал: – А теперь положимся на милость Господа! Пойдешь к Маталену и предупредишь его, чтобы в понедельник, в половине десятого вечера, он был в нашем полном распоряжении.

– Уже бегу!

– Отлично! Я же отправлюсь к мадам де Блоссак, расскажу о том, что мы сделали, и поделюсь нашими открытиями. А еще поведаю о том, что я наметил на понедельник, чтобы в будущем никто и слова не смог сказать против дочерей госпожи де Женуйяк.

X

В следующий понедельник в доме мадам Федье был праздник. Все комнаты заполонили собой милые, радостные гости. С самого начала собравшихся почтили своим присутствием графиня де Блоссак, ее дочь, а также Филиппина и Эрмина. Их сопровождали четыре юных американца.

Коарасс вошел под руку с главой семейства, Мэн-Арди – с маркизой де Женуйяк, а младшие братья наших героев – с юными девушками.

Хозяйка дома, по всей видимости, предварительно сделала приглашенным внушение, потому что все тут же бросились к вновь прибывшим и оказали им самый радостный прием – будто хотели изгладить малейшие воспоминания о той глупой выходке, жертвой которой они стали.

Когда после первого обмена комплиментами маленькие сверстницы дочерей мадам де Женуйяк увлекли их за собой, мадам де Федье взяла Коарасса под руку и сказала:

– Ваш друг, стало быть, не пришел?

– Пока нет, мадам, но у меня есть все основания полагать, что он не заставит себя долго ждать. А мадам Газен здесь?

– Еще нет. Глядите-ка, вот и она.

И в зал, в сопровождении своих сыновей и дочерей, действительно вошла чересчур говорливая мадам Газен.

Первым гостем, на которого она обратила внимание, переступив порог, была графиня де Блоссак. Мадам Газен удивилась и на мгновение замерла, будто спрашивая себя, какой линии поведения придерживаться в подобных обстоятельствах, но после минутного размышления пошла дальше и выбрала место, где ее всем было хорошо видно.

– Мне кажется, – сказал Ролан, обращаясь к Мэн-Арди, – что пришло время пригласить нашего маркиза.

– На мой взгляд, еще рано, – ответил Годфруа. – Все веселятся, появление Маталена произведет эффект разорвавшейся бомбы, и когда он уйдет, вечеринка тут же закончится.

– Что ты предлагаешь?

– Пусть все еще пожуируют часок-другой. А потом ты нанесешь сокрушительный удар.

– Так тому и быть.

Примерно через полтора часа после этого разговора, в тот момент, когда в толпе танцующих воцарилось относительное затишье, на пороге возник лакей в пышной ливрее, в обязанности которого входило объявлять о прибытии гостей.

– Господин Жак Лефор, – возвестил он.

– Ну что ж, поглядим, – сказал Коарасс.

Персонаж, только что заявленный как Жак Лефор, в сопровождении Ролана подошел к хозяйке дома.

По салону тут же поползли шепотки.

– Но ведь этот господин Лефор – не кто иной, как маркиз де Матален, – сказал один из сыновей мадам Газен – достаточно громко для того, чтобы его все услышали.

Коарасс, до слуха которого эти слова долетели тоже, отступил на два шага назад. Его примеру инстинктивно последовала и мадам Федье, в результате чего маркиз остался один стоять посреди салона.

– Да, мадам, я маркиз де Матален и прошу прощения за то, что меня представили здесь под чужим именем, – заявил он патетическим тоном. – Я знал, что такого дуэлянта, как я, вы в своем доме не приняли бы, но мне обязательно нужно было на глазах у всего высшего света опровергнуть самую подлую и гнусную ложь.

– Сударь, что вы хотите этим сказать?

– Мадам, мне стало известно, что у вас в салоне, помимо вашей воли, зародился мерзкий, презренный слух. Этот слух запятнал честь одного почтеннейшего семейства, но также бросил тень на меня. Поэтому я явился, чтобы перед всеми приглашенными сюда гостями, которые были свидетелями нанесенного оскорбления и в этом качестве должны также выслушать извинения, уличить во лжи тех, кто пошел на подобные измышления – с учетом того, что нас слушают совсем еще юные дамы и господа, в подробности этих сплетен я вдаваться не буду. Я никогда не имел чести, слишком для меня большой, быть представленным этому семейству, и если и совершал в своей жизни ошибки, то хотя бы никогда не отягощал свою совесть подобной подлостью.

Матален обвел взглядом сонм окружавших его юных девушек, залившихся краской румянца, и добавил:

– Мои слова настолько правдивы, что сейчас, разговаривая с вами, я не могу указать вам на уважаемых членов семейства, ставшего жертвой этой гнусной клеветы.

Маркиз поклонился мадам Федье и продолжил:

– Теперь, мадам, мне остается лишь еще раз извиниться за ту уловку, к которой мне пришлось прибегнуть, чтобы выполнить священный долг.

– Но сударь…

– И испросить у вас разрешения удалиться.

Не дожидаясь ответа, Матален уже направился было к двери, но в этот момент в самом темном углу салона встала пожилая дама и направилась к нему.

– Только что, господин маркиз, вы совершили замечательный поступок, – сказала она, обращаясь к нему.

Кто была эта женщина? Увидев ее, Матален стушевался и на мгновение будто окаменел.

Затем на губах маркиза обозначилась мимолетная улыбка, он тут же взял себя в руки, низко поклонился мадам Федье, с насмешливым видом раскланялся с пожилой дамой и вышел.

Столкнувшись в передней с Коарассом, он спросил:

– Ну что, вы мной довольны?

– Совершенно доволен, сударь, – ответил Ролан.

– Окажите любезность, ответьте мне на один вопрос.

– Слушаю вас.

– Кто та пожилая дама, которая обратилась ко мне, когда я уходил? – спросил Матален.

– Насколько мне известно, ее зовут баронесса де Мальвирад.

– Что вы говорите! – ответил маркиз и ушел.

Те же, кто остался в салоне мадам де Федье, пребывали во власти смятения и волнения.

Появление бретера, его пламенные слова, уверенность, с которой он опроверг распространяемые мадам Газен слухи, вперив в нее взгляд во время своей маленькой речи, наконец, сам его поступок, предполагающий в этом человеке глубинную искренность и порядочность, – все это было предметом сыпавшихся со всех сторон комментариев.

И поскольку сила, откуда бы она ни исходила, обладает привилегией привлекать на свою сторону слабых, присутствовавшие не замедлили ощутить в душе симпатию к герою имевшего только что место приключения.

А многие девушки, тайком бросившие на Маталена быстрый взгляд, даже сказали себе, что к этой паршивой овце, пожалуй, не стоит относиться с таким пренебрежением.

Вполне естественно, что никто даже не сомневался, что постановщиком этой сцены был Ролан де Коарасс.

Посреди салона все так же вела оживленные беседы старая баронесса де Мальвирад. Она незаметно приблизилась к мадам де Блоссак, которая не отпускала дочерей от себя, будто пытаясь прикрыть их своими распростертыми крыльями.

– Я обращаюсь к мадам графине де Блоссак, не так ли? – спросила она одновременно благородным и бесцеремонным тоном, которым так любили щеголять дворяне до Революции.

– Да, мадам.

– Мы с вами, пожалуй, незнакомы. Я баронесса де Мальвирад. За двадцать пять лет, проведенных в изгнании, во Франции обо мне многие забыли.

– Вот как! Значит, вы, госпожа баронесса, жили в эмиграции?

– Да, я вернулась вместе с королем. А сюда приехала из Парижа. При дворе очень многие питают ко мне расположение.

Баронесса поиграла светловолосыми кудряшками Эрмины, не сводившей с нее своего внимательного взгляда, и добавила:

– Можете располагать мной по своему усмотрению.

Эта женщина высокого роста выглядела совершенно старой. Ее вытянутое лицо, слегка пожелтевшее, но все еще сохранявшее правильность черт, было изборождено морщинами, которые сверху донизу пересекали щеки, будто деля их на отдельные части. Безгубый рот и тонкий, острый, крючковатый нос выглядели немного пугающе. Из-под совершенно седой, но все еще пышной шевелюры проглядывал широкий, хотя и несколько сужавшийся к вискам, лоб.

Наконец, у баронессы были серо-стальные глаза, которые, несмотря на то что она вовсю пыталась погасить их блеск, поражали и притягивали взор.

Она была одета по последней моде и в этом наряде, который больше подошел бы молодой женщине, выглядела настолько нелепо, что все поневоле задавались вопросом, не преследовала ли мадам де Мальвирад, явно не лишенная здравого смысла, какую-то тайную цель, пытаясь выглядеть легкомысленнее, чем на самом деле.

– Я хорошо знала вашего мужа, господина де Блоссака, – сказала она Саре.

– В самом деле? – ответила графиня.

Даже теперь по прошествии долгого времени, она была не в силах сдерживать дрожь, когда речь заходила о графе Филиппе.

– Да, он был очаровательный кавалер, заставлявший учащенно биться не одно женское сердце.

– Но мадам…

– Ах! В нашем возрасте мы имеем право на подобные воспоминания. Я даже помню, что юных девушек, принадлежавших к бордоской знати, постигло некоторое разочарование после того, как все узнали о вашем тайном браке.

– Госпожа баронесса, – промолвила мадам де Блоссак, – вы напомнили мне о единственном периоде моей жизни, когда я была счастлива, несмотря на все нависшие надо мной опасности.

– Охотно вам верю, – уныло и почти даже мрачно ответила странная дама. – Ведь что может быть лучше, чем любить и быть любимой? В последний раз я видела его на костюмированном балу у интенданта Камю де Невиля. Но давайте не будем об этом, если вас гнетут воспоминания о тех временах. Значит, две эти очаровательные девочки – ваши внучки?

– Да, мадам, – ответила графиня, явно чувствуя в груди стеснение, но была не в состоянии объяснить себе его происхождение.

– Они просто прелестны, – продолжала баронесса, пытаясь их обнять.

Филиппина робко уступила, но когда пожилая дама нагнулась к Эрмине, чтобы запечатлеть у нее на лбу поцелуй, ребенок вырвался, обежал бабушку сзади, бросился в объятия матери и сказал:

– Матушка, матушка, я боюсь, глаза этой дамы внушают мне страх.

Мадам де Женуйяк улыбнулась и ласково побранила дочь за то, что та убежала. Затем подвела ее обратно к баронессе и промолвила:

– Мадам, простите моей маленькой дикарке ее фантазии, она не против того, чтобы вы ее обняли.

– Нет, я не хочу, не хочу! – запротестовало дитя.

Баронесса вновь склонилась к девочке, и если бы кто-нибудь к ней в этот момент внимательно присмотрелся, его бы поразила улыбка, злая и почти даже жестокая, в которой расплылись ее губы.

Эрмина проявила строптивость. Своими маленькими ручками она оттолкнула от себя морщинистую физиономию, тянувшуюся к ее свежему личику, и в конце концов добилась, чтобы мадам де Мальвирад отказалась от всяких попыток ее поцеловать.

Ее крики произвели маленькую сенсацию. Многие гости стали подходить ближе, чтобы выяснить, в чем дело. В их числе были и братья Коарассы, и отпрыски шевалье Мэн-Арди.

– Все, что касается графини де Блоссак, должно интересовать нас в самую первую очередь, – незадолго до этого сказал Годфруа. – Тот факт, что этому семейству кто-то пытается навредить, не вызывает никаких сомнений, так что мы должны быть начеку.

Именно по этой причине друзья, услышав первые крики Эрмины, подошли ближе. Ролан наклонился к девочке, обнял за плечи и спросил:

– Что с вами, дитя мое?

– Ох! Да, ты можешь меня поцеловать, ты красивый! Но старуха – не хочу!

– Тс-с! При господах так говорить нельзя! – с улыбкой ответил молодой человек и встал.

– Ах, мадам! – воскликнула в этот момент баронесса де Мальвирад. – Эти молодые красавцы окружили вас кольцом личной стражи.

– Кто бы что ни говорил, они – наши преданные друзья, – ответила графиня.

Годфруа окинул баронессу внимательным взглядом и сказал:

– Вы правы, мадам, мы вчетвером представляем собой личную стражу графини де Блоссак. И уверяю вас, каждый, кто встанет у нас на пути, поступит крайне опрометчиво.

– Эге, мадам, да ваш юный защитник – настоящий Амадис[10]. Как его зовут?

– Годфруа де Мэн-Арди, – ответил молодой человек.

Услышав это имя, мадам де Мальвирад отступила на шаг и, несмотря на желтизну лица, страшно побледнела.

– Что с вами, баронесса? – спросила мадам де Блоссак.

– Нет-нет, ничего, просто немного закружилась голова. Не обращайте внимания, после Кобленца такое со мной случается часто. Нахлынет, как удар молнии, и отпустит, как порыв ветра. Ну вот, все уже прошло.

– Тем лучше.

– Мы, кажется, говорили о Мэн-Арди. Когда-то в Керси я знала один замок с таким названием. А остальные ваши личные стражи?

– Это, мадам, отпрыски графа де Коарасса, старший Ролан и младший Кловис. Четвертый – мой собственный брат, он немного моложе меня.

В глазах пожилой дамы промелькнул быстрый, как мысль, проблеск.

– Благодарю вас, сударь, что представили мне их. И позвольте добавить – они само очарование.

На том разговор и закончился.

Несмотря на описанные нами события, вечеринка в салоне мадам де Федье завершилась очень весело.

Вот только ближе к полуночи один из сыновей мадам Газен подошел к Мэн-Арди и попросил уделить ему несколько минут.

– К вашим услугам, сударь.

– Это вы организовали этот жалкий вечерний спектакль с участием Маталена?

– Не я один. Хотя должен признать, я тоже приложил к этому руку.

– С какой целью, сударь?

– Прошу прощения, – решительно возразил Годфруа. – Давайте не будем ничего предполагать, не говорить о намерениях, а просто оценим факты.

– Давайте. В том, что сегодня произошло, лично я усматриваю нечто вроде урока, который вы хотели преподать моей матери.

– Для этого, сударь, вы должны обладать превосходным зрением.

– Не смейтесь, прошу вас.

– Ладно, довольно, к чему вы клоните?

– К тому, что я не потерплю, чтобы кто-то вмешивался в мои дела, равно как и в дела моих близких.

– А если кто-то все же вмешается? Что вы тогда сделаете?

– Накажу наглеца.

– Это вызов на дуэль?

– Теперь уже я, в свою очередь, должен заметить, что сообразительности вам не занимать, – ответил юный Газен.

– Великолепно, но давайте не будем так шуметь. Завтра утром я всецело в вашем распоряжении.

– Соблаговолите оставить свой адрес.

– Мне почти что стыдно, ведь я живу в совершенно убогом квартале, практически за чертой города, но уж как есть, так есть. Улица Тан-Пассе, особняк бывшего президента Бланкфора.

– Прекрасно, сударь, завтра в десять часов мои секунданты будут у вас.

– Принять их для меня будет большой честью.

На этом молодые люди расстались и Годфруа вновь подошел к Ролану.

– Мне везет больше, чем тебе, – сказал он.

– Почему?

– В последние двое суток ты рвался драться на дуэли, но все безрезультатно. Я же не искал ссоры, но она нашла меня сама.

– Тебя вызвали на дуэль? Но кто?

– Сын мадам Газен.

– Ха! Ну что же, ты доставишь мне огромное удовольствие, преподав ему хороший урок.

– Ограничимся тем, что приведем его в бешенство.

На следующий день маркиз Жак де Матален сидел в шезлонге у себя в спальне и размышлял о том, как заставить де Вертея скрестить с ним шпагу. В этот момент вошел слуга, достопочтенный Каде, и принес ему письмо, источавшее аромат муската и росного ладана, которые в те времена были в большой моде.

Матален вдохнул запах благоухающей записки.

– Кто же эта несчастная, которая так нуждается в любви? – спросил он себя, когда лакей удалился.

Затем повертел послание в руках с видом человека, не понаслышке знающего, какое это удовольствие – не распечатывать полученное письмо сразу.

– Пахнет и в самом деле чудесно, – прошептал он. – Неужели из-за этой добродетельной тирады, которую я произнес у мадам де Федье, меня ждет новое любовное приключение? Было бы забавно.

Маркиз сломал печать, бросил взгляд на подпись и разочарованно скривился.

– Увы! – произнес он. – Любовь не имеет никакого отношения к этому посланию, которое вполне можно назвать верхом грациозности. Напротив, оно скорее написано в приступе ненависти. Впрочем, какая разница! О чем же мне пишут?

«Мой дорогой маркиз…»

– Звучит, надо признать, немного дерзко, – заметил маркиз, – ладно, почитаем дальше.

«Мой дорогой маркиз,

Если вы желаете поближе познакомиться с госпожой де Мальвирад, она с удовольствием примет вас в своем особняке, в доме 42 по улице Жарден-Пюблик. Баронесса надеется, что, увидев ее, вы, в отличие от вчерашнего вечера, не удивитесь. Вашего визита она будет ждать сегодня или послезавтра с трех до пяти часов. Вы проявите крайнюю учтивость, если не заставите ее слишком долго томиться в предвкушении встречи с вами».

И подпись: «Баронесса де Мальвирад».

– Неужели эта старая ведьма прислала мне любовное письмо? Чьей же изящной рукой ей пришлось воспользоваться, чтобы изобразить эти премилые завитушки?

Маркиз немного помолчал и продолжил:

– Неважно, баронесса приглашает меня к себе, а судя по тому, что мне довелось вчера увидеть, она может поведать мне множество самых интересных вещей. Заставлять даму ждать с моей стороны было бы неприлично, я отправлюсь к ней сегодня же.

И маркиз не откладывая в долгий ящик тут же занялся своим туалетом, надел самый элегантный костюм, обильно надушился Португальской водой[11], будто в ответ на мускатный запах письма, и кратчайшим путем направился к дому баронессы.

– Мне не терпится увидеть, – говорил он себе по дороге, – что эта старая ведьма называет особняком.

Дойдя до дома 42 по улице Жарден-Пюблик, Матален остановился и поднял голову.

– Черт меня подери, если это и есть дом нашей баронессы-контрабандистки, то я вынужден признать, что среди всех богатых вдовушек Бордо у нее самые роскошные чертоги. Ну что же, войдем – дело принимает все более и более интересный оборот.

С этими словами он приподнял увесистый молоточек на входной двери и звонко ударил. Ему почти тут же открыл лакей в пышной ливрее.

– Друг мой, я не ошибся? – спросил маркиз. – Это дом баронессы де Мальвирад?

– Совершенно верно, сударь.

– Тогда соблаговолите сообщить ей, что прибыл маркиз де Матален.

– Я всего лишь привратник, поэтому прошу вас подняться наверх, – ответил слуга. – Там найдете ливрейного лакея, он и доложит о вас баронессе.

– Мое удивление растет с каждой минутой, – произнес бретер, резво взбегая на второй этаж.

Едва Матален назвал ливрейному лакею свое имя, как тот тут же проводил его в небольшой, меблированный с безупречным вкусом салон, в глубине которого, полулежа в кресле-качалке и вытянув к камину ноги, его ждала баронесса де Мальвирад.

– Значит, я не ошибся, – заявил маркиз. – За этим вымышленным именем и маскарадным костюмом светской дамы скрывались вы, Меротт.

– Боже мой! – ответила она. – Разумеется, я. И не такой уж это был маскарад, как вам может показаться.

– Вы меня просто сразили.

– Во-первых, сядьте, это поможет вам справиться с головокружением, – изысканным тоном ответила лже-баронесса, демонстрируя редкую обходительность.

– Вас вполне можно принять за знатную даму.

– Вполне возможно, что большой ошибки в этом не будет.

– Вы что, хотите уверить меня, что являетесь потомком Монморанси?[12]

– Мне нет надобности в чем-либо уверять вас, маркиз. И пригласила я вас отнюдь не для того, чтобы чем-то ошеломлять.

– И все равно, вы расскажете мне, как грязная старуха, с которой я познакомился два месяца назад, умудрилась превратиться в милую, где-то даже элегантную даму.

– Расскажу, мой дорогой, уж поверьте мне, но только не сегодня. Как бы там ни было, вы прекрасно видите, что, избавившись от хризалиды, я обрядилась в самые прекрасные одежды бабочки, которыми вполне умею пользоваться.

– Правда ваша. Но если так, то вы, значит, богаты? – с ноткой уважения в голосе спросил Матален.

– Надо полагать, ведь у меня вот уже четыре дня есть собственный дом, портшез и экипаж для парадных выездов.

– Мне все это грезится! Ах, Меротт, Меротт! Теперь у вас есть полное право хвастаться тем, что вы повергли меня в совершеннейшее изумление.

– Во-первых, маркиз, вы доставите мне несравненное удовольствие, если забудете это гадкое имя «Меротт», которое приносило мне определенную пользу, когда я его носила, и о котором сейчас даже вспоминать не хочу. А во-вторых, выслушайте меня.

– Я весь внимание.

– Вы по-прежнему хотите быть моим союзником, слепым исполнителем моей воли, вершителем моей мести? Или решили расторгнуть нашу договоренность?

Маркиз на мгновение задумался.

– Прежде чем отвечать, хорошенько подумайте, – сказала Меротт. – Предупреждаю, что месть моя будет безжалостной, к тому же с момента нашей первой встречи в полку моих врагов только прибыло.

Матален, погрузившись в глубокие размышления, хранил молчание и будто прислушивался к внутреннему голосу.

– Кто они, эти ваши враги? – наконец спросил он.

– Вы согласны?

– Согласен, – ответил он, – ведь я тоже хочу отомстить: и тем, кто пытался меня убить, и тем, кто не более как пять дней назад сыграл со мной такую злую шутку.

– Да-да, я знаю, второй несостоявшийся поединок с де Вертеем. Он, кстати, один из тех, кто над вами так мило посмеялся.

– Вы думаете?

– Думаю, черт меня подери!

– Ах! Если бы я был уверен, то всем рассказал бы о его бесчестном поведении…

– И совершили бы ошибку, ведь насмешники никогда не встали бы на вашу сторону.

– Таким образом, – сказал Матален, – если я помогу осуществить планы мести вашим врагам, вы поможете мне покарать моих.

– Ну конечно, обещаю вам! Более того, когда для вас наступит время навести блеск в вашем маркграфстве, я разрешу вам воспользоваться моим кошельком, думаю, для вас этот пункт небезразличен.

Бретер улыбнулся и изобразил жест, трактовка которого могла быть бесконечно разной.

– А теперь перейдем к делу, – заявил он. – Где находятся ваши враги? Кто они? Какую роль я должен сыграть в драме вашей мести? Я, баронесса Меротт, буду вам чрезвычайно признателен, если вы соблаговолите без обиняков ответить на эти вопросы и расставить все точки над «i».

Быстрым движением, красноречиво свидетельствовавшим о ее свирепой, тигриной натуре, баронесса де Мальвирад, или, если читателю так больше угодно, Меротт, резко вскочила с кресла-качалки.

Затем немного расслабилась, запахнула на груди халат из красного бархата и принялась быстрым шагом мерить комнату.

Будто хищный зверь, оказавшийся в слишком тесной клетке.

Пять минут спустя она, гибкая как кошка, прекратила ходить и подошла к Маталену, немало его напугав.

– Ах-ах-ах! – сказала она. – Я нагнала на вас страху. Ненависть, отражающаяся на моем лице, леденит вашу душу. А что бы вы сказали, если бы заглянули мне в сердце?

Глаза мегеры полыхали невыносимым блеском. Лоб глубоко прорезали две вертикальные морщины, раздевшие его на две равные части.

Желтизна лица сменилась смертельной бледностью, побелевшие от гнева губы растянулись и ощерились острыми зубами.

Баронесса буквально исходила злобой, пьянела от ненависти и была прекрасна в своей лютой желчи.

– Маркиз, – закричала она, – на свете есть одна женщина, которую я вот уже тридцать пять лет считаю своим злейшим врагом, эта женщина должна умереть!

– Ого! – ответствовал маркиз. – Я, знаете, не убийца…

– А кто вам сказал, что убить ее должны именно вы? Оставьте! Внешне ее смерть будет выглядеть вполне естественной.

– Я не понимаю вас, – промолвил маркиз.

– У этой дамы есть дети, внуки, друзья, защитники. Нужно сделать так, чтобы ничего этого со временем не стало. Дети ее должны быть обесчещены, внуки – стать позором ее последних дней, а друзья – в ужасе бросить. Когда же она, наполовину побежденная, позовет на помощь защитников, на сцену выйдете вы, это та самая роль, которую я вам отвела. Вы будете безжалостно и без сожалений по очереди убивать их до тех пор, пока я не скажу: хватит.

Ярость баронессы вселяла ужас.

– Защитники! – ухмыльнулась она, возобновляя свои хождения по комнате. – До волков я еще не добралась, но вот волчата теперь в моих руках и я найду способ их удавить.

«Настоящая фурия!» – сказал про себя Матален.

– Я хочу сплести сеть! – воскликнула она, вновь ожесточаясь. – Сеть, в которую попадутся эти негодяи, посчитавшие, что я повержена, побеждена, мертва… И тогда… Знаете, Матален, их можно только пожалеть… Потому что более жестокого наказания даже придумать невозможно!

Маркиза охватил такой ужас, что он даже стал раскаиваться, что так опрометчиво подпал под влияние этого чудовища в юбке. Но сей бретер был тщеславен, кроме того, эта женщина внушала ему страх.

Поэтому отступить он не осмелился.

Но если уж продаваться – то не за гроши же!

– Послушайте, я помогу вам, но вы тоже поможете мне: все расходы вам придется взять на себя.

– Не возражаю.

– Вы мне назовете своих врагов, я вам – своих. И мы, занимаясь вашими делами, не будем забывать и о моих.

– Как вам будет угодно.

– Вертей, дез Арно и десяток других должны пасть – как от ударов моей руки, так и под градом вашей клеветы.

– Хорошо, я согласна. Я ввергну их в пучину отчаяния, а если хотите, даже убью собственными руками, лишь бы вы пошли по тому же пути, на какой встала я.

– Я последую за вами.

– В первую очередь постарайтесь завязать как можно более тесные отношения с молодыми американцами, прибывшими недавно. Будьте с ними максимально любезны и обходительны. Усыпите их бдительность – до тех пор пока я не скажу вам: час отмщения пробил.

– Понимаю, Меротт, но против одного из них я безоружен.

– Кого вы имеете в виду?

– Господина де Коарасса.

– Но помилуйте, почему?

– Потому что он вытащил меня из тюрьмы, сделал своим должником и поверил моему слову чести.

– Вашему слову чести! Вы себе льстите. Мой добрейший Матален, вы как были идиотом, так им и остались.

– К тому же я должен ему крупную сумму денег, и пока этот долг не будет выплачен, у меня не будет права драться с виконтом на дуэли.

– Ну так расплатитесь с ним, с этим вашим кредитором! – завопила злобная старуха, бросая на колени Маталену туго набитый кошелек.

Тот почувствовал себя побежденным, готовым в любую минуту стать вещью, слугой, наемным убийцей этой мегеры. Остатки всего хорошего, что в нем оставалось, еще сражались с увлекавшим маркиза потоком, но он прекрасно понимал, что все кончено, что сцена, разыгравшаяся в салоне мадам де Федье, была последним в его жизни хорошим поступком.

К тому же Маталену не хватило храбрости вырваться из тисков баронессы де Мальвирад, поэтому он остался, взял кошелек и окончательно превратился в негодяя.

– На сегодняшний день я не могу предложить вам конкретную роль в той жестокой драме, которая готовится моими стараниями, потому как часто действую по наитию случая, – вновь взяла слово Меротт. – Но будьте готовы!

– Хорошо, – неуверенно протянул Матален.

– Теперь вот что, – продолжала страшная старуха. – Отныне, услышав о мадам де Лонгваль и других какую-нибудь скандальную сплетню, вы доставите мне огромное удовольствие, если разнесете ее по всей округе, а не оседлаете в очередной раз свою пресловутую честь. Если тем или иным господам эти слухи не понравятся, вы их попросту убьете..

У Маталена не было сил противостоять женщине, которая столь властным тоном отдавала ему приказы.

Пока он имел дело с Меротт, одетой в старое тряпье, в душе у него сохранялось нечто, что можно было бы назвать чувством превосходства.

Но столкнувшись с баронессой де Мальвирад, поселившейся в этих роскошных апартаментах и облачившейся в наряд настоящей принцессы, наш бретер, от природы наделенный лишь мастерством, которому суждено было стать роковым, почувствовал рабскую покорность и вновь стал маленьким мальчиком.

– А теперь, мой милый маркиз, ступайте, прошу вас, – сказала баронесса, мгновенно овладевая собой с помощью усилия воли. – В округе меня знают немногие, с первого раза на вас никто не обратит внимания, но отныне вы будете являться ко мне исключительно в полночь. Каждую ночь в этот час я будут готова вас принять.

– Хорошо. Вы, случаем, не позаботились об условленном сигнале?

– Позаботилась. Под увесистым молоточком на входной двери есть три гвоздя с большими шляпками. Нажмите на тот, что справа, и все поймут, что это вы. Ступайте, дорогой мой, я жду человека, которому не следует вас здесь видеть.

Матален, которому никак не удавалось прийти в себя от изумления, склонился перед баронессой в весьма почтительном поклоне и удалился.

– Ну вот, самый обыкновенный идиот, с которым я сделаю все, что хочу, – сказала Меротт, когда за ним закрылась дверь. – Только вот обойдется он мне дороговато. Ну ничего! Как только маркиз сослужит мне службу, я пошлю его ко всем чертям.

Пока в доме Меротт разворачивалась описанная нами сцена, Мэн-Арди, в сопровождении братьев Коарасс, направлялся в условленное место, чтобы драться на дуэли с юным Газеном, который вскоре должен был к ним присоединиться.

В десять часов его секунданты явились в небольшой дом на улице Тан-Пассе, в котором поселились четверо молодых людей и о котором у нас еще будет возможность поговорить.

За несколько минут стороны договорились, что поединок состоится на болоте за аллеями Буто, почти в том самом месте, где ныне располагается вокзал Медок. В качестве оружия были выбраны шпаги.

В те времена во всей округе было не найти более пустынного места, чем эта бесконечная равнина, усеянная редкими купами плакучих ив.

– Гляди-ка, – произнес Мэн-Арди, добравшись до указанного места, – мы прибыли первыми.

– Долго нам ждать не придется, – ответил Коарасс. – Смотри, к нам приближаются три человека, по всей видимости, твой противник и его секунданты.

Это и в самом деле был Газен.

Обменявшись буквально парой фраз, противники встали в позицию и скрестили шпаги.

Уже после первых выпадов стало ясно, что силы явно неравны. Годфруа де Мэн-Арди, который довольствовался лишь тем, что отбивал удары, встречал все потуги Газена с неизменной улыбкой. Тот чувствовал, что уступает противнику, и от этого испытывал в душе замешательство.

– Сударь, – сказал он Мэн-Арди, пытаясь скрыть свою тревогу, – я вижу, вы большой мастер в подобных играх, но это еще не значит, что правда на вашей стороне.

– Господин Газен, я понятия не имею, что вы подразумеваете под «правдой», – ответствовал Мэн-Арди. – В данном случае я не чувствую себя ни правым, ни виноватым.

– Почему это?

– Вы вызвали меня на дуэль, я принял ваш вызов, и не более того. Я придерживаюсь такого мнения.

– Неправильные у вас представления.

– Сударь, когда в Америке дерутся на дуэли из-за дамы, будь-то мать или кто-то еще, разглагольствовать во время дуэли считается дурным вкусом, – возразил Годфруа, чтобы преподать противнику урок. – Но ведь для всех остальных мы дикари.

С этими словами Годфруа отступил на шаг назад.

Юный Газен посчитал это для себя преимуществом и бросился в атаку.

– Ну же, сударь, покончим с этим! – воскликнул он, нанося удар, который, по его мнению, должен был положить сражению конец.

– С удовольствием! – подхватил его призыв Годфруа, выбивая из рук юного Газена шпагу. – Знаете, впервые этот выпад почувствовал на себе граф де Коарасс, отец моего друга. А нанес его Рауль де Блоссак, кузен той самой дамы, которую оклеветали в салоне мадам де Федье. Наши родители овладели им, научили нас и в сложившихся обстоятельствах я нашел ему самое лучшее применение.

Обезоруженный, Газен, понятия не имевший, как теперь себя вести, представлял собой печальное зрелище. Коарасс не удержался и разразился хохотом.

– Вы не очень-то великодушны, – произнес один из секундантов Газена.

– Согласен с вами, господа, – ответил Коарасс, вновь переходя на серьезный тон. – Признаю, я был не прав и прошу меня за это простить.

– Ну же, господин Газен, – продолжал Мэн-Арди, – берите вашу шпагу, если, конечно, вы не желаете…

– Что?

– Ничего, – прошептал Годфруа, понимая, что чуть было не сморозил невероятную глупость.

– В таком случае – к бою! – воскликнул юный Газен.

– К бою, – повторил Годфруа и резким движением во второй раз выбил шпагу из рук противника.

– Но сударь, – закричал Газен, бледнея от гнева, – убейте меня, раньте!

– Ни в коем случае, у меня нет желания ни убивать вас, ни ранить, – ответил Мэн-Арди. – Я всего лишь хочу дать вам понять, что с нами нужно считаться. И если вы вновь возьмете в руки шпагу, я в третий раз отправлю ее в полет.

– Это мы еще посмотрим, – огрызнулся Газен, вновь вставая в стойку.

– Смотрите! – воскликнул Годфруа, в третий раз обезоруживая молодого человека. – Я буду выбивать шпагу из ваших рук сколько душе угодно. Но чтобы нанести вам хоть малейшую царапину – ни за что!

– В таком случае, – сказал один из секундантов юного Газена, – тебе лучше сразу признать, что сей господин ведет себя как настоящий дворянин, и в знак примирения протянуть ему руку – уверен, он ее пожмет.

– Вы совершенно правы, сударь, – сказал Годфруа.

Однако Газен чувствовал себя глубоко уязвленным, не понимал, как выйти из этого затруднительного положения, и поэтому ничего не ответил.

– Впрочем, если вы не желаете ничего признавать и не хотите протянуть в знак примирения руку, мы можем считать, что наш поединок окончен, и на этом расстаться.

– Я вынужден так поступить, потому что другого выхода у меня попросту нет.

Эти его слова положили конец сложившейся неприятной ситуации, противники раскланялись и разошлись в разные стороны.

– Только что, – сказал Коарасс по дороге в город, – мы приобрели смертельного врага.

– Надо думать, – ответил Мэн-Арди, – мы задели его самолюбие, но если бы он даже не был тщеславным, то все равно нам никогда не простил бы.

– Когда мы расставались, в глазах его полыхала ненависть.

– Ну что же, друзья мои, тем хуже для него. Во-первых, я не думаю, что он слишком уж опасен. А во-вторых, мы не будем оставлять его без внимания.

Коарасс и Мэн-Арди говорили об этом совершенно спокойно, даже не подозревая, до какой степени роковой для них впоследствии может оказаться ненависть юного Газена.

XI

В тиши и покое прошли три недели. Каждый вернулся к своим привычкам. Матален на людях не появлялся и не давал для разговоров ни малейшего повода. Было лишь известно, что он не мешкая вернул долг Коарассу, который, в свою очередь, тоже согласился взять лишь две с половиной тысячи франков, позволив бретеру заработать на этом почти три тысячи.

В субботу четверо американцев собрались у мадам де Блоссак, где несколько соседей вели светскую беседу.

– Баронесса де Мальвирад – сама обходительность, – сказал Ролан. – Она пригласила меня, Мэн-Арди и наших братьев провести несколько осенних дней в ее поместье Бланкфор.

– Надо же! – воскликнула мадам де Женуйяк. – Нас тоже!

– И мадемуазель Филиппину? – спросил Годфруа.

– И ее, и Эрмину.

– А что вы на самом деле думаете об этой баронессе? – вдруг поинтересовался Мэн-Арди.

Его вопрос, казалось, был в первую очередь адресован мадам де Блоссак.

– А что я могу думать, дитя мое? Говорят, что она дама уважаемая и во всех отношениях приятная. Да вы и сами знаете.

– Слишком даже приятная…

– Она не устает питать к нам самое дружеское расположение, ведет себя крайне услужливо и предупредительно.

– Мадам, – продолжал Годфруа, – неужели вы не заметили, с какой ловкостью и назойливостью она пыталась завоевать ваше доверие и стать вхожей в ваш дом?

– Да нет же, мой дорогой Годфруа, – ответствовала мадам де Блоссак, – вы просто начитались романов.

– Ах, мадам! Прошу прощения, но у меня есть свои причины проявлять настойчивость. Вы позволите задать мне еще несколько вопросов?

– Разумеется, друг мой.

– Скажите, а до Революции эта баронесса Мальвирад, имя которой, кстати, в переводе на французский означает «дурное предзнаменование», была известна в Бордо?

– Нет, не думаю. Точнее, не знаю. Как бы там ни было, я о ней никогда не слышала.

– Вот видите.

– Не делайте столь поспешных выводов. Должна признать, что в те времена я мало кого знала в Бордо, потому как была вынуждена проводить все время в поисках защитников для вашего батюшки, моего дядюшки и их друзей.

– Когда я, мадам, попытался навести справки, ни одна живая душа не смогла объяснить мне, откуда взялась эта милая во всех отношениях дама. А если она авантюристка, интриганка?

– Годфруа, дитя мое, – ответила баронесса, – баронесса вхожа в мой дом и считается моей подругой, поэтому вынуждена просить вас говорить о ней в более уважительном тоне.

– Подчиняюсь вашему желанию, мадам, и больше не обмолвлюсь о ней ни единым словом.

– Какая муха укусила вашего друга? – спросила графиня Ролана. – И почему он питает такую неприязнь к этой бедной баронессе?

– Об этом мне ничего не известно. Я двадцать раз спрашивал, откуда у него столь предубежденное отношение к ней, но так ни разу и не добился ответа. Лично для меня баронесса де Мальвирад – не более чем пожилая дама, немного выжившая из ума, но не столько ужасная, сколько курьезная.

– Пусть будет по-твоему, – проворчал Мэн-Арди.

Едва разговор подошел к концу, как лакей возвестил о прибытии баронессы де Мальвирад.

Она вошла как легкомысленная ветреница, одной рукой обмахиваясь, а в другой зажав роскошные очки, чем-то напоминавшие собой колоссальных размеров монокли, которые так любили носить щеголи во времена Директории.

– Здравствуйте, моя дорогая графиня! – воскликнула она, бодрым шагом переступая порог. – Вначале я не собиралась к вам приезжать. Здравствуйте, моя маленькая маркиза де Женуйяк, сегодня вы еще более очаровательны, чем обычно. И малышка Филиппина, ее я просто обожаю. Так вот, я не собиралась к вам приезжать, но была не в состоянии лишить себя вашего общества. Почувствовав, что если я и дальше буду сидеть дома, меня одолеет мигрень, я отправилась в дорогу – и вот уже здесь!

– Вы совершенно неподвластны времени, госпожа баронесса, – промолвил Годфруа, подходя к пожилой ветренице. – Во всем Бордо не сыщешь даже тридцатилетней дамы, у которой была бы столь же уверенная поступь, как у вас.

– Возможно-возможно, мой любезный Мэн-Арди, в роду де Мальвирад многие доживают до ста лет, если, конечно, им не отрубают на гильотине голову всякие мерзавцы наподобие Робеспьера, который поступил так с моим кузеном Огюстом и дядюшкой Гонтраном.

– А что, Робеспьер их гильотинировал самолично? – спросил Рауль.

– Может, он, может, кто-то из его шайки, негодный вы шутник, – со смехом ответила баронесса. – Но не будем больше говорить о тех мрачных событиях, давайте лучше порадуемся, что нам выпало жить во Франции в эпоху лучших в мире правителей.

«Если сия дама играет какую-нибудь роль, то делает это восхитительно, – подумал в этот момент Мэн-Арди. – Ну что ж, тогда я тоже выберу амплуа и проявлю себя в нем еще более милым, обходительным и экстравагантным, чем она».

– Знаете новость? – продолжала баронесса.

– Какую конкретно, мадам? – спросил Мэн-Арди. – Ведь новостей много и мы можем иметь в виду одну, в то время как вы – совершенно другую.

– Господин Турнон, префект, сообщил, что меня включили в список эмигрантов, которым планируется возвратить всю их собственность.

– Примите наши самые искренние поздравления.

– И по случаю этого радостного события я решила… Ах! Боже мой! Какая же она славная, эта малышка Филиппина! Подойдите, дитя мое, обнимите меня.

«Иногда мне кажется, она ее укусит», – подумал Годфруа.

Затем, будто желая оградить юную девушку от ее домогательств, вслух добавил:

– Мадам, как же вы счастливы, что вам в голову одновременно приходит столько мыслей!

– Опять решили поднять меня на смех? – ответила баронесса, грозя молодому человеку пальчиком.

– Для этого, сударыня, я, слава богу, слишком хорошо воспитан. Однако вы говорили, что по поводу этого радостного события…

– Ах да! По поводу этого радостного события я решила отказаться от чрезмерной скромности, которую в последнее время сделала моим неизменным спутником.

– Что вы говорите!

– Да, во вторник я устраиваю званый вечер, который почтут своим присутствием господин де Турнон и другие пылкие роялисты Бордо. Мне нет надобности говорить вам, мадам графиня, что буду чрезвычайно признательна, если их примеру последуете и вы – вместе со всем своим семейством.

Графиня де Блоссак поблагодарила и выразила свое согласие.

– Мой задушевный враг, Годфруа де Мэн-Арди, – продолжала баронесса де Мальвирад, – совершенно не заслуживает приглашения, но даже если он с утра до ночи будет посвящать мне эпиграммы, я считаю его слишком милым для того, чтобы лишать себя его общества.

– Мадам баронесса прекрасно знает, что если я порой и позволяю себе в ее адрес шутки, злоупотребляя ее попустительским ко мне отношением, то только потому, что отношусь к ней, как к собственной матушке.

А про себя добавил: «Раз твои слова лживы, разлюбезная старушка, то мои будут лживы вдвойне».

Вернувшись в свой дом на улице Тан-Пассе, четверо молодых американцев заговорили о делах.

– Знаешь, Ролан, – заявил Мэн-Арди, – эта старуха внушает мне страх.

– Опять ты за свое! – воскликнул Коарасс. – Но тогда почему ты с ней так обходителен и галантен?

– Потому что это входит в мой план. И даже если ее поведение в чем-то покажется тебе подозрительным, я попрошу тебя внешне относиться к ней с тем же уважением и почтением. Пока она будет считать нас дураками, мы будем оставаться хозяевами положения.

– Как прикажешь.

– Ты, вероятно, не заметил, каким хищным взглядом она смотрела на Филиппину.

При этих словах Мэн-Арди слегка покраснел, затем встал и подошел к другу.

– Я не был бы сыном своего отца, – ответил он, – если бы уклонился от признания, которое предусматривает это твое замечание.

– Ты ее любишь?

– Да, я люблю эту девушку, хотя она этого не знает и никогда не узнает, если в ответ не воспылает той же страстью, что сжигает меня без остатка.

– Ох-ох-ох! Да ты у нас почти что поэт.

– Не смейся. Это чувство священно. Самым счастливым днем в моей жизни станет тот, когда я узнаю, что она… не питает ко мне ненависти. Два месяца с момента нашего приезда я смотрел, восхищался и любил эту юную девушку, чистую, как лилия, красивую, как ангел, и добрую, как сам Господь Бог. Но в тот самый день, когда я понял, что люблю ее, ко мне пришла уверенность, что вокруг нее зреет какой-то коварный заговор. Что происходит? Этого я не знаю. В чем заключается угроза, нависшая над ней? Это мне тоже неведомо. Но вот инстинкт, который меня никогда не подводит, велит держаться начеку.

– Знаешь, – сказал Ролан, – еще чуть-чуть – и я тоже стану бояться.

– Тем лучше, ведь, уверяясь в том, что ему надо чего-то опасаться, человек вроде тебя уже наполовину отвращает опасность.

– Значит, опасность и в самом деле существует?

– Да, – ответил Годфруа, – она грозит Филиппине, ее бабушке, матери и нам.

– Как! И нам тоже?

– Да, беда где-то рядом, я ее чувствую. Словно кто-то расставил ловушку, которая вот-вот захлопнется. Я не могу разглядеть нитей этой сети, но поверь мне, она существует, я ее чувствую, она стягивается вокруг нас все плотнее и плотнее.

– Что же нам делать?

– Пока ничего. Мы должны быть настороже, тщательно взвешивать все свои действия и поступки, не допускать близко людей, не зная кто они, откуда взялись и чего хотят.

– Черт возьми! Это уже чересчур. На этот раз, мне кажется, ты зашел слишком далеко.

– Ты обещаешь мне вести себя предельно осторожно?

– Обещаю.

– А ты, Кловис?

– Я тоже.

– Что до тебя, брат мой, то что бы ты ни делал, равняйся на меня. На этом все. Уже поздно, давайте ляжем в постель и вволю поспим.

– Если получится.

В следующий вторник баронесса де Мальвирад в самом деле устроила пышный прием. К половине одиннадцатого вечера все салоны ее дома наполнились гостями, весело переговаривавшимися друг с другом.

Годфруа, внешне лучившийся радостью, отпускал направо-налево остроты и, казалось, все больше хмелел от сотерна, который лился рекой, искрясь в хрустальных бокалах. Но внутри молодой человек оставался спокойным и холодным.

– Все думают, что я уже в изрядном подпитии, – сказал он Коарассу. – Но из-под моих век, которые, как может показаться, вот-вот закроются, глядят глаза, не упускающие из происходящего ни единой детали.

– Но на этом званом вечере нет ничего из ряда вон выходящего.

– Ты думаешь? Сначала баронесса объявила нам, что пригласила префекта, господина де Турнона. Но его нет и уже не будет.

– Откуда ты знаешь?

– Сегодня я навел справки. Мадам де Мальвирад незнакома с префектом и не фигурирует в списке эмигрантов, которым обещано полное восстановление в правах.

– Кто тебе это сказал?

– Секретарь префекта собственной персоной. А раз так, то эта дама ломает комедию и смеется над нами. Кстати, ты обратил внимание, что среди приглашенных есть несколько весьма подозрительных личностей?

– Заметил.

– Один из них весь вечер не спускает с меня глаз и наверняка стал бы нас подслушивать, если бы мы не отошли в сторонку, где нас никто не может услышать. А еще постоянно подливал мне вино и предлагал выпить, причем речь этого человека недвусмысленно выдавала в нем шпика. Вот это, Ролан, и есть та сеть, о которой я как-то вечером тебе говорил. Я чувствую, как она сжимается вокруг нас с тобой, и это приводит меня в восторг, ведь мы наконец узнаем, кто наши враги и что им от нас нужно.

– Ты прав! Что там за шум? – спросил Ролан.

– Объявляют о прибытии новых гостей.

– Ты расслышал их фамилии?

– Нет, – ответил Годфруа.

– А вот я расслышал. Это полковник де Сезак и его неразлучный друг, майор Монсегюр.

– Вот как? Тем лучше, раз они здесь, у них, не исключено, есть интересующие нас сведения.

– Правда твоя.

– Давай проберемся через эту толпу и поговорим с нашим полковником.

Ловко маневрируя среди приглашенных, молодые люди вскоре присоединились к офицерам кирасирского полка. Удивлению с обеих сторон не было предела. Но Годфруа, руководствуясь своей навязчивой идеей, при первой же возможности отвел полковника в сторону.

– Господин де Сезак, – начал он, – я знаю, что в тайны Бордо вы посвящены не больше меня, ведь, если не ошибаюсь, вы приехали сюда за день до того, как получили удар шпагой, а к тому моменту, когда я имел честь впервые вас повстречать, даже не успели окончательно поправиться.

– Совершенно верно.

– Но некоторые вещи вам все же могут быть известны, в том числе и такие, о которых в Бордо никто не имеет ни малейшего понятия, – продолжал Мэн-Арди. – И мне хотелось бы, чтобы вы о них выразили свое мнение.

– Я к вашим услугам, – ответил полковник.

– Тогда, с вашего позволения, сразу и начнем. Вы знакомы с баронессой де Мальвирад, в доме которой мы с вами в данный момент находимся?

– Нет, мой дорогой друг.

– Да? Как странно!

– Более того, я только сегодня ее впервые увидел. Но почему это вас так удивляет?

– Меня удивляет тот факт, что она вас пригласила.

– Напрасно! Я вам сейчас все объясню.

– Слушаю вас.

– Дня три-четыре назад меня вызвали в префектуру, а оттуда – в военный комиссариат. Спросили, не соглашусь ли я принести присягу королю и вернуться на воинскую службу в прежнем звании.

– Господин полковник, позвольте принести вам свои поздравления, ведь вы, полагаю, дали согласие.

– Верно, я ответил, что питаю лишь одну амбицию – служить своей стране – и что флаг Франции, каким бы он ни был, всегда будет и моим.

– Прекрасно, – ответил Годфруа.

– Вместе со мной, на тех же условиях, моему старине Монсегюру предложили чин подполковника.

– Мое сердце от этого переполняется радостью, господин полковник, но я все же не понимаю…

– Не торопитесь. Когда я уже собрался уходить из комиссариата, молодой человек, первым сообщивший мне эту новость, оказал честь проводить меня и с таинственным видом сказал: «Вот что, сударь, значит, проявлять галантность и вести себя как истинный французский рыцарь». Эти слова повергли меня в изумление и я потребовал объяснений. Собеседник, не на шутку удивившись, спросил: «Как? Неужели вы не знаете, чем обусловлена та милость, которую вам оказал король Людовик XVIII?» «Понятия не имею!» – ответил я. «Ну что ж, сударь, счастлив первым сообщить вам о том, что своим возвращением в армию вы обязаны баронессе де Мальвирад». Его слова, признаюсь, повергли меня в изумление, которое явственно отразилось на моем лице, ведь я никогда и слыхом не слыхивал об этой даме. «По всей вероятности, – продолжал тем временем служащий, – во время одной из военных кампаний в Германии вы заслужили ее особую благосклонность».

– Если бы она была молода, полковник, я бы еще понял… – сказал Мэн-Арди.

– Я и сам вначале подумал, что она молода и что в перерыве между боями я проявил себя в ее глазах с самой лучшей стороны. Но оставаться в неведении на этот счет мне долго не пришлось – собеседник тут же сообщил, что возраст этой дамы можно назвать более чем зрелым. «Я теряюсь в догадках и даже не знаю, что думать», – ответил ему на это я. «Я наведу вас на правильный след, – ответил услужливый молодой человек, разоткровенничавшийся со мной. – Однажды в Айзенахе, в Германии, вы вырвали из рук бандитов пожилую даму, которую те хотели побить камнями». «Нечто подобное в Айзенахе со мной действительно случалось», – ответил я. «По этому поводу майор Монсегюр надавал столько тумаков по ребрам этих германских охальников, что они до сих пор их не могут забыть». Когда я спросил Монсегюра, он ответил, что тоже помнит ту историю. Вот почему баронесса де Мальвирад сделалась моей благодетельницей, вот почему она желает мне только добра.

Когда полковник окончил свой рассказ, юный Годфруа погрузился в задумчивость.

– В таком случае… – сказал он. – Вы действительно уверены, что баронесса – бывшая эмигрантка?

– У меня на этот счет нет никаких сомнений, ведь в той ситуации я наверняка спас ей жизнь.

– Благодарю вас, полковник, но оказывая этой даме услугу, о которой вам напомнил молодой человек из комиссариата, вы должны были ее видеть.

– Вполне возможно, хотя я этого не помню. С тех пор как мне довелось стать солдатом, я встречал великое множество людей. В то же время вынужден добавить, что, когда мы подошли поклониться баронессе, майор сказал мне: «Знакомое лицо. Уверен, это и есть та самая дама, которой мы тогда оказались столь полезны».

Годфруа не знал, что и думать. Он уже привык к мысли, что баронесса никогда не уезжала в эмиграцию, а была лишь интриганкой, игравшей некую роль.

Теперь же он был вынужден признать свою ошибку.

– Как? Вы не танцуете? Но почему, господин полковник? – вдруг раздался за спинами собеседников голос – самый ласковый на всем белом свете.

Буквально в шаге от Мэн-Арди стояла баронесса собственной персоной.

«Она нас слышала», – подумал он и пристально вгляделся в лицо мадам де Мальвирад. Та с самым невинным видом добавила:

– И вы тоже, господин де Мэн-Арди? Будет вам! Будет! Вперед, молодые люди, за дело, прошу вас.

С этими словами баронесса фамильярно взяла их под руки и увлекла за собой.

– Вы, Мэн-Арди, пригласите вон ту красавицу-брюнетку, мадемуазель Падарнак, дочь знатного торговца. Но берегитесь ее кузена Людовика, он ревнив, как тигр.

И отпустила руку совершенно оторопелого Годфруа.

– Что касается вас, красавец-полковник, то вы заслуживаете лучшего. Пойдемте со мной.

Баронесса повела офицера в уголок салона, где, увенчанная копной седых волос, восседала, словно королева, мадам де Блоссак.

– Моя дорогая графиня, – сказала она, – позвольте представить вам полковника де Сезака, которого король в один прекрасный день сделает генералом. Этому офицеру тридцать три года и он храбрее даже своей шпаги.

Мадам де Блоссак встала и принесла военному свои поздравления, после чего баронесса представила его маркизе де Женуйяк, которая, несмотря на свои тридцать два года, все еще была восхитительно красива и сохранила неувядающий блеск юности.

Затем полковника познакомили с Филиппиной и Эрминой, которые узнали его и встретили с большой радостью, ведь читатель уже понял, что именно этих двух девчушек полковник с майором Монсегюром защитили от злополучной Меротт.

Робер де Сезак был ослеплен изумительной красотой мадам де Женуйяк, которая очень походила на мать огромными глазами и пышными золотистыми волосами.

Вначале полковник принял ее за женщину, совсем недавно вышедшую замуж, но когда он узнал, что она мать Филиппины и ее сестры, его восхищение тут же сменилось немым восторгом.

Перед лицом такого очарования офицер будто воды в рот набрал. Единственное, на что он был в этот момент способен, это склониться перед маркизой в безмолвном поклоне.

– Будь бдителен, полковник, – прошептал ему только что подошедший майор Монсегюр. – Это враг, перед которым ты капитулируешь с превеликим удовольствием.

– Замолчи, несчастный, замолчи, – и вновь умолк, будто хотел без остатка раствориться в невыразимом созерцании.

Тем временем Годфруа танцевал с мадемуазель Падарнак, которая действительно была очаровательна. Но сердце его принадлежало другой.

Когда он усадил партнершу на место, его взял под руку Коарасс.

– Знаешь, кого я только что видел?

– Не знаю. Говори, не томи.

Помощника королевского прокурора де Кери. Сей кавалер, похоже, веселится вовсю.

– Смотри-ка! В самом деле!

– Да! Это доказывает, что мы здесь оказались в прекрасной компании и что все твои подозрения не имеют под собой оснований.

– Дай-то бог, мой дорогой Ролан.

Едва они обменялись этими фразами, как юный Коарасс наклонился к другу и испуганно спросил:

– Но что это с тобой?

Мэн-Арди поднял голову и спросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Взгляни на свою рубашку! – продолжал Ролан.

Годфруа опустил глаза.

– Гляди-ка, и правда! Пятнышко крови. Даже два! И что все это значит? Да ты на себя посмотри, Ролан!

На манишке Коарасса, слева, в том месте, где располагается сердце, тоже виднелись два пятнышка крови.

– Странно, – сказал он.

В это мгновение в салоне поднялся шум – кто-то негромко вскрикнул, со всех сторон послышались негромкие возгласы, в которых чувствовались тревога и беспокойство.

– В чем дело? – спросил Годфруа.

– В том, что на платье графини де Блоссак, – ответил им стоявший рядом гость званого вечера, – возникли три пятнышка крови, напоминающие собой крупные слезинки.

– Ах! – раздался другой голос. – Эта же метка есть и на господине де Бланкфоре.

В толпе собравшихся прогремели слова майора Монсегюра:

– Забери меня дьявол, если я знаю, как это могло произойти. Насколько мне известно, кровь из носа у меня не идет, а раны все давно затянулись и ни одна из них не открылась.

– Знаете, если это шутка, то довольно мрачная, – стал громко возмущаться какой-то расфуфыренный тип.

– Смотри! – продолжал Годфруа, указывая Ролану на Сезака. – У полковника, как и у нас, тоже две капельки крови. Кстати, а где наши братья?

– Да вон они! У них тоже метки в том же самом месте, правда, только по одной, – заметил Коарасс.

В противоположном углу салона все сгрудились вокруг мадам де Женуйяк и ее дочерей – каждая из них была помечена все теми же тремя роковыми алыми пятнышками.

– Кровь! – прошептал Годфруа. – Откуда она взялась? Что происходит? Даю слово, я ничего не понимаю.

– Эге! Погляди на господина де Кери. Помощник королевского прокурора в ярости. Сей голубок тоже помечен.

– Направляется к баронессе де Мальвирад. О чем же с ней собрался говорить наш судейский?

Не успел Ролан закончить эту фразу, как в салоне раздался громкий, властный голос представителя закона:

– Мадам, – произнес он, – подобно целому ряду других гостей, я стал жертвой безобразной мистификации и требую от вас объяснений.

– Что вы имеете в виду? – спросила баронесса, с угодливым видом направляясь к молодому законнику.

Но вдруг остановилась, в страхе отпрянула и молитвенно сложила руки.

– Боже праведный! – воскликнула она. – Что это у вас? Это же кровь.

– Совершенно верно, мадам, это кровь или же некое вещество, очень на нее похожее. И по всей видимости, подобный фарс разыграли не только со мной.

– Фарс, сударь… Как бы там ни было, это отвратительно. У кого еще есть такие пятна?

– Мне говорили, что у графини де Блоссак, а также у маркизы де Женуйяк и ее дочерей.

– Как! Этих дам тоже кто-то испачкал столь оскорбительным образом? – воскликнула баронесса, поспешно направляясь в тот уголок салона, где в окружении своей семьи сидела графиня. – Я потрясена до глубины души, совершенно расстроена и не знаю, как все это объяснить. Сейчас мы все выясним. Стоит узнать лишь…

Пожилая дама направилась к двери салона, но по дороге вдруг столкнулась с полковником и майором.

– Как! Вы, полковник, тоже? И наш бравый майор. Это уже слишком.

В салоне стояла гробовая тишина. Гости переглядывались друг с другом, каждый строил в голове догадки по поводу этого необъяснимого события.

– Мне кажется, что у господ Коарасса и Мэн-Арди тоже есть такие же пятна.

– Подобное могло произойти только у меня, – произнесла баронесса тоном безнадежного отчаяния.

Она устремилась в вестибюль и собралась уже было переступить порог, но тут в проеме двери вырос лакей в шитой галунами ливрее, на мгновение застыл в нерешительности, затем неуверенным шагом подошел к хозяйке дома и стал ей вполголоса что-то объяснять.

– Бедняжка! – воскликнула баронесса. – Она мертва?

– При смерти, мадам.

– Принесите ее мне! – приказала она.

Затем повернулась к собравшимся и сказала:

– Успокойтесь, прошу вас. И примите мои извинения. Ничьей вины в этом нет. Просто очаровательная маленькая птичка, испугавшись шума, как-то умудрилась выскользнуть из клетки. К сожалению, обретя свободу, она сильно поранилась, но все же сделала над нашими головами круг, разбрызгивая вокруг капельки своей крови, которые самым прискорбным образом упали на некоторых из вас.

Послышался всеобщий вздох облегчения. Эти капельки крови не на шутку всех испугали. Вскоре вновь появился рослый слуга. В руках у него был поднос, на котором лежал окровавленный бразильский попугайчик.

– Вот он, виновник всего этого безобразия. Простите его, дамы и господа, ведь за свою проделку он поплатился жизнью.

Все подошли ближе, чтобы увидеть пернатое создание.

– Он и правда весь в крови, – сказал полковник.

– Сердце несчастной пичужки все еще бьется, – заметил помощник королевского прокурора.

Поднос с попугаем пошел по кругу и пять минут спустя присутствующие уже смеялись над своим давешним смятением.

Все, да не все! Единственным, кого это объяснение не удовлетворило, был Годфруа де Мэн-Арди.

«Как птичка, пусть даже окровавленная, – думал он, – могла посадить по три пятнышка крови на платья дочерей маркизы де Женуйяк, их матери и бабушки, по два на нас с Коарассом, и по одному – на наших братьев?»

– Ролан, что ты обо всем этом думаешь? – вслух спросил он.

– Тревожно мне, – ответил Коарасс. – Даже с учетом приведенного баронессой объяснения то, что с нами произошло, представляется странным и необычным.

– Ах, мадам! – говорил тем временем господин де Кери. – Вы поступили правильно, предоставив нам это доказательство.

Гости из вежливости засмеялись.

Когда инцидент был исчерпан, все вновь бросились развлекаться, но веселье, несмотря на это, входило в свои права настолько медленно, что вскоре гости изъявили желание покинуть салон баронессы де Мальвирад и отправиться домой.

– Вот видишь, – обратился Мэн-Арди к другу, – что ни говори, а эти капельки крови посеяли в душах собравшихся тревогу.

– Такое ощущение, что мы на балу гробовщиков, – ответил Коарасс. – Помощник королевского прокурора утратил приятное расположение духа, полковник не скрывает озабоченности, а майор как-то странно покусывает свой ус.

– А ты не хотел мне верить, когда я выражал опасения, когда витавшие в воздухе флюиды велели мне быть начеку.

– Я ограничусь тем, что присоединюсь к твоему мнению, – ответил Ролан. – Но мы, как минимум, должны понимать, что происходит.

– Ха! Если бы я знал, то сразу тебе сказал бы.

– Смотри! Мадам де Блоссак раскланивается с баронессой. Ее сопровождают Танкред и Кловис. Это я велел им, что бы ни случилось, не отходить от нее в этом доме ни на шаг.

– Правильно! – сказал Годфруа. – А мы с тобой еще больше усилим почетный эскорт этих дам.

И Мэн-Арди направился к баронессе, прощавшейся со своими гостями.

– Мадам, позвольте выразить вам благодарность, – сказал он. – Мы с братом, равно как и наши друзья, провели очаровательный вечер из числа тех, устроить которые под силу только вам и больше никому.

– А вы льстец.

– Нет, мадам. Все было просто замечательно, вплоть до этого незначительного инцидента с капельками крови, в чем-то даже фантастического и ужасного, который благополучно завершился выносом тела.

– Ох! Не говорите так о моей маленькой птичке. Если бы вы только знали, как мне ее жалко!

– В самом деле?

– Когда я увидела на этом подносе ее трупик, мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не расплакаться.

– Значит, вы, мадам, относитесь к тем избранным натурам, которые даже в зрелом возрасте отличаются самой нежной впечатлительностью? – не без доли иронии спросил Годфруа.

Баронесса собралась было ответить, но Мэн-Арди поспешно добавил:

– Еще раз благодарю вас, мадам. Примите выражения нашей самой искренней признательности.

Он отвесил хозяйке дома поклон, Коарасс с их юными братьями тоже последовали его примеру и молодые люди удалились.

– Насмешник… – прошептала мадам де Мальвирад. – Прекрасный и безжалостный. Ты дорого заплатишь за свою иронию и сарказм.

В этот момент с лестницы донесся чей-то громкий вопль. В ужасе закричали дамы. Все бросились на шум.

– Что такое?

– В чем дело?

Одновременно с этим послышался грохот железа, со звоном разбилось стекло. В воздухе распространился зловонный запах коптящих, не погашенных до конца ламп.

– Как же здесь воняет! – произнес чей-то голос.

– Невыносимо! – ответил Мэн-Арди, с трудом сдерживая гнев. – Никто не ранен?

– Но почему здесь так темно? – послышался зычный голос майора.

– На лестнице и в самом деле ничего не видно, – ответил полковник. – Да, вечер во всех отношениях выдался необычный.

– Да что, в конце концов, произошло? – спросил помощник королевского прокурора.

– Господа, в первую очередь нужно принести свет.

– Вот канделябры со свечами, – произнесла подоспевшая баронесса.

Когда на лестнице стало светло, Коарасс, стоявший первым, тревожно оглядел вестибюль и воскликнул:

– Слава богу! Ничего страшного не произошло.

– В чем, наконец, дело? – спросила мадам де Мальвирад, стараясь, чтобы ее голос звучал взволнованно.

Перед ней вдруг вырос Мэн-Арди.

– Дело в том, мадам, – сказал он, – что веревка, на которой была подвешена ваша люстра, неожиданно развязалась.

– Ах! Боже мой!

– Причем в тот самый момент, когда прямо под ней дожидались своего экипажа графиня де Блоссак и маркиза де Женуйяк с дочерьми.

– Они не ранены? – поспешно спросила баронесса.

– Они мертвы, – скорбным тоном произнес Мэн-Арди.

С этими словами молодой человек вперил в глаза мадам де Мальвирад пристальный взгляд.

– Мертвы! – воскликнула баронесса, и губы ее на кратчайшее мгновение скривились в хищном оскале.

Затем она поднесла руку к груди и никто не смог бы сказать, что эта дама испытывает – радость или боль.

Слова молодого человека были встречены гробовым молчанием.

– Мертвы! – со всех сторон повторяли чьи-то голоса.

– Да нет же, нет! – послышалось из вестибюля.

– Где же они, мои милые подруги? – закричала баронесса, бросаясь к лестнице, чтобы, с одной стороны, скрыть охватившее ее волнение, с другой – избежать слишком внимательного взгляда Годфруа.

– Ах! Вот и вы, моя дорогая графиня! – воскликнула она, оказавшись у подножия лестницы. – Вы ранены?

– Отнюдь, мадам, – ответила Сара.

– А с маркизой де Женуйяк и ее малышками тоже все в порядке?

– Мы совершенно не пострадали.

– К чему тогда все эти слова господина Годфруа? – спросила баронесса.

– Я не знаю.

– Как бы там ни было, – прошептал Мэн-Арди на ушко Коарассу, – уж я-то знаю, что ее так волнует.

– Но как получилось, что люстра упала не до конца? – спросил майор.

– Она и правда долетела только до середины лестницы, – вставил слово помощник королевского прокурора.

– По всей видимости, на лестнице в этот момент кто-то был, – ответил Коарасс. – Он-то и отвратил беду.

– Кто же?

– Я, сударь. – ответил красавец Ролан. – Увидев, как эта колоссальная масса рухнула на семейство де Женуйяк, я, к счастью, сумел схватить на лету оторвавшуюся веревку.

– Что ни говори, а сил вам, молодой человек, должно быть, не занимать, – молвил майор.

Мэн-Арди подошел к Коарассу, который по-прежнему сжимал в руке злополучную веревку, и сказал:

– Погоди, ты не можешь держать этот конец вечно, лучше привяжи его к перилам.

– А ведь это мысль! – ответил Коарасс и с помощью друга взялся за дело.

– Нам нужно кое-что проверить, – произнес Годфруа.

– Что?

– Окажи любезность, приглядись к месту обрыва веревки.

– Сейчас. Ах! Боже праведный!

– Прибереги свои восклицания до другого случая, а мне просто скажи, что ты обнаружил.

– Веревка не порвалась!

– Черт меня подери!

– Ее перерезали.

– Этого-то я и боялся. Ролан, поверь мне, эти капельки крови явно что-то значат, ими нас сегодня не зря пометили.

– И что теперь делать?

– Как «что»? Убираться отсюда восвояси.

Друзья вышли на улицу.

– Графиня с семейством как раз садятся в карету, – сказал Коарасс.

Мэн-Арди подошел к экипажу.

– Мадам, – тихо произнес он, – примите все мыслимые и немыслимые меры предосторожности, вокруг вас полно вражеских ловушек.

– Враги? Вокруг нас? – недоверчиво возразила графиня.

– Госпожа графиня, сейчас не время для дискуссий. Но поверьте мне на слово – вам необходимо соблюдать предельную осторожность. Хотя бы до завтра. Днем я вас навещу.

– Ну что же, мой дорогой Годфруа, в таком случае до завтра.

– А пока я приставлю к вам в качестве сопровождающих двух слуг – не из робкого десятка.

– Они поедут с нами, друг мой?..

– Мадам, эти добровольцы – Танкред и Кловис, ваша личная стража. Не препятствуйте им, в этом случае нам с Роланом будет спокойнее.

– Как пожелаете. Кучер, домой!

Тяжелая карета тронулась с места и вскоре лошади уже во весь опор несли ее вперед. Когда она окунулась в тень улицы Жарден-Пюблик, сзади на нее, несмотря на огромную скорость, запрыгнули два молодых человека, ловких, как кошки.

– Отлично, – сказал Мэн-Арди, – ребята вооружены, а раз так, то до завтрашнего дня беспокоиться не о чем.

– Вот так сюрприз! Вы все еще здесь, господин де Мэн-Арди? – донесся сзади громкий голос заместителя королевского прокурора, господина де Кери.

– Да, сударь, – ответил вполголоса Годфруа, – и даже готов дать вам хороший совет.

– Какой, боже правый?

– Будьте бдительны.

– Что вы имеете в виду?

– Берегите себя.

– Как это?

– Вы слепо поверили объяснению в виде окровавленной птички?

– Разумеется, – ответил судейский, явно не блиставший умом.

– Сударь, – вставил слово Коарасс, – как вы, человек, по долгу службы обязанный дотошно докапываться до первопричин происходящего, сегодня вечером не поинтересовались, что означают эти капельки крови, оказавшиеся в одном и том же месте, напротив сердца, лишь у двенадцати гостей из ста пятидесяти.

– В самом деле, – ответил помощник королевского прокурора. – Я и не заметил. Вы открыли мне глаза.

– Вас не удивил тот факт, что на некоторых было по три таких кровавых слезинки?

– Вы правы.

– А на других по две?

– Так оно и есть.

– Наконец, на вас, сударь, майоре и полковнике – только по одной.

– Совершенно с вами согласен. Все это действительно очень странно. Но я этим займусь и правосудие, от которого ничего нельзя утаить…

– Сударь, у меня есть все основания полагать, что в сложившихся обстоятельствах правосудие никогда ничего не узнает.

– И тем не менее…

– Неужели ваше правосудие сомневается, что веревка, на которой висела люстра, была отрезана рукой злоумышленника?

– Вы полагаете?

– Доказательств у меня нет, но…

– В таком случае я должен арестовать всех, кто живет в этом доме.

– А гостей, сударь, вы тоже арестуете? Ведь злодей вполне может оказаться из числа приглашенных.

Помощник королевского прокурора закусил губу и задумался.

– Лучше всего ни на минуту не терять бдительности. Если с вами произойдет что-то непредвиденное или странное, сообщите нам. И будьте начеку. Мы, со своей стороны, при необходимости тоже обратимся к вам за помощью. Только так мы сможем собрать воедино все фрагменты и помочь правосудию пролить свет на происходящее.

– Да-да… – отозвался помощник королевского прокурора, который хоть и не слыл умницей, но человек был мужественный и храбрый. – Вы правы, будем защищаться. Адрес ваш я знаю, этого достаточно.

– Значит, договорились. До свидания.

На том собеседники расстались.

– Доброй ночи, господа, – раздался в этот момент голос старины Монсегюра.

– Доброй ночи, майор, доброй ночи, полковник.

Двадцать минут спустя в доме баронессы не осталось ни единой живой души.

Хозяйка отослала слуг спать, а сама бодро поднялась к себе в комнату, дважды повернула в двери ключ, направилась прямо к камину и нажала на основание напольных часов. Открылась дверь и на пороге возник господин.

И господин сей, был не кто иной… как Матален.

– Ну что, вы их видели?

– Разумеется! – ответил маркиз. – Единственное, тех, на ком было только по одному пятнышку, разглядеть было трудновато.

– Не страшно! В самом крайнем случае их мы можем отложить до лучших времен, особенно полковника и его безмозглого дружка, майора Монсегюра.

– Такие, как они, живут долго, – заметил Матален.

– Скажу больше, во время следующей дуэли они вполне могут привести моего маркиза в самое плачевное состояние.

– Это еще надо доказать.

– Будь по-вашему. Но мы здесь не для того, чтобы задирать друг друга. Мне нужно сообщить вам нечто важное.

– Говорите.

– За последние восемь дней ситуация изменилась. Я более чем когда-либо хочу отомстить этой старухе Блоссак и ради этого не погнушаюсь любыми средствами.

– Да, вы мне говорили и слова ваши привели меня в дрожь. Но я, как вам прекрасно известно, не брал на себя обязательств убивать женщин и детей.

– Слабак! – молвила баронесса, глядя на Маталена с презрительной улыбкой.

– Слабак или нет, но этот вопрос дальнейшему обсуждению не подлежит.

– Согласна, но сейчас у нас есть более безотлагательное дело. Вечером этот Мэн-Арди, на котором было всего лишь два пятнышка крови, меня раскрыл…

– Ну и что?

– Он меня в чем-то подозревает и в этом качестве становится помехой. И его надо было пометить, не двумя и даже не тремя каплями. Он знает слишком много и поэтому заслуживает сразу четырех алых пятнышек. Чтобы вы не сомневались – его нужно убрать в самую первую очередь.

– А Коарасса?

– Красавца Ролана? На мой взгляд, он более доверчив. Пока я не отдам новый приказ, мы сохраним его ранг на уровне двух капель – если этот молодой человек догадается не брать на себя роль защитника графини и семейства Женуйяк, никакая опасность ему грозить не будет.

– Таким образом, мне остается Мэн-Арди. Это нетрудно. Завтра я вызову его на дуэль, а послезавтра он перестанет быть для вас помехой.

– Полегче, мой доблестный паладин, полегче. Если разить, то прямо в цель, бесплодные попытки нам ни к чему.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы – мое последнее средство, но перед тем как натравливать вас на Мэн-Арди, я попытаюсь устранить его другим способом.

– Что вы задумали?

– Нечто весьма хитроумное.

– Что же конкретно?

– Я решила превратить Мэн-Арди в злейшего врага полковника и майора и с помощью тайных происков заставить их сожрать друг друга.

– Идея и правда любопытная.

– Если у меня ничего не получится, то обязанность покончить с этим юнцом ляжет на вас. Но в этом случае упустить его вам будет нельзя.

Столь неприкрытая жестокость в словах Меротт задевала Маталена за живое, в подобные мгновения он многое отдал бы за то, чтобы выскользнуть из лап этой фурии, но теперь уже было слишком поздно.

– Завтра я займусь Коарассом, а послезавтра попытаюсь кое-что предпринять.

– Могу я узнать, что конкретно?

– По сути, это дело вы можете и сами организовать.

– Если это ловушка – то я пас.

– Нет, речь идет о ночной дуэли в свете уличных фонарей, в духе сотоварищей регента Филиппа Орлеанского по дебошам, одним словом, о поединке настоящих мастеров шпаги. Сама благовоспитанность и изысканность.

– Вы не могли бы развить свою мысль без лишних слов?

– В Бордо вы без труда найдете полдюжины авантюристов, которые в лунном свете с радостью скрестят свои шпаги с Коарассом и Мэн-Арди.

– А почему именно полдюжины? Ведь их всего четверо, в том числе двое детей.

– Ах! Дорогой мой, я не буду говорить, что вы глупец, хотя в вашем поведении все наводит меня на мысль, что это именно так.

– Знаете, ваши оскорбления ни к чему не приведут. Лучше объясните все по порядку.

– Вы не можете драться с этими господами без свидетелей. Поэтому вас должно быть человек шесть, а то и восемь.

– Вы правы, – ответил Матален со странной улыбкой на устах. – Ну что же, найду я вам авантюристов. У меня есть несколько друзей, которые с превеликой радостью доставят себе подобное удовольствие.

– Тогда слушайте. Наши американцы живут в уединенном доме на улице Тан-Пассе. Чтобы попасть туда, им приходится сворачивать с улицы Фондодеж и добираться домой через пустырь. Там-то ваши друзья их и встретят.

– Отлично.

– Что касается предлога для ссоры, вы без труда сможете его найти.

– Само собой разумеется.

– И поскольку мы все будем делать по порядку, пока не покончим с этим делом, ни за что другое браться не будем.

– Мне тоже участвовать в стычке?

– Ни в коем случае. Мэн-Арди вас знает и причастность к этому делу может вас скомпрометировать. Но с этим юнцом должен драться самый сильный и опытный фехтовальщик! И пусть он, черт побери, его прикончит!

Услышав это ругательство, Матален улыбнулся и засобирался домой. Но перед тем как откланяться, сказал:

– Кстати, Меротт, сегодня вечером вы совершили глупость.

– Какую?

– Перерезали веревку, на которой висела люстра.

– И что в этом такого?

– Мэн-Арди сразу заметил, что она не перетерлась. Будь сей молодой человек не столь благоразумен, он устроил бы скандал, который обошелся бы вам очень и очень дорого.

– Он об этом даже не подумал.

– Эге! Не торопитесь с выводами. Он просто сказал себе, что найти злодея среди полутора сотен приглашенных вами гостей будет невозможно, и оставил сделанное открытие при себе. В следующий раз не действуйте так примитивно.

С этими словами Матален удалился. В тот момент, когда он открыл дверь на улицу, чтобы переступить порог, к дому баронессы как раз приближались четыре тени, которые при его появлении исчезли, как по мановению волшебной палочки.

Маркиз ничего не заметил. Он спокойно закрыл за собой дверь и ушел, что-то насвистывая.

Но в тот момент, когда маркиз проходил мимо толстого дерева, какой-то пьяница, с трудом державшийся на ногах, столкнулся с ним нос к носу и принялся бесцеремонно разглядывать.

Матален угрожающе щелкнул тростью-шпагой, отпихнул незнакомца и закричал:

– Прочь с дороги, чертов пропойца!

– Сударь, не надо злиться, – ответил заплетающимся языком припозднившийся гуляка. – Я ищу свой дом. Вы его, случаем, не видели?

Но маркиз уже был далеко.

Когда он скрылся из виду, послышался тихий шелест, подобный тому, какой издает грызущая орешки белка, и вновь появились четыре виденные нами недавно тени.

– Знаете кто только что вышел из дома баронессы? – вполголоса спросил один из полуночников. – Маркиз де Матален!

– Ты в этом уверен, Годфруа?

– Что он у нее делал в такой час? – спросил Танкред де Мэн-Арди. – Ведь на балу его не было.

– Пятнышки крови, рухнувшая люстра, наконец, Матален, самым загадочным образом покидающий дом мадам де Мальвирад, – все это, друзья мои, наводит меня на мысль, что сыновьям Гаскони очень скоро будет чем заняться.

– Ну и дела! – произнес Коарасс. – Матален знаком с баронессой и тайком наносит ей визиты!

– Попомните мое слово – опасность нарастает и обретает все более конкретные очертания.

– Нужно быть начеку, – продолжал Годфруа. – Тщательно взвешивайте каждый свой поступок и просчитывайте его последствия. Не верьте ни одной живой душе. Вечером мы все стали свидетелями инцидента с люстрой. Обходите стороной строящиеся дома, избегайте карет и повозок. Нас со всех сторон подстерегает опасность. Кто-то покушается на честь и жизнь графини де Блоссак, маркизы де Женуйяк и ее дочерей. Те, кто готовит этот заговор, уже заметили, что мы можем ему помешать, и не замедлят расставить на нас всевозможные ловушки.

– Ты прав, – ответил Коарасс, – нам придется жить на осадном положении до тех пор, пока мы не раскроем эту гнусную интригу.

– Я предлагаю выходить на улицу, только хорошо вооружившись, – промолвил юный Кловис.

– Прекрасная мера предосторожности, в особенности вечером.

– Таким образом, каждый из нас должен всегда иметь при себе кинжал и трость-шпагу.

– Вот мы и дома.

– Так оно и есть, – ответил Коарасс. – Но вам не кажется, что наше жилище отстоит слишком далеко от остальных?

– Оно и к лучшему, – промолвил Мэн-Арди, закрывая за собой дверь. – У меня такое ощущение, что с врагами мадам де Женуйяк мы познакомимся именно здесь.

Несколько минут спустя четверо наших героев уже спали крепким сном, как и подобает людям их возраста.

XII

На следующий день, пополудни, Коарасс, по случаю прогуливавшийся в одиночку по полю, окружавшему Шато-Тромпет в те времена, когда не было еще ни аллеи Турнон, ни соседствующих с ним зданий, увидел молодую даму, торопливым шагом спасавшуюся от типа, который, по-видимому, внушал ей неописуемый страх.

Она шла прямо навстречу Коарассу и вскорости должна была с ним поравняться.

Когда до Ролана девушке осталось всего несколько шагов, на лице ее отразился такой ужас, что в душе юноши что-то дрогнуло. И вдруг дама остановилась, будто пытаясь найти ответ на какой-то вопрос.

Наконец она, по всей видимости, приняв трудное решение, подошла к красавцу Ролану и сказала: – Сударь, прошу прощения, что так бесцеремонно отвлекаю ваше внимание.

– Мое прощения, мадам, вам уже даровано.

– Как бы там ни было, но нависшая надо мной опасность, полагаю, оправдывает мой поступок, каким бы необдуманным он вам ни казался.

– Сударыня, соблаговолите объясниться.

– Человек, которого вы видите за моей спиной, преследует меня с противоположного конца города, проявляя пугающую настойчивость. Спасите меня! В какой-то момент мне показалось, что он отстал, – в противном случае я никогда не осмелилась бы отправиться в этот квартал, – но вдруг появился вновь, и теперь я с ума схожу от страха. Защитите меня! Умоляю вас!

– Возьмите меня под руку, мадам, – сказал Коарасс. – Уверяю, теперь никто не обидит вас, не понеся за это заслуженного наказания.

– Благодарю вас, сударь, я даже не знаю, как выразить вам свою признательность.

– Не стоит благодарностей, – ответил Ролан. – Я поступаю так, как в подобных обстоятельствах поступил бы любой благородный человек.

– Вот он, мой преследователь! Осторожно, он может быть вооружен.

– Успокойтесь, мадам, прошу вас, вы в полной безопасности.

Мужчина и в самом деле прошел мимо, сделал неприличный жест, зло усмехнулся и сказал: – Наша шалунья знала, куда бежит.

– Кого это вы тут шалуньей назвали? – спросил Коарасс, надвигаясь на хама.

Молодая дама осталась стоять в шаге позади.

– Шалуньей? – переспросил преследователь. – Если я кого-то и назвал шалуньей, то явно не вас!

– Раз не меня, то, значит, эту мадам! – воскликнул Коарасс, хватая неотесанного мужлана за воротник.

– Окажите любезность, не прикасайтесь ко мне, – ответил тот, попытавшись вырваться и очень удивившись, что это ему не удалось.

– Если вы не принесете извинений, я вас не только не отпущу, но и надаю пощечин! – воскликнул Коарасс.

Перспектива получить по физиономии охотника за дамами явно не порадовала. Он решил попросить прощения и поспешно удалился.

– Ах, сударь! – промолвила женщина, подходя к Коарассу. – Я перед вами в неоплатном долгу. Вы меня спасли!

– Как видите, мадам, в данном случае это оказалось совсем нетрудно, поэтому я прошу вас не рассыпаться в благодарностях, которых я, по правде говоря, совсем не заслуживаю.

– Тогда позвольте мне хотя бы возблагодарить Господа, по воле которого пересеклись наши дорожки, ведь если бы не вы, этот наглец меня оскорбил бы и унизил.

Произнося эти слова, молодая дама воодушевлялась все больше и больше. Стыдливый румянец придавал ей очарования. Сначала под взором Ролана девушка опустила свои большие глаза, но когда подняла их, молодой человек увидел, что она просто прекрасна.

– Позвольте мне, мадам, в свою очередь, тоже выразить свою радость, – молвил он. – Не думаю, что мне когда-нибудь придется оказать услугу более красивой и привлекательной даме, чем вы.

– Ох, сударь! – смущенно ответила молодая женщина. – Берегитесь, чтобы не испортить добрый поступок подобными…

– Славная моя дама! – перебил ее Коарасс. – Прошу вас, поверьте, я не хотел вас обидеть, утверждая, что вы чрезвычайно милы. Подобные речи не должны огорчать женщину, даже самую скромную скромницу. Не соблаговолите ли вы доказать свою признательность, о которой только что говорили?

– Каким образом?

– Назвав свое имя, чтобы я мог нанести вам визит и засвидетельствовать свое почтение.

– Но, сударь, я замужем.

– Неужели ваш муж не будет рад видеть человека, который, как вы только что сами сказали, спас его жену?

– Он чрезвычайно ревнив, но если вы будете настаивать, я не смогу отказать человеку, оказавшему мне такую услугу. Поэтому прошу вас – откажитесь от намерения нанести мне визит.

С этими словами женщина молитвенно сложила руки. Ее черные глаза выражали мольбу и лучились доброжелательностью, а голос был так нежен и трогателен, что Ролан – который, в конце концов, был совсем еще молодым человеком, к тому же прибывшим из Америки – решил не проявлять настойчивость.

– Тогда, мадам, позвольте мне хотя бы выразить сожаление по поводу того, что мои надежды вновь увидеть столь очаровательную женщину навсегда останутся несбыточными. Момент, сблизивший нас, был очень краток, но я его не забуду.

– Позвольте мне оставить ваши слова без ответа, – неуверенно ответила дама, – и дойдите в своих благодеяниях до конца, проводив меня до тех домов.

Коарасс в знак согласия отвесил даме поклон, а уже через мгновение, не говоря ни слова, шел вместе с ней по дороге.

Когда дама ушла, молодой человек посмотрел ей вслед, и автор не поручится, что в тот момент, когда она скрылась из виду, из груди его не вырвался глубокий вздох.

«Какая красивая и добродетельная женщина! – подумал он. – Жаль, что она оказалась такой неприступной».

По всей видимости, эта мысль вызвала в душе Коарасса приступ меланхолии, потому как он испытал жгучее желание отвлечься. Молодой человек отправился в кафе и взялся за чтение газет своей эпохи, не отличавшейся особой веселостью, но ведь люди всегда и везде развлекают себя как могут.

Впрочем, это занятие не поглотило его до такой степени, чтобы не слышать, что происходит вокруг.

За соседним столиком сидели семь типов с весьма специфическими физиономиями. Они были одеты по последней моде, хотя и в несколько кричащей манере, и что-то горячо обсуждали, возмущаясь и негодуя.

После долгих и путаных преамбул, разговор наконец стал принимать более конкретную направленность.

– Я просто жажду познакомиться с этим нахалом, – сказал один из клиентов кафе, – который позволил себе в наш адрес столь оскорбительные выпады.

– Откуда вы об этом узнали? – спросил второй.

– Все очень просто. Утром я уже собрался выйти из дома, но тут ко мне с визитом заявился этот Дезире Маршан. Он-то и поведал, что эти заморские гости несут о нас всякий вздор, например, что мы горазды сражаться только с теми противниками, которых выбираем себе сами.

– Они так сказали?

– И даже добавили, что если нам встретится крепкий, решительный малый, мы сто раз подумаем, прежде чем вызывать его на дуэль.

– И как их зовут, этих пришельцев с Нового Света?

– Точно не знаю. То ли Карасс, то ли Сарасс, то ли Бодарасс, что-то в этом роде.

Услышав эти слова, Коарасс навострил уши.

– Да, действительно, по-моему, Карасс.

Юный американец, для которого терпение было еще не самым главным пороком, решил, что настал момент вмешаться и заявить о своем присутствии.

– По-видимому, сударь, вы хотели сказать «Коарасс».

– Да-да, точно, Коарасс.

– А его друзья? – спросил другой завсегдатай, взявший на себя роль оратора.

– У одного из них какая-то странная фамилия… Мэн… Мэн…

– Мэн-Арди, – вновь подсказал ему Коарасс.

– Верно, Мэн-Арди, так оно и есть. Но послушайте! Вы что же, с ними знакомы?

– Немного. Именно поэтому я взял на себя смелость поинтересоваться, чем они вызвали ваше раздражение и гнев.

– Тогда слушайте, – ответил ему оратор. – Большинство из нас крайне щекотливо относятся к вопросам чести. Кроме того, нам не нравится, когда в Бордо кто-нибудь без нашего разрешения поднимает шум.

– Иными словами, вы – бретеры?

Услышав этот вопрос, клиенты за столиком переглянулись. Но слово «бретер» уже успело войти в обиход и поэтому удивило их лишь на короткое мгновение.

– Да, – ответил один из них, – а вы?

– О нет, я не дуэлянт, – ответил Коарасс.

– Вот как! Вы не бретер? Но что вам тогда делать в кафе, где бывают только те, кто в своей жизни провел как минимум три поединка?

– Как «что делать?» Неужели вы не видите? Я пришел сюда, чтобы опрокинуть пару стаканчиков рома.

Наивный вид, который напустил на себя наш друг, вдохновил дуэлянтов на пару затрапезных шуточек. Один из них обратился к Коарассу и сказал: – Вы что же, любите ром в стаканчиках?

– Ну да, – ответил Ролан слащавым голосом, добавив в него как можно больше елея.

– Ну что же, эту вам выпить не придется! – сказал бретер тоном безгрешной невинности.

Затем встал, подошел к столику Ролана, взял стоявший на нем стаканчик с ромом и выпил.

В те времена это был один из самых распространенных способов затеять с кем-либо ссору.

Коарасс и глазом не моргнул.

– Гарсон! – весело закричал он. – Принеси-ка этим господам семь стаканчиков рома! Да для меня не забудь!

– А кто вам сказал, что мы станем пить ваш ром?

– На этот вопрос я отвечу вам сразу по тому, как вы скажете, что вам сделали господа де Коарасс и де Мэн-Арди.

– По какому праву вы учиняете нам допрос?

Этот вопрос Ролану задали в тот самый момент, когда гарсон наполнил ромом восемь заказанных им стаканчиков.

– Вы не хотите отвечать?

– Нет, – ответил бретер, почти всегда говоривший один за всех.

– Прекрасно! – сказал Коарасс, поднимаясь. – А теперь выслушайте меня, и выслушайте внимательно.

И встал перед столом, за которым они собрались.

Стол этот располагался так, что семеро бретеров сидели за ним спиной к стене, и Ролана от каждого из них, благодаря полукруглой мраморной столешнице, отделяло равное расстояние.

– Только что гарсон выполнил отданный мною приказ. Теперь перед каждым из вас стоит стаканчик рома.

Бретеры, чувствуя, что затевается что-то серьезное, внимательно ловили каждое слово молодого американца.

– Вам, господа, присуща крайне неделикатная манера вызывать противника на дуэль. Вы пьете ром, за который платят другие. Это называется «выпить за чужой счет», и добрый человек никогда не опустится до столь мелкой кражи.

– Вы забываетесь, молодой человек!

– Я же, сударь, поступлю и честнее, и более ново: каждому из вас я заказал по стаканчику рома, но пить его запрещаю.

При этих словах вся шайка с шумом вскочила на ноги и каждый, будто стремясь первым принять брошенный вызов, потянулся к своему стаканчику. Но Ролан ловким ударом трости разбил все их вдребезги.

– Я же сказал – вы, господа, этот ром пить не будете. А теперь, ваше здоровье!

Коарасс взял свой стаканчик и залпом выпил.

Дуэлянты тут же бросились на него, но Ролан, сохраняя полнейшее спокойствие, стал направо-налево раздавать столь увесистые тумаки, что ряды нападавших дрогнули.

– Неужели сей господин вызывает нас на кулачный бой? – презрительно бросил один из бретеров.

– Нет, я хочу предложить вам нечто совершенно иное. А пока запомните: меня зовут виконт де Коарасс. Вам не придется далеко ходить, чтобы меня найти, я живу в доме 53 по улице Тан-Пассе, Мы с моим другом де Мэн-Арди в вашем полном распоряжении. Оружие и день встречи назначите сами. Надеюсь, господа, что с каждым из вас семи сойдусь в честном поединке. В тот день, когда это случится, вместо рома вам будет хорошая трепка.

После этих слов Ролан расплатился и вновь повернулся к бретерам:

– Вы сказали, что не любите, когда в это кафе приходят все, кому не лень. Я же считаю, что вы ведете себя в высшей степени бесцеремонно, оставаясь здесь в течение столь длительного времени. Так что убирайтесь!

С этими словами Коарасс, считая, что его требование выполняется недостаточно быстро, распахнул дверь, подошел к ближайшему бретеру, схватил его за штаны и за шиворот и вышвырнул на улицу.

– Кто на очереди? – спросил он.

И могучей рукой отправил вслед за первым еще одного.

Пятеро оставшихся бросились на него. Но Ролан, обладавший не только недюжинной силой, но и несравненной ловкостью, встал так, чтобы встретить их лицом к лицу.

– Вы оказали сопротивление, господа? Это вам дорого обойдется. Я приехал из Америки, а там, должен вас предупредить, небезуспешно культивируется бокс.

С этими словами молодой человек встал в стойку, выбросил вперед руку и отправил одного из противников отдохнуть на плитах пола.

Четверо оставшихся переглянулись, чтобы взглядом договориться о совместных действиях, но Коарасс приветливо им улыбнулся и сказал: – Господа, настоятельно советую вам поберечься – чтобы дать удовлетворение за нанесенное мне оскорбление или отомстить за то, которое я адресовал вам.

– Наглец!

– Если заставите меня драться с вами со всеми, вышибленные зубы и подбитые глаза заставят вас дожидаться часа возмездия в постели. Поэтому соблаговолите выполнить мой приказ и убраться из кафе!

То ли испугавшись, то ли надеясь сойтись в честном поединке на дуэли, бретеры решили уйти.

Тогда Ролан схватил того, который отлеживался на земле после нанесенного ему удара кулаком, и с чистой совестью выбросил на улицу.

После чего закурил сигару и, насвистывая что-то под нос, вышел.

Бретеры, собравшиеся чуть в стороне, глядели ему вслед полными ненависти глазами.

Но для нашего героя приключения в этот день еще не закончились.

Выходя из кафе, Ролан увидел на противоположной улице женщину, которая, будто помимо своей воли, бросила на него взгляд.

При виде ее платья и глаз, лучившихся светом, дуэлянты в мгновение ока вылетели у него из головы.

«Все правильно, я не ошибся, – сказал он себе. – Эта дама – не кто иная, как пугливая скромница, с которой я сегодня познакомился. Куда это она? Сколько грации в ее походке, сколько элегантности в каждом жесте! Однако! Что ж, тем хуже, раз она сегодня дважды попалась мне на пути, я узнаю, где она живет!»

После столь замечательных рассуждений Ролан выпустил густой клуб дыма и украдкой пошел за женщиной, которую, по воле случая, ему вновь довелось повстречать.

Идти пришлось долго, очень долго. Дама не оборачивалась, но время от времени бросала те особые взгляды, которые являются исключительной привилегией женщин и позволяют видеть, что происходит у них за спиной. Остановилась она лишь на подступах к улице Сент-Элали.

Перед тем как войти в дом, женщина повернула голову на редкость естественным жестом, заметила, по-видимому, Коарасса, залилась румянцем и два раза резко стукнула в дверь.

Молодой американец остановился на почтительном расстоянии. Но переступая порог, очаровательная молодая дама, не на шутку напуганная присутствием Ролана, сделала настолько резкое движение, что ее платье зацепилось за железную скобу для очистки обуви от грязи, которые все еще встречаются у входа во многие дома.

Коарасс бросился вперед, отцепил ткань и склонился в поклоне перед бордоской – такой пленительной, но вместе с тем такой хрупкой.

– Ах, сударь! Как же скверно вы поступили, что пошли за мной.

– Что ж, мадам, – ответил Коарасс, – я виноват даже больше, чем вы думаете, потому что не нахожу в себе смелости раскаяться в содеянном.

– Увы! Какое вам дело до репутации несчастной женщины.

Ролан собрался было ответить, но дама вдруг побледнела, шагнула вперед, бросила на улицу взгляд и воскликнула: – Я погибла!

Затем бросилась в коридор, вытянула руки в попытке ухватиться за некую воображаемую опору и упала в обморок.

Ролан ринулся вперед, подхватил ее в свои объятия и… изумленно застыл.

Но несмотря на это, перед тем как остаться наедине с прекрасной, лежавшей без чувств дамой, на всякий случай захлопнул ногой дверь.

Она и в самом деле была очень красива. Американцы стараются поменьше говорить о любви, предпочитая словам действия.

И право же! Не желая упускать столь заманчивого случая, Коарасс склонился над восхитительной девушкой, не подававшей признаков жизни, и страстно припал устами к ее обескровленным губам.

Этот поцелуй, должно быть, обладал особыми достоинствами – почти в то же мгновение женщина открыла свои томные глаза. На губах ее блуждала улыбка.

Но когда она увидела Ролана, из груди ее вырвался негромкий крик.

– Вы! Опять вы! Но, сударь, вы меня погубите.

– Простите… – пробормотал Ролан.

Сказать что-то еще он не успел – кто-то с силой стукнул в дверь. Затем еще раз.

– На этот раз со мной все кончено, – прошептала молодая женщина.

– Послушайте, мадам, неужели вы думаете, что потомок рода Коарассов не в состоянии вас защитить? Если этот господин стучит, пусть! Не будем ему мешать.

С этими словами Ролан подхватил даму на руки и, легкий как птица, взлетел на второй этаж.

– Но куда вы? – спросила его ноша.

– Куда пожелаете, лишь бы вы больше не боялись, а я мог без конца повторять, что вы восхитительны.

– Сударь!..

– И обожаемы.

– Сударь…

– Не говорите больше ничего, иначе я открою вашему мужу дверь и поцелую вас прямо у него под носом.

Ничто не нравится женщине больше, чем храбрость, ничто не прельщает ее больше, чем нежная, одухотворенная пылкость.

– Делайте что хотите, – покорно ответила вконец обескураженная супруга мужа, вовсю колотившего во входную дверь.

– Куда вас отнести?

– Не на третий этаж, на четвертый.

– Хорошо, – ответил Ролан, взбегая по лестнице. – Пришли. Что теперь?

– Теперь толкните вот эту дверь прямо перед вами.

– Слушаюсь.

– И будьте так добры, поставьте меня на землю.

– Повинуюсь, мадам, хотя и не без сожаления. Не знаю, было ли хорошо вам у меня на руках, но для меня нести вас было сущее удовольствие.

– Умоляю вас, сударь, вместо того чтобы болтать, действуйте. Мы подвергаем себя огромному риску.

– О какой такой опасности вы, в конце концов, говорите?

– Скоро узнаете. А пока поверните в замке ключ.

Коарасс сделал то, что от него требовали, с удивлением услышал, как позади него открылась дверь, и обернулся.

– Быстрее, – сказала дама.

Они оказались наверху какой-то лестницы.

– Боже праведный! Я сплю!

– Да нет же!

И дама не мешкая увлекла молодого человека за собой. Они спустились на первый этаж и оказались в длинном, мрачном коридоре.

– Я не пойду дальше до тех пор, – воскликнул Коарасс, преклоняя колено, – пока вы не пообещаете встретиться со мной вновь!

– Но я не могу.

– Ну что ж! Тогда я больше не сделаю ни шагу.

Женщина помрачнела и огорченно спросила:

– Почему вы меня преследуете?

– Я? Вас преследую? Мадам, да я ради вас даже жизни не пожалел бы.

Самым удивительным было то, что Ролан и в самом деле так думал. Настолько, что после этих слов встал, заключил очаровательную трусиху в объятия и еще раз нежно припал к ней губами.

От чар этого поцелуя, такого юного, напористого и прекрасного, дама растаяла и, казалось, полностью лишилась сил, чтобы сопротивляться.

– Я люблю тебя, – едва слышно молвил Коарасс.

– Нет, бегите, прошу вас.

– Как вас зовут?

– Анжель.

– Какое красивое имя. Когда я увижу вас вновь?

– Вы так этого хотите?

– Умоляю вас!

– Ну хорошо! Завтра!

– Где?

– В конце коридора есть дверь. Она ведет на улицу Лаланд. Хорошенько запомните как сам дом, так и вход в него. Завтра с наступлением ночи я буду вас ждать.

– Вы обещаете?

– Клянусь!

– Благодарю вас, – ответил Ролан, хватая женщину за руку и покрывая ее поцелуями.

Затем бросился к приоткрытой двери и исчез за ней.

Когда молодой человек ушел, губы молодой женщины расплылись в странной улыбке, она обернулась, обратилась к человеку, прятавшемуся в тени и поэтому совершенно незаметному, и сказала: – Все, он мой.

Пока Коарасс, как последний простак, запутывался в расставленных на него силках, в кафе, где произошла сцена с восемью стаканчиками рома, бретеры устроили настоящий совет.

Плотно сгрудившись в углу, они что-то тихо обсуждали и, по всей видимости, разрабатывали план уничтожения противника. О том, что произошло, рассказали еще одному дуэлянту, который подошел совсем недавно.

– Как! Неужели ни один из вас не отрезал ему уши? – спросил он.

– Я и тебе не советую этого делать.

– Жерве прав, – с ярко выраженным испанским акцентом продолжал невысокий смуглолицый малый с курчавой шевелюрой. – Абсолютно прав. Типов, подобных тому, с которым мы столкнулись, фанфаронством не возьмешь.

– Он что же, в самом деле так грозен?

– Во-первых, он необычайно силен. Во-вторых – дьявольски ловок. Почти каждому из нас от него достались тумаки, но мы ему наподдать так и не смогли.

– И что вы теперь собираетесь делать?

– Как «что», черт возьми? Послать к нему секундантов и убить. Вот и все!

– Верно, д’Орбижа.

Этим именем, д’Орбижа, звали испанского мастера шпаги.

– Но…

– А вот и Матален! – весело произнес чей-то голос.

В этот момент в кафе действительно вошел маркиз.

– Здравствуйте, господа, – сказал он. – До меня дошли чрезвычайно интересные слухи. Вас, оказывается, взгрели и вышвырнули на улицу, как кули с грязным бельем.

– Ой-ой-ой! Если бы ты, Матален, в тот момент был здесь, то тоже отправился бы мерить ребрами мостовую.

– Д’Орбижа! Ты заплатишь мне за эти слова, но только после того, как сведешь счеты с этим американцем.

– Как пожелаешь, мой дорогой друг. Ты знаешь, что из всех я один тебя не боюсь.

– Будет вам, господа, – вмешался молодой человек, откликавшийся на имя Эрве. – Вместо того чтобы ссориться, лучше займитесь нашими новыми противниками.

– Жерве – прекрасный советчик, – сказал Матален. – Рано или поздно мы с д’Орбижа будем вынуждены скрестить клинки, потому как это предопределено судьбой, но чем позже это случится, тем будет лучше для каждого из нас.

– Тогда давай поговорим, – ответил д’Орбижа. – Что, по-твоему, мы должны делать?

– В сложившихся обстоятельствах нам нужно найти какой-то новый, необычный, непредвиденный ход, который повергнет в изумление старый добрый город Бордо.

– Хорошо, мне чего-то хочется, но вот чего? – спросил Жерве, признанный хорошим советчиком.

Матален почесал ухо и, казалось, задумался.

– Выслушайте меня, – наконец сказал он. – Этих американцев всего четверо. И было бы просто замечательно, если бы четверо из вас скрестили с ними шпаги.

– В один и тот же день?

– Разумеется. Даже в один и тот же час. Иными словами, это должна быть не дуэль, а настоящее сражение.

– Ах! – воскликнул д’Орбижа, ноздри которого стали раздуваться, будто учуяв запах крови. – Это было бы так здорово. Такая схватка обещает быть жаркой. Если один из дуэлянтов будет убит, его противник получит право прийти на помощь кому-то из своих товарищей.

– Вы хотите драться двое на одного?

– Почему бы и нет? – спросил Матален, в голове которого давно созрел план. – Они, в свою очередь, тоже смогут воспользоваться этим преимуществом.

– Согласен, – продолжал Эрве, – но я слышал, что двое из них – дети.

– Не надо их недооценивать, эти дети самым замечательным образом вонзят тебе между ребер шесть дюймов стали.

– Если это ловушка, то я пас, – сказал Эрве. – Я буду драться с каждым из них, но в одиночку. Тогда им будет противостоять столь же благородный противник, как они сами.

– Что ты говоришь! А кто тебе сказал, что мы намереваемся поступить с ними нечестно?

– Гляди-ка! Жерве нас оскорбляет.

– Хватит! Будет вам! И когда же состоится это гомерическое сражение?

– Чем раньше, тем лучше. Завтра утром.

– Не торопитесь, – сказал Матален. – Все не так просто. В городе прознают о том, что готовится, и обязательно придут понаблюдать за происходящим на поле брани. Вам станут мешать, и вместо поединка вы будете вынуждены устроить спектакль. Одним словом, эта идея, поначалу показавшаяся мне такой замечательной, на практике неосуществима.

– Жаль, – произнес д’Орбижа.

– Разве что… – продолжал маркиз. – Но нет, это невозможно.

– Ну уж нет, начал – договаривай. Что ты хотел сказать?

– Хотя почему «нет»? – воскликнул Матален. – Я нашел решение. Господа, это будет нечто совершенно грандиозное, дуэль времен Людовика XIII, в которой примут участие все без исключения. Но при этом ей будет присущ дух Людовика XV – сегодня вечером, самое позднее – завтра, мы устроим поединок при свете факелов.

Бретеры переглянулись.

– Не понимаете? Я предлагаю вам ночную дуэль, нечто такое, чего вы еще никогда не видели. Она не будет поединком, в котором все предопределено заранее, когда каждая сторона решительно настроена соблюдать установленные законы и правила. Площадку для поединка будут освещать несколько факелов, вы будете яростно сражаться, имея право отступать, напирать, хватать противника за горло и втаптывать его в землю. Одним словом, как я только что уже сказал, это будет настоящее сражение.

– Гениально! – закричал д’Орбижа.

– Да, – спросил чей-то голос, – но когда же он состоится, этот праздник?

– Как можно раньше! – воскликнул испанец. – Лучше всего сегодня же вечером.

– Что-то ты больно торопишься, – заметил уже упомянутый нами Маршан. – Может, сначала следует послать к этим американцам секундантов и поинтересоваться, согласятся ли они на наши условия?

В планы Маталена это предложение явно не вписывалось.

– Кому в подобных обстоятельствах нужны все эти прелиминарии?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что мы можем просто принести с собой шпаги и предложить их нашим противникам.

– Да, но…

– Что же касается вызова на дуэль, то мы бросим его прямо на поле брани.

– Да говори ты яснее.

– Насколько мне известно, наша четверка живет на улице Тан-Пассе.

– Этот Матален поистине бесценен, все знает.

– Вы отправитесь к их жилищу, представляющему собой нечто вроде замка, а когда они будут возвращаться домой, обычно около одиннадцати вечера, преградите им путь и вынудите драться.

– Но ведь это все больше и больше напоминает собой ловушку! – воскликнул Жерве.

– Послушай, Жерве, сейчас ты у меня получишь.

– Пусть, но лучше так, чем потом подвергаться уголовному преследованию. Но драться с вами я буду лишь в том случае, если вы откажетесь от реализации своего пагубного плана.

– Почему это ты ставишь мне подобные условия?

– Вот почему: решив поджидать противника в засаде, будто в лесной чаще, вы будете недостойны скрестить шпагу с человеком чести.

С этими словами Жерве надел шляпу и вышел, на прощание сказав:

– Мой адрес вы знаете, не так ли? Всего доброго, господа.

– И скверный же у него характер, у этого Жерве, – промолвил Матален.

– Как же он все-таки глуп, – добавил д’Орбижа. – Даже не может понять, что ты задумал.

– Не беспокойтесь за него, – продолжал маркиз, – я займусь им и приведу в чувство.

Бретеры заулыбались.

– Ну что, господа, договорились? Вы одобряете мой план?

– Да! Да! – закричали в один голос дуэлянты.

– Когда предпримем нашу экспедицию?

– Сегодня вечером, сегодня вечером! – воскликнул вспыльчивый д’Орбижа, больше не в состоянии усидеть на месте.

– Нет, это, пожалуй, рановато, – сказал Матален. – У нас не будет времени как следует приготовиться. Нам понадобятся шпаги, по одной на каждого, да и потом, нужно будет раздобыть факелы.

– Ладно! – воскликнул Маршан. – Пусть тогда будет завтра вечером.

– В котором часу? – спросил д’Орбижа.

– От половины одиннадцатого до одиннадцати.

– Не рановато?

– Нет, спектакля завтра в театре не будет, поэтому ни одна кошка в этот час, на наше счастье, на улицу и носа не высунет.

– Или, наоборот, там только и будут, что кошки, – заметил верзила по имени Гранде, претендовавший на остроумие.

– Кроме того, – продолжал Матален, ничуть не удивившись шутке друга, – на улице Тан-Пассе, где преобладают не дома, а пустыри, к тому времени все уже будут давно спать.

– Решено! Подождем до завтра.

– Полагаю, господа, с моей стороны нет нужды напоминать вам о необходимости хранить все в тайне.

– Конечно! Конечно! – закричала пара голосов.

И компания рассталась.

На этом собрании, обретшем все черты заговора, присутствовало порядка дюжины бретеров, и ни один из них, за исключением разве что Маталена, не намеревался оставаться в стороне от кровавой драмы, которая должна была разыграться на следующий день.

Распрощавшись с эскадроном состоявших под его началом дуэлянтов, маркиз не смог отказать себе в удовольствии отправиться к баронессе де Мальвирад и рассказать ей о принятых решениях.

– Ах! – воскликнула злобная старуха. – Признаться, маркиз, вы впервые демонстрируете присутствие ума. В то же время вынуждена согласиться, что ход действительно мастерский.

– Вы находите? – спросил Матален, павший достаточно низко для того, чтобы чувствовать себя польщенным.

– Да, но нельзя допустить, чтобы так хорошо задуманная ловушка оказалась напрасной.

– Чего вы боитесь?

– Всего. К счастью, со своей стороны я тоже предприняла кое-какие действия. Не далее как сегодня Коарасс попал в сети одной глупой болтушки и положительно в нее влюбился.

– Что вы говорите!

– Завтра он тайком отправится на свидание, которое она ему назначила. Как вы думаете, что этой даме лучше сделать – задержать его или отпустить, чтобы он поспел к дуэли?

– Я не понимаю вашего вопроса.

– Я спрашиваю, не лучше ли сделать так, чтобы к моменту поединка у американцев было одной шпагой меньше?

Маталену этот вопрос показался несколько дерзким, но он катился по наклонной плоскости, на которой сразу было не остановиться.

– Да, если их будет трое, так, пожалуй, будет лучше.

Затем немного подумал и добавил:

– С другой стороны, моих друзей оскорбил не кто иной, как Коарасс. Именно с ним они больше всего жаждут встречи, и если его не будет, может случиться так, что они не захотят обнажать шпаги.

– Что-то ваши друзья чересчур щепетильны.

– Что вы хотите? – ответил Матален. – Они еще не приобрели вашей давней привычки к неблаговидным поступкам.

К более резким выражениям бретер прибегать не стал, но отношение свое все же высказал.

– Делайте что хотите, – бесхитростно ответила баронесса, сохраняя задумчивость.

XIII

На следующий день, около десяти часов вечера, по улице Фондодеж, в направлении Тан-Пассе, без лишнего шума двигалась целая когорта.

Это были дуэлянты.

Если Матален прекрасно понимал, что он устроил, организовав это мероприятие, то остальные бретеры, жадные до острых ощущений, усматривали в его задумке не более чем очередную разновидность дуэльных баталий, о которых говорили все, кому не лень.

В те времена подобное смертоносное безумие владело многими умами, и наши дуэлянты тоже всецело пребывали во власти этого зла.

Ведь большинство из них, за исключением двух-трех, действительно демонстрировавших явную тягу к кровопролитию, слепо и подсознательно поддавались ярости сражения.

Двигались, сохраняя порядок. Но отряд был много больше, чем может себе представить читатель, ведь не все действующие лица этой ночной вылазки сохранили все в тайне, поэтому к шайке, вышагивавшей под командованием д’Орбижа, примкнули многочисленные зеваки.

Что же касается Маталена, то он предпочитал держаться в стороне от задуманного им дерзкого предприятия, приберегая себя для более значимого случая.

Бретеры весело шагали вперед, вполне возможно, навстречу своей смерти. Коарассы и Мэн-Арди тем временем находились в разных местах.

Годфруа и Ролан ушли из дома после обеда, первый – чтобы нанести визит старому другу отца, второй – чтобы не пропустить свидания, которое молодому человеку назначила очаровательная, но коварная дама, так ловко его обольстившая.

Мэн-Арди задержался на обед и в его честь было опустошено несколько бутылок лучшего вина с виноградников Медока.

К счастью, голова его была такой же крепкой, как сердце – добрым и великодушным.

Кловис де Коарасс и младший Мэн-Арди остались дома.

Жилище, в котором поселились четверо молодых людей, чем-то напоминало собой крепость – толстенные стены и прочные, низкие двери. Окна первого этажа располагались высоко, дом опоясывал огражденный сплошной стеной сад. Кое-где еще оставались цветы, дожидавшиеся первых заморозков, чтобы окончательно завянуть.

Когда на старом монастыре Барада пробило десять часов, молодые люди, слегка поужинавшие около семи, как раз закончили учебный бой на рапирах, снабженных предохранительными наконечниками.

Они сбросили сандалии, перчатки, маски и нагрудники, облачились в домашние халаты, затем, поскольку погода стояла изумительная, облокотились на подоконник и завели разговор.

Простояв так минут десять, они услышали громкий стук в дверь, проделанную в садовой ограде.

– Кто, черт возьми, может стучаться к нам в такой час? – спросил Танкред де Мэн-Арди.

– Явно не Ролан и не Годфруа. У каждого из них есть свой ключ от этой двери.

– Пойду посмотрю, – сказал Танкред, направляясь к ограде.

Но Кловис его остановил.

– Будь осторожен, – прошептал он другу на ушко. – Годфруа говорит, что вокруг нас полно самых подозрительных вещей, поэтому пойдем вместе, предварительно захватив кинжалы.

Молодые люди вооружились, но тут в ночи вновь раздался стук – еще громче прежнего.

– Черт! Наш посетитель торопится. Не будем заставлять его ждать.

– Наверное, это секунданты тех типов, которых Ролан вчера так здорово взгрел.

– Если так, то они выбрали не самое подходящее время.

– Как бы там ни было, мы уже пришли, – негромко, но решительно произнес Кловис.

И отворили дверь.

В проеме возник человек.

– Могу я видеть господина Ролана де Коарасса? – спросил он.

– Его нет.

– А господина де Мэн-Арди?

– Которого из них?

– Годфруа.

– Он тоже отсутствует.

– Эх! – разочарованно протянул человек. – Мне было приказано передать одному из них послание, причем срочное, в противном случае я ни за что не притащился бы в такой час в этот медвежий угол.

– От кого письмо?

– От графини де Блоссак.

– Давайте быстрее, – воскликнул Кловис, приглашая человека войти и запирая за ним дверь.

– Но, сударь…

– Я брат Коарасса. Пойдемте быстрее в дом.

Молодые люди в два прыжка преодолели шесть ступеней крыльца, ведущих на первый этаж, и в сопровождении гонца вошли в большой зал, где до этого устроили учебный бой.

Взволнованно и едва переводя дух, Кловис, будто почувствовав беду, взломал печать и поднес бумагу к свету.

– Ну? Что там? – спросил его Танкред.

– Мы должны немедленно ехать к мадам де Блоссак. На, почитай.

Танкред схватил письмо, бросил на него взгляд и закричал:

– Какое несчастье! Боже праведный! Поехали! Быстрее!

В записке, которую они только что получили, было написано:

«Приезжайте, приезжайте как можно быстрее, мой дорогой Ролан, вместе с вашими братом и друзьями. Наше бедное дитя, наша Эрмина, пропала. Мы ищем ее с самого полудня. Я ужасно боюсь, что ее похитили. Приезжайте, приезжайте! Я в отчаянии, а моя дочь обезумела от горя. Не мешкайте ни минуты. Увы! Я начинаю верить, что вы были правы, утверждая, что нас преследуют грозные враги. Еще раз умоляю вас – приезжайте.

Графиня де Блоссак».

Пока Танкред читал письмо, Кловис одевался. Буквально через мгновение он тоже был готов отправиться в путь.

– Надо захватить оружие. Давай возьмем по небольшому карманному пистолету.

– Давай. А заодно и трости-шпаги.

В каждой такой трости американского производства скрывалась настоящая шпага. Когда ее выхватывали из ножен, внизу, у гарды, раскрывалась чашка эфеса и у вас в руке оказывался полноценный клинок.

Увидев, что молодые люди так хорошо вооружились, гонец потер руки и сказал:

– Эге! На обратном пути я буду бояться не так, как по дороге сюда.

Он, вероятно, хотел добавить что-то еще, но тут к нему обратился Кловис:

– Вы состоите на службе у мадам графини де Блоссак?

– Да, сударь.

– Хотите оказать ей услугу?

– Разумеется.

– Ну что ж, в таком случае вам придется остаться здесь.

– Одному? – в ужасе спросил человек.

– Да, одному.

– Зачем это?

– Дождетесь Ролана де Коарасса и Годфруа де Мэн-Арди, они вернутся с минуты на минуту.

– Но… я ведь буду один.

– Запретесь в доме. У этих господ, чтобы войти, есть свои ключи. Вы абсолютно ничем не рискуете. Как только они появятся, скажете, что мы ждем их у графини де Блоссак, которая попросила нас срочно приехать.

– Вы полагаете, – спросил, дрожа, несчастный гонец, – что мне лучше не поехать с вами, а остаться здесь?

– Ну конечно, ведь как бы мы ни были вооружены, нам недостает как умения, так и силы, – сказал Танкред, чтобы, с одной стороны, напугать его, но с другой – успокоить. – А вот если вы решите вернуться к графине с Роланом и Годфруа, ни один человек в мире не решится напасть на вас ночью из страха, что его тут же убьют. Поэтому вам лучше будет отправиться в путь с ними.

– Да и потом, ваша госпожа заинтересована в том, чтобы вы остались здесь и предупредили наших братьев, которые могут принести графине де Блоссак намного больше пользы, чем мы, – добавил Кловис. – Иначе они, не застав нас дома, будут теряться в догадках. Как вас зовут?

– Жанно, господа. Ваш покорный слуга.

– Ну что ж, Жанно, послужите нам и дождитесь этих господ.

С этими словами молодые люди расстались с бедным лакеем, который был глубоко несчастен от того, что ему пришлось остаться одному в этом огромном доме и провести в нем не самую приятную ночь.

Едва наши паладины[13] вышли на улицу, как издали до них донесся какой-то шум.

– Что это? – спросил вполголоса Кловис.

– Сейчас увидим, – так же тихо ответил ему Танкред.

Они вышли на середину дороги, чтобы избежать любых неожиданностей, и осторожно двинулись вперед.

Внезапно ночь озарилась красноватыми, коптящими отблесками.

– Кто-то зажег факелы, – сказал Кловис, – очень даже кстати.

Но не успел он договорить, как чей-то голос прокричал:

– Кто идет?

– Всего лишь обыватель. А если пожелаете, то и друг.

Тут наши юные герои увидели людей, несших в руках факелы. Те стояли не двигаясь. Чувствовалось, что их целая толпа.

– Мы что, попали в ловушку? – спросил Танкред.

– Как бы там ни было, будем начеку.

На середину улицы вышел какой-то малый и попытался преградить им путь.

– Эй, любезный! – крикнул ему Кловис. – Что вы делаете? Либо идите своей дорогой, либо отойдите в сторону и пропустите нас.

В ответ на этот предупредительный окрик раздался приглушенный взрыв хохота. Человек не двинулся с места.

– Прекратите! – продолжал юный американец. – Что вам угодно?

– Узнать ваше имя.

– Вы очень любопытны, старина. Такие вещи не говорят разбойникам и зачинщикам ночных нападений.

– В таком случае вы не пройдете.

– Это мы еще посмотрим! – воскликнул Танкред.

И друзья мгновенно обнажили шпаги, вмонтированные в их трости. Затем отбросили ставшие бесполезными «ножны» и каждый из них зажал в левой руке по пистолету.

– Вы господа Коарасс и Мэн-Арди, – продолжал голос.

– И что из этого?

– Вчера господин де Коарасс оскорбил и избил в кафе несколько человек.

– Вот оно что! – сказал Кловис. – Я начинаю понимать. Стало быть, вы явились, чтобы его убить.

– Мы пришли, чтобы драться с ним.

– В одиннадцать часов вечера? – иронично спросил Танкред.

– Послушайте, – сказал человек – не кто иной, как д’Орбижа.

– Хватит! – ответил Кловис властным тоном, которого в нем никто бы даже не заподозрил. – Господина Коарасса, который вас оскорбил, здесь нет. Когда вы пришлете к нему секундантов, в полном соответствии с дуэльным кодексом, уверяю, вам будет с кем поговорить.

– Но у нас, господа, есть дело и к вам, – ответил д’Орбижа.

– К нам?

– Да, ведь вы говорили о нас самые дерзкие и унизительные вещи.

– Я? – воскликнул Кловис.

– И ваш друг тоже.

– Эге! – сказал Танкред. – Меня, похоже, тоже втянули в это дело.

– Вы либо совершаете ошибку, либо лжете. Мы с вами не знакомы и поэтому не могли ничего о вас говорить. К тому же мы ни от кого не прячемся, поэтому каждый может прийти к нам и потребовать объяснений.

– У нас на этот счет есть другие соображения, – сказал д’Орбижа, горя желанием побыстрее броситься в атаку.

– Если они сводятся к тому, чтобы подкараулить нас на углу улицы, то вы вряд ли дождетесь от меня поздравлений, – дал ему отпор Кловис.

Храбрости и удали нашим двум юношам было не занимать. Сердца их отнюдь не забились быстрее обычного и они, крепко стоя на ногах, были готовы к любому развитию событий.

– Мы решили драться с вами при свете факелов.

– И поэтому пришли целой толпой в два десятка человек? Перестаньте, избавьте нас от этих ненужных слов. Мы торопимся. Нас ждет семья, которую постигло несчастье. Поэтому сделайте одолжение, пропустите нас.

– Нет, – ответил д’Орбижа.

– Ну что же, значит, быть беде! – воскликнул Кловис. – Мы вас предупредили и пропустить нас вам придется в любом случае.

– Это мы еще посмотрим, – ответил д’Орбижа, выхватывая из-под плаща шпагу и принимая положение к бою.

Бок о бок с бретером встали три его товарища, тоже вооруженных.

– Это не что иное, как ловушка, не так ли?

– Нет, обычная дуэль.

– Тогда почему четверо против двоих?

– Потому что из дома в любой момент могут выскочить ваши братья.

– Более гнусного объяснения вы найти не могли. Мы воспользуемся законным правом на самозащиту.

И юные храбрецы с неописуемым пылом бросились на врага.

– Ага! – закричал Танкред. – Первый готов.

Один из нападавших с криком рухнул на землю.

– А где предводитель этих разбойников? Тот, что с нами говорил?

– Я здесь! – ответил д’Орбижа, вырастая перед ним.

– Я не стану спрашивать имени у человека, который зарится на лавры Мандрена[14] и Пужале. Но что это? Сударь, вы не умеете держать в руках шпагу!

С этими словами Кловис выбил из рук противника оружие, прибегнув для этого к выпаду, тайна которого в его семье передавалась по наследству.

Д’Орбижа изрыгнул проклятие, поднял шпагу и яростная схватка возобновилась с новой силой.

По правде говоря, зрелище было пугающим. Красноватый свет факелов кое-как освещал улицу, на которой со шпагами в руках сошлись лицом к лицу противники. В его отблесках сверкали клинки, сыпались искры.

Круг бретеров вокруг сражающихся сжимался все плотнее и плотнее, и вскоре уже можно было предсказать тот момент, когда все эти негодяи набросятся на несчастных юношей.

– Вот еще один, этот меня тоже не убьет этим вечером! – весело воскликнул Кловис, услышав звук падения грузного тела.

Это рухнул на землю один из трех противников, от которых он был вынужден обороняться.

Тем не менее схватка продолжалась с неослабевающим исступлением. Но наши герои явно не могли долго продержаться против десяти, а то и двенадцати сорвавшихся с цепи дуэлянтов, постоянно сменявших друг друга со шпагой в руке.

– Вперед, Мэн-Арди! – раздался громовой возглас юного Танкреда.

Издав этот боевой клич своего отца, он нанес противнику замечательный удар, который тот хоть и смог отбить, но при этом здорово получил в лицо рукоятью шпаги и пошатнулся.

Но в этот момент посреди грохота сражения прозвучал высокий, надтреснутый голос.

– Мэн-Арди! – закричал он. – Кто здесь носит фамилию Мэн-Арди? Покажите мне! Я задушу его собственными руками.

И в гущу сражавшихся бросился неизвестно откуда взявшийся старик в обносках и с длинными седыми космами. Не обращая внимания на ударявшиеся друг о друга клинки, он набросился на д’Орбижа, приняв его за Мэн-Арди, и вцепился ему в глотку.

– Пошел к черту, скотина! – закричал испанец. – Уберите от меня это взбесившееся животное.

– Так это не Мэн-Арди? – воскликнул старик.

Не удостоив оборванца в летах ответом, два крепких дуэлянта схватили его и поволокли в сторону.

– Пустите! Пустите меня! – вопил несчастный. – Я хочу, чтобы Мэн-Арди умер! Дайте мне шпагу, я дворянин! Вот увидите!

Поединок прекратился. Коптящий свет факелов освещал старика, который, прижавшись к стене, отбивался от бретеров, на земле хрипели двое раненых, которым друзья пытались оказать помощь.

Зрелище было поистине зловещим.

Юные американцы смотрели в оба, подняв шпаги, и, не ослабляя защиту, ждали продолжения.

– Шпагу! – повторял оборванец. – Дайте мне оружие, чтобы я мог сойтись в бою с Мэн-Арди!

– Вот те на! – произнес д’Орбижа. – Мне в голову пришла любопытная мысль.

С этими словами он под громовой хохот друзей вложил в руки старика шпагу, взял его за плечи, подвел к Танкреду и сказал: – Вот, старина, это Мэн-Арди. Убей его.

В этот момент факел полыхнул огнем, ярко осветив лицо юноши. Старик внимательно в него всмотрелся и вдруг опустил шпагу, которой за мгновение до этого размахивал в воздухе.

– Нет, вы, негодяи, меня обманываете, это не Мэн-Арди. Я хорошо знал Мэн-Арди, ведь он похитил у меня жену. Ах! – плача, добавил он. – Вам это, конечно, не ведомо, но я маркиз де Босежур, бывший член городского правления Бордо.

После чего несчастный расхохотался безумным смехом и бросил шпагу под ноги д’Орбижа.

– Я маркиз де Босежур, – повторил он. – Вы, случаем, не видели маркизу?

И, не дожидаясь ответа, запел:

Он спрятал мою жену, ля-ля,

Он спрятал мою жену.

Это и в самом деле был маркиз де Босежур, который двадцать пять лет назад сошел с ума, а теперь каждый день служил лучшим развлечением для всех окрестных мальчишек.

Танкред с Кловисом были неприятно поражены, услышав, как этот старик, чью необычную историю они хорошо знали, закричал: – Я маркиз де Босежур.

Но долго размышлять им не дали – бретеры увели старика, а сами толпой вернулись, чтобы вновь наброситься на противника.

– Таким образом, господа, вы решительно настроены нас не пропускать? – спросил Кловис.

– Ах! – ответил д’Орбижа. – Более чем решительно.

– Ну что же! – закричал Танкред. – Пусть кровь, которая сейчас прольется, падет на вас.

Не успел никто понять, что он собрался делать, как юноша бросился в самую гущу врага. За ним последовал и Кловис.

Но на этот раз им предстоял бой не с тремя-четырьмя бретерами – каждому из них противостояло как минимум четверо.

Что, впрочем, не помешало Танкреду во время очередного защитного маневра дважды ударить плашмя шпагой испанца, который от этого пришел в ярость.

– Все вместе! – крикнул он своим сообщникам. – Набросимся на этих мальчишек! Неужели десять бордоских дуэлянтов не одолеют каких-то двух сопляков!

И шайка, опьянев от гнева и жаждая крови, ринулась на наших друзей.

Момент был поистине драматичный, но наши мужественные юноши, несмотря на свое отчаянное положение, думали лишь о том, чтобы пробиться через толпу бандитов и помчаться к мадам де Блоссак.

– Вперед! Вперед! – завопил д’Орбижа. – Порубите мне этих цыплят на куски.

Это были его последние слова. Танкред в отчаянном броске пригвоздил шпагой его правую руку к груди. Испанец упал.

– Д’Орбижа убили! – воскликнул тип, утром откликавшийся на имя Маршан.

– Так отомстим за него! – ответил Гранде.

Танкред и Кловис чувствовали, что силы их на исходе. Им приходилось держать все под неусыпным контролем. Мерзавцы, в руках которых они оказались, решили отказаться от каких бы то ни было правил – они уже зашли с флангов, а некоторые даже с тыла.

Под одеждой молодых людей уже струилась кровь.

Кловис был ранен в плечо, у Танкреда на груди были две легкие царапины. Удерживать позицию дальше было нельзя.

Друзья переглянулись, поняли все без слов и встали друг к другу спиной, чтобы иметь возможность противостоять кольцу шпаг, окружавших их, и оказывать более-менее успешное сопротивление.

В то же время молодые люди прекрасно понимали, что пора отступать, поэтому медленно, постоянно отвечая на удары, двинулись к двери, ведущей в сад.

Дверь эту обрамляла толстая стена, которая, как было принято в те времена, почти под прямым углом уходила вправо и влево в сторону улицы, образуя узкую, неглубокую нишу.

Добравшись до этого убежища, наши юные друзья тут же в него юркнули, проявив при этом небывалую сноровку, после чего Танкред обратился к противникам и сказал: – А теперь, господа, имею честь сообщить, что вы нам больше не страшны.

Места в нише и в самом деле хватило бы самое большее для двух дуэлянтов, и превосходство американцев в данных условиях представлялось неоспоримым.

К несчастью для них, во время отхода Танкреду нанесли колющий удар и теперь рана обильно кровоточила, заставляя его жестоко страдать.

– Постарайся открыть дверь, – вполголоса сказал ему Кловис, – а я тем временем попытаюсь сдержать эту банду убийц.

С этой задачей Танкред справился быстро. Дверь открылась, и они проскользнули в сад.

Но когда молодые люди попытались ее закрыть, это оказалось невозможно. Толпа бретеров бросилась вслед за ними и стала бешено напирать. Юным друзьям не оставалось ничего другого, кроме как уступить и отойти к дому – с теми же предосторожностями, к которым они прибегли на улице.

На этот раз над американцами нависла поистине смертельная опасность. Если сами они получили лишь несколько довольно безобидных порезов, то раны нападавших были значительно серьезнее. За исключением двух-трех, все они несли на себе метки, оставленные мастерством наших двух юношей, и поэтому их ярость достигла степени, граничившей с безумием.

Лихорадка сражения, равно как и лихорадка от полученных ран, в конечном счете лишила их последних остатков человеческих чувств, и те, кто вначале сражения постыдился бы атаковать противника с тыла, теперь без колебаний зашли Танкреду с Кловисом сзади, чтобы сразить их ударом в спину.

Измотанные долгим, изнурительным боем, друзья чувствовали, что силы их вот-вот покинут. Они фехтовали все с той же неослабевающей энергией, но их надежда вырваться из рук обезумевших бретеров таяла с каждой минутой.

Вдруг вновь послышался пронзительный голос сумасшедшего старика:

– Но мне кажется, что это убийцы, ведь их семь, а то и восемь человек против двоих. Такую западную я вижу впервые. На помощь! Убивают! Убивают! На помощь!

С улицы донесся звук торопливых шагов. Увидев перед собой двух молодых людей, бежавших к дому, маркиз де Босежур перестал голосить и сказал: – Господа, здесь есть шпаги, возьмите их, они вам пригодятся.

Но те не прислушались к его совету и помчались дальше.

У открытой двери в сад они остановились.

– Боже праведный! – воскликнул один из них.

И они вихрем обрушились на дуэлянтов, осаждавших Танкреда и Кловиса.

В пылу схватки появления новых действующих лиц никто не заметил. Они набросились на двух ближайших дуэлянтов, схватили их в охапку, тряхнули, чтобы вышибить дух, и с такой силой грохнули о землю, что те остались лежать, не подавая признаков жизни.

Затем, больше не обращая на них внимания, завладели шпагами поверженных врагов, бросились в самую гущу сражения и закричали: – Держитесь, малыши! Не отступайте! Это мы, Кловис. Это я, Танкред. Вперед, Мэн-Арди!

Да-да, это действительно были Ролан и Годфруа, которые прибыли по доброй воле провидения, чтобы изменить весь ход сражения. Как раз вовремя. Еще пять минут и им не осталось бы ничего другого, как поднять с земли два бездыханных тела.

– Вперед! Вперед! – вторили им младшие братья, так долго сдерживавшие яростный натиск наступавших.

На этот раз бретеры быстро выбились из сил и поняли, что преимущество больше не на их стороне.

– Кто не хочет сейчас встретить свою смерть, – воскликнул Коарасс, – могут воспользоваться дверью в сад, она все еще открыта!

– Хвастовство! – нагло бросил Маршан, дравшийся с Мэн-Арди, причем дравшийся хорошо.

– Замолчи, подлый убийца! Ты пожалеешь, что вел себя так дерзко, оказавшись на волосок от смерти! – закричал Годфруа, по самую гарду вонзая ему в грудь шпагу.

Маршан тяжело осел на куст бенгальской розы.

– Теперь ваша очередь, мой славный разбойник, – сказал Коарасс дуэлянту, скрестившему с ним шпагу, и тот тоже повалился на землю.

Видя, какой оборот принимают события, двое-трое дуэлянтов, не стремившихся принять в схватке активное участие, посчитали благоразумным воспользоваться советом Коарасса и спастись бегством.

Когда они проходили мимо места, где разыгралось первое сражение, маркиз де Босежур, восседавший на трупе д’Орбижа, закричал им вслед: – Убивают! Убивают! Стойте! Стойте! Режут!

В саду остались лишь два упрямца – Гранде и некий Робинкур – которые продолжали упорно драться с Танкредом и Кловисом.

Но долго так продолжаться не могло. Избавившись от своих соперников, Ролан де Коарасс и Годфруа заперли ведущую в сад дверь и поспешили вернуться к братьям.

– Оставьте их нам, малыши! – воскликнули они. – Отдохните! Нынче вечером вам пришлось здорово потрудиться.

И, проявляя чудеса ловкости, ринулись в бой.

– Теперь, господа, – сказал Мэн-Арди, – вам предстоит сойтись лицом к лицу не с умирающими от усталости мальчишками, да еще четверо на одного, а с нами.

– Плевать!

– Но хочу предупредить, что убивать вас мы не собираемся. Мы приготовили для вас кое-что получше.

– В самом деле? – иронично спросил Гранде. – Что же?

– Скоро узнаете.

Тратить время попусту Коарасс и Годфруа не стали. Воспользовавшись все тем же фамильным выпадом, они обезоружили нападавших и, не дожидаясь, когда дуэлянты поднимут шпаги, сошлись в рукопашной, которая, с учетом того, что силы врага были на исходе, не могла не закончиться их победой.

– Танкред, Кловис, – закричал Мэн-Арди, – найдите веревки и принесите сюда!

– Вот что нам удалось отыскать, – вскоре сказал младший Коарасс, в руках которого была толстая прочная бечевка, разорвать которую было бы очень и очень трудно.

– Им хватит! – сказал Годфруа. – Спасибо.

Несколько мгновений спустя его противник был крепко связан.

– Мне тоже принеси, – сказал Коарасс.

– Я оказался предусмотрительным, поэтому захватил и на твою долю. Держи.

– Вам придется немного побыть колбаской, – сказал Ролан своему противнику, намертво прижал его коленом к земле и тоже связал.

– Отлично! – сказал Мэн-Арди. – А теперь снесем этих милых господ в подвал. Нет-нет, вы рано радуетесь, вина там нет. По сути, компанию вам составят лишь пауки да крысы.

– А завтра вас освободит господин королевский прокурор.

Пять минут спустя Гранде и Робинкур уже лежали рядышком в просторном, но совершенно пустом подвале.

– Мы кое-кого забыли, – вдруг сказал Годфруа.

– Двух молодцев, обнявших по нашей милости матушку-землю в тот самый момент, когда мы вбежали в сад.

– Гляди-ка! Я о них и правда забыл. Как думаешь, дьявол их еще не унес?

– Полагаю, они смирнехонько отдыхают на клумбе среди цветков бальзамина.

– Ты прав, вон они. Давай пополним ими наши запасы провианта.

И двое контуженных, на которых после удара о землю живого места не осталось, тоже перекочевали в подвал, прохладный воздух которого очень быстро привел их в чувство. Чем они не замедлили воспользоваться, чтобы освободить товарищей от сковывавших их уз.

К великому счастью, дверь подвала была сделана из прочного дуба, способного противостоять даже дюжине колоссов, поэтому даже не дрогнула под ударами наших узников, несмотря на все их старания.

Покончив с этим, Ролан и Годфруа поднялись наверх и приступили к осмотру ран.

Танкред вдруг смертельно побледнел и пошатнулся. Друзья тут же бросились к нему на помощь.

– Что с тобой? – спросил Коарасс. – Ты ранен?

– Слегка! – ответил молодой человек. – Самую малость! Помоги мне дойти до комнаты.

– Хорошо-хорошо, – сказал Годфруа, – обопрись на меня.

– Его надо уложить в постель. Вот так.

– Теперь скажи, где у тебя болит? Куда ты ранен?

– Вот сюда, в левый бок.

– Потерпи немного, мы сейчас посмотрим.

Проявляя деликатность, которую от него вряд ли кто мог ожидать, Годфруа де Мэн-Арди раздел брата и действительно увидел рану, обильно кровоточившую, но, по-видимому, нестрашную.

– Тебе, должно быть, здорово больно, – произнес он. – Но эта колотая рана не столько опасна, сколько мучительна. Ты доставишь мне огромное удовольствие, если согласишься до завтрашнего утра не вставать с постели.

– Да нет, – ответствовал храбрый мальчишка, – если ничего страшного нет, я отправлюсь с вами к мадам де Блоссак.

Годфруа и Ролан, которых братья так и не успели поставить в известность, встревоженно переглянулись и на мгновение им показалось, что у Танкреда начался бред.

– К мадам де Блоссак? – повторил Коарасс. – Ты грезишь?

– Да нет же, уверяю тебя, это не бред. Вы что, ничего не знаете?

– О чем?

– Вечером мы получили записку, в которой графиня попросила нас срочно приехать. Именно поэтому мы вышли из дому и столкнулись с этой бандой бретеров.

– Графиня попросила срочно приехать?

– Да, в письме, которое нам принес ее слуга.

– И где оно, это письмо?

– Вот здесь, у меня в кармане, можете его взять.

– Мы должны не мешкая его прочитать, – промолвил Годфруа.

Ознакомившись с содержанием послания мадам де Блоссак, такого короткого, но такого отчаянного, старший Мэн-Арди и Ролан обратились к Кловису с вопросом: – А что случилось с человеком, который принес вам это письмо?

– Смотри-ка! И правда! – ответил юноша. – Куда, к дьяволу, он запропастился?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мы оставили его здесь и заперли на ключ, чтобы он дождался и предупредил вас.

– Он даже не на шутку испугался, – добавил Танкред.

– Но тогда где он?

– Ах, право же! Я не знаю, – произнес Кловис. – После всего случившегося, наверное, умер от страха.

– Его нужно найти. Давайте его позовем. Он назвал свое имя?

– Ну да, его зовут Жанно.

Годфруа и Ролан с братом стали искать по всему дому и звать Жанно. Но все было тщетно – ответа они так и не дождались.

– Идея! – воскликнул Кловис. – Надо посмотреть на чердаке.

Трое друзей поднялись наверх. Когда они толкнули дверь чердака, до их слуха донесся жалобный стон.

– Жанно, это вы? – спросил Мэн-Арди.

– Не чините мне зла, мои благородные господа, не чините, – ответил чей-то голос. – Я всего лишь бедный слуга.

– Любезный! Какого черта вы решили, что мы желаем вам зла? Где же вы?

Жанно не ответил. Тщательно обыскав чердак, молодые люди увидели, что он съежился за дверью – широко открытые от страха глаза, судорожно сжатый рот, волосы дыбом и сложенные в молитве руки. Жанно не осмеливался двинуться с места и, казалось, был во власти всепоглощающего ужаса.

– Должен сказать, – обратился к нему Коарасс, – что вы храбрец.

– Не чините мне зла, господа, – в страхе повторял Жанно.

Вид его был столь комичен, что молодые люди, несмотря на события, которые произошли только что, и которых они опасались в будущем, не удержались от хохота.

Это немного успокоило бедолагу.

– Ну же, друг мой, – произнес Кловис, – вылезайте из своего укрытия и пойдемте с нами.

Жанно встал, но по-прежнему дрожал всеми своими членами.

Тем не менее ему все же удалось последовать за молодыми американцами. Одна беда – когда на каждом повороте лестницы в пляшущем свете подсвечника, который нес Ролан, на стене отражались огромные тени, из груди бедняги вырывался вопль безумного ужаса.

– Хороший же полководец получился бы из этого Жанно, – с улыбкой повторял про себя Годфруа.

Когда они все собрались в комнате Танкреда, Коарасс взял слово и обратился к лакею:

– Значит, это вы, друг мой, принесли вечером письмо, по прочтении которого мой брат Кловис и господин Танкред де Мэн-Арди, которого вы видите лежащим в постели, поспешили уйти из дома?

– Совершенно верно, сударь, я.

– По дороге этих двух господ остановила шайка бандитов, которые заставили их драться и в конечном счете вынудили отступить к дому. Но теперь, когда с этой вылазкой покончено, мы больше не будем ждать и тотчас же помчимся на помощь госпоже де Блоссак. Вы поедете с нами.

– Я? – воскликнул Жанно, к которому вновь вернулись все его страхи.

– Да, вы. Чего вы боитесь?

– Да чего угодно, сударь, – наивно ответил слуга. – Особенно в квартале, где происходят такие ужасы, как сегодня вечером.

– Как бы там ни было, друг мой, мы, как видите, одолели этих разбойников и теперь вам ничего не угрожает.

Жанно с сомнением покачал головой.

– К тому же, – добавил Мэн-Арди не терпящим возражения тоном, – мы не уверены, что принесенное вами письмо не является ловушкой, и если вы сообщник этих людей, пытавшихся нас убить, я не хочу, чтобы вы от нас ускользнули.

Жанно, смутно понимавший, что происходит вокруг, оторопело посмотрел на Годфруа, будто спрашивая: «Во что вы меня втравили?»

Но, чувствуя, что не выполнить это требование нельзя, возражать не стал и, покорившись судьбе, заявил, что готов ехать – с таким видом, будто жертвовал жизнью.

– Кловис, останешься с Танкредом, – сказал Ролан брату. – В подвале у нас гости, и если им каким-то чудом удастся вырваться на свободу, не нужно, чтобы, кроме раненого, их больше некому было встретить.

– Но я хотел… – начал было Кловис.

– К тому же ты, должно быть, смертельно устал. Отдыхай, пользы от тебя нам не будет никакой. Тщательно запри оружейную комнату, принеси сюда шпаги и пистолеты, закрой дверь на засов и ложись спать. Если, конечно, Танкреду не станет хуже.

Кловис, относившийся к старшему брату с уважением, пообещал принять все необходимые меры предосторожности и тотчас же взялся за дело.

– А теперь, милейший мой Жанно, в путь!

Годфруа с Коарассом предусмотрительно вооружились. Затем вышли в сад и вместе со слугой направились к двери ограды. Но не успели они сделать и нескольких шагов, как Жанно издал вопль ужаса, застыл как вкопанный, задрожал, показал рукой на какую-то темную массу и, стуча зубами, сказал: – Там… там… что-то шевелится. Вы разве не видите?

Мэн-Арди подошел ближе.

– Черт возьми! Еще два славных бордоских дуэлянта.

– Они мертвы? – спросил Жанно тоном, выдававшим его неописуемый страх.

– Нет, мой дорогой, еще шевелятся, – ответил Годфруа. – Я не гарантирую, что эти молодчики доживут до конца месяца, но пока они не только дышат, но и стонут.

Кто-то и в самом деле жалобно охнул. Это пытался ползти Маршан.

– Что будем делать? – спросил Ролан.

– Вытащим их наружу, уложим под стеной – и дело с концом. Повидавшись с мадам де Блоссак, мы пойдем в полицию и обо всем расскажем дежурному комиссару, который, по всей видимости, пришлет за ними своих людей.

Годфруа с Роланом по очереди перенесли раненых и уложили их на улице в нескольких шагах от того места, где еще совсем недавно лежали д’Орбижа и двое других бретеров.

Но наши молодые люди были немало удивлены, увидев перед собой тело одного лишь д’Орбижа.

– По-моему, – сказал Коарасс, – раньше на земле лежали три человека, может, раненых, может, убитых.

– Так оно и есть.

– И что с ними стало?

– Они ушли, – ответил им пронзительный, словно доносившийся из-за стены, голос.

– Кто это там прячется? – спросил Годфруа.

Жанно вновь почувствовал себя нехорошо.

– Вы меня не знаете, – продолжал голос, – я маркиз де Босежур.

И старик вновь гнусаво затянул:

Он отнял у меня жену, ля-ля,

Он отнял у меня жену.

– Маркиз де Босежур, – прошептал Коарасс.

– Да, они ушли, – продолжал маркиз, – но не сами – злодеев взвалили себе на плечи и унесли с собой двое их друзей.

– Понятно, – сказал Ролан. – Те самые, что убежали из сада. По всей видимости, они решили спасти своих приятелей от наказания, которое ждет их как зачинщиков вооруженного ночного нападения. Ну-ну, продолжайте.

– Господа, прежде чем удалиться, скажите – вы не видели маркизу?

Чтобы понять, что маркиз де Босежур безумен, молодым людям понадобилось совсем немного времени. В то же время они, пусть даже помимо своей воли, питали к этому несчастному глубокое уважение и поэтому ответили: – Нет, сударь, не видели. Вы ступайте к себе отдыхать, а мы отправимся на ее поиски.

Бедный старик их горячо поблагодарил и, не медля больше ни минуты, покорно пошел домой спать.

Двадцать минут спустя Годфруа, Ролан и горемыка Жанно, все еще не пришедший в себя, уже стучали в дверь особняка графини де Блоссак. Им тотчас же открыли и лакей – предупредительный и печальный – проводил молодых людей в гостиную, где их дожидалась графиня.

Сара де Блоссак сидела в большом кресле, устремив в одну точку сухие, без единой слезинки, глаза. Губы ее были плотно сжаты, лицо покрылось смертельной бледностью.

– Вы прибыли с большим опозданием, дети мои, – сказала она.

– Увы, мадам! – ответил Коарасс. – Не держите за это на нас зла. Когда слуга принес ваше письмо, нас не было дома. Но, Боже милостивый, лучше бы мы были!

– Почему?

– Потому что когда наши братья вышли из дому, чтобы отправиться к вам, на них набросилась шайка негодяев, определенно намеревавшихся их убить.

– О чем это вы?

– К великому счастью, они вели себя так же, как когда-то их отцы на улице Аржантье, и отступили лишь перед лицом значительного численного превосходства.

– Они ранены?

– Если бы мы, по доброй воле провидения, не подоспели на подмогу в тот самый момент, когда наши храбрецы уже считали сражение проигранным, их обоих сейчас уже не было бы в живых.

– Они ранены? Ответьте мне.

– Да, мадам, Кловис получил легкую царапину и завтра вы сможете его увидеть.

– А Танкред?

– Моему брату, госпожа графиня, нанесли весьма нешуточный удар шпагой, – ответил Мэн-Арди, – тем не менее я надеюсь, что дня через два-три он вполне сможет вас принять.

– Но не будем больше об этом, – сказал Коарасс, – ведь речь сейчас идет о вас, точнее, о маленькой Эрмине.

Мадам де Блоссак, до этого демонстрировавшая столь удивительную твердость и непоколебимое мужество, разрыдалась, не в силах больше сдерживаться.

Ролан и Годфруа тут же бросились утешать ее, осыпая ласковыми, нежными словами, будто два любящих сына, преисполненных уважения и почтения к обожаемой матери.

– Вы правы, дети мои, – сказала достойная графиня, подавляя всхлипы и вытирая слезы. – Сейчас надо не плакать, а действовать.

– Расскажите нам о том, что случилось, – спросил Коарасс.

– Увы, мой друг! Не этот счет мы лишь можем строить догадки и предположения. Но как бы там ни было, это похищение – ведь в том, что это именно похищение, у нас нет никаких сомнений – было совершено при самых загадочных обстоятельствах.

– Вы можете сказать, где и когда произошло сие дерзкое преступление?

– В три часа дня, здесь, в этом доме, в присутствии слуг.

– Но это невозможно, разве что среди ваших лакеев у похитителей был сообщник.

– Я уже не знаю, что и думать. Бедное дитя исчезло, как по волшебству.

– Но это ужасно.

– Я отправилась в собор помолиться Господу, моя дочь у себя давала урок живописи Филиппине. В последний раз малышку видели играющей в большом зале на первом этаже. Похищение обнаружила я, когда вернулась из церкви.

– Каким образом?

– Посреди гостиной на полу была разбросана одежда девочки. Перед тем как увести, ее полностью раздели. Все ее вещи остались в доме; я подобрала юбочки, платьице, туфельки, рубашечку и даже нагрудник, который подарила Эрмине в прошлом году и который затем благословил монсеньер д’Авье.

Ролан на мгновение задумался.

– Вполне очевидно, что злодеи не желали брать с собой ничего, что впоследствии могло бы навести на их след.

– Обнаружив одежку девочки, я, как вы понимаете, даже не подумала, что произошло что-то страшное. Сначала я предположила, что она пошла принять ванну, и даже решила немного побранить ее за подобный непорядок. Поэтому пошла к дочери и поделилась с ней своими мыслями на этот счет. «Но Эрмина не в ванной», – ответила мне маркиза. «А где тогда? Не думаю, что она бегает нагишом по всему дому». При этих словах моя дочь взволнованно вскочила и мы стали вместе звать наше дитя. Но ответа так и не дождались. От всего этого можно с ума сойти.

– Бедная графиня! – сказал Годфруа.

– Мы с мадам де Женуйяк и Филиппиной обыскали весь дом, продолжая звать Эрмину. Вскоре к нам присоединились и слуги. Понимая, что мог произойти несчастный случай, мы строили самые разные предположения, но чем дальше продвигались в поисках, тем тревожнее становилось на душе.

Затаив дыхание, молодые люди подавленно слушали ее горестный рассказ.

– Наконец в присутствии моей дочери, которая от горя буквально потеряла голову…

– Немудрено, – сказал Коарасс.

– Мы осмотрели колодец и даже вычерпали из него воду, но, к счастью, безрезультатно. Мы обыскали все закоулки, куда ребенок мог забраться, но выбраться из которых самостоятельно был бы не в состоянии – двигали мебель, вытаскивали все из шкафов. Вы даже не представляете, какие странные надежды может лелеять человек в подобных случаях. Но все было впустую.

– Какой ужас, – промолвил Годфруа.

– И нам понадобилось немало мужества, чтобы посмотреть правде в глаза и признать, что Эрмину похитили.

– Но с какой целью? – спросил Мэн-Арди.

– Этого я не знаю. Факт, неоспоримый и неопровержимый, заключается в том, что нашу милую, дорогую малышку похитили, и отрицать этого нельзя. Кто? Зачем? Мне не ведомо. Говорят, что в больших городах есть бродячие акробаты, которые воруют детей, чтобы затем обучать их своему отвратительному ремеслу. Ох! От одной этой мысли я теряю голову и начинаю сомневаться в существовании Бога.

– В первую очередь, мадам графиня, нужно сохранять мужество и хладнокровие, это единственный способ отыскать мадемуазель Эрмину.

– Больше всего меня изумляет то, что никто не слышал криков, – продолжала мадам де Блоссак. – А ведь наша девочка не из тех, кто безропотно позволит взять себя за руку и увести от матери.

– Ее могли усыпить, – сказал Годфруа.

– Мадам, а с соседями вы разговаривали?

– А то как же! Но ни один из них не смог сказать ничего конкретного. Единственное, жена переплетчика сообщила, что видела неприятного вида мужчину, который нес в мешке поклажу, показавшуюся ей весьма странной.

Услышав эти слова, молодые люди не осмелились обменяться терзавшими их мыслями. По их убеждению, сей господин унес в мешке именно Эрмину.

– Госпожа графиня, выслушайте меня, – сказал Мэн-Арди. – Мы должны любой ценой отыскать ребенка. К сожалению, мы блуждаем в потемках неизвестности, но вместе с тем не имеем никакого права допустить ошибку.

– У вас есть какой-то план?

– Пока нет, но завтра – точнее, уже сегодня, ведь сейчас уже час ночи – будет. Пока же мне нужно навести кое-какие справки.

– Что вы имеете в виду, друг мой?

– Я хочу проверить, не причастна ли к постигшему вас горю баронесса де Мальвирад.

– Но Годфруа, дитя мое, это какая-то навязчивая идея.

– Нет, мадам, – ответил Коарасс. – Еще два дня назад я, как и вы, смеялся над словами Мэн-Арди, считая их плодом воображения. Но сегодня, после всего, что произошло, после подлого и трусливого нападения, в ходе которого чуть не погибли наши братья, наконец, после похищения мадемуазель Эрмины, мне не до смеха и я, как и Годфруа, больше не сомневаюсь, что опасность исходит именно с этой стороны. На балу у мадам де Мальвирад пятнышками крови были помечены двенадцать человек. Против восьми из них – нас с братьями и вашего семейства – предприняты враждебные действия.

– Вы меня пугаете.

– Более того, господин Бланкфор, который тоже был на балу у баронессы, крайне неудачно упал во время верховой прогулки и в тот же день умер. Как удалось выяснить, его лошадь, обычно очень кроткая, взбрыкнула после того, как кто-то напоил ее спиртовым настоем имбиря. Раньше на нее никогда не находила блажь, а тут она чуть было не наделала бед. Когда бедное животное наконец усмирили, стало очевидно – чтобы довести его до бешенства, злоумышленники прибегли к самым непозволительным методам.

– Но ведь это ужасно!

– Таким образом, из двенадцати человек один уже мертв, двое ранены и один, ребенок, похищен.

– Правда ваша.

– Поэтому позвольте предположить, что я не ошибаюсь. Если у меня в руках вдруг окажутся доказательства полной непричастности баронессы к этим событиям, я принесу ей извинения при личной встрече и на том дело закончится.

– Но Эрмина! Эрмина! Ее нужно найти как можно быстрее. Вы только подумайте – прошло уже полночи, а мы по-прежнему не знаем, где она.

– Мадам графиня, нужно соблюдать спокойствие. – сказал Коарасс. – Кроме того, вы должны четко понимать, что до утра нам вашу внучку не найти.

– Ах, боже мой! Вы правы. В молодости, когда мне, вместе с вашим отцом и его друзьями, приходилось спасаться от преследования, я была храбрее.

– Где сейчас мадам де Женуйяк?

– Пошла в мэрию, чтобы поставить полицию в известность о постигшем нас горе.

– Полиция! – воскликнул Годфруа. – Если бы она была организована надлежащим образом, Эрмину нашли бы еще до восхода солнца. Но в подобном деле я не очень в стражей закона и поэтому предпочитаю полагаться на себя и друзей.

– Что вы собираетесь делать?

– Пока не знаю, но завтра обязательно предприму те или иные действия. Вам же, госпожа графиня, нужно постараться немного поспать. Как знать, может, завтра объявленная нам война потребует от вас полной отдачи сил.

– Как бы там ни было, не отпускайте от себя ни на шаг мадемуазель Филиппину, – продолжал Мэн-Арди. – Я не удивлюсь, если наши враги по отношению к ней тоже вынашивают коварные замыслы.

– Вы правы, дитя мое.

– Прикажите накрепко запереть все двери и несколько дней не выпускайте внучку из дома. Кроме того, к ней можно приставить слугу, чья преданность не вызывает сомнений, если таковой у вас есть.

– Вы дали мне превосходный совет и я обязательно им воспользуюсь.

На этом Коарасс и Мэн-Арди распрощались с графиней, пообещав зайти к ней на следующий день до пяти часов вечера.

– Куда теперь? – спросил Годфруа, когда они оказались на улице.

– Для начала отправимся к дежурному комиссару, расскажем, как «безопасно» себя чувствуют люди на улицах Бордо, и поведаем о том, что произошло с нами вечером на улице Тан-Пассе.

– И то правда. А я и забыл о наших пленниках.

Поначалу в полиции им оказали не самый лучший прием. Комиссар только что узнал о похищении Эрмины и от этого пришел в прескверное расположение духа.

Он не мог прийти в себя от дерзости злодеев, которые средь бела дня, из дома, где было полно народу, похитили дочь одного из самых знатных семейств Бордо.

Увидев перед собой Годфруа и Коарасса, он не удержался и недовольно пробурчал:

– Ну, с чем пожаловали?

– Ах, боже мой! – ответил Коарасс. – Сущий пустяк. Вечером на улице Тан-Пассе двое молодых людей, наши братья, прибывшие несколько дней назад из Луизианы, подверглись нападению дюжины бандитов, которые, под предлогом дуэли в свете факелов, остановили их и заставили принять бой в тот самый момент, когда они направлялись к графине де Блоссак, чья дочь, как вам известно, была похищена.

– Да-да, сударь, я в курсе. Что же касается вашего поединка, будь-то в свете факелов или как-то еще, то он представляет собой дуэль, и этом случае я бессилен.

– Если бы вы дали мне договорить, то поняли бы, что это была не простая дуэль.

– Стало быть, ваших братьев ранили?

– Да, это действительно так. Но среди противников этих юношей один убит, а четверо ранены, причем чувствуют они себя ненамного лучше их покойного друга.

– Кто же убил этого человека и ранил остальных?

– Господа Танкред де Мэн-Арди, брат присутствующего здесь Годфруа де Мэнарди, и Кловис де Коарасс, мой собственный брат. Но я, господин комиссар, вынужден с сожалением констатировать, что эта история не представляет для вас особого интереса, вероятно, в силу того, что вам очень хочется спать. Поэтому сейчас мы оставим вас в покое, но завтра обратимся за защитой к консулу Соединенных Штатов.

Угрозы возымели действие – комиссар тут же проснулся.

– Прошу прощения, сударь, я не отказываюсь принять вашу жалобу, – ответил он. – Но при этом буду вынужден вас допросить. Причем ваше рвение в этом вопросе, по-видимому, по своей силе значительно превосходит равнодушие, в котором вы меня упрекаете.

– Так тому и быть, – ответил Коарасс.

И молодые американцы в мельчайших деталях рассказали о событиях минувшего вечера, о том, как Танкред с Кловисом оказались перед лицом десятка шпаг, неизменно стремившихся пронзить им грудь.

– Но ведь это уже не дуэль, а покушение на убийство.

– Не знаю как кто, но я этого отрицать не стану, – произнес Коарасс.

– И чем все в конечном счете закончилось? – спросил комиссар.

– Нашим удачным и своевременным появлением.

– Раненых много?

– Четверо, но двоих из них унесли друзья. Кроме того, один убит, а четверых мы взяли в плен.

– В плен? – воскликнул комиссар. – В высшей степени правильное решение. Они ответят за всех.

– Надеюсь, – промолвил Мэн-Арди.

– Ну что ж, господа, мне осталось лишь спросить ваш адрес.

– Улица Тан-Пассе. Мы живем в бывшем особняке президента Бланкфора.

– Да-да! Он мне виден отсюда. Господа, в шесть утра у вас будут десять жандармов и королевский прокурор. Пленников передадите им.

– Теперь, мой дорогой Ролан, во весь опор мчимся домой и ложимся спать, – сказал Годфруа. – Завтра нам понадобятся силы, но в первую очередь – ясные головы. Поэтому давай не тратить попусту время. На улице Тан-Пассе мы будем не раньше трех часов. В шесть нас разбудят, чтобы забрать мерзавцев, которых мы посадили под замок. Так что спать нам останется не больше трех часов. Для людей, которым завтра предстоит трудное дело, это немного.

XIV

На следующий день весь Бордо, едва пробудившись, узнал о дерзкой ночной вылазке. К девяти часам на аллее де Турни собралась многочисленная толпа. Произошедшее также оживленно обсуждали на плас де ла Комеди и под перистилем Гран-Театр.

Умы собравшихся только и были заняты, что вооруженным нападением на Танкреда и Кловиса, и каждый выражал свое глубочайшее возмущение.

– Как? – говорил один. – Теперь нам нельзя возвращаться домой в одиннадцать вечера под страхом оказаться жертвой подобного злодеяния?

– Мало того, что нас с утра до вечера грозят оскорбить и вызвать на дуэль, так теперь мы еще должны опасаться ловушек! – вторил ему другой.

– Не понимаю! – добавлял третий. – Неужели жители Бордо не устали от подобных порядков? Неужели они и дальше будут терпеть весь тот ужас, который царит в городе из-за Маталена и его дружков?

– Матален? – задал вопрос четвертый. – Его же там не было!

– А по какому такому случаю вы защищаете Маталена? – закричал тот, кому было адресовано это замечание.

– Но… – пробормотал тот.

– Он один из них! Бандит! – заревела возмущенная толпа.

– В воду его! В Гаронну! – посыпались со всех сторон выкрики.

Как видим, ярость толпы была слепой.

Как бы там ни было, несчастный совершил большую ошибку, встав на сторону Маталена в присутствии этих разъяренных горожан.

В группке, собравшейся на аллее Турни, у подножия высоких деревьев, с которых уже облетели листья, обсуждали ночное происшествие. Говорил наш старый знакомый, господин Жорж Падарнак.

– Если вкратце, господа, – обращался он к собравшимся, среди которых были господа дез Арно, де Вертей, Гольтье и ряд других членов Лиги защиты, – то д’Орбижа был убит на месте, этот наглец Маршан умер по дороге в больницу, его дружок Видаль чувствует себя ненамного лучше, а в шесть часов утра полиция арестовала еще четверых, перед этим взятых в плен: Гранде, Робинкура, Таваша и Сен-Симеона.

– С ними все ясно.

– Верно, но только в том случае, если у прокурора будут развязаны руки.

– Тише, господа! Давайте не будем отзываться плохо об органах правосудия, тем более в тот день, когда они выполняют свой долг.

– Одним словом, двое убиты, один ранен, четверо в тюрьме, а еще четверо либо тоже получили повреждения, либо ударились в бега, – сказал дез Арно. – Полагаю, господа, вы согласитесь, что для четверых молодых людей, двое из которых прибыли на место событий с большим опозданием, ночка выдалась веселая.

– Вы их знаете, дез Арно?

– Да, я имел удовольствие с ними встречаться и почитаю это за честь, – ответил президент Лиги. – Но вынужден добавить, что знаком я лишь со старшими братьями. Что же касается героев минувшей ночи, то мне их должны представить сегодня.

– Эти молодые люди помогут нам избавиться от Маталена.

– Вчера вечером я в этом еще сомневался, но сегодня пребываю в полной уверенности, что…

– Но ведь один из них еще несколько дней назад должен был драться с ним на дуэли?

– Вы правы. Однако Матален, когда ему бросили вызов, отказался его принять.

– Вот тебе раз! Почему это?

– Потому что Коарасса, который должен был первым вызвать его на бой, обманули, предоставив ложные сведения о событиях, которые он ставил маркизу в упрек. Матален доказал, что не произносил тех слов, которые ему приписывали. Более того, он их опроверг, и этим дело закончилось.

– Жаль.

– Спокойно! Спокойно! – сказал дез Арно. – С ними или без них, мы все равно избавимся от этих негодяев, которые, как видите, не отступают даже перед убийством.

Не успел он договорить, как присутствовавшие пришли в движение и стали показывать глазами на четверых приближавшихся к ним молодых людей.

– Это они, – сказал Падарнак.

– Да, – подтвердил дез Арно, направляясь к американцам.

Это и в самом деле были братья – Коарассы и Мэн-Арди. Перед этим Танкред изъявил желание подняться, рана, уложившая его минувшей ночью в постель, похоже, больше его не беспокоила.

Кловис, со своей стороны, выглядел совершенно свежим, будто в течение последнего месяца не испытывал ни малейших волнений.

Когда четверо друзей с дез Арно во главе подошли к бордосцам, за несколько минут до этого на все лады восхвалявшим их смелость, те встретили американцев одобрительным шепотом, сняли шляпы и поклонились – намного ниже, чем требовала элементарная вежливость.

– Господа, – сказал Падарнак, – примите наши самые горячие поздравления, никто не сравнится с вами ни в храбрости, ни в умении.

– Вы нам льстите, господа, – ответил Мэн-Арди. – Однако мы с Роланом не принимаем ваших похвал, их больше заслужили эти двое юношей, которые теперь, после вчерашнего вечера, стали мужчинами.

– И отважными мужчинами. Позвольте нам поздравить Америку за то, что она взрастила таких сыновей.

– Прошу прощения, господа, – тут же возразил Мэн-Арди, – но мы, с вашего позволения, не американцы, а гасконцы и чрезвычайно этим гордимся.

– Ну что же, ни один сын Гаскони еще не превознес ее славу до таких высот, как вы.

– Еще раз прошу прощения, господин дез Арно, – сказал Коарасс, – но Гасконь произвела на свет моего отца, графа де Коарасса, шевалье Клодиона де Мэн-Арди, чей сын сейчас стоит рядом со мной, а также Аженора де Кастерака и дю Маса, более известного как Аженец. Вчетвером они совершили множество не менее удивительных подвигов, причем здесь же, в Бордо. Но с 1784 года произошло столько событий, что о них все совершенно забыли.

Эти непритязательные речи не помешали собеседникам Коарасса броситься с новой силой поздравлять наших друзей, которые в скромности своей от этого настолько сконфузились, что решили отвести господина дез Арно в сторонку и поговорить с ними наедине.

Президент Лиги защиты, явно польщенный, тут же предоставил себя в распоряжение юных друзей и Мэн-Арди, фамильярно взяв дез Арно под руку, отвел его подальше от собравшихся.

– Господин президент, – сказал Годфруа, когда они отошли на достаточное расстояние, – господин президент, если мне позволительно к вам так обращаться…

– О чем речь! Конечно, пожалуйста!

– Мне нужно поговорить с вами о чрезвычайно серьезных вещах и спросить вашего совета.

– Я весь внимание, мой дорогой друг, и полностью в вашем распоряжении.

– Вчерашнее сражение, – начал Мэн-Арди, – стало не единственным прискорбным событием, огорчившим весь Бордо.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы знакомы с графиней де Блоссак?

– Да, – ответил дез Арно, – я бываю в свете и имел честь пару раз ее встречать.

– Вам известно, что у этой дамы есть внучки?

– Да, что одна, что другая – сама грация и очарование.

– Так вот, вчера, посреди бела дня, младшая мадемуазель де Женуйяк была похищена.

– Как это? Среди бела дня? На улице?

– Хуже, из дома графини. Ребенка раздели и унесли.

– Но кто он, этот дерзкий злодей, осмелившийся осуществить это преступление?

– Если бы я это знал, то, поверьте, сейчас он был бы уже покойник, а Эрмина вернулась бы к матери.

– И какой совет вы хотите от меня получить? – спросил дез Арно.

– Может, вы как человек опытный подскажете мне, как отыскать это дитя?

– Кхе! Кхе! – откашлялся дез Арно. – На этот вопрос мне будет очень трудно ответить.

– Ну что ж, мой дорогой президент, в таком случае не отвечайте, – сказал Коарасс. – Тем более что для нас это вполне ожидаемо. С вашего позволения, я задам еще один вопрос.

– Я уже говорил, что полностью к вашим услугам.

– Вы знаете баронессу де Мальвирад?

– Впервые слышу. Кто она, эта баронесса?

– Ваш ответ привел меня в восторг, – промолвил Мэн-Арди.

– Почему?

– Это я вам скажу чуть погодя. Но мое любопытство до конца еще не удовлетворено.

– Спрашивайте, прошу вас.

– До Революции вы были совсем еще молодым человеком?

– Да.

– Но и тогда уже вращались в свете?

– Разумеется, боже правый. Скажу больше, в те времена я так им увлекся, что прокутил большую часть своего состояния.

– Возможно, вы знали какую-нибудь даму, которая сейчас имела бы право называться баронессой де Мальвирад?

– Не знал, могу утверждать это со всей ответственностью. Это имя, обладающее в глазах гасконца особым значением, поразило бы меня до такой степени, что я его определенно не забыл бы.

– Ну так вот, мой дорогой президент, недавно в Бордо появилась пожилая дама, которая утверждает, что до 1789 года блистала в свете своей красотой, а также была знакома с графом де Блоссаком и интендантом Камю де Невилем.

– По всей видимости, это авантюристка, – ответил дез Арно.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – заметил Мэн-Арди. – Теперь мне лишь остается поведать вам историю, которая со всей очевидностью продемонстрирует, что в ваших словах намного больше правоты, чем может показаться вначале.

– Внимательно вас слушаю.

– Несколько дней назад эта баронесса давала бал, на который были приглашены и мы. В самый разгар вечера двенадцать приглашенных заметили на своей одежде – мужчины на жабо сорочек, женщины на платьях – пятнышки крови

– Крови? – переспросил дез Арно.

– В эту дюжину вошли: графиня де Блоссак, ее дочь, маркиза де Женуйяк, внучки, Филиппина и Эрмина де Женуйяк, полковник де Сезак, майор Монсегюр, господин де Бланкфор, помощник королевского прокурора господин де Кери, наконец, Ролан и Кловис Коарассы, я и Танкред.

– Странно.

– После этого бала, – продолжал Годфруа, – Кловис с Танкредом подверглись нападению банды головорезов, которые, по моему глубокому убеждению, рассчитывали скрестить шпаги не только с ними, но и с нами, не допуская даже мысли о том, что мы вчетвером можем дать отпор целой дюжине убийц.

– Вы думаете?

– Не торопитесь, господин президент. Чуть раньше у маркизы де Женуйяк самым загадочным образом пропала дочь Эрмина.

– Да, вы правы.

– Наконец, господин де Бланкфор убился, упав во время верховой прогулки, причем я уверен, что лошадь этого несчастного молодого человека напоили настоем, от которого она буквально взбесилась.

– Совпадения, мой дорогой друг, и в самом деле странные, но это не мешает им оказаться чистой случайностью.

– Прошу прощения, что перебиваю вас, но я еще не закончил. Кроме того, и Коарасс с братом, и мы с Танкредом собственными глазами видели, как из дома баронессы Мальвирад выходил Матален. И было это в пять часов утра, сразу после бала, на котором маркиза не было.

– Дружбу с Маталеном может водить только последняя дрянь! – воскликнул дез Арно.

– Вот видите.

– Да, но это еще не является материальным доказательством того, что именно она организовала все те гнусные злодеяния, в которых вы ее обвиняете.

– Правильно. Но вам не кажется, что мы, в рамках положенной по закону защиты, имеем право сделать все, чтобы узнать правду об этой старой и, вполне возможно, самозваной баронессе?

– Что вы намереваетесь делать?

– Пока я вам этого сказать не могу, потому что сам еще толком не знаю. Но при этом хочу попросить вас об услуге, которую вы ни за что не оказали бы, если бы я всего этого не рассказал.

– О какой услуге? Говорите.

– Соберите всех членов Лиги защиты и поведайте им о том, что произошло вчера в доме мадам де Женуйяк.

– Договорились. Сказать им, что вы подозреваете баронессу де Мальвирад?

– Нет. Среди этих молодых людей может оказаться предатель, а ей не надо знать о наших подозрениях. Единственное, попросите ваших друзей приложить все усилия с тем, чтобы узнать о судьбе малышки Эрмины.

– Хорошо, обещаю вам.

– Если вам что-нибудь станет известно, сразу дайте нам знать. Мы живем в особняке бывшего президента Бланкфора и дома всегда есть кто-нибудь, кому можно отдать письмо.

– А что делать, когда истина выплывет наружу?

– Будьте готовы в любую минуту прийти к нам на помощь, даже если придется брать штурмом укрепленную крепость.

Когда добрейший дез Арно уже был готов расстаться со своими юными друзьями, к нему подошел сурового вида господин, к которому президент обратился с традиционным для всех бордосцев вопросом:

– Ну, что нового?

– Как «что»? Помимо ночного происшествия, этим утром обсуждают только одну новость, причем весьма скверную.

– Да? – спросил дез Арно. – Что стряслось?

– Вы знакомы с помощником королевского прокурора господином де Кери?

– Разумеется.

– Так вот, он очень болен.

Услышав эти слова, Годфруа, Ролан, Танкред и Кловис поневоле подошли ближе.

– Что же случилось с нашим бедным помощником прокурора? – промолвил дез Арно.

– Толком никто ничего не знает. Вчера он вдруг ощутил легкое покалывание в ладони, которое вскоре сменилось нестерпимой болью. Ладонь, а за ней и вся рука распухла, доктор опасается, что это столбняк.

– Какой ужас! – произнес президент Лиги защиты.

Годфруа подошел к нему ближе, коснулся локотка и прошептал на ушко:

– Пятнышко крови.

Дез Арно вздрогнул, но тут же собрался и продолжил расспрашивать собеседника, который состоял советником при королевском дворе:

– А господин де Кери не помнит, при каких обстоятельствах он укололся?

– Нет. Говорит, что к нему подошел какой-то человек, горячо пожал руку и сказал: «Здравствуйте, мой дорогой Жирар».

– Право же!

Советник продолжал:

– Затем незнакомец тут же извинился и сказал: «Простите, сударь, я обознался, принял вас за моего товарища». По всей видимости, боль заявила о себе сразу после этой встречи.

– И что же, вы ему не поверили?

– Нет, друг мой, мы подумали, что помощник королевского прокурора, привыкший во всем усматривать преступление, сам в бреду измыслил этот рассказ.

– Сударь, но ведь нужно было позвать доктора, – сказал вдруг Коарасс, без лишних фасонов вклиниваясь в разговор.

– Ну конечно. Тотчас послали за господином Мулинье, одним из самых и высоко ценимых врачей, имеющих практику в Бордо.

– И что он сказал?

– Внимательно осмотрел ладонь и сообщил, что под кожу, вероятно, было введено инородное тело.

– Что и требовалось доказать.

– Единственное, когда у него спросили, что это за тело, доктор ответил, что сказать что-то с определенностью ему не позволяет опухлость.

– Но сей господин Мулинье хотя бы надеется спасти больному жизнь? – спросил Годфруа.

– Этот вопрос он оставил без ответа.

Они обменялись с советником еще парой фраз, после чего тот дальше пошел своей дорогой.

– Ну, что скажете, мой дорогой президент? Из двенадцати человек, помеченных на балу у баронессы де Мальвирад, десять уже ощутили на себе ненависть и стали предметом мести, которая не гнушается любыми средствами, какими бы жестокими они ни были.

– Правда ваша. Но разве можно утверждать, что именно баронесса пометила этих двенадцать человек печатью смерти?

– Если не она, то кто?

– Возможно, кто-то из гостей.

– Если бы я не видел, сколь ненавистные взгляды мадам де Мальвирад неоднократно бросала на графиню де Блоссак, Коарасса и на меня, то, вероятно, тоже думал бы иначе. Поверьте, господин президент, опасность все-таки исходит от нее. Поэтому я буду атаковать ее с фронта.

– В сложившихся обстоятельствах я не буду давать вам никаких советов. Но обещаю, что все члены Лиги при необходимости придут вам на помощь.

– Благодарю вас. До свидания.

Дез Арно ушел.

Годфруа обратился к Ролану и сказал:

– Пойдешь к полковнику и в двух словах расскажешь ему о случившемся.

– Уже бегу.

– Да погоди ты! Скажешь, что на данный момент лишь они с майором не понесли никакого наказания, и убедительно попросишь не терять бдительности.

– Хорошо. Что потом?

– Потом отправишься к графине де Блоссак и спросишь, нет ли новостей об Эрмине. После чего вернешься домой и будешь ждать меня.

– А чем займешься ты?

– Отправлюсь к баронессе де Мальвирад. Посмотрим, сможет ли сын Гаскони посостязаться в уме с этой дерзкой, ужасной интриганкой.

Затем обратился к Танкреду с Кловисом и добавил:

– Что касается вас, сделаете то, о чем мы с вами договаривались.

– Хорошо, – ответили юноши.

– А теперь – за дело.

– Удачи, – хором сказали Танкред и Кловис.

– Вам тоже.

Четверо друзей расстались. Ролан направился к небольшой площади Сен-Реми, где две недели назад поселились полковник и Монсегюр, Годфруа остался на аллее де Турни, чтобы обдумать свой план.

Танкред и Кловис вернулись домой, на улицу Тан-Пассе. А через полчаса через садовую дверь вышли два юных моряка, которые, не желая никому попадаться на глаза, то и дело озирались по сторонам.

Улица была пустынна. Они размашисто зашагали вперед.

У нас нет причин скрывать, что это был не кто иной, как младший Коарасс и его друг Танкред.

Узнать их было невозможно. На белокурые парики, пряди которых завитками спадали у висков, чудесным образом подрагивая, молодые люди нахлобучили черные береты с помпоном, которые тогда только-только вошли в моду и были обязательным атрибутом каждого вахтенного матроса.

Их торсы восхитительно выпирали из-под тельняшек в белую и синюю полоску, поверх которых по причине холода, постепенно дававшего о себе знать, были надеты темно-синие льняные рубахи – их по тем временам носили навыпуск, сзади длиннее, спереди короче.

На ногах у наших друзей были матросские сапоги, а грубые холщовые штаны лоснились от галипота и гудрона, как у такелажников, обычно снующих вокруг грузовых лебедок на набережной Людовика XVIII, напротив площади Ришелье. В таком виде они в точности походили на двух молодых американских моряков.

– Не забывай, идти надо вперевалочку, – сказал Танкред, раскачиваясь на ходу из стороны в сторону, как и подобает заправскому матросу.

– Но главное, – сказал по-английски Кловис, – больше ни слова по-французски.

– All richt[15], – поддержал его мысль Танкред.

– Куда пойдем? – спросил Кловис, продолжая разговор. – С чего начнем наши поиски?

– Сначала в Палюдат. Там полно кабачков, в которых можно почерпнуть массу полезных сведений.

– Почему не в Бакалан?

– Потому что там мы не найдем никого, кроме настоящих матросов, а те нам вряд ли расскажут что-нибудь интересное.

– У меня есть предложение получше.

– Выкладывай, – попросил Танкред.

– Не знаю почему, но мне кажется, что с этим делом нам больше повезет на улице Пон-Лон.

– Ладно, пойдем на улицу Пон-Лон, мне все равно. К тому же я согласен, что в тамошних притонах собирается весь бордоский сброд.

С 1815 года улица Пон-Лон, ныне переименованная в д’Арес, очень изменилась. Но в те времена на ней располагалось пугающее количество пользующихся дурной славой заведений и самых злачных мест, какие только можно представить.

Наши друзья пошли по улице Фондодеж, свернули на аллею Турни, пересекли площадь Дофин и вышли к улице Пон-Лон.

Вот так, разгуливая вразвалочку и напустив на себя глуповатый вид двух заморских матросов, вышедших на поиски приключений, в одном из грязных, тесных закоулков они набрели на конуру, похожую не столько на кабачок, сколько на разбойничий притон.

Увидев этот вертеп, юные американцы остановились, широко расставив ноги, будто в противоборстве с килевой качкой, а лица их озарились весьма глупыми улыбками.

– Полагаю, эта лачуга будет в самый раз.

– Надо держать уши востро. Как бы эта хибара не стала родным домом для всего цвета бордоских бандитов.

Эти фразы были произнесены по-английски.

– Смотри! – продолжал Танкред. – Вывеска хоть и претендует на веселье, но на самом деле выглядит весьма мрачно: «УМРИ ЛЮБОВЬ! Пиво со всех уголков мира».

– А дом! Стены выглядят так, что удивляешься, как они вообще стоят.

– Окна вместо стекол заткнуты газетами, а ставни вот-вот сорвутся с петель и рухнут очередному клиенту на голову.

В этот момент на пороге появилась женщина, сущая мегера. Увидев, что они разглядывают ее харчевню, она, пытаясь придать своему испитому голосу манящее звучание, сказала:

– Ну, мои маленькие котятки, что не заходите? Если желаете промочить горло, то вам сюда. Ничто не забирает лучше, чем мое бренди.

Определив по виду наших мнимых матросов, что они иностранцы, ведьма догадалась, что лучше сказать «бренди».

Кловис с Танкредом демонстративно обменялись взглядами, будто советуясь, и с рассчитанной медлительностью вошли в притон.

– Внутри не лучше, чем снаружи, – сказал Танкред, переступив порог.

– Эге! – воскликнул Кловис. – Да тут от дыма топор можно вешать, я ничего не вижу.

– Погоди, сейчас привыкнем.

– Но здесь просто ужасно!

Обстановка действительно была хуже некуда. За деревянными столами, провонявшими водкой и дешевым местным вином, сидели два десятка завсегдатаев с разбойничьими физиономиями.

Вокруг этих висельников томно изображали грациозность примерно столько же дам, не претендующих больше ни на молодость, ни на красоту. Одна из них, совершенно лысая, играла роль редкого чуда природы

– У меня такое ощущение, – сказал Танкред, – что мы с тобой с первого раза попали в воровской притон.

– У меня на этот счет нет никаких сомнений. Но надо набраться мужества и остаться, хотя у меня к горлу подступает тошнота.

– Ну так что ж! Сделай над собой усилие. К тому же оно вполне того стоит, чтобы его увидеть. Никогда бы не подумал, что на свете есть такие вертепы. Посмотри на стены – серые и, мягко говоря, грязные. Будто кто-то поставил вертикально проселочную дорогу.

– А потолок! В нем пауки нашли средство жить и размножаться в едком дыму трубочного табака, который курят только здесь и больше нигде.

– Еще взгляни на этот коридор. Куда он ведет, неизвестно, но из него тянет тошнотворной сыростью.

– Меня сейчас вырвет.

– Как бы там ни было, надо идти до конца.

В течение всего этого нескончаемого диалога между нашими лжематросами, с лиц которых тем не менее не сходила глупая улыбка, толстуха стояла перед ними и, казалось, ждала, когда же они закончат. Впрочем, вид у нее был такой, будто она из их разговора не понимала ни единого слова.

– Ну? Что будете брать? – потеряв терпение, спросила она.

– Watt?[16] – переспросил Танкред.

– Что будете пить? Пить! – повторила внушающая ужас хозяйка.

– Ага! Ага! Gin! – ответил Кловис, сопровождая свои слова наглым хохотом.

– Джин? – удивилась карга. – Какой еще джин?

– Watt? – вновь взялся за свое Танкред.

– Нет, джин не иметь, – прогрохотала старуха.

– Ага! Ага! Brandy.

– Вот бренди есть.

И хозяйка направилась к стойке, за которой выстроились рядами пять десятков бутылок всех размеров и цветов.

Повернувшись к молодым людям спиной, она сделала рукой знак и кому-то подмигнула.

В ту же минуту из темного угла, в котором еще мгновение назад, казалось, никого не было, появилась премилая и, черт возьми, совсем юная белокурая девушка. Она подошла к прилавку и тихо спросила:

– В чем дело?

– В том, что никакие они не матросы, – на местном наречии ответила хозяйка.

– А кто?

– Откуда мне знать? Вполне возможно, что ищейки.

– Вот оно что! – со злобной ухмылкой протянула молодая женщина. – И что я должна делать?

– Пригласить их выпить, следить за каждым их словом и жестом. Тем более что английский ты знаешь. Пусть себе болтают.

– Договорились. Уже иду.

Две минуты спустя, когда Танкреду с Кловисом принесли заказ, молодая женщина, которую мы только что мельком видели, уже кокетничала за их столом, то и дело предлагая выпить.

– Гляди-ка! – воскликнул Танкред, завидев ее. – Откуда она взялась?

– Мила, даже очень, – заметил Танкред. – Что она здесь делает, в этом притоне?

Эту фразу он, опять же, произнес на английском. Вдруг Кловис сделал вид, что пытается что-то вспомнить, и прилагает отчаянные усилия, чтобы выглядеть полиглотом, обратился к девушке и спросил:

– Ты красивый, thys name?

– Что он там говорит, этот кретин? – спросила распутница.

– Имя, ваш имя.

Эти слова были произнесены с невообразимо жутким британским акцентом.

– Ах, имя! – закатилась смехом девушка. – Как меня зовут?

– Yes, yes[17], – сказал Танкред.

– Меня зовут Брюнетт.

– Ага! Брьюнет, Briounette, very well.

Наши друзья наполнили до краев водкой стакан, поднесли его мадемуазель Брюнетт, а сами умолкли.

Их миссия, в первую очередь, состояла в том, чтобы прислушиваться ко всему, что говорят постояльцы вертепа, но подобная скупость в речах не устраивала Брюнетт, которая, наоборот, хотела разговорить их самих.

– В чем дело, англикашка? Ты что, воды в рот набрал? – крикнула она Кловису.

Тот посмотрел на нее с видом крайнего удивления, засмеялся идиотским смехом, откинулся на спинку стула и вновь застыл – молчаливо и неподвижно.

Время от времени то Танкред, то Кловис произносили какую-нибудь незначащую фразу, которую второй встречал неизменными yes, yes, yes, далеко не всегда уместными.

Наконец их терпение было вознаграждено. Среди завсегдатаев гнусного вертепа, многие из которых уже были изрядно навеселе, Танкред заметил двух подозрительных типов в засаленной одежде, вовсю хлеставших вино.

Перед этими молодчиками уже громоздилась гора пустых бутылок, но они, казалось, никак не могли утолить свою жажду.

– Эй! Еще вина! – крикнул один из них, обладатель длинного, крупного, выдающегося, багрового носа из категории тех, что не забываются никогда.

– Мамаша! – закричал его товарищ – с лисьей физиономией и большим волосатым родимым пятном на подбородке.

Услышав этот призыв, жуткая старуха, не торопясь, подошла к ним.

– Принеси нам две бутылочки красного, – сказал носатый.

– Принеси, принеси… – недовольно проворчала ведьма. – Легко сказать. Я-то принесу, а кто платить будет, вы вон и так уже нажрали на шесть франков!

– Все ты боишься остаться внакладе, мамаша Гильотина.

Так прозывали эту гнусную мегеру.

– С такими клиентами, как ты, это не удивительно.

– Остынь! – осадила ее лисья физиономия. – Мы сегодня при деньгах.

– Предъяви! – категорично потребовала содержательница притона.

Человек встал, сунул руку в карман и извлек горсть монет, среди которых поблескивало серебро и даже пара луидоров.

– На! – сказал он и сунул свое богатство старухе под нос. – Мало? Да на эти деньги можно купить всю твою лачугу, а заодно и тебя – в виде прибавки.

– Ладно-ладно, – смягчилась старуха, – принесут вам красного.

Кловис с Танкредом, чьи глаза постепенно привыкали к плотному туману из табачного дыма, составлявшему атмосферу кабаре, внимательно следили за каждым словом и жестом участников описанной нами сцены.

При виде золота на устах Танкреда обозначилась легкая улыбка, не ускользнувшая от внимания Брюнетт, которая тоже не сводила с молодых людей глаз и не упускала из их разговора ни единого слова. При этом она заметила, что золото не произвело на моряков особого впечатления, в то время как другие посетители с вожделением смотрели на сверкнувшие во мраке монеты, а некоторые из них даже стали подумывать о том, не избавить ли лисью физиономию от этого груза.

Принесли две бутылки вина.

Кловис и Танкред заговорили, и вновь, конечно же, на английском.

– А пить, Тоби, они мастера! – сказал Кловис.

– Да, их не перепьешь, но вот джин, в отличие от нас, эти ребята пить не станут.

– А если их попросить? – продолжал Коарасс, вставая.

Танкред, в свою очередь, тоже поднялся из-за стола и вместе с другом направился к носатому и его спутнику.

На ходу Кловис вполголоса сказал:

– Эти господа слишком богаты, чтобы ходить в обносках. Вполне возможно, это как раз то, что мы ищем.

Брюнетт не сводила с них глаз. Когда они заговорили, она вскочила, чтобы подойти ближе и подслушать их беседу, но было слишком поздно.

Сцена разыгралась в высшей степени комичная. Танкред подошел к двум любителям вина и на ломаном языке, уже не английском, но еще и не французском, пригласил их выпить бренди.

– Что ему от нас надо, этому англикашке? – сказала лисья физиономия, поднимая на юношу глаза.

– Бренди очьень хорош, вы пьить со мной.

– Да он пьян, – заявил носатый.

Танкред, на совершенно невразумительном жаргоне, настойчиво предлагал выпить.

Посетители заведения, силившиеся их понять, покатывались со смеху. Ситуацию разрешила Брюнетт, которая подошла к ним и сказала:

– Кажется, я знаю, что им надо.

– Что же?

– Их удивило, что вы влили в себя столько вина, поэтому они предлагают выпить с ними бренди.

Услышав эти слова, Кловис искоса посмотрел на девушку и сказал себе:

– Что-то ты слишком умна. Бьюсь об заклад, что английский для тебя не помеха.

Танкред, в свою очередь, подумал:

– Хорошо, что мы не стали болтать в присутствии этой плутовки. Она за нами следила.

– Ой-ой-ой! – сказал обладатель выдающегося носа. – Они хотят устроить соревнование, кто выпьет больше водки?

– Похоже, что да, – ответила Брюнетт.

– Благодарю, но как-нибудь в другой раз. Завтра – возможно, но сегодня – дудки. Мне еще предстоит одно дельце, для которого понадобится ясная голова.

Моряки, казалось, внимательно слушали, но ничего не могли понять. В ответ на настойчивые просьбы их уже послали куда подальше, но они упрямо стояли на своем.

– Эй, растолкуй своим двум придуркам, что они уже всю плешь проели. И добавь – если будут продолжать, я их взгрею.

Для выполнения этой миссии Брюнетт приложила усилия, заслуживающие всяческих похвал, так как больше не верила, что молодые моряки могут представлять какую-то опасность.

Танкред с Кловисом сделали вид, что с горем пополам все поняли, и отказались от своих намерений. Но возвращаться за свой стол не стали, а уселись в двух шагах от любителей вина.

Это и была та цель, ради которой они подошли к завсегдатаям и стали изъясняться с ними на невнятной тарабарщине.

– Смотри-ка, прилипли к нам, как банный лист, – сказала лисья физиономия.

– А тебе-то что? – спросил его спутник. – Они же двух слов на французском связать не могут.

– Как бы там ни было, мне это не нравится.

Чтобы усыпить их бдительность, Кловис принялся насвистывать джигу, а Танкред, будто в приступе ностальгии по родине, заулыбался и стал сонно качать головой.

– Ну вот, они уже перешли к мотивчикам своей страны, – сказал красноносый, – так что продолжай.

И любители вина вполголоса возобновили прерванный ранее разговор.

Танкред навострил уши, но когда до слуха юноши донеслись первые слова, слетевшие с уст лисьей физиономии, его постигло жесточайшее разочарование.

Бандит говорил на гасконском диалекте, изучением которого наши мнимые моряки когда-то пренебрегли и теперь не понимали ни единого слова.

Лисья физиономия отчетливо произнесла:

– Anuït es lou tour d’aou сoronel.

– Et l’aoute? – спросил его спутник.

– L’aoute? Lou major? Beïran per dilus ou dimar.

Слово «coronel» вопросов не вызывало, в переводе на французский оно означало «полковник». Что касается major, то здесь все вообще было яснее ясного.

Таким образом, речь шла о полковнике и майоре. Но понять, какое это имело к ним отношение, угрожала ли им опасность и не прозвучали ли эти слова в разговоре случайно, было очень и очень трудно.

И тут наши друзья, стремясь любой ценой докопаться до истины, совершили серьезную ошибку, которая впоследствии им дорого обошлась.

Не обращая внимания на Брюнетт, которая по-прежнему прислушивалась к их разговору, хотя, может быть, и не так внимательно, Кловис сказал:

– Эх, чтобы понять эту гасконскую речь, я не пожалел бы и пяти луидоров.

Его неосторожные слова произвели на Брюнетт эффект разорвавшейся бомбы. В глазах распутницы полыхнул негасимый блеск.

«Пять луидоров, – подумала она. – Они будут моими».

Девушка встала и, как ни в чем не бывало, подошла к Кловису, встав между ним и лисьей физиономией. Затем обняла его за шею, будто собиралась поцеловать, и склонилась к уху.

– Дайте мне пять луидоров и я расскажу вам, о чем толкуют эти бандиты, – прошептала она на английском.

Кловис закусил губу, но вскоре успокоился, подумав, что жадность девушки в этом деле послужит лучше, чем любые хитрости.

– Ну что ж, – едва слышно ответил он, – вот тебе два луидора, если ты переведешь мне слова этих двух мужчин, я дам тебе еще три, а может, и больше.

– Хорошо, сделайте вид, что вам до этого нет никакого дела. Я вам обо всем расскажу.

Через несколько мгновений Брюнетт и в самом деле вновь заговорила на английском:

– Они обсуждают каких-то полковника и майора, говорят, что с ними надо разобраться.

– Вот оно что!

– Те, разумеется, французские офицеры.

– Их имена эти разбойники называли?

– Нет, лишь упомянули некую Меротт.

– Кто она?

– Женщина, которая платит за то, чтобы они укокошили полковника и майора.

– О чем они еще говорят?

– Погодите.

Брюнетт на мгновение прислушалась, затем вновь прильнула к Кловису и сказала:

– Ищут хитроумный способ уверить всех в том, что полковник с майором погибли в результате несчастного случая.

– Ого!

– Тс-с! Сегодня полковник должен отправиться в Бегль. Возвращаться будет очень поздно. На обратном пути на него накинутся и бросят в реку. Произойдет это в Бирамбисе. И никто не прольет ни капли крови.

Кловису полученных сведений было вполне достаточно, он понимал, что разузнать что-либо об Эрмине сейчас не получится, а вот предупредить вовремя полковника нужно было любой ценой.

– На, – сказал он Брюнетт, – вот тебе три обещанных луидора.

– Спасибо, – сказала девушка и положила деньги в карман.

– А теперь, – сказал Танкред, не упустивший ни слова из рассказа Брюнетт, – давай убираться отсюда быстрее, но так, чтобы никто не заподозрил, что мы выдаем себя за других.

Когда распутница, только что так ловко заработавшая восемь луидоров, услышала эти слова, в голове ее зародился дьявольский план.

– Может, я таким же образом еще что-нибудь получу… – сказала она про себя.

После чего повернулась к человеку с лисьей физиономией и обратилась к нему на местном наречии, зная, что ни Кловис, ни Танкред ее совершенно не поймут.

– Эй, приятель! – сказала она. – Если вы с красноносым дадите мне по луидору, я сообщу вам нечто такое, что дня через два-три может обойтись вам неизмеримо дороже.

– По луидору! – ухмыльнулся первый из двоих. – Губа у тебя не дура!

– Подумаешь! – отрезала Брюнетт. – Не хотите – не надо. Я знаю кое-кого, кто заплатит мне за это два, три, может, даже десять луидоров. Стоит только захотеть.

– Кто же даст тебе эти деньги, красавица?

– Тот, кто дал вот это! – ответила та, мельком показывая монеты, которые ей до этого сунул в ладошку Кловис.

– Откуда они у тебя?

– Это англикашка вознаградил меня за то, что я поведала ему кое-что интересное.

– Стало быть, он не матрос?

– Что мне проку отвечать на твой вопрос? Сегодня вечером, самое позднее завтра, ты сам все узнаешь.

– Что ты хочешь этим сказать, гадюка?

– Только то, что уже сказала, черт меня подери.

Бандиты забеспокоились.

– Если каждый даст мне по луидору, я вам много чего расскажу.

Головорезы переглянулись, будто спрашивая друг у друга совета, затем, почувствовав опасность, каждый из них вытащил из кармана по луидору. Они дали деньги чертовке и сказали:

– Давай, выкладывай, мы тебе заплатили. Но если ты нас обманула, если все это вздор, берегись, потому как бьем мы больно.

– Я девушка честная и просто так ваши деньги брать не стала бы.

– Говори, не томи.

– Эти восемь луидоров я заработала после того, как рассказала англикашкам, кто вы, и перевела все ваши слова.

– Ах ты дрянь!

– А теперь отработаю ваши деньги, сообщив вам, кто они.

– Каналья!

– Но если вам это неинтересно…

– Ты будешь говорить или нет?

– Ну что ж, они, может, и англичане, но им почему-то не терпелось узнать, о чем вы говорили. Так что я не удивлюсь, если эти «матросы» на самом деле окажутся ищейками.

– Ты думаешь?

– Еще бы! Неужели кто-то станет платить такие деньги ради простого удовольствия послушать перевод с гасконского?

– Она права.

– Эти молодые люди знают, кто вы и что должно произойти этим вечером. Вы тоже осведомлены по поводу того, кем являются они и что им небезразличны ваши планы. Такое вот любопытное хитросплетение.

Разразившись звонким, злым смехом, презренная распутница встала и пересела к стойке, за которой возвышалась мамаша Гильотина, – словно заняла место в зрительном зале перед интересным спектаклем.

Долго ей ждать не пришлось. Когда она еще только поднялась со своего места, наши мнимые моряки, продолжая играть свою роль, вытащили из карманов по пригоршне мелких монет, чтобы оплатить заказ.

Затем несколько раз с силой стукнули по столу, бормоча под нос какие-то английские фразы.

Мамаша Гильотина подошла к ним, чтобы взять деньги за бренди.

В этот самый момент головорез с исполинским носом закатал рукава и загородил собой дверь. Его спутник тоже встал рядом, хотя, по-видимому, не разделял решимости товарища прибегать к насилию.

Когда Танкред, который шагал первым, подошел к красноносому, тот преградил ему путь.

– Watt do you, sir? – наивно спросил молодой человек.

– Ну-ну, ломай комедию дальше, – ответил бандит. – Ты так хотел знать, кто я, что даже за это заплатил? Зря. Я тебе и так сказал бы.

Кловис с Танкредом были великолепны в амплуа избранных ими персонажей, которого они упорно придерживались.

– Меня зовут Костолом, – продолжал головорез. – И здесь тебе любой скажет, что я всегда оправдываю это свое прозвище.

Кловис и Танкред пошли на него фронтом с видом людей, которые ничего не понимают, но при этом полны решимости уйти.

– Стоять! – заревел Костолом.

Лица наших «матросов» побагровели от гнева. Было ясно, что драки не избежать, что ситуация накалилась и стала критичной.

К счастью, большинство посетителей, явно не желая оказаться в этом притоне, когда туда нагрянут жандармы, улизнули через заднюю дверь. Лачуга практически опустела.

Видя, что в этом случае нельзя гнушаться никакими средствами, и понимая, что у того, кто наносит первый удар, больше шансов выйти из драки победителем, наши друзья без колебаний бросились вперед.

– Берегитесь, – прошептал Танкред, – я бью без предупреждения.

Быстро встав в боксерскую стойку, он нанес бандиту с лисьей физиономией столь увесистый удар, что тот опрокинулся на стол. Хрустнули сломанные зубы, лицо головореза залилось кровью.

– Для такого блондина очень даже неплохо, – прокомментировала Брюнетт.

При виде столь яростного напора в сердце презренной распутницы зародилась симпатия к этим англикашкам.

– Прибереги свои аплодисменты до конца схватки, – сказал Костолом.

Но хотя красноносый и был наделен недюжинной силой, ему противостояли двое крепких парней, хоть и не столь могучих, зато на удивление ловких, поэтому бой все равно был неравным.

– Идите, идите, ягнятки мои, – сказал головорез, – я разотру вас в порошок голыми руками.

Не говоря ни слова, наши друзья молча бросились на него и каждый из них нанес по одному удару. Затем живо отпрыгнули и, на едином порыве, с тем же успехом повторили атаку еще раз.

Костолом пришел в отчаяние. Кроме него и Брюнетт в притоне осталась лишь пара-тройка персонажей, по головам которых давно плакал топор палача.

Они спокойно наблюдали за дракой и тоже аплодировали с видом истинных ценителей.

Каждый раз, когда молодые люди приближались к нему, Костолом наносил удары, совершенно не достигавшие цели, и изрыгал страшные проклятия.

Под градом затрещин и тумаков в голове его зрели самые кровожадные мысли.

Наконец головорез понял, что вместо желанной победы его ждет позорное поражение, вытащил огромный складной нож, похожий на испанскую наваху, открыл его и закричал:

– Двое на одного? Что же вы? Ну, давайте, возьмите меня!

Увидев этот страшный нож, молодые люди несколько утратили свое хладнокровие.

– Желаете поиграть в ножички? Что ж, будь по-вашему. – воскликнул Танкред, на этот раз по-французски, и тоже вытащил остро отточенный кинжал.

Его примеру последовал и Кловис.

– Ага! – закричал Костолом. – Ты уже по-французски заговорил!

– И правда! – заметил один из посетителей притона.

– Вы разве не видите? Это же ищейки! – вопил владелец исполинского носа.

– Ищейки! – повторил говоривший перед этим громила. – Тогда я в стороне не останусь.

И Кловис едва успел уклониться от подлого удара в спину.

Чувствуя, что над ними нависла смертельная опасность, Танкред сказал Кловису несколько слов на английском, они неистово бросились вперед и боднули головами в грудь Костолома, который от удара завертелся волчком, не в состоянии ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Таким образом наши молодые люди, явно не обделенные силой, проложили себе путь наружу.

Беспрепятственно добравшись до двери, они выскочили на улицу. Но не успели их ноги коснуться мостовой, как на них набросились вызванные кем-то жандармы.

Кловис начал было отбиваться, но вырваться из рук двух солдат, державших его мертвой хваткой, так и не смог.

Посетители вертепа, едва завидев представителей власти, тут же схватили Костолома и его дружка с лисьей физиономией и потащили в надежное укрытие.

Что касается Танкреда, то он поступил совершенно правильно, оставив свою льняную рубашку в руках жандарма, решившего препроводить его в тюрьму, и побежав от него с такой скоростью, что бравые вояки, удовлетворившись одним пленником, даже не стали его преследовать.

XV

Отчаявшись, полагая, что за ним по-прежнему гонятся фараоны, с тоской думая о том, как он сообщит брату и Ролану, что Кловис в тюрьме, юноша бежал все дальше и дальше, минуя одну за другой извилистые, грязные улочки, примыкавшие в то время к улице Пон-Лон. В наше время они перестали вилять из стороны в сторону, но остались все такими же грязными. Как хотите – так это и понимайте.

Но головы во время этой бешеной гонки Танкред не терял. Он старался держаться ближе к мэрии или, по крайней мере, к аллее д’Альбре, чтобы беспрепятственно добраться до дома графини де Блоссак.

Спустя несколько минут он уже изо всех сил колотил в дверь особняка на улице Миниметт. Но ему никто не ответил.

– Боже праведный! – прошептал он. – Неужели произошло новое несчастье!

И вновь замолотил со всей силы, на которую только способен восемнадцатилетний юноша.

Но и на этот раз безрезультатно.

Когда молодого человека уже стало охватывать отчаяние, он вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за руку.

Он удивленно обернулся и увидел перед собой замочных дел мастера с лицом, испачканным сажей от кузнечного горна.

– Что вам от меня надо? – спросил Танкред, отпрыгнул и встал в боксерскую стойку.

В ответ раздался раскатистый хохот.

– Ну ты даешь, – сказал кузнец, – видимо, здорово я замаскировался, раз меня даже родной брат принял за кого-то другого.

– Как? Это ты! – воскликнул Танкред. – Правда твоя, я и в самом деле тебя ни за что бы не узнал.

– Давай отойдем, не будем околачиваться у двери. Стучать бесполезно, все равно не откроют – графиня по моему совету распорядилась до четырех часов дня никого не пускать.

– Но нам-то можно!

– Во-первых, мой дорогой, ты выглядишь как настоящий американский матрос и домочадцы графини де Блоссак тебя попросту не узнают. А во-вторых, ты взволнован? Что случилось?

– У нас серьезные неприятности.

– Выкладывай начистоту. Я тебя слушаю.

– Во-первых, мы пошли в грязный притон и подрались там с заправскими бандитами.

– Что с Кловисом? – спросил Мэн-Арди, первым делом подумав о брате Ролана.

– Кловиса арестовали жандармы и теперь он, должно быть, в участке.

– Досадно, черт побери! Что еще?

– Двоим негодяям, которых мы так славно отлупили, заплатили за то, чтобы они убили полковника де Сезака.

– Где?

– В месте под названием то ли Бирамбис, то ли Бегль, я точно не знаю.

– Ладно, выясним, – сказал Годфруа. – Но какого черта он туда отправится?

– По всей видимости, его пригласят на обед.

– На обед? Тогда у нас еще есть время его предупредить.

Беседуя на ходу, братья миновали собор, обращенный к ним тыльной стороной, и пошли по улице Труа-Кониль.

– А Кловис? Мы что, оставим его там куковать?

– Ни за что на свете. Ступай в порт. У причала Фенвик возьмешь ялик и велишь доставить тебя на борт американского судна «Нептун».

– Знаю. То, на котором мы прибыли во Францию.

– Оно самое. Найдешь капитана Клелана, представишься и попросишь, чтобы он объявил Кловиса своим матросом и обратился к властям с просьбой его вернуть. Если потребует объяснений, расскажешь все без утайки.

– Может, нам лучше самим отправиться в участок и добиться его освобождения?

– Нет, друг мой, ведь полицейские крайне любопытны, им обязательно захочется узнать, зачем вы переоделись матросами.

– Правда твоя.

– И нам придется все рассказать, что только помешает реализации наших планов, ведь комиссар ни за что не поверит, что мы хитрее его ищеек.

– Но если мы расскажем о том, что замыслили эти двое бандитов, их можно будет заманить в ловушку и арестовать.

– Согласен, однако нам это ни к чему. Поверь мне, я долго думал и пришел к выводу, что метить нужно выше, в голову. Беги к капитану и живо возвращайся, я буду ждать тебя у полковника. И не теряй времени, мы и так с тобой уже заболтались.

– Через час вернусь.

– Одна нога там, другая здесь, ведь я должен рассказать тебе, зачем переоделся замочных дел мастером. И поверь мне, я времени тоже не терял.

Танкред торопливо зашагал по улице Сент-Катрин, Годфруа провожал брата взглядом до тех пор, пока тот не пересек плас де ла Комеди.

Затем отправился на площадь Сан-Реми и стал стучать в дверь небольшого, всего в два этажа, строения. Именно в нем жили полковник и Мосегюр.

Бравый майор был дома один.

– А господин де Сезак уже ушел? – без предисловий спросил Годфруа, назвав себя, чтобы офицер мог его узнать.

– Откуда вы знаете, что он сегодня должен обедать в городе?

– Ради бога, не задавайте лишних вопросов. Ответьте мне.

– Что-то случилось? Да, полковник ушел.

– Куда? В Бирамбис? В Бегль?

– Ну да, в Бегль. Но почему вы так взволнованы?

– Майор, поезжайте быстрее в дом, куда полковник получил приглашение, и сообщите, что над ним нависла смертельная угроза.

– Как! Над моим Робером? Но, сударь, во имя Господа, объяснитесь.

– Полковника хотят убить.

– Кто?

– Не осмелюсь утверждать, что я кого-то подозреваю, но знаю наверняка, вы слышите, наверняка, что двум головорезам заплатили за то, чтобы они подкараулили господина де Сезака и постарались от него избавиться.

– Но это невозможно! – воскликнул Монсегюр, хватая шляпу и трость.

– Майор, поверьте, нельзя терять ни минуты, – сказал Мэн-Арди. – Ступайте, вы должны спасти друга.

Монсегюр, взволнованный до глубины души, заторопился. Он взялся за дверную ручку и уже собирался переступить порог, но вдруг замер и хлопнул себя по лбу.

– Послушайте, я же совершенно не знаю, где находится дом, в который он отправился обедать.

– Лишь бы только это приглашение не было частью ловушки.

– О Господи! Так… нет… впрочем, все равно, – сказал майор. – Вы ведь только что говорили о Бирамбисе?

– Совершенно верно.

– В таком случае я отправлюсь туда и дождусь его возвращения. Если напасть на Робера собираются в Бирамбисе, им придется иметь дело со мной.

– К тому же, – добавил Мэн-Арди, – полковник и сам не рохля.

– Слава богу, нет, – ответил Монсегюр и в сопровождении Годфруа вышел на улицу.

– Вы со мной? – спросил старый вояка.

– Нет, меня ждут другие, не менее важные, дела. Вы понимаете, что если я прибег к подобной маскировке, то у меня на то были веские причины. Я подожду здесь брата. Если вы его встретите, ни за что не узнаете.

– Да что, черт возьми, происходит?

– Об этом я расскажу вам позже, когда полковник будет в полной безопасности. Но торопитесь, ведь с каждой потерянной минутой тучи у него над головой сгущаются все больше и больше.

При мысли о том, что полковник может погибнуть в каком-нибудь разбойничьем вертепе, майор задрожал с головы до ног.

– Вы правы, до скорого, – сказал он и ушел.

Годфруа, назначивший у полковника встречу своему брату, был вынужден дожидаться его перед домом. Он спокойно сел на порог и принялся насвистывать какой-то американский мотивчик.

Танкред проявил небывалую расторопность, вернувшись обратно раньше, чем через три четверти часа после расставания с Годфруа.

– Дело сделано, – сказал он. – Капитан «Нептуна» сошел вместе со мной на берег и теперь направляется в мэрию, чтобы забрать своего матроса.

– Отлично.

– Я попросил Клелана сказать Кловису, чтобы он тотчас же ехал домой, переоделся и ждал нашего возвращения.

– Прекрасно. Теперь выслушай меня. Пока вы раскрывали заговор против полковника, я занимался одним делом и мои усилия вполне могут оказаться ненапрасными.

– Рассказывай.

– Утром я поклялся себе, что еще до вечера разузнаю что-нибудь о баронессе де Мальвирад. И поэтому замыслил такой план: пойти к этой ужасной старухе и предложить ей сделку.

– Сделку? – удивленно переспросил Танкред.

– Я был убежден, что если у нее бывает Матален, то его визиты обязательно связаны с теми темными делами, которые творятся вокруг нас.

– Ну и?

– Слушай дальше.

И Годфруа живописал брату сцену, которую читателю сейчас предстоит прочесть и которую автор, ради удобства повествования, расскажет от третьего лица.

Когда Годфруа явился к баронессе де Мальвирад, его тут же провели в уже известную нам гостиную, где пожилая дама, облачившись в красный шитый золотом пеньюар, оказала ему самый теплый прием.

Но Годфруа оставался серьезен и невозмутим.

– Мадам, – вдруг сказал он, – мы одни?

– А почему вы спрашиваете, дитя мое?

– Потому что я намереваюсь поведать вам о вещах, предназначенных исключительно для ваших ушей, и если…

– Нет, друг мой, нас никто не подслушивает, это исключено. Но о чем вы хотите мне рассказать с таким торжественным видом? Стойте! Держу пари, что я догадалась.

– Не думаю, госпожа баронесса.

– Вы немного напроказничали, деньги, которые дал вам папочка, закончились…

– Нет, мадам, дело не в этом, – ответил Мэн-Арди тоном более важным и торжественным, чем когда-либо.

– Значит, в деле замешана любовь?

– Опять не угадали, мадам.

– В таком случае, друг мой, говорите, я вас слушаю.

Годфруа подошел к приотворенной двери, захлопнул ее и запер на засов.

Увидев это, Меротт вздрогнула и спросила себя, уж не дошел ли этот Мэн-Арди в своей дерзости до того, чтобы покончить с ней одним ударом.

Но тот вернулся, придвинул стул ближе к ее шезлонгу и спокойно сел рядом. Меротт, несмотря на грозившую, как ей казалось, опасность, не двинулась с места.

– Госпожа баронесса, – в упор сказал он ей резким, недвусмысленным, но в то же время сдержанным тоном, – вы окажете мне огромную честь, если поверите, что я, в силу своей сообразительности, давно догадался, что вы вынашиваете планы мести или расплаты.

При этих словах мнимая баронесса де Мальвирад окинула Годфруа проницательным взглядом и голосом, явно не вязавшимся с ее словами, сказала:

– Дитя мое, какой дьявол мог внушить вам эту безумную мысль. Какая месть? Какая расплата?

– Мадам, я не тешу себя надеждой, что вы с первого раза откроете мне свою тайну. Но если я требую от вас откровенности, то только потому, что мне есть что предложить взамен.

– Вы определенно сошли с ума, господин де Мэн-Арди.

– Дослушайте меня до конца, – продолжал Годфруа, совершенно не смущаясь и сохраняя всю свою уверенность. – Я знаю достаточно, чтобы утверждать, что господин де Матален в этом деле выступает вашим пособником и сообщником.

– Пособник, сообщник… Неучтивые слова, которых я не понимаю, хотя и вижу, что они содержат в себе все признаки неуважения к моей персоне.

– Господин де Матален, – невозмутимо продолжал Годфруа, – ни на что не годный глупец, не обладающий ни смелостью, ни ловкостью, ни хладнокровием.

– Продолжайте, друг мой, – подбодрила его Меротт, – меня чрезвычайно веселят ваши темные истории.

«Вот оно! – подумал Мэн-Арди. – Она хочет прознать, как много мне известно. Неужели мой план сработал?»

И вслух продолжил:

– В течение сорока восьми часов я обязуюсь опорочить и смертельно ранить вашего Маталена.

– Моего Маталена! – повторила баронесса и разразилась хохотом. – Постойте! Это, случаем, не тщедушный герой той замечательной сцены, которая разыгралась у мадам Федье? Это и есть «мой Матален»? Вы просто прелесть, продолжайте.

– Мадам, вы, по всей видимости, считаете, что я богат и приехал во Францию вести праздное существование молодого повесы. Но это не так. Денег нам с братом и друзьями, при нашем образе жизни, хватит на год. За это время нам надо разбогатеть либо посредством брака, либо иным способом.

Меротт больше не говорила ни слова, глядя на Годфруа своими безжалостными глазами. На губах ее блуждала улыбка.

– Одним словом, госпожа баронесса, мы пребываем в поиске счастья и не страшимся никаких трудностей, – продолжал он. – Сначала мы примкнули к мадам де Блоссак, потому что у нее есть дочь и две внучки, на которых можно жениться. Но если нам встретится что-нибудь получше…

– Друг мой, какой милый вы мне рассказываете роман.

– Это не роман, я пришел с предложением занять место Маталена и избавить вас от врагов.

– Вы не шутите? – спросила Меротт, подумав, что столь решительные молодые люди тоже могли бы сослужить ей хорошую службу, как и Матален.

В то же время она была слишком осторожна и поэтому опасалась подвоха.

Ответ Годфруа на ее вопрос «Вы не шутите?» прозвучал на удивление искренне:

– Я более чем серьезен.

Тогда баронесса, приняв решение, всецело сообразующееся с благоразумием, встала с шезлонга, с величественным, царским видом, и испепелила Годфруа своим жутким взглядом, который, признаем сразу, поверг его в робость.

– Послушайте, сударь! – сказала она. – Вы принимаете меня за цыганку, за какую-то бандершу, да еще имеете наглость мне об этом говорить? Так знайте, вы предложили баронессе де Мальвирад гнусную, постыдную сделку!

– Баронессе, которой никогда не существовало.

– Знаете, сударь, стоит мне позвать слуг и вам не поздоровится.

– Вряд ли вам стоит так кичиться своими слугами, мадам.

– Убирайтесь! Я поставлю мадам де Блоссак в известность о том, что вы охотитесь за самыми богатыми вдовушками из числа французской знати.

Годфруа встал.

– Отказываясь заключать с нами союз, вы объявляете войну, – сказал он. – Ваши бретеры прекрасно знают, как мы умеем обращаться со шпагой. Совсем скоро вы узнаете, как мы умеем срывать планы интриганов. До свидания.

С этими словами Мэн-Арди гордо покинул гостиную. И пока Меротт, засомневавшись, раздумывала над тем, не окликнуть ли его, чтобы принять выдвинутые условия, Годфруа быстро спустился по лестнице и вышел из дома.

Закрывая за собой тяжелую дверь, молодой американец увидел двух человек, явно намеревавшихся войти в особняк.

Первым из них была женщина лет пятидесяти, черты лица которой выдавали в ней израильтянку, вторым – замочных дел мастер.

В голове юноши тут же родилась смелая до безрассудства идея. Он остановил мастера и спросил не к баронессе ли тот направляется. Услышав утвердительный ответ, попросил одолжить инструмент и позволить пойти вместо него.

Мэн-Арди уже понял, что отныне ему будет чрезвычайно сложно проникнуть в этот дом, но несмотря на это, ему было жизненно необходимо изучить все его закоулки – на тот случай, если нужда заставит попасть туда, будь-то в дверь или окно.

Кроме того, он чувствовал, что, обратившись к баронессе с подобным предложением, повел дело крайне бездарно, и теперь сгорал от желания отыграться.

Обладая врожденными способностями стратега, Годфруа сказал себе, что изучение вражеской территории представляется делом первостепенной важности.

К тому же некое тайное предчувствие вселяло в него надежду на то, что в результате своего смелого демарша он сможет чего-то добиться, поэтому решение было принято незамедлительно.

Мастер, у которого Мэн-Арди одолжил молоток и другие инструменты, относился к категории тех безучастных ко всему работяг, которые никогда не упускают неожиданно подвернувшегося барыша.

Он быстро понял, что Годфруа изо всех сил стремится получить желаемое, и поэтому решил содрать с него за подобную «блажь» как можно больше.

Поэтому он немного поупирался, завел разговор о своем долге, сказал, что, если подлог будет раскрыт, баронесса как клиентка будет потеряна для него навсегда, но Мэн-Арди заткнул ему рот, сверкнув парой золотых монет.

Несколько минут спустя мастер был согласен на все.

– Ну что ж, пойдемте, – сказал Годфруа.

– Куда?

– Как «куда»? Туда, где мы сможем спокойно обменяться одеждой. Чтобы походить на трудягу, мне понадобятся ваша хлопчатая сорочка, блуза и штаны.

– Но в этом случае я их лишусь и останусь в убытке!

– Нет, ведь я дам вам свой редингот, жилет и шляпу.

На этот раз мастер возражать не стал, и через десять минут Годфруа с перепачканным сажей лицом, грязными руками и взъерошенной шевелюрой вновь предстал перед баронессой.

Узнать его и в самом деле было невозможно.

Чтобы лучше загримироваться, юноша присыпал волосы белой пудрой, что придало ему вид сорокалетнего мужчины.

На стук в дверь открыл привратник.

– Ну наконец-то! – воскликнул он, завидев «мастера». – Для вас есть работенка.

– А то! – ответил тот, прекрасно имитируя бордоский акцент. – Что у вас?

– Во-первых, нужно снять небольшую дверь на втором этаже, рядом с покоями госпожи баронессы, во-вторых, переставить пару замков и, наконец, сделать ключ.

– Ведите, приятель.

– Нет, я отлучаться не могу, но позову слугу, он и покажет вам дорогу.

Пять минут спустя Годфруа уже успел обойти почти весь дом. Он снял искомую дверь, что оказалось делом совсем нетрудным, затем стал копаться в замке. Слуга, которому не было никакого интереса наблюдать за ним, оставил молодого человека одного.

Тогда, вместо того чтобы продолжить работу, которая его в немалой степени озадачила бы, Годфруа составил точный план коридоров и дверей. Он, крадучись, обошел весь дом, заглянул во все его уголки и изучил выходы.

Обнаружив в инструментах мастера свечу, Мэн-Арди воскликнул:

– Черт меня подери! Не иначе как само Провидение оказывает мне знаки внимания.

И молодой человек, не терзаясь угрызениями совести, снял со всех замков слепки.

Покончив с этим, Годфруа уже собрался было постучать немного молотком по ригелям и скобам, отвинтить все, что можно было, создать, наконец, хоть какую-то видимость работы, оставляя за собой право впоследствии прислать настоящего мастера, который устранил бы все последствия его необдуманных действий, но тут взгляд юноши упал на дверь, доселе им незамеченную.

Она располагалась в самом конце темного коридора и вела в кабинет, второго выхода из которого не было. Юноша вошел и остановился, раздумывая над тем, для чего предназначалась эта комнатка, которой хозяйка дома, вероятно, не пользовалась.

Внезапно до его слуха донесся какой-то шепот. Мэн-Арди, конечно же, прислушался и вскоре услышал беседу, которая, как ему показалось, велась где-то совсем рядом.

Говорила баронесса – он сразу узнал интонации ее голоса.

В окружавшей его тишине можно было услышать отдельные слова, но следить за нитью разговора не представлялось возможным.

Было совершенно очевидно, что по ту сторону тонкой перегородки располагалась гостиная, в которой незадолго до этого его принимала мадам де Мальвирад.

Второй голос принадлежал женщине.

Годфруа был в ярости от того, что не мог разобрать, о чем говорят буквально в двух шагах от его укрытия. К счастью для него, Меротт вдруг повысила голос и сказала:

– К сожалению, голубушка, я не могу пойти на это. Мне очень хотелось бы, чтобы вы принесли мне пользу, но я не так богата, чтобы ради вас лишиться целого состояния. Запрашиваемая вами сумма непомерна.

Мэн-Арди прильнул ухом к перегородке.

– Для меня это вопрос жизни и смерти, эти три тысячи я прошу у вас только потому, что настоятельно в них нуждаюсь, – гнусаво ответила женщина. – Если вместо них вы дадите мне даже две тысячи девятьсот, в этом не будет никакого проку.

– Я не могу, – повторила баронесса.

– Мадам, умоляю вас.

– Послушайте, дорогая, а что, если вам оставить в залог какую-нибудь вещицу, которая впоследствии позволила бы мне вернуть деньги?

– Что я могу дать вам в залог?

– Неужели у вас ничего нет? Может, вам кто-то собирается оставить небольшое наследство?

– Да, – ответила та, – я действительно жду наследства, но очень уж незначительного.

– В какую сумму вы его оцениваете?

– В тысячу, самое большее в тысячу двести франков.

– Ну что ж, моя дорогая, в таком случае я могу подумать.

– В самом деле?

– Даже не сомневайтесь. Я смогу дать вам три тысячи франков, а вы взамен откажетесь от этого наследства посредством нотариально заверенного акта.

Разговор прервался. Нетрудно было догадаться, что это предложение показалось собеседнице баронессы странным. Может быть, она даже учуяла ловушку.

Тем не менее несколько минут спустя она приняла решение и ответила:

– Хорошо, мадам, я согласна, хотя вы, не исключено, оставите меня в дураках.

В этот момент до слуха Годфруа донесся звук шагов. Он пулей вылетел из кабинета, запер за собой дверь и зашагал по коридору. Навстречу ему шел все тот же слуга.

– Скоро вы? – спросил он.

– Еще пару минут.

– Хорошо, когда закончите, вам нужно будет сделать кое-что еще.

Годфруа принялся изо всех сил долбить молотком по замку, производя адский грохот.

– Даже не знаю, какой идиот ставил вам этот замок, – сказал он. – Снять его нет никакой возможности.

– Это говорит лишь о том, что он проделал хорошую работу, – с важным видом заметил слуга.

– А вот тут, мой дорогой, вы ошибаетесь, – продолжал мнимый мастер. – Настоящий умелец одинаково легко и вставляет замки, и снимает их.

Преимущество этого изречения, несколько рискованного, заключалось в том, что напыщенный слуга тут же закрыл рот. Но поскольку Годфруа все так же лупил молотком по замку что есть мочи, ему все же удалось его вышибить.

– Ну наконец-то! – закричал он.

– Теперь, – обратился к нему слуга, – ступайте за мной.

И повел Годфруа прямо в тот кабинет, из которого было так хорошо слышно разговор в гостиной.

– Видите эту дверь? – спросил он.

– Да.

– Ее надо наглухо закрыть.

– Как скажете, это совсем нетрудно.

Едва он произнес последнее слово, как из гостиной вышла баронесса в сопровождении женщины, которую Годфруа встретил у дома, и позвала слугу. Тот ушел, оставив импровизированного мастера одного.

Проявляя невероятное присутствие духа, Мэн-Арди тут же проник в темный кабинет, взял коловорот и просверлил в перегородке дырочку – довольно большую со стороны кабинета, но почти не заметную со стороны гостиной.

– Если я сюда вернусь, то буду лучше не только слышать, но и видеть, – сказал он себе.

После чего просверлил второе отверстие, рассудив, что если одно из них окажется не в самом удачном месте, он всегда сможет воспользоваться другой.

Проделав эту работу – причем проделав отлично, ведь два проделанных им отверстия потерялись среди узоров драпировки и поэтому были совершенно незаметны со стороны гостиной – юноша, на свой манер, решил наглухо закрыть дверь. И сделал так: просто запер ее на замок, предварительно смазав его маслом, чтобы не скрипел, а ключ положил в карман.

В этот момент вновь появился все тот же слуга, с которым он до этого имел дело.

– Ну что, готово?

– Одну секунду, заканчиваю.

– Вы ее прочно заперли?

– Откройте, если получится. Теперь ее можно только вышибить. Я сунул в замок ключ и сломал его, так что если даже у кого-то будет дубликат, открыть ее он все равно не сможет.

– Хорошо. Сколько я вам должен?

– Ох! Я не знаю, расплачиваться будете с моим хозяином.

Не желая долее продолжать этот разговор, Мэн-Арди собрал инструменты и ушел. Оказавшись на улице, он поспешил оставить сверток с вещами мастера в условленном месте, а сам, по привычке, направился к дому графини де Блоссак, рассудив, что Ролан с их братьями не преминут там появиться. И оказался прав.

Когда Годфруа рассказал о своих необычайных похождениях Танкреду, тот спросил:

– И какую пользу ты намереваешься извлечь из этой экспедиции?

– Сегодня вечером, завтра и во все остальные дни мы будем дежурить у дома баронессы в ожидании Маталена, – ответил молодой человек. – Когда он явится к ней с визитом, я тоже проберусь в дом.

– Каким образом?

– Через окно. Необходимые меры я принял.

– Что ты имеешь в виду?

– Несколько окон коридора выходят на улицу. Со стекла одного из них я снял замазку.

– И что ты будешь делать, когда окажешься в доме?

– Спрячусь в кабинете и подслушаю, о чем будут говорить наши заговорщики.

– Пожалуй, ты прав, – сказал Танкред. – Но боюсь, что ты немного перемудрил. Знаешь, что я сделаю?

– Что?

– Для начала найду нашего замечательного Маталена, оттаскаю его за уши на глазах у почтенных горожан, а завтра утром буду драться на дуэли и убью этого бретера, который заставляет дрожать весь Бордо.

– Хорошие слова. И поверь, подобная мысль мне тоже приходила в голову. Но Матален – всего лишь инструмент в руках этой гнусной женщины.

– Ну что ж, тогда сначала уничтожим инструмент, а потом займемся той, кто на нем так хорошо играет.

Годфруа на мгновение задумался.

– Да, – прошептал он. – Так, пожалуй, действительно будет лучше. Что же касается высказанного тобой недавно предложения поставить в известность полицию, то оно хоть и не пришлось мне по душе, но, по крайней мере, породило в голове другую мысль. Давай быстрее переоденемся и отправимся к помощнику королевского прокурора господину де Кери. Если ему хуже и он умирает от ядовитого укола, спасем его с помощью бальзама нашей кормилицы, Барбары.

XVI

– А Ролан? Куда подевался он? – спросил Мэн-Арди, когда они сменили одежду.

– По всей видимости, – ответил Танкред, – он полагает, что мы еще не покончили с делами, и где-то гуляет, дожидаясь нашего возвращения.

– Что-то слишком много он в последние дни гуляет.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Танкред.

– Да так, ничего, – с таинственным видом ответил Годфруа.

Мэн-Арди был прав, свое время Ролан посвящал не столько друзьям, сколько совсем другим делам. Накануне вечером он совершенно случайно столкнулся с Годфруа, который как раз возвращался на улицу Тан-Пассе.

В ответ на расспросы друга Коарасс не захотел говорить, где был, и стал упорно переводить разговор на другую тему.

Что же касается нас, то мы не будем делать из этого тайны. Молодой человек возвращался с улицы Лаланд, на которую отправился и сегодня, как только остался один.

Его заманила в свои объятия сирена – насколько красивая, грациозная и обольстительная, настолько и опасная. И он, слишком юный и неопытный, даже не попытался противиться ее чарам.

Юноша с головой погрузился в тот сладкий, пьянящий угар, который человеку дарует первая любовь.

Анжель, – мы помним, что так звали молодую женщину, которую Коарасс защитил несколько дней назад, а затем проследил до дома, – так вот Анжель отнюдь не пропустила свидания, назначенного бесхитростному юному американцу.

Сам он, как нетрудно предположить, прибыл еще до назначенного часа.

Молодая дама была не настолько жестока, чтобы заставлять молодого человека долго ждать, и впустила его в дом, хотя на улице еще не стемнело.

Когда Ролан закрыл за собой дверь, женщина взяла его за руку и сказала:

– Пойдемте.

– Куда?

– Ко мне.

– А муж?

– Он сегодня уехал.

– Надолго?

– Примерно на две недели.

При этих словах Ролана охватило столь жгучее желание поцеловать Анжель, что ждать он больше не мог. Как и накануне, он подхватил женщину на руки и понес, как вор свою добычу.

– Какой этаж? – спросил он.

– Третий.

– Вот мы и на месте.

– Ага. Теперь поверните ключ вот в этой двери. Входите, да поживее, а то я слышу недалеко какой-то шум, – сказала Анжель, время от времени изображая давешний испуг.

Ролан, не опуская женщину на землю, ловко проскользнул в квартиру. Затем закрыл дверь, положил свою ношу на диван, упал на колени, взял даму за руки и самым страстным тоном, на какой только был способен, сказал: – Ты прекрасна, ты восхитительна, я тебя люблю!

– Сударь, вы просили о встрече, – ответила Анжель. – Но, надеюсь, вы не настолько презираете меня, чтобы предполагать, что я могу забыть о долге.

Услышав эти слова, произнесенные тоном оскорбленной невинности, мужчина опытный от души расхохотался бы, но Ролан в ответ на них горячо запротестовал и рассыпался в признаниях в любви.

Час спустя несчастный Коарасс был влюблен в эту даму по уши и всецело пребывал в ее власти. Ради нее он был готов сделать что угодно, даже отречься от друзей. Тем не менее в этот вечер она полагала, что околдовала его еще недостаточно для того, чтобы совершить задуманное, и поэтому решила отложить реализацию своих планов на более поздний срок – когда юноша с двойной силой воспылает к ней страстью.

Ушел Коарасс от нее в половине одиннадцатого – в тисках типичной любовной горячки.

Вот так, медленно шагая и прокручивая в голове чарующие воспоминания этого пьянящего вечера, юноша встретил Годфруа, который не смог вытащить из него ни единого слова. Чем закончился этот вечер, мы уже знаем, – жестоким сражением в саду, в котором ему тоже довелось принять участие. На следующий день, только-только освободившись, Ролан бросился к своей возлюбленной. Та, по-видимому, не ожидала, что молодой человек явится так скоро, так что ему, перед тем как войти, пришлось долго стучать.

Тем не менее дама оказала ему самый теплый прием, увлекла за собой в небольшую темную комнатенку и закрыла дверь.

– Милый мой Ролан, – сказала она, – вчера ты не захотел назвать мне свою фамилию.

– Какая разница, какую фамилию я ношу, если теперь тебе принадлежит мое сердце?

– Но я ее и сама узнала. Ты Коарасс, а Коарасс – это храбрец, герой.

– Где ты их только берешь, этих своих героев, славная моя Анжель?

– А разве человек, который третьего дня в одиночку поколотил семерых идиотских бретеров, не герой? – спросила она самым воркующим голоском, на какой только была способна.

– Скажи лучше «бандитов», ведь вчера вечером…

– Да-да, это я тоже знаю, весь город только и говорит, что о вашей стычке. Вчера вечером, говоришь? Сначала было двое против дюжины и этот бой для твоего брата и его приятеля мог закончиться плачевно. Но ты со своим другом подоспел вовремя и довел дело до конца, одних трусливых мерзавцев убив, других ранив.

– Что правда, то правда, – простодушно сказал Коарасс, – но давай больше не будем об этом, я люблю тебя, моя дорогая Анжель, иди ко мне, я обниму тебя и поцелую.

– Нет, позволь мне полюбоваться тобой! Смотреть на тебя – это тоже любовь, так что не сетуй. Ох! – сказала сирена и на мгновение задумчиво встала перед Роланом. – Ох! Ты красив, смел до безрассудства, знатен, благороден. И если я виновата, то это не мешает мне быть счастливой.

Ролан попытался вновь ее обнять.

– Нет, не двигайся, стой, где стоишь. Дай мне вдоволь на тебя наглядеться и насладиться выпавшим на мою долю счастьем. Разве я могла четыре дня назад подумать, что все брошу и буду принадлежать тебе и только тебе? Что не только не буду краснеть от стыда, но, наоборот, стану гордиться этой всепоглощающей, безумной страстью, ради которой, лишь бы чтобы ты был со мной, я готова пойти даже на преступление?

Ах! Как же восхитительно она, эта Анжель, играла свою чудовищную комедию!

Ролан ей поверил. А вы что хотели? Как бы поступили вы в его возрасте? Вот и он не стал возражать, когда она стала холить его, лелеять, восхищаться им, обволакивая своими чарами.

Он, в свою очередь, был нежен, мил и обходителен. Все богатства своей души, все сокровища сердца он без счета бросил к ногам этой женщины, замыслившей самое жестокое, самое злодейское предательство и превратившей любовь в коварнейшую из ловушек.

– Нет, не уходи, – сказала она, – я хочу, чтобы этим вечером ты остался.

– Но я должен идти.

– Почему?

– Меня ждут друзья, они будут волноваться.

– А ты что, ребенок, что они тебя так опекают?

– Никакая это не опека. Просто мы договорились, что каждый день будем встречаться дома.

– О мой Ролан! Останься, умоляю тебя.

И наша дама, чтобы вынудить возлюбленного остаться, прибегла к самым искусным приемам, на какие только способна прелестная обольстительница. Она кошечкой прильнула к нему и стала соблазнительно улыбаться, обвила его шею своими обнаженными, белыми руками и зашептала на ушко самые пылкие возражения.

Наполовину уступив перед лицом такого обаяния и артистизма, Ролан тем не менее все еще держал оборону. Тогда женщина прижалась к юноше еще теснее и завертелась вокруг него ужом. Несколько минут, после обмена нежнейшими поцелуями, Коарасс вымолви столь желанные для нее слова: – Я остаюсь.

Ролан никуда не пошел. И даже остался дольше, чем нужно было, потому что на следующее утро, опьяненный окружавшей его атмосферой любви, вновь уступил сирене и больше не заикался о том, чтобы уйти, а Анжель только этого от него и добивалась.

Тем временем Годфруа, в чьем сердце жили лишь две страсти – глубокая, пылкая, неувядающая любовь к Филиппине де Женуйяк и лютая ненависть к баронессе де Мальвирад и Маталену, – отправился к помощнику королевского прокурора – господину де Кери.

Несчастный судейский был совсем плох. У изголовья его постели за развитием болезни внимательно следил доктор Мулинье.

– Что это может быть за хворь? – спрашивал он себя. – На сибирскую язву не похоже.

Годфруа подошел к больному, который поприветствовал его взглядом, и внимательно осмотрел опухшие участки рук и груди. На коже уже кое-где стали появляться небольшие синюшные пятна. Распухшее лицо было мертвенно-бледным, непомерно большие губы едва открывались при каждом вдохе и выдохе.

– Не соблаговолите показать мне вашу ладонь? – спросил он.

Не дожидаясь ответа, юноша схватил руку больного, разжал плотно сжатые пальцы, присмотрелся к крохотной дырочке, ставшей причиной болезни и теперь грозившей вот-вот обернуться гангреной, и воскликнул: – Черт возьми! Это же яд.

Эскулап смерил его презрительным взглядом.

– Какой яд? – спросил он.

– Доктор, я осведомлен и о вашей учености, и о заслугах. Но есть вещи, перед которыми бессильна вся европейская наука.

– Вот как?

– Да, доктор, и чтобы познать тайны некоторых болезней, нужно окунуться в одиночество Нового Света. На самом деле господина де Кери отравили. Укол был сделан преднамеренно с помощью небольшого приспособления с ядом, которое преступник держал в руке.

– Осмелюсь повторить свой вопрос: что это за яд?

– Индейцы с Ориноко пользуются им для изготовления отравленных стрел.

– Кураре?

– Совершенно верно.

– И противоядия от него, стало быть, нет, – добавил врач.

– Отчего же? Есть.

– Какое же?

– Вот это!

С этими словами Годфруа достал из кармана небольшую коробочку из нержавеющей стали и открыл ее. Внутри оказались два отделения. В первом лежала небольшая склянка со странного вида жидкостью, поигрывавшей огненными отблесками, будто кто-то заточил в этот крохотный сосуд закатное солнце.

Во втором отделении, значительно больше первого, располагалась баночка с какой-то коричневой мазью.

– Хотя болезнь уже наделала много бед, эти мазь и эликсир, надеюсь, исцелят больного.

– Но я не знаю, должен ли позволять вам пользоваться этим снадобьем… – нерешительно протянул врач.

– Доктор, – возразил ему Годфруа, – разрешите задать вам вопрос, один-единственный – вы гарантируете, что этот пациент будет жить?

Врач подумал, опустил голову и ответил:

– Увы, я ничего не могу гарантировать.

– В таком случае не препятствуйте мне. Если он умрет, вам не придется упрекать себя, что в попытках вернуть его к жизни вы пренебрегли теми или иными средствами на том лишь основании, что они не внушают вам доверия.

– Вы правы. Я готов вам помочь. Что нужно делать?

– Велите принести ром, масло, лимон и побольше корицы.

Доктор Мулинье позвонил и приказал принести все перечисленные Мэн-Арди ингредиенты.

Во время этого разговора, который собеседники вели вполголоса, несчастный помощник прокурора внимательно следил глазами за их жестами, взглядами и выражением лиц.

Минуту спустя им принесли все необходимое.

– Теперь, доктор, слушайте меня внимательно.

– Говорите.

– С помощью небольшой губки я буду протирать больному руку вплоть до плеча. Как только я обработаю тот или иной участок кожи, вам нужно будет тут же покрывать его мазью, чтобы жидкость не испарялась.

– У меня как раз есть с собой небольшая лопаточка, которая в нашем случае окажется очень даже полезной.

Годфруа тут же принялся протирать кисть обильно смоченной губкой, но при этом обошел место, с которого начала свое шествие болезнь, затем обратился к доктору и сказал: – Теперь ваша очередь. Мажьте как можно скорее, но не трогайте дырочку, которую я оставил сухой.

– Готово, – несколько мгновений спустя сказал доктор.

Свою процедуру старый эскулап провел просто виртуозно.

– Так, теперь займемся предплечьем, – сказал Годфруа.

И они стали пользовать больного дальше. Эликсир, а затем и мазь постепенно покрыли предплечье, плечо, часть шеи и груди пациента.

Годфруа позвонил в колокольчик.

– У вас есть смалец? – спросил он у явившегося на зов слуги.

– Смалец?

– Да, топленое свиное сало.

– Ах, сало! Полагаю, что есть.

– Принесите как можно больше.

И повернулся к эскулапу:

– Доктор, когда принесут свиной жир, нанесете его толстым слоем на все участки, обработанные мазью. Я же возьму болезнь приступом в ее крепости.

Мэн-Арди разрезал лимон и выжал из него сок на место укола – первоисточник всех бед, которые нанесли чудовищный ущерб организму, еще два дня назад пышущему здоровьем.

Под воздействием кислоты рука помощника королевского прокурора судорожно сжалась.

– Хороший знак, – произнес Годфруа.

И без лишних слов капнул две капли – ни больше, ни меньше – на пораженные участки тела. Больной застонал, из груди его вырвался сдавленный крик.

– Я закончил, – сказал доктор Мулинье.

– Отлично. Теперь как можно тщательнее измельчите корицу, влейте в нее приличный стакан рома и стакан масла, хорошо перемешайте и пусть больной это все выпьет.

– Больше ничего?

– Ничего. После этого питья участки тела, не пораженные хворью, станут обильно потеть. Но на руке, предплечье и плече потоотделение приведет к отторжению яда, который сначала разложится под действием эликсира, а затем будет поглощен мазью.

– Сколько времени понадобится, чтобы добиться ощутимых результатов? – спросил доктор, напоив помощника прокурора этим отвратительным пойлом.

– Самое большее три часа.

Пока Годфруа и доктор Мулинье лечили молодого судейского, наступила ночь.

– Вы останетесь посмотреть, как подействовало средство? – спросил эскулап у Мэн-Арди.

– Конечно.

– Таким образом, вы хотите уверить меня, что он будет жить?

– Нет, я просто надеюсь, вот и все. Кстати, послушайте! Он уже ворочается в постели и бормочет какие-то обрывочные, бессвязные слова. Разве час назад он был способен на что-либо подобное?

– Признаться, нет, в этом я с вами согласен.

– Что вы намереваетесь делать?

– Поскольку вы остаетесь здесь, я на минуту отлучусь, чтобы поужинать.

– Ступайте, доктор, ступайте. Полагаю, что по возвращении вы с радостью, хотя и не без досады, увидите, что профан вполне преуспел в подобном деле.

– Дай-то бог, сударь.

Годфруа остался с больным наедине. Он долго сидел у изголовья постели, на которой претерпевал мучения молодой помощник королевского прокурора, и наблюдал изменения, вызванные проведенным лечением.

Ближе к восьми часам больной вдруг заметался и отчетливо прошептал:

– Ах! Какое счастье! Ко мне вернулась речь. Доктор, вы здесь?

– Нет, – ответил Годфруа. – Доктор отошел поужинать. Вернется с минуты на минуту.

– Ах! Это вы, господин де Мэн-Арди. С вашей стороны было очень любезно не оставлять меня одного. Кажется, мне немного лучше.

– Я тоже так думаю.

– Но это меня как раз и тревожит, – скорбно заявил де Кери.

– Почему?

– Если человека одолевает такая страшная болезнь, как у меня, улучшение состояния, как и прояснение сознания, наступает за несколько часов перед смертью.

– К вашему случаю это не относится. Вы спасены.

– Как мне хочется вам верить. И я верю, черт побери! – более отчетливым голосом ответил судейский. – В руке и плече ощущается какая-то удивительная свежесть. Мне кажется, я даже смогу найти в себе силы, чтобы встать.

– Стойте! Стойте! Не торопитесь. Вам еще предстоит как минимум четыре дня усиленного лечения, так что поберегите себя.

– Меня исцелило ваше снадобье?

– Думаю, да.

– Что же это за средство?

– Бальзам моей чернокожей кормилицы Барбары – она не понаслышке знает обо всех его чудодейственных свойствах.

– Теперь я ваш должник, можете располагать мной по вашему усмотрению.

– Очень на это надеюсь. Когда вы понадобитесь мне так же, как я понадобился вам, мы урегулируем этот долг признательности. У нас с нами общие враги.

– Враги? Ах да, помню. Я что, был отравлен?

– Совершенно верно, причем веществом, противоядие от которого во всем Бордо, скорее всего, знаю только я.

– На мое большое счастье, – меланхолично заметил бедный помощник прокурора с видом человека, уже успевшего одним глазком заглянуть по ту сторону бытия.

Затем немного помолчал и добавил:

– Подумать только, все эти кретины-врачи утверждали, что никакого отравления не было.

– Не держите за это на них зла, они просто не знакомы с токсином, пагубное действие которого вас чуть было не погубило.

В этот момент вошел доктор Мулинье.

– А, входите, входите, мой дорогой доктор! – сказал пациент, еще совсем недавно считавшийся безнадежным. – Позвольте и вам выразить мою признательность – во-первых, за то, что не бросили меня, в отличие от остальных, а во-вторых, что позволили спасти меня человеку, далекому от медицины.

– Экий вы, право, молодец! – воскликнул эскулап. – Знаете, в этом средстве действительно есть что-то волшебное.

– А теперь, доктор, вверяю больного вашим заботам, – сказал Мэн-Арди. – До завтрашнего утра ему нельзя шевелить рукой. Что до остального, нам остается лишь ждать. И последнее.

– Слушаю вас.

– Вы кому-нибудь говорили о проведенной нами только что процедуре и о наложенном компрессе?

– Ну да, жене.

– Напрасно. Ладно, попросите ее сохранить все в тайне.

– Почему это? – спросил доктор.

– Те, кто отравил господина Кери, заинтересованы в том, чтобы он умер.

– Вполне возможно.

– Хотя я и не думаю, что ему угрожает опасность, у меня нет ни малейшего желания, чтобы кто-то предпринял новую попытку. Поэтому пусть в ближайшие два-три дня все продолжают думать, что помощник прокурора при смерти. Вы, со своей стороны, убедите их, что он до сих пор жив только чудом.

– Договорились.

– Теперь вы, господин Кери. Если к вам сюда явится кто-то, кроме доктора Мулинье, сделаете вид, что вот-вот испустите дух.

– Обещаю вам.

– И вот что, доктор, никого не подпускайте к больному, особенно врачей. Вы слышите меня?

– Можете на меня положиться.

– Через четыре дня пациент будет совершенно здоров. Вся эта история научит его в будущем быть осторожнее.

Покончив с этим подробным инструктажем, Годфруа уже собрался было уйти, но в этот момент вошла служанка заместителя прокурора и сообщила, что с ним желает говорить какой-то господин.

– Кто такой? – спросил молодой человек.

– Он просил передать вам, что прибыл по поручению майора.

– Значит, дело не терпит отлагательств.

– Вас с двух часов повсюду ищут.

– Иду.

Спустившись, Годфруа встретил у двери типа, который передал ему запечатанное письмо. Послание гласило:

«Бегль, 7 часов вечера

Мой дорогой господин де Мэн-Арди,

Полковник пропал. В доме, где он должен был обедать, его никто не видел. Я объездил все дороги, но так ничего и не обнаружил. В настоящий момент нахожусь на околице Бирамбиса. Мне сказали, что около шести часов у реки была стычка. На полковника напали, сразили и перенесли в уединенный дом. Где этот дом находится – я знаю. Вы окажете мне огромную услугу, если приедете сюда с оружием. Мы с вами возьмем эту лачугу в осаду и освободим де Сезака, если, конечно, успеем.

Гонец, который передаст вам это письмо, человек надежный. Он отвезет вас прямо к месту, где я буду ждать с вами встречи.

Монсегюр».

Подозрительная физиономия посыльного отнюдь не внушала Годфруа доверия, но майор просил его захватить оружие и говорил об осаде какой-то хибары. Руководствуясь рыцарскими представлениями о жизни, молодой человек не привык испытывать сомнения.

«К тому же, – сказал он себе, – на разбойников больше всего похожи как раз честные люди».

Мэн-Арди сложил письмо, сунул его в карман и обратился к гонцу:

– Хорошо. Ступайте со мной. Вы умеете обращаться с саблей?

– Немного.

– Отлично, вам тоже придется вооружиться.

Годфруа сел в карету и велел отвезти его домой. Брат с Кловисом куда-то ушли. Он оставил им короткое сообщение, в котором рассказал, что произошло. Когда молодой человек вновь уселся в экипаж, часы только-только пробили девять. Но кучер отказался ехать в Бегль и лишь под угрозами согласился довезти Годфруа с провожатым до начала улицы Граттекап и там высадить.

Тем временем Кловис, благополучно распрощавшийся с сырой соломой тюремной камеры, вместе с Танкредом спокойно прогуливался по плас де ла Комеди.

Нетрудно догадаться, что они избавились от костюмов матросов и теперь обсуждали свои недавние похождения.

Около половины одиннадцатого, когда юноши уже собрались домой, им навстречу попались майор Монсегюр и полковник де Сезак.

– Как видите, все опасения вашего брата оказались беспочвенны, – сказал старый вояка. – Вот он, мой полковник, вернулся.

– Мы рады за вас, майор, – сказал Кловис. – Но еще больше рады за полковника, потому что уверены – люди, с которыми мы дрались, должны были его убить, ведь им за это заплатили.

– Но с какой целью?

– А с какой целью мы минувшим вечером подверглись нападению? – возразил Танкред.

– Верно, – ответил полковник. – Вынужден с вами согласиться, хотя, признаться, ничегошеньки не понимаю.

– И зачем было похищать это очаровательное дитя, Эрмину де Женуйяк?

– Вы правы. О ней нет известий?

– Нет, мы ждем Годфруа, может, он что-нибудь сообщит.

Раскланявшись с полковником и майором, Танкред и Кловис вернулись домой. Едва успев зажечь свечу, они тут же увидели записку, которую им оставил Мэн-Арди.

Можно только догадываться, какое изумление испытали юноши, когда узнали, что Годфруа отправился в Бегль спасать полковника, в то время как тот был на свободе и даже не подозревал, что его именем воспользовались, чтобы совершить новую подлость.

– Моего брата заманили в ловушку! – в отчаянии воскликнул Танкред.

– И он, в любых обстоятельствах такой осторожный и благоразумный, дал себя одурачить и обвести вокруг пальца.

– Но ведь над ним нависла страшная угроза. Надо стремглав бежать ему на помощь.

– Только сначала предупредим майора и полковника.

Двадцать минут спустя молодые люди уже стучали в дверь дома, который мы уже описывали. Им открыл Монсегюр.

– Наши юные друзья! – воскликнул он. – Я не люблю, когда в такой час ко мне являются с визитами – они предвещают беду.

– Вы не ошиблись, майор.

– В таком случае – входите.

– Чем можем быть полезны, господа? – спросил Робер де Сезак.

– Вот, читайте, полковник, – сказал Танкред.

– Тысяча чертей с кавалерийскими горнами! – воскликнул майор, прочитав записку Годфруа, которую ему молча передал Робер. – Но ведь это новая западня, причем на этот раз Мэн-Арди один против незнамо скольких головорезов.

– Мы не оставим его, господа, – сказал полковник. – В эту страшную передрягу он попал из-за меня, мне его и выручать – с помощью майора. Надеюсь, это займет немного времени.

– Мы, полковник, тоже в стороне не останемся, – сказал Танкред.

– Разумеется.

– А где господин Коарасс? – спросил Монсегюр.

– Ролан? В последние два-три дня с ним явно что-то происходит, но что конкретно – мы не знаем. Он напускает на себя таинственный вид и вечно где-то пропадает.

– Ладно, справимся без Коарасса, – сказал майор. – Когда он обо всем узнает – будет локти кусать от досады.

Все в спешке похватали оружие.

Монсегюр, знавший, где раздобыть экипаж, нанял его на всю ночь, заявив, что кучер им не нужен. Все набились в карету, несколько помпезную, и майор столь лихо хлестнул кнутом, что запряженные в нее буцефалы тут же пустились галопом, будто всю свою жизнь только то и делали.

– Дорогу знаете, господин Монсегюр? – спросил Танкред.

– Как свои пять пальцев. Я же вечером там уже был.

– Куда направляемся?

– В Бирамбис, черт подери.

– Но Годфруа понятия не имеет, где находится этот Бирамбис, – сказал Танкред. – Поэтому негодяй, который за ним явился, мог увезти его куда угодно.

– Дьявольщина! – воскликнул майор. – Боюсь, вы правы, молодой человек.

После этого его замечания повисла гробовая тишина.

– Все равно едем, – высказал свое мнение полковник. – Вполне возможно, что головорезы, напавшие на вашего брата, не знали, что он плохо ориентируется в окрестностях, и его провожатый просто не осмелился отвезти его в другое место.

– Это последняя надежда, которую мы не должны…

Раздался ужасный треск. Полковник выругался. Монсегюра бросило вперед. Танкред и Кловис после страшного удара оказались под обломками. Ось экипажа сломалась и всех наших знакомцев выбросило на мостовую улицы Летер, по которой они направлялись к вратам Капуцинов.

Две лошадки даже не остановились – они понеслись дальше все тем же галопом, увлекая за собой передок кареты. К счастью, Монсегюру хватило ума отпустить поводья, несмотря на головокружительный кульбит, который ему пришлось совершить.

Нетрудно вообразить, какая за этой сценой воспоследовала суматоха.

– Гром и молния! Нас перехитрили, это было подстроено заранее! – первым закричал майор, вставая и потирая многочисленные ушибы.

– Полно вам! – ответил полковник, выбираясь из-под развалившейся кареты.

– Почему это? – живо возразил ему Монсегюр. – Полковник, как вы не понимаете – где это видано, чтобы в наемный экипаж запрягали таких резвых лошадок? Обычно эти клячи годны только на то, чтобы тащить за собой изъеденную червями телегу.

– Значит, вы думаете… – начал было Кловис.

– Я думаю, что Мэн-Арди был прав – вокруг расставлены ловушки, над нами нависла смертельная опасность, невидимая бандитская шайка окружила нас и теперь следит за каждым нашим шагом, наблюдая за тем, что мы делаем, и предугадывая каждый следующий шаг. Нынешним утром у вас была стычка с бандитами. Вероятно, эти негодяи что-то заподозрили, отказались от намерения устроить западню на полковника, а вместо этого воспользовались известной вам уловкой, чтобы заманить Годфруа в какой-нибудь вертеп и учинить над ним расправу, несмотря на всю его силу, умение и ловкость.

– Дай бог, чтобы вы ошибались.

– И поскольку они боялись, что вам что-то известно, поскольку знали, что он заходил домой и мог оставить там записку, устроили все таким образом, чтобы лишить нас возможности прийти к нему на выручку и спасти.

– Но ведь это ужасно, – промолвил полковник.

– И не только ужасно, но и дорого, ведь нам придется заплатить за эту развалину, которая и пары луидоров не стоит, да к тому же тщательно собрать все обломки и доставить их в каретный сарай, чтобы затем детально исследовать.

Услышав грохот развалившейся кареты, в окна стаи выглядывать обыватели.

Затем открылась одна дверь, за ней вторая и на улицу, чтобы оказать помощь, вышло несколько заспанных мужчин.

Улицу расчистили, а обломки старой кареты свалили у какого-то сострадательного соседа. После чего все пожелали друг другу доброй ночи и разошлись по домам.

– Что будем делать? – спросил Кловис.

– Millo Dious![18] – проворчал вместо ответа майор. – Вот вы как! Захотели повоевать с кирасирами Великой Армии Наполеона! Ну что ж, теперь пеняйте на себя.

– Но ведь у них мой брат! – воскликнул Танкред. – Брат!

– Спокойно! – ответил Монсегюр. – Нужно действовать решительно и не брезговать никакими средствами. Полковник, отправитесь в полицейский участок, найдете там дежурного комиссара и обо всем ему расскажем. После чего попросите у него четверых жандармов и вместе с ними обыщете Бирамбис, Бегль и Пон-де-ла-Ме.

– А вы, майор, с нами не пойдете? – спросил Танкред.

– Нет. Для того дела, которое вам предстоит, будет вполне достаточно вас, полковника и четверых вооруженных блюстителей закона. Я же останусь в Бордо и, уверяю вас, времени терять не буду. А если господин Кловис де Коарасс окажет мне честь остаться со мной, я посвящу его в некоторые тайны, из которых он впоследствии сможет извлечь для себя немалую выгоду.

– Я с удовольствием с вами останусь, – ответил Кловис. – Но не совершаем ли мы ошибку, что так часто разделяемся?

– Поверьте, мой юный друг, в данном случае мы поступаем правильно.

Вот так, за разговором, друзья подошли к полицейскому участку. Комиссар хорошо знал Робера де Сезака – сразу по прибытии в Бордо за ним как за отставным военным велось тщательное наблюдение. Блюстителю порядка было хорошо известно, насколько честным человеком был полковник, поэтому он без колебаний предоставил в его распоряжение не только четверых жандармов, но и пару крепких, решительных парней, знавших все предместья Бордо как свои пять пальцев.

Вместе с ними Танкред и Робер де Сезак поехали в Бигль.

Тем временем Монсегюр и Кловис направились к дощатым баракам, выросшим на пустырях вокруг Шато-Тромпет.

– Пошляемся по здешним трущобам, – сказал майор молодому человеку, – там можно узнать много интересного.

Проходя по аллее Жарден-Пюблик мимо особняка баронессы де Мальвирад, они увидели, как к двери, подошел человек и нажал на большой гвоздь.

– Кто это? – тихо спросил Монсегюр.

– Подождите… спрячьтесь, – сказал Кловис.

А сам быстрым шагом прошел мимо ночного гостя. Как раз вовремя. Дверь отворилась и господин вошел в дом.

– Все тот же неизменный Матален, – промолвил юноша.

– Почему «все тот же»?

– Потому что я уже в третий раз вижу, как он в столь поздний час входит или выходит из этого особняка. И уверяю вас, майор, что голова, управляющая руками, которых мы так должны остерегаться, обитает именно в этом доме.

– Баронесса?

– Она самая.

– Но тогда, друг мой, надо узнать, зачем он сюда пожаловал, этот бретер, – продолжал майор. – Мы должны как можно быстрее пробраться внутрь и подслушать, о чем эти негодяи будут совещаться.

– Да, но как?

– Это нелегко, я знаю, но надо подумать.

– Увы, майор, это невозможно.

– Друг мой, в этой жизни нет ничего невозможного. Случай предоставляет нам уникальную возможность узнать, где находится мадемуазель Эрмина де Женуйяк и что они задумали против Годфруа де Мэн-Арди.

– Вы правы, вы правы. Но что же нам делать?

– Смотрите! – сказал Монсегюр. – Вон то окно даже не закрыто.

– На втором этаже? Так оно и есть. Но видите, оно озарилось светом.

– Верно, озарилось, однако тут же вновь погрузилось во мрак – верный признак того, что это окно коридора. Господин де Коарасс, в него нужно забраться.

– Эх, если бы здесь был Ролан! Но его целый день носит неизвестно где.

– Еще одна причина, чтобы все разузнать. – продолжал Монсегюр. – Подобное предприятие является отчаянным до безрассудства и в любых других обстоятельствах я воздержался бы давать вам подобный совет. Но ставки в данном случае столь высоки, что сомнения просто неуместны.

– Ну что же, господин майор, – ответил Кловис, – я полон решимости.

– Отлично. Если бы не мой вес, я бы и сам влез в это окно, хотя, если честно, понятия не имею, как мне пришлось бы спускаться обратно.

– Эх! Если бы у меня был ключ от темного кабинета, который не далее как сегодня «наглухо» запер Годфруа.

Эта фраза требовала объяснений и поэтому Кловис поведал, как Мэн-Арди, переодевшись замочных дел мастером, сделал так, чтобы в особняк можно было в любой момент вернуться.

– Как! – воскликнул Монсегюр. – Годфруа сегодня сделал такое дело, а вы боитесь…

– Я уже ничего не боюсь. Майор, подсадите меня, чтобы я мог взобраться на подоконник.

– Хорошо, пойдемте. Как только окажетесь в коридоре, ищите дверь гостиной, где и должен состояться разговор между сообщниками. Ляжете на живот и будете слушать через небольшую щель – такие бывают под каждой дверью и через них все прекрасно слышно. Всякие кретины считают, что голос поднимается вверх, хотя я по опыту знаю, что он, наоборот, опускается вниз.

– Я готов. Самое трудное – взобраться на подоконник.

– А мое плечо? Зачем, по-вашему, оно мне? Так что давайте забирайтесь.

Кловис сел верхом бравому майору на шею.

– Держитесь крепче! – сказал Монсегюр.

– Куда уж крепче, – ответил юный Коарасс.

– Тогда вперед. Будьте осторожны.

Майор забрался на каменную тумбу, будто специально для этого установленную, выпрямился во весь свой немалый рост, прислонился к стене для равновесия, подставил ладони, а когда Кловис, юный и худенький, встал на них, поднял его на вытянутых руках, чтобы тот мог дотянуться до балясин, которые поддерживали подоконник.

– Майор, еще самую малость – и у меня все получится.

– Так достаточно? – спросил Монсегюр, прилагая последнее неимоверное усилие.

– Да, – ответил Кловис, подтянулся на руках, перекинул ногу через подоконник, оседлал его верхом и предпринял ряд настолько ловких маневров, что уже через десять минут подслушивал у двери спальни баронессы, говоря себе: – Обойдемся и без ключа от кабинетика.

Сначала из покоев Меротт до Кловиса доносился лишь невнятный шум.

К тому же в первые несколько минут гулкое биение собственного сердца мешало юноше услышать, что говорилось в паре шагов от него. Впрочем, вскоре он успокоился и смог сколько угодно слушать беседу.

Рассказ баронессы де Мальвирад был ему непонятен, ведь она говорила о вещах, в которые были посвящены только Матален и некий третий собеседник. А слышал он вот что: – Сегодня по моему приказанию приходила Ребекка.

– Да? И что она сказала?

– За смехотворную сумму я заставила ее отказаться в мою пользу от любого наследства. А эта еврейка, как вам известно, после Сары де Блоссак и семейства де Женуйяк, является единственной наследницей старого Самюэля.

– Да уж.

– Того самого Самюэля, который дожил до ста лет и тем самым, помимо своей воли, поспособствовал реализации наших планов.

Кловис не мог взять в толк, о чем идет речь, но читатель, присутствовавший при сцене с участием Меротт и еврейкой, прекрасно понял, почему жуткая старуха взяла на себя роль благодетельницы.

– Сколько у нас на сегодняшний день осталось врагов? – спросила баронесса.

– Сосчитать их не составляет никакого труда, – ответил не знакомый Кловису голос. – Старший Коарасс полностью во власти Анжель.

При этих словах Кловис едва удержался от крика. Еще бы чуть-чуть, и он вскочил бы, высадил дверь и поколотил трех негодяев. Но все же, собрав в кулак все свое мужество, он успокоился и стал слушать дальше, тем более что это был единственный способ узнать больше. Но его ожидания не оправдались, потому как голос, который Кловис, как ему казалось, уже где-то слышал, хотя и не мог сказать где, произнес: – Годфруа де Мэн-Арди попался в расставленные сети и в настоящее время не в состоянии нам помешать.

«Мерзавцы, – подумал Кловис. – Эх, жаль, что рядом со мной нет майора!»

– Что с помощником королевского прокурора?

– При смерти, – ответил Матален, – до завтрашнего утра, скорее всего, не доживет.

– А Эрмина?

– Напрочь отказывается есть, – ответил голос.

– Черт бы ее побрал! Не дайте ей умереть с голоду, она нужна нам живой. Если мы не сможем воспользоваться Ребеккой, эта девчонка должна будет получить наследство старого еврея. Я верну ее обществу и как следствие стану опекуншей. Все остальное – уже моя забота.

В ответ на эти слова раздался грубый одобрительный смех.

– А Самюэль, как вам известно, должен будет оставить больше десяти миллионов, – продолжала баронесса.

После этого высказывания наступило красноречивое молчание.

– А вы, Матален, что нового у вас? – спросил голос. – Как продвигаются дела с этой голубкой?

– Обмениваемся нежными записками, слегка сжимаем друг другу ручки в толпе, а свидания назначаем в церкви. Оттуда я и намереваюсь ее похитить.

Кловис не пожалел бы даже пальца на руке, чтобы узнать, о какой такой голубке так фамильярно говорил этот человек. Но как ни старался, додуматься так и не смог. Впрочем, мысли юноши больше были заняты тем, что он только что услышал. Брат во власти какой-то женщины, явное намерение лишить мадам де Блоссак и ее близких наследства, положение, в котором оказался Годфруа – все это лихорадочно роилось в его разгоряченной голове.

Кловис даже почти забыл, где находится, но действительность не замедлила ему напомнить о себе.

Дверь, перед которой он лежал на животе, напряженно прислушиваясь к разговору, вдруг распахнулась. Нетрудно догадаться, что Кловис в мгновение ока оказался на ногах. С другой стороны, его присутствие в доме в столь поздний час повергло троих заговорщиков в совершеннейшее изумление, и Матален, умело воспользовавшись двусмысленным положением юноши, накинулся на него с вопросами: – Кто вы? Что вы здесь делаете? Отвечайте.

Лицо юного американца было освещено пламенем свечи. Баронесса де Мальвирад тут же его узнала и что-то тихо сказала человеку, чей голос Кловис уже слышал, но лица которого по-прежнему не видел.

Тот тут же завопил:

– Караул! Грабят!

Тактика себя оправдала – если бы Кловиса в этой ситуации арестовали и отвели к комиссару полиции, для него все было бы кончено. В нем признали бы мнимого моряка с улицы Пон-Лон, бросили в тюрьму, а затем осудили как преступника.

– Грабят! Грабят! – что есть мочи орал человек.

Кловис колебаться не стал. Он бросился вперед, грубо оттолкнул Маталена, преграждавшего ему путь, влетел в комнату баронессы, выставил вперед сжатые в кулаки руки и доказал, что бокс действительно является высшим искусством, наградив человека, который в этот момент как раз повернулся к нему, изумительным ударом между глаз.

Несчастный покачнулся и рухнул на баронессу, которая, подсознательно рванувшись ему на помощь, выронила зажатый в руке канделябр. Свеча покатилась по ковру и погасла.

Проявляя небывалое присутствие духа, Кловис выбежал из комнаты, захлопнул дверь и дважды повернул в замке ключ, заперев внутри баронессу и ее избитого сообщника. Теперь его единственным противником был Матален.

Тот, поняв, какие выгоды в борьбе не только с Кловисом, но также с его братом и друзьями сулил опрометчивый поступок молодого человека, забравшегося ночью в чужой дом, бросился к окну, под которым юношу дожидался Монсегюр, и изо всех сил завопил: – Караул! Грабят!

На его беду, долго кричать ему не пришлось – майор, едва заслышав этот крик, заставивший его поднять голову, увидел, что из окна кто-то вывалился.

Вполне естественно решив, что это выпрыгнул Кловис, бравый вояка выпрямился, твердо уперся своими геркулесовыми ногами в землю, вытянул вперед руки и, рискуя сломать шею, поймал молодого человека.

Майору повезло – он не дал бедолаге размозжить о мостовую голову.

– К счастью, майор Монсегюр ворон не ловит, – сказал он, сопровождая эти слова своим солдафонским смехом.

– Майор Монсегюр!!! – повторил только что спасенный им человек.

– Гром и молния! – воскликнул вояка. – Это не он. Кто же тогда у меня на руках? Неужели этот мерзавец Матален?

С этими словами майор повернул ношу к себе лицом и сказал:

– И правда, он, черт подери!

– Держите его! – закричал Кловис, осторожно спускаясь со второго этажа.

Но было слишком поздно. Монсегюр, в бешенстве от того, что помешал Маталену расшибить голову, с размаху швырнул его на землю. Матален покатился по мостовой, сделал вокруг собственной оси пару оборотов, но когда Кловис ступил на землю, уже успел встать и дать деру.

Не в силах броситься вслед за бретером, которого уже и след простыл, майор был вынужден его отпустить.

А произошло вот что.

Услышав, что Матален стал орать и звать на помощь, Кловис, до этого дожидавшийся нападения дуэлянта во тьме коридора, понял, что ситуация накалилась до предела и что нужно как можно быстрее бежать из особняка.

Он бросился к окну, из которого кричал маркиз, и схватил его за руку, пытаясь оттолкнуть.

Но Матален оказал сопротивление и в густом мраке завязалась драка – на этот раз в полной тишине.

Бретер, чувствуя, что уступает в силе противнику, хотел избавиться от него с помощью какой-нибудь хитрой уловки. Но тот догадался о намерениях маркиза и стал делать все, чтобы его обезвредить. В этот момент в дверь спальни баронессы задрожала под градом ударов – это запертые внутри сообщники решили выбить замок, закрытый на два оборота ключа.

В довершение всех бед на шум, чтобы помочь баронессе, по лестнице стал подниматься слуга.

«Теперь не до сомнений, нужно действовать решительно. – подумал Кловис. – Клин клином вышибают».

– Тебе конец, мой маленький приятель, – процедил сквозь зубы Матален. – Завтра тебя ждет добрая тюрьма, там узнаешь, как совать нос в чужие дела.

Закончить фразу маркиз не успел, почувствовав, что какая-то неодолимая сила отрывает его от земли.

– Ну берегись, – сказал вполголоса Кловис, – сам напросился.

И младший Коарасс, не дожидаясь, пока бретер догадается, что с ним случится в ближайшие мгновения, сделал над собой нечеловеческое усилие и выбросил противника в окно. Из груди Маталена вырвался сдавленный крик, и он неизбежно раскроил бы себе череп о плиты мостовой, если бы, как мы уже говорили, его не поймал на руки Монсегюр.

XVII

В тот самый момент, когда Матален поднялся с мостовой и дал деру, Кловис, легкий и проворный, как обитающий в его родных краях ягуар, спрыгнул на землю.

– Что случилось? – спросил его майор.

Молодой человек ничего не ответил и бросился вдогонку за Маталеном. Однако тот вырвался далеко вперед и к тому же прекрасно ориентировался на улицах Бордо, в то время как Кловис, приехавший в город всего два месяца назад, не знал всех тех улочек и переулков, которыми мог воспользоваться маркиз.

Одним словом, все старания юноши были напрасны. Пять минут спустя он потерял беглеца из виду и был вынужден остановиться. Затем вернулся к майору и сказал:

– Ах! Какую же ошибку вы, господин Монсегюр, совершили, позволив этому мерзавцу бежать.

– Покорнейше прошу меня за это простить, мой благородный юноша. Я и правда сплоховал. Но поначалу я подумал, что это вы свалились на меня с неба и подставил руки, чтобы воспрепятствовать вашему ужасному падению и не дать разбиться. Когда же выяснилось, что это гаденыш Матален, меня охватило такое отвращение, что я швырнул его на землю.

– Чего уж там! – с сожалением промолвил Кловис. – Кори себя, не кори, толку никакого. Единственное, если бы Матален сейчас был у меня в руках, я бы заставил его сказать, где мой брат.

– Ваш брат?

– Да, Ролан тоже исчез и теперь полностью в их власти. Об этом они говорили с третьим сообщником, который получил между глаз самый сногсшибательный удар, когда-либо нанесенный американцем.

– Поразительно! Годфруа, Ролан, мадемуазель Эрмина, помощник королевского прокурора. Это уже слишком, господин Кловис, уверяю вас, слишком.

– Вы можете что-то предложить?

– Я хочу поведать вам одну вещь, которую навсегда оставил бы в тайне, если бы не настоятельная потребность. Речь идет о спасении честных и благородных людей. Я тоже знаю Бордо и старая гвардия еще себя покажет. Но сначала расскажите, что вы узнали в доме.

– Во-первых, мне стала известно, почему баронессу и членов ее семьи пытаются убить.

– Почему?

– Просто эта баронесса, предводительница бандитов, желает завладеть наследством старого еврея Самюэля. И уверяю вас – она предприняла для этого все нужные шаги.

– Хорошо, а об Эрмине де Женуйяк вы что-нибудь узнали?

– Ничего, за исключением того, что девочка отказывается есть. Но где она – неизвестно.

– А о Годфруа де Мэн-Арди?

– Тоже ничего.

– Значит, наша вылазка не принесла никакой пользы.

– Не совсем, ведь я узнал, что над моим братом нависла страшная угроза. Я расскажу о Маталене комиссару, и завтра утром полиция будет у него. Его нужно заставить говорить, он должен вернуть мне Ролана.

– А теперь успокойтесь и послушайте меня. Того, о чем я вам сейчас поведаю, не знает ни одна живая душа, ни графиня де Блоссак, ни даже полковник.

– О чем это вы?

– Когда-то я жил в Бордо, был молод и беден, слыл драчуном и задирой. С вашего позволения, я не буду подробно останавливаться на этом периоде моей жизни, за который мне впоследствии довелось расплатиться сполна.

– Вы не могли бы изъясняться яснее?

– Среди самых известных маршалов Наполеона немало таких, кто принадлежал к самым низшим слоям общества, пока война не окружила их ореолом славы и не не вознесла на высшие ступени воинской иерархии. Этот был конюхом, тот – садовником, третий – ямщиком. Со мной дело обстояло еще хуже, я был в некотором роде искателем приключений, наполовину солдатом, наполовину разбойником и большим любителем помахать кулаками. Мне нередко приходилось за деньги оказывать услуги, недостойные называться христианскими, что теперь, когда я вам это рассказываю, заставляет меня краснеть от стыда.

– Продолжайте, – сказал Кловис.

– Так вот, в те времена я был на короткой ноге с половиной бордоских бандитов, знал об их прошлом и совершенных ими грехах. Два десятка из них по моему первому приказу были готовы броситься в огонь, тем более, если бы я заплатил им несколько экю. Одним словом, сударь, вы, должно быть, слышали обо мне. Я – Жан де Кадийяк.

– Тот самый, который вместе с господином де Блоссаком вытащил моего отца из тюрьмы?

– Он и есть.

– Вашу руку, сударь.

– С удовольствием. Но Жан де Кадийяк – мое прозвище, на самом деле меня зовут Монсегюр. И клянусь, я всегда с честью нес это имя, и в повседневной жизни, и в бою, бок о бок с моим полковником, особенно после того, как революция дала мне, солдату, надежду когда-нибудь стать командиром.

– И что вы намереваетесь делать?

– Завтра утром, один-единственный раз, я вновь выступлю в обличье Жана де Кадийяка. И уверяю вас – не пройдет и двух суток, как мы узнаем и где прячут вашего брата, и где томится маленькая Эрмина, и что случилось с Годфруа.

– Я в этом деле вам понадоблюсь?

– Нет, мне лучше действовать одному. Отправляйтесь домой, ложитесь спать и спокойно ждите новостей.

– В таком случае – до свидания, Жан де Кадийяк.

– О нет! Не называйте меня так. Вы должны понимать, каких нечеловеческих усилий мне стоило открыть вам эту страшную тайну. И умоляю вас, ради бога, не делитесь ни с кем тем, что вы сегодня узнали.

– Клянусь вам, майор.

– Благодарю вас и до свидания. Завтра утром можете отправиться в полицию и подать на Маталена жалобу, но после полудня ждите меня дома. Причем имейте в виду – это ожидание вполне может затянуться до полуночи. Главное, не удивляйтесь, если увидите меня в наряде, который покажется вам странным.

– Не беспокойтесь.

Вот так, за разговором, друзья вышли к плас де Турни, откуда юный Кловис отправился домой, в то время как майор направился в сторону небольшой площади Сен-Реми.

Монсегюр, или, если угодно, Жан де Кадийяк, не ошибся. Приспешников и помощников для реализации своих низменных планов Меротт действительно набирала среди самых темных личностей города Бордо.

Но этому храброму солдату было мерзко вновь опускаться, пусть даже ненадолго, на то дно, в котором он вырос. Майор с гордостью вспоминал, как проявил истинное благородство в тот день, когда ему выпало защитить ребенка – и это он, человек, который вначале пошел по такой кривой дорожке! Этим ребенком был сын маркизы де Босежур, точнее, Фелисите Деконб.

С тех пор Монсегюр жил честно и по совести. И больше не совершил ни одного поступка, за который его можно было бы упрекнуть.

Человек пылкий и храбрый, он не мог не оказаться в армии, которая ежедневно вела сражения. Битва стала его стихией.

Оттрубив положенный срок в унтер-офицерах, в Ваграме[19] он дослужился до младшего лейтенанта. В начале русской кампании Монсегюру присвоили чин лейтенанта, под стенами Москвы – капитана, после битвы при Лютцене[20] он стал командиром эскадрона.

В Ватерлоо Наполеон повысил его до подполковника, но этот чин впоследствии так и не был признан.

Поэтому в отставку он вышел майором.

Чтобы никогда не краснеть перед полковником, Монсегюр похоронил Жана де Кадийяка раз и навсегда.

Теперь, двадцать шесть лет спустя, старому солдату было очень трудно вновь извлечь на свет божий эту свою былую ипостась. Но поскольку речь шла о его давних друзьях, графине де Блоссак, Коарассах и Мэн-Арди, он действовал решительно.

Баронесса де Мальвирад даже не подозревала, что ей предстоит схватка с самым опасным и безжалостным из всех ее старых врагов.

Меротт, как мы уже видели, хотела одним выстрелом убить двух зайцев – во-первых, отомстить, о чем она неоднократно заявляла в нашем присутствии, во-вторых, провернуть крайне выгодное дельце и присвоить огромное состояние старого Самюэля, с помощью которого эта злодейка собиралась откупиться или избавиться от сообщников.

В первую очередь ее интересовали как раз эти десять миллионов, именно из-за них она затеяла всю эту интригу и теперь пыталась довести ее до конца с таким ожесточением и пылом. Ведьма хотела заманить своих врагов в тщательно расставленные сети и когда последний из них падет от нанесенного ею удара, завладеть наконец сказочным сокровищем, к которому она так страстно стремилась.

XVIII

Матален прибежал домой, с трудом переводя дух, и тут же поспешил в спальню, где слуга Каде помог ему раздеться.

Уже собираясь лечь в постель, маркиз обратился к лакею и спросил:

– Скажи мне, Каде, тебе в голову когда-нибудь приходила мысль о состоянии в десять миллионов?

Услышав этот вопрос, бедняга Каде широко открыл глаза и глупо ухмыльнулся: – Господин маркиз изволит надо мной смеяться?

– Нет, Каде, это просто вопрос, не более того.

– Значит, они, эти десять миллионов, существуют в действительности? – спросил Каде.

– Еще как существуют, Каде! На свете есть один старый еврей, доживший почти до ста лет, которому они и принадлежат. Как думаешь, можно дожить до столь преклонного возраста, имея десять миллионов?

Все эти слова Матален произносил с необычайным подъемом. Десять миллионов завораживали, манили, поражали воображение. Перед глазами бретера стоял их блеск, в ушах раздавался звон монет.

Меротт, рассказав об этом богатстве, его не на шутку удивила. И за это старая баронесса могла очень дорого заплатить.

– Странное дело, – сказал дуэлянт, по-прежнему разговаривая со слугой, – не далее как двадцать минут назад меня выбросили из окна, а я об этом даже не думаю.

– Вероятно, господин маркиз, окно располагалось на первом этаже, – сказал Каде.

– Нет, друг мой, на втором.

– И вы, господин маркиз, не убились?

– Как видишь, нет. Но если бы под этим окном не стоял человек поистине геркулесового телосложения, поймавший меня на руки, мне сейчас было бы намного хуже.

– Господин маркиз, – сказал Каде, – вы уверены, что за ужином не позволили себе лишнего?

– Мошенник! – воскликнул Матален. – Ты подумал, что я пьян? Как ты посмел? Ступай спать, кретин.

Каде, которому только то и было нужно, повиновался без малейших возражений.

– Десять миллионов!! – воскликнул Матален, оставшись один.

Слова эти были произнесены столь громко, что донеслись до слуха шедшего по коридору Каде.

– Должно быть, господин маркиз сошел с ума, если по поводу и без повода кричит о каких-то десяти миллионах.

– Десять миллионов! – повторил бретер, не подозревая о рассуждениях слуги. – И на такое сокровище собирается наложить лапу, завладев его львиной долей, эта презренная цыганка, эта аристократка-контрабандистка Меротт, по случаю превратившаяся в баронессу? Ну нет, не бывать этому! Я не допущу!

Матален помолчал, затем продолжил:

– Сегодня вечером Меротт впервые допустила оплошность. Не надо ей было называть размер состояния старого еврея. Теперь же я встану на пути реализации ее проектов и амбиций. В конечном счете, этого богатства я достоин не меньше, чем она, да и распорядиться им смогу не хуже. Да, мне без него не обойтись. Не обойтись! Но я искуснее и хитрее ее, поэтому буду действовать только в рамках закона, только дозволенными методами.

После этого монолога мозг Маталена, вероятно, принялся за работу. Он надолго умолк, время от времени из его груди вырывались восклицания.

Маркиз вот уже два часа лежал в постели, но никак не мог заснуть. Наконец сон его постепенно сморил и он отправился в царство Морфея.

Покой бретера тут же нарушили тревожные сновидения, он то и дело шептал:

– Десять миллионов!! Раз плюнуть!.. Филиппина… защитить… что ее бояться, эту Меротт… Десять миллионов!!

Когда Матален проснулся днем, первым делом ему на ум пришло состояние, о котором рассказала баронесса.

– Теперь мне все понятно, я вижу насквозь эту старую цыганку, – сказал он. – Мне ясно, почему она стала проявлять ко мне такой интерес после дуэли с полковником и майором. Я понадобился ей, чтобы избавиться от препятствий.

Матален осекся на полуслове. Он не хотел признаваться даже себе, что эти препятствия были намного значительнее и ужаснее, чем могло показаться как Меротт, так и ему самому. Бретер чувствовал, что перед такими противниками, как Годфруа и Ролан, ему не устоять.

Но у дуэлянта не было никакого желания мусолить эту тему, которая была ему явно неприятна.

– К тому же, – прошептал он, – я сделаю все наоборот и стану союзником этого благородного дворянина, оказавшего мне услугу, о которой я отнюдь не забыл.

Говоря о признательности, этот негодяй обманывал самого себя.

– И сильна же она, эта Меротт, – продолжал он. – Всю эту кампанию баронесса провела с невиданной ловкостью. Но если королевский прокурор вставит ей в колеса одну-единственную палку, этого будет вполне достаточно, чтобы все планы, выстроенные этой достопочтенной персоной, рухнули, а сама она закончила свою почетную карьеру в тюрьме.

Маркиз умолк и побледнел. Внутренний голос подсказал ему, что за незначительную сумму он стал сообщником этой женщины – тем самым сообщником, который ее из этой тюрьмы и освободит.

В этот момент дверь в спальню открылась и на пороге возник Каде, который пришел помочь хозяину одеться.

Совесть Маталена еще не разучилась говорить, но заставить ее замолчать не составляло никакого труда. Маркиз чем-то напоминал собой ребенка, который терпеть не может оставаться один. Вид Каде вернул ему весь апломб и надежды на счастье.

– Как там погода, друг мой Каде? – спросил он.

– Прохладно, сударь, но ясно.

– Этим утром у тебя такой веселый вид. Лицо расплылось в улыбке, так и кажется, что ты хочешь меня о чем-то попросить.

– Признаться, сударь, вы не ошиблись.

– Говори, приятель, у меня как раз тоже прекрасное настроение.

– Ну что же, покорнейше прошу вас меня сегодня отпустить.

– Зачем?

– Мне надо съездить домой, – ответил Каде.

– Откуда ты родом?

– Из Дакса. Вы, сударь, знаете где это.

– Верно, знаю. Что же ты собрался делать в твоем родном Даксе? – спросил Матален.

– Заняться последними приготовлениями к свадьбе.

– Так ты, негодник, женишься?

– Да, господин маркиз. С вашего, разумеется, согласия.

– И что же, твоя будущая супруга красива?

– Да, сударь, по крайней мере в моем вкусе.

– Это главное, мальчик мой.

Они умолкли. Вдруг Матален заговорил вновь:

– Ну что же, я не против, – сказал он. – Даже наоборот. Ты правильно делаешь, что женишься, друг мой. Тебе пора остепениться. Мужчина, не желающий поступать как все и выполнять свой долг перед обществом, создавая семью, достоин всяческого порицания.

– Вы совершенно правы, господин маркиз.

– Как и ты. И доказательством твоей правоты служит хотя бы то, что я тоже хочу последовать твоему примеру.

– В самом деле, господин маркиз?

– Да, я женюсь. И, возможно, очень скоро.

– Значит, вы меня отпускаете?

– С превеликой радостью.

– Благодарю вас, сударь, – сказал Каде тоном, выдававшим его искреннюю признательность, – вы очень добры.

– А когда я женюсь, господин Каде, то сделаю вас управляющим моего имения.

– Значит, господин маркиз, вы будете очень богаты? – рискнул спросить слуга.

– В один прекрасный день у меня будет десять миллионов! Десять миллионов!

В состоянии блаженного опьянения, которое ему внушали безумные надежды, Матален не желал ничего принимать во внимание и уже видел себя владельцем состояния старого Самюэля.

Все это было бы смешно, если бы не было так отвратительно.

Но пока этот заядлый дуэлянт пытался убедить себя, что достаточно всего лишь протянуть руку, чтобы схватить сокровище, в некоем месте о нем велся оживленный разговор. Причем речь шла о том, чтобы его арестовать – ни мало ни много.

Едва поднявшись с постели, Кловис поспешил к комиссару, чтобы поведать о том, что ему стало известно минувшей ночью. К этому моменту Танкред де Мэн-Арди еще не вернулся из Бегля, но сидеть и ждать у младшего Коарасса больше не было терпения.

По пути в полицейский участок он зашел к майору, но тот уже ушел, а полковник еще не возвращался.

День начинался плохо. Ролан не подавал о себе никаких вестей, Танкред не возвращался, застать Монсегюра тоже не удалось.

– Ну ничего! – сказал себе Кловис. – Зато Матален отправится во всем известную обитель.

И решительно направился в мэрию. Но путь его пролегал мимо дома помощника королевского прокурора Кери.

«Пожалуй, надо зайти», – подумал юноша.

Он на мгновение остановился в нерешительности, подумав, не лучше ли сразу отправиться к комиссару. Но пришел к выводу, что в разговоре с ним придется объяснять некоторые вещи, которые могут показаться двусмысленными, в то время как с молодым судейским можно будет с полуслова найти общий язык и прийти к самому мудрому решению.

Тем более что Кловис мог все рассказать Кери, вполне обоснованно полагавшему, что он и сам стал жертвой заговора, в результате которого столь многим людям грозила опасность.

Разрешив для себя эту дилемму, молодой человек взбежал на крыльцо, перепрыгивая через две ступеньки, и позвонил.

– Я к господину де Кери! – сказал он седовласой служанке, которая открыла ему дверь.

– Он при смерти, – ответила пожилая женщина, – и никого принять не может.

– Меня примет.

– Нет, сударь, уверяю вас.

– Послушайте, мне все известно. Вчера его спас господин де Мэн-Арди. Я друг Годфруа, а сам он сегодня подвергается большой опасности, поэтому если господину де Кери не хуже, я обязательно должен с ним увидеться.

– Ничем не могу помочь.

– Скажите ему, что пришел Кловис де Коарасс, единственный из четырех известных ему друзей, кто не исчез и не лишился свободы. Доложите ему обо мне и уверяю вас, он без колебаний меня примет.

– Дело в том, что он спит.

– Вы в этом уверены?

– Но сударь, что вы себе позволяете?

– Ох уж мне эти упрямые глупцы! – воскликнул Кловис. – Превратно истолковав желание хозяина и выполняя его приказание, эта женщина может невольно поспособствовать большой беде. Послушайте, мадам, мне настоятельно необходимо войти.

Не желая больше ничего слушать, Кловис слегка отстранил плечом старую служанку и вошел в комнату де Кери, который, практически выздоровев, даже не собирался спать.

– Мой дорогой господин де Кери, прошу прощения за столь бесцеремонное вторжение в ваш дом, но дело не терпит отлагательств.

– Распоряжение, которое получили слуги, к вам не относилось, – сказал помощник королевского прокурора, протягивая молодому человеку руку.

– Вы в состоянии выслушать меня и дать хороший совет? – спросил Кловис.

– Полагаю, да.

– Ну что же, в таком случае я расскажу, что привело меня к вам. Но сначала позвольте задать один вопрос.

– Я весь внимание.

– Вы действительно уверены, что вас хотели убить?

– Совершенно уверен.

– Хорошо. Прошу поверить мне, что вы, как и я, стали одним из тех, кого некие преступники решили уничтожить.

– На этот счет у меня нет ни малейших сомнений.

– Тогда я должен сказать следующее: мой брат, как и мадемуазель Эрмина де Женуйяк, тоже исчез.

– Что вы такое говорите! – воскликнул де Кери. – Мадемуазель де Женуйяк, ваш брат!

– Разве вы не знаете, какая беда постигла семью де Женуйяк? Ах да, верно, вы не можете быть в курсе, потому как последние три дня находились между жизнью и смертью. Да, Эрмина среди бела дня была похищена из родного дома. Но это еще не все, Годфруа угодил в ловушку. Мы слишком поздно узнали, что…

– Годфруа де Мэн-Арди? – ошеломленно спросил помощник королевского прокурора.

– Он самый.

– Но еще вчера в восемь часов он был здесь!

– Верно. Ему принесли письмо, в котором майор якобы просил его о помощи. Годфруа даже не подумал о том, откуда Монсегюр может знать, что он у вас. Впрочем, всего не предусмотришь. Мэн-Арди последовал за человеком, выступившим в роли гонца, и с тех пор от него нет никаких известий.

– Но это ужасно! Надо было поставить в известность полицию.

– Что мы и сделали. В итоге жандармы, полковник и Танкред поехали в Бегль. Но до настоящего времени не вернулись.

– Боже мой! Сколько событий! Да каких! Даже если нам придется арестовать половину Бордо, мы все равно узнаем…

– Погодите, я еще не закончил. Вчера я узнал, что мой брат, последние два дня постоянно где-то пропадавший, оказался в сетях женщины, которой заплатили за то, чтобы она опутала его своими чарами. И я не имею малейшего понятия, куда пойти, чтобы предупредить его, помочь и крикнуть: «Это коварная западня».

– Мой юный друг, согласен, все происходящее более чем серьезно, но это еще не повод для того, чтобы терять голову, – сказал судейский. – Если вам известно что-то еще, говорите. Потом мы на холодную голову подумаем о тех мерах, которые следует предпринять.

– Теперь я изложу вам несколько фактов, но не как заместителю прокурора, а как другу.

И Кловис, не обращая ни малейшего внимания на удивленные возгласы де Кери, рассказал о событиях минувшей ночи: как он забрался в окно дома баронессы де Мальвирад, как стал подслушивать и что в итоге узнал.

Затем в подробностях описал схватку с Маталеном и то, как он выбросил его в окно.

– Он мертв?

– Внизу, под окном стоял майор, он вытянул руки и поймал дуэлянта.

– Тем хуже, – сказал де Кери.

– Да нет, наоборот, это к лучшему, – возразил ему Кловис.

– Почему это?

– Потому что вы сейчас же велите его арестовать и он расскажет все, что нам нужно, в частности, где находятся мадемуазель Эрмина, Годфруа и Ролан.

– Почему сразу не арестовать баронессу? – спросил судейский.

– От этой женщины, обладающей железной волей, мы не добьемся ничего, – ответил Кловис. – К тому же под каким предлогом вы будете ее арестовывать? Для окружающих, за исключением нас с вами, все мои слова – необоснованные предположения. Нужны доказательства, а их у меня нет.

– Вы правы. Но ведь против Маталена доказательств тоже нет.

– Верно, но засадив в тюрьму этого бретера, которого все презирают и ненавидят, вы никого не удивите. Я даже знаю, что многие матери семейств будут вам за это чрезвычайно признательны. Да и потом, двигаться вперед нам с вами позволяет совесть. Мы знаем наверняка, что этот мерзавец причастен к заговору, цель которого сводится к тому, чтобы лишить наследства мадам де Блоссак и ее детей.

– Да, Маталена действительно нужно арестовать, – медленно промолвил помощник прокурора и заворочался в своей постели. – Но под каким предлогом?

– Вам нужен повод? А разве тех поводов, которые он неоднократно давал, недостаточно?

– Послушайте, я постараюсь, сделаю все от меня зависящее. Завтра он будет в тюрьме.

– Завтра? А почему не сегодня?

– Экий вы нетерпеливый! – с улыбкой произнес помощник прокурора. – Мне же нужно позвать сюда королевского прокурора и убедить его выдать ордер на арест.

– Боже мой, на это же уйдет уйма времени!

– Таков закон, друг мой.

– Из-за этого промедления мой брат Ролан будет подвергаться смертельной опасности, а Годфруа де Мэн-Арди, спасшего вам жизнь, могут убить.

– Ох, друг мой! Не торопитесь осыпать меня упреками.

– Прошу прощения, – немного сконфуженно ответил Кловис, – я был неправ.

– Я искренне вас прощаю, прекрасно понимая, какие душевные муки вам приходится претерпевать. Но не волнуйтесь, вполне возможно, что маркиз будет арестован уже сегодня вечером.

– Благодарю вас.

– Вы покидаете меня? – спросил судейский.

– Мне нужно навестить мадам де Блоссак. Оттуда отправлюсь домой и буду ждать там крайне важных известий.

– Когда я увижу вас вновь?

– Сегодня вечером, – ответил Кловис. – В восемь часов.

– Буду ждать. На этот раз вам не придется нарушать данное слугам приказание.

– Всего доброго.

Разговор с помощником королевского прокурора не принес юноше полного удовлетворения. Он предпочел бы, чтобы Маталена арестовали незамедлительно. Но приходилось довольствоваться обещанным.

Молодой человек заторопился к мадам де Блоссак, которая встретила его радостным возгласом.

– Ну наконец-то, несносное дитя! От вас вот уже два дня ни слуху ни духу. Два дня мы живем в смертельном страхе, и я уже стала бояться, что вас всех убили.

– Увы, мадам…

– Во-первых, объясните куда вы все пропали.

– Мадам графиня, у нас с вами чрезвычайно опасные враги.

– Увы, дитя мое, это мне тоже хорошо известно.

– Но вы не знаете, что Ролан с Годфруа тоже исчезли.

– Что вы такое говорите? – воскликнула почтенная дама.

С этими словами она воздела руки к небу и упала в кресло.

– Ничего, кроме правды, мадам графиня.

– Ролан! Годфруа! Наши самые смелые и мужественные защитники!

И благородная графиня, не выдержав этого последнего удара, разразилась рыданиями.

– Ах! – промолвила она сквозь слезы. – У меня больше нет сил бороться, я чувствую себя раздавленной и побежденной. Мне страшно.

– Нет, мадам графиня, так нельзя! – возразил Кловис. – Наоборот, вы должны собрать всю свою энергию и мужество. К счастью, я и Танкред еще пользуемся полной свободой действий и, слава богу, тоже кое на что способны, уж поверьте мне.

– Но что вы намерены делать? После того, что вы мне рассказали, я даже не спрашиваю, есть ли что-то новое об Эрмине.

Юный Коарасс печально опустил голову и ничего не ответил.

– Что вы собираетесь предпринять? На что надеетесь? За каждой уликой может скрываться ловушка. Вы обнаруживаете след, но не можете утверждать наверняка, что он не таит в себе смертельной угрозы.

– Вы правы, – ответил Кловис.

Но тут же тряхнул головой и выпрямился. В честных, преданных глазах храброго молодого человека зажегся новый блеск.

– Несмотря ни на что я не теряю мужества. Во-первых, я сделал то, чего не соблаговолили сделать Годфруа, – обратился в полицию. Не хочу пока давать вам надежду, но завтра, вполне возможно, у меня для вас будут хорошие новости.

– На что вы намекаете? Договаривайте.

– На данный момент я не могу сказать ничего конкретного. Завтра одного из ваших врагов засадят в тюрьму. Молитесь, чтобы этот негодяй заговорил – он знает и где держат Эрмину, и что случилось с Годфруа.

– Кто же он, этот человек?

– Он называет себя маркизом де Маталеном, хотя на самом деле вполне заслуживает каторги.

В этот момент в гостиную, где графиня беседовала с Кловисом, вошла маркиза де Женуйяк в сопровождении своей дочери Филиппины.

Услышав последние слова Кловиса, юная девушка застыла на месте и пошатнулась. Сделав волевое усилие, она все же заставила себя слегка улыбнуться, но при этом страшно побледнела.

К счастью для мадемуазель Филиппины, все были слишком поглощены словами Кловиса, чтобы обращать внимание на ее странное недомогание, поэтому она смогла без труда скрыть охватившую ее тревогу.

Неужели она так разволновалась, услышав имя Маталена, которое упомянул Кловис, и то, что юноша о нем рассказал? Об этом мы узнаем немного позже.

– Матален… – сказала графиня де Блоссак. – Я считала его безумцем, может, даже глупцом, но никогда бы не подумала, что он мерзавец.

– Наигнуснейший и презреннейший тип, – ответил юный Коарасс. – Остерегайтесь его, как остерегаются ядовитой змеи.

Лицо Филиппины приняло презрительное выражение.

– Вы говорите, завтра его арестуют?

– Да, мадам, может, даже сегодня вечером. Мне остается лишь еще раз призвать вас не терять надежды!

– Да услышит вас Бог, друг мой.

– Мне пора. Сегодня обещал прийти человек, который может нас спасти, и я должен ждать его дома.

– Вы можете сказать мне, кто он, этот наш спаситель? – спросила графиня.

– Нет, мадам, это не моя тайна.

– В таком случае берегите себя, преданное дитя. Как только вам что-нибудь станет известно, пришлите нам весточку.

– Пренепременно, мадам!

– Благодарю вас.

Кловис почтительно поцеловал протянутую графиней руку и уже собрался было уйти, но тут его взяла под локоток мадам де Женуйяк.

– Сударь, а как же моя дочь! – воскликнула она. – Вы не обмолвились о ней ни единым словом.

– Я могу лишь повторить то, что уже говорил графине: надейтесь. А еще – молитесь, ведь час решающего сражения уже пробил. Мне предстоит практически в одиночку выступить против целого сонма тайных врагов, но это противостояние не может длиться долго – я либо одержу победу, либо погибну.

– Вы меня пугаете, славное дитя, – сказала графиня. – Ваша великодушная преданность заставляет меня терзаться угрызениями совести. Нет, я не могу допустить, чтобы вы так ради нас рисковали. Если бы ваша матушка знала, какой опасности вы себя подвергаете, принимая все удары наших врагов, она бы никогда мне этого не простила.

– Это ничего не меняет.

– Дитя мое, поверьте, у вас еще есть время отказаться от борьбы и положиться на Провидение.

– Нет, мадам, теперь ваша судьба слишком тесно связана с судьбой мадемуазель Эрминой, моего брата и Годфруа. Я не могу отступить, предоставьте мне возможность действовать. Когда-то мой отец, стоя на краю могилы, принес себя в жертву ради вас и ваших близких. И сейчас я от имени его сыновей и отпрысков шевалье де Мэн-Арди прошу вас о такой же милости, в которой вы не можете мне отказать, ведь мы стараемся не ради кого-то, а ради ваших детей.

– Ну что же, ступайте, сын мой, ступайте, Бог вам в помощь. Я буду молиться, чтобы Господь не оставил вас.

На обратном пути Кловис зашел к полковнику, но того дома не оказалось, хотя соседи сказали, что де Сезак после ночной экспедиции уже вернулся.

«Танкред, должно быть, дома», – подумал младший Коарасс.

И быстрым шагом направился к особняку Бланкфора.

Танкред и правда вернулся домой добрых полчаса назад и в изнеможении опустился в кресло, где его сморил сон. Эта кошмарная ночь оставила на лице юноши ужасные следы.

Щеки его впали, под глазами залегли черные круги. Уголки губ опустились, придавая всему облику выражение непередаваемой горечи.

Одежда была вся перепачкана, сапоги до колен забрызганы грязью.

Когда Кловис увидел своего товарища в таком состоянии, ему не нужно было будить его, чтобы узнать о результатах проведенных поисков.

Юноша долго молча смотрел на друга детства, по его щекам катились слезы.

– К счастью, нас снова двое, – прошептал он. – Бедный Мэн-Арди! Пусть спит, пусть спит как можно дольше. Сон обладает хотя бы тем преимуществом, что позволяет забыться, и пока Танкред будет пребывать в объятиях Морфея, его не будет терзать жестокая боль, которая за столь короткий срок его так изменила.

Проснулся молодой человек лишь в два часа пополудни.

Первым, кого он увидел, был Кловис. Друг смотрел на него взглядом, выражавшим братскую привязанность.

– Почему ты меня не разбудил? – спросил Танкред.

– Ты так крепко спал. Да и потом, разве вы что-нибудь узнали?

– Нет, – глухим голосом ответил Танкред.

– Я так и подумал, поэтому и позволил тебе насладиться отдыхом, в котором ты так нуждался.

– Что будем делать?

– Ждать.

– Чего?

– Не чего, а кого – майора Монсегюра, он обещал сегодня прийти и сообщить важные новости.

– Боже праведный! Как же я устал!

– Поспи еще, только на этот раз ляг в постель.

– А если майор придет и скажет, что мы ему нужны?

– Я тебя разбужу.

– Клянешься?

– Да, – ответил Кловис, – клянусь.

Успокоившись, Танкред лег в постель. Кловис подошел и, как маленькому ребенку, заправил ему одеяло. Но друг уже не видел этого проявления нежности, потому что спал беспробудным сном.

XIX

Но что в это время происходило с Роланом де Коарассом?

Мы оставили его опьяненным страстью, безумно влюбленным в сирену по имени Анжель, которая, выполняя приказание Меротт, ни на минуту не отпускала юношу от себя.

Ролан, не устояв перед чарами обольщения, остался у нее, позабыв о брате, друзьях, мадам де Блоссак, Эрмине и обо всем на свете.

Ослепительной, роковой красоте молодой женщины, заманившей его в свои сети, оставалось лишь продолжать начатое – несчастный принадлежал коварной прелестнице телом и душой.

Что же она замыслила, эта подлая распутница? Это мы узнаем уже очень скоро.

Первая ночь прошла в упоении и восторге. Ролан – юный, прекрасный, искренний и благородный – не сдерживал порывов своей страстной натуры.

Вместе с тем он был очень чуток и нежен, проявлял неожиданные знаки внимания и преподносил множество удивительных сюрпризов. В компании с Анжель он становился слабым, податливым и сверх меры подверженным чужому влиянию.

Женщина чувствовала, что он у нее в руках и что с ним можно делать что угодно. Поэтому она, как тигрица, больше двух суток играла со своей жертвой, ради забавы позволяя юноше демонстрировать все свои достоинства и злорадно наблюдая за тем, как трепещет его незаурядная натура.

Он же, беззаботно плывущий на волнах этого нового счастья, не таясь раскрывал перед ней всю свою душу – восхитительную и великолепную.

А блудница даже перед лицом этой сокровищницы молодости холодно думала о развязке. Подумать только – ее вовсе не приводила в дрожь мысль о том, что этот юноша, такой сильный, смелый, способный в одиночку бросить вызов целой армии, совсем скоро встретит в ее объятиях свою смерть.

Это было поистине ужасно.

А Ролан ничего не подозревал. Как я уже говорил, за пределами этой комнатенки, где он до боли сжимал в своих объятиях Анжель, мира для него не существовало.

Но на второй день утром в душе прелестницы зашевелился крохотный червячок сомнений. Она подумала, что стоит на пороге чудовищного злодеяния, невиданного доселе преступления, прощения за которое ей не будет ни на земле, ни на небе.

Однако ей удалось заглушить этот голос совести, едва слышный, которого она больше не желала знать.

Близился полдень. Ролан, не помня себя от счастья, уже не порывался никуда идти. Время от времени Анжель думала: – Куда запропастился этот чертов Шаденер?

Когда эта мысль приходила блуднице в голову, она бросала на дверь тревожные взгляды, и в этот момент перед ее мысленным взором проносилось что-то холодное и твердое, как сталь.

Затем она возвращалась к Ролану, окружала его нежными ласками, мурлыкала кошечкой, все больше привязывая молодого человека к этому проклятому месту, которому суждено было стать его могилой.

Завтракали они в полдень. Утром Адель ушла, чтобы запастись провизией.

Когда распутница вернулась, любой другой на месте Ролана заметил бы на ее лице тень досады.

За завтраком она сидела напротив возлюбленного. Тот в восторге пожирал ее глазами, полыхавшими пламенем любви.

Под влиянием этой страсти Ролан стал поистине прекрасен, настолько, что это не ускользнуло от внимания Анжель.

– Никогда еще, – размышляла она вслух, – я не встречала мужчины с такими несравненными глазами, с таким изящным изгибом губ, с таким чистым, непорочным челом.

– Я польщен, – сказал Ролан. – Хочешь, чтобы я тебя опять поцеловал?

Анжель не ответила и впала в задумчивость. Голос молодого человека впервые в жизни прозвучал для нее дивной музыкой.

Коарасс продолжал что-то говорить, она слушала его не без некоторого удивления и с явным удовольствием.

Блудница даже вспомнила, как он был нежен и добр. Она поняла многое из того, что без ее ведома произошло за последние сутки. А чего не поняла – о том догадалась.

– Странно, – наконец медленно произнесла она.

– Что? – спросил Ролан.

– Да так, ничего, – ответила Анжель и покраснела.

– Что означает это твое «ничего»?

– Ерунда, оставим это.

– Ну уж нет, что ты хотела мне сказать?

– Я хотела… нет, я не могу…

– Какая же ты трусиха. Все ты можешь! Давай, выкладывай.

– Ну хорошо! Мне сейчас показалось, что я нашла в тебе не только самого красивого, но и самого лучшего мужчину на всем белом свете.

– Ох! – ответил Ролан. – Как же они скучны, все эти комплименты.

– Да… комплименты… – вполголоса промолвила Анжель.

Затем оттолкнула тарелку и к еде больше не прикоснулась. В ее душе зрела настоящая революция.

Ролан стал допытываться, что с ней случилось, почему у нее такое грустное лицо и что ее так опечалило. Сначала она отказывалась отвечать, но потом, будто приняв самое важное в своей жизни решение, воскликнула: – Да, ты прав, давай будем жить! Жить и любить друг друга! Это вернее всего.

С этими словами она бросилась к возлюбленному и безумно, будто в порыве исступления и неистовой страсти, обвила его шею руками.

Молодой человек, посчитав это приступом разгоревшейся с новой силой любви, сопротивления оказывать не стал.

Близился вечер. Равнодушное отношение Анжель к Ролану сменилось некоторым интересом. В шесть часов она сказала: – Ты мог бы уйти. Уже шесть часов, стемнело, и ты выйдешь из дома незамеченным.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил Ролан.

– Просто так.

– Ты что, меня больше не любишь?

– Несчастный! – в отчаянии воскликнула она. – Не приставай ко мне со своими расспросами.

– Да что с тобой? – спросил Ролан.

– Я… я… я хочу, чтобы ты ушел.

– Почему?

– Я не могу тебе этого сказать.

– Ты что, чего-то боишься?

– Нет, – ответила Анжель. – Но мне почему-то тревожно.

– Ты, верно, устала? – спросил Коарасс.

Услышав этот вопрос, женщина со слезами бросилась Ролану на шею. Почему она плакала? Ролан подумал, что это от нервного перевозбуждения, заключил ее в объятия и стал нашептывать на ушко самые нежные и ласковые слова.

Три часа спустя Коарасс все еще оставался в квартирке распутницы. Положив ему на плечо голову, Анжель глядела на него томным взором, выражавшим не только искреннее восхищение, но и фанатичное обожание.

Колесо судьбы сделало оборот – на этот раз уже Анжель полюбила, возможно, впервые в жизни, но страстно, до безумия.

Это чудо сотворили молодость, красота и сердце Ролана. Не сводя с него глаз, женщина, черпая слова в самых глубинах своей души, сказала: – Ах! Это правда, теперь я действительно тебя люблю.

– Почему только теперь? А час назад не любила?

– Час назад? – переспросила Анжель, будто во сне.

И вдруг подпрыгнула, словно застигнутая врасплох тигрица, опасающаяся за жизнь своих малышей, и пронзительно вскрикнула.

– Уходи! – сказала она Ролану. – Уходи! Быстрее!

– Что это на тебя нашло, Анжель?

– Умоляю тебя, замолчи! Вот твой костюм, шляпа, одевайся и уходи – во имя неба, во имя нашей любви, во имя твоей матери, если ты, конечно, ее любишь.

– Да что, в конце концов, случилось?

– О Боже! Молиться я не умею, а как иначе ему сказать? Я люблю тебя, даже обожаю, и поэтому заклинаю бежать.

– Бежать? Ничего не понимаю.

– Господи милосердный! Как мне его убедить? Он мне не верит. Ролан, ты хочешь быть со мной?

– Ну конечно.

– Тогда уходи, немедленно. У меня такое ощущение, что случится беда, что ночью вернется муж.

– Глупышка.

– Не говори так. Предчувствия еще ни разу меня не обманывали.

– Ты просто хочешь меня отослать, вот и все.

– Отослать? Несчастный! Я хочу тебя спасти.

– Помилуй!

– Ах! – воскликнула женщина. – Что же, никто не сможет сказать, что его убили у меня на глазах! Господин Ролан де Коарасс, я заманила вас сюда преднамеренно, здесь вас ждет смерть. Если вы сейчас же не уйдете, через десять минут может быть слишком поздно. Четыре часа назад я вас полюбила и теперь хочу спасти. Так что соблаговолите уйти.

– Бедняжка, ты потеряла рассудок.

Несколько мгновений Анжель молча смотрела на юношу.

– Значит, остаешься? – холодно спросила она.

– Еще бы, черт подери!

– Ну что же, тогда будем защищаться.

– Значит, это не шутка? – спросил Ролан.

– Ты думаешь, я шучу? Нет, клянусь, я говорю серьезно.

– Но тогда кто ты? И что такого сделала?

Анжель разрыдалась, бросилась перед Коарассом на колени и стала сквозь слезы осыпать себя упреками. Затем рассказала о плане, целью которого было покушение на жизнь ее возлюбленного.

– Несчастная! – стенала она. – Кто бы мог подумать, что я влюблюсь до безумия, влюблюсь до такой степени, что забуду час, когда придут убивать моего милого Ролана. И кто я после этого! Только что ты спрашивал меня, кто я. Я тебе отвечу: я бессердечная тварь, сначала примкнувшая к гнусным заговорщикам, но теперь не желающая принимать в этом участия. Все, конец, чтобы добраться до тебя, им сначала придется убить меня.

– Вот что, дорогая, хватит плакать и рвать на себе волосы, давай лучше, по возможности, все спокойно обсудим. Кто желает моей смерти?

– Мой муж.

– Так… Опять шутим? Если даже ты заманила меня сюда, чтобы убить, не пытайся внушить, что муж так печется о твоем счастье.

– Конечно нет, плевать он хотел на мое счастье. Но поскольку он мой муж, то, застав нас вместе, будет иметь полное право тебя убить. Адюльтер – слишком очевидное преступление, они все просчитали, и правосудие проявит к этому человеку снисхождение.

– Давай подведем итог, – сказал Коарасс. – Кто-то решил от меня избавиться?

– Да.

– И нашел двух мерзавцев, чтобы заманить меня в ловушку, причем мужа и жену – это позволило бы оправдать мою насильственную смерть даже с точки зрения закона?

– Да.

– Поэтому человек, которого ты ждешь, должен убить меня, как зайца, под этой самой крышей. Причем безнаказанно, потому что он твой муж. Так?

– Так.

– Ну что же, блестящий план, ты очень мило провернула это дельце, моя дорогая, – холодно произнес Коарасс. – Может, теперь ты мне все честно расскажешь? Кто тебе за это заплатил?

Анжель понурила голову, по ее пылающим щекам беззвучно катились слезы.

– Ну же, отвечай, не тяни! – продолжал Ролан. – Кто тебе заплатил? Баронесса де Мальвирад?

– Нет. Меротт.

– Меротт? Не знаю такой.

– Нет, знаешь! Вполне возможно, что она также величает себя баронессой де Мальвирад.

– Несчастная, ты не заслуживаешь ничего, кроме презрения, – сказал Ролан, жестом выражая свое отвращение.

– Да, не заслуживаю! Оттолкни меня, оскорби, только уйди! Растопчи меня, но не оставайся здесь больше ни минуты. Только что ты говорил мне, что любишь – так уйди ради этой любви, потому что через пять, может, даже через две минуты будет слишком поздно.

– Да, ты права, я пойду. В конце концов, ты меня убедила, с такими вещами не шутят. Я пойду, но сначала мне потребуется доказательство твоей любви ко мне.

– О чем ты хочешь меня спросить? – спросила молодая дама.

В глазах ее плескалась тревога.

– Мне нужно кое-что узнать.

– Что же?

– Где мадемуазель Эрмина де Женуйяк?

– Мне об этом ничего не известно, – неуверенно сказала Анжель.

– Лжешь! – закричал Коарасс.

Утаивая от Ролана правду, несчастная женщина руководствовалась своеобразным кодексом чести разбойников и воров, запрещавшим человеку выдавать своих сообщников.

– Только что ты сказала, что некая женщина заплатила тебе за то, чтобы меня убить.

– Да.

– Меротт, или баронесса, я ее хорошо знаю. Это та самая женщина, которая пометила меня капелькой крови.

– Да, – потухшим голосом прошептала Анжель.

– Она одна заинтересована в моей смерти, и именно по ее приказу была похищена Эрмина. Так? Да или нет? Отвечай, гадюка!

Анжель хранила молчание.

– Вот и вся твоя любовь ко мне! – воскликнул Ролан.

– Да! – взорвалась бедняга. – Я знаю, где Эрмина. Я тебе скажу, но сразу после этого ты уйдешь!

– Уж конечно! И не просто уйду, а отправлюсь за ней, чтобы вернуть матери.

– Эрмину держат в уединенном доме за Пессаком.

– За Пессаком? Где это?

– Тс-с!!! – прошептала молодая женщина, меняясь в лице.

– Где Эрмина? – заорал Коарасс.

– По лестнице кто-то поднимается.

– Где Эрмина? Поторопись! Когда я это узнаю, даже двадцать человек не смогут меня остановить! Что же до твоего мужа, то мне его жаль!

– Поздно! – закричала несчастная, заламывая руки. – Слишком поздно! Он убьет его у меня на глазах. Что же делать? Ролан, у тебя есть оружие?

– Нет! Где Эрмина?

Не удостоив его ответом, Анжель подвинула к двери комод и стала стаскивать к этой баррикаде все, что попадалось под руку.

– Теперь он так просто сюда не войдет. – сказала она. – Ты спрашивал меня о Пессаке. Так вот слушай. Где находится Пессак, тебе любой скажет. В поселке пойдешь по дороге, которая проходит перед церковью.

Из-за двери донесся грубый голос:

– Анжель, это я, открывай.

– Через полтора часа быстрой ходьбы она выведет тебя в ланды, на песчаную равнину.

– Анжель, а ну открывай!

– Чуть поодаль увидишь небольшую рощу, в которой под сенью сосен и платанов скрывается небольшой домишко.

– Анжель, у тебя кто-то есть! – разорялся за дверью голос. – Дрянь! Ты меня обесчестила!

– Дальше! Дальше! – стал понукать женщину Коарасс.

Не успела Анжель ответить, как дверь разлетелась вдребезги от могучего удара. Преодолев баррикаду из мебели, в комнату, сжимая в каждой руке по пистолету, ворвался человек.

Он подошел к Ролану и сказал:

– Сударь, вы соблазнили мою жену, я застал вас с ней у меня дома. Вы умрете.

С этими словами он хладнокровно прицелился в неподвижно застывшего Коарасса и нажал на курок.

XX

Кловис прождал Монсегюра целый день. Наступила ночь, но бравого вояки все не было.

В разговоре с Танкредом молодой человек дал понять, что возлагает на майора большие надежды. Но его уверенность заметно пошатнулась, когда часы пробили шесть часов, а затем и семь. Монсегюр все не шел.

Молодые люди сели ужинать. При малейшем шуме, доносившемся с улицы, они вздрагивали и внимательно прислушивались, но звуки каждый раз стихали и вновь воцарялась тишина.

– Мы сошли с ума, – наконец сказал Кловис.

– Почему?

– Потому что собрались воевать со всеми бандитами Бордо, выступившими против нас единым фронтом.

– По-твоему, нам нужно дать себя безропотно зарезать, а наших братьев бросить на произвол судьбы, отказавшись от попыток отыскать их и прийти им на помощь? – спросил Танкред.

– Ты прав, но единственным здравым решением за все время нашего пребывания здесь стал поступок, который я совершил сегодня.

– Что же ты такого сделал?

– Поставил в известность помощника королевского прокурора.

– Ты был у него?

– Да, и можешь не сомневаться, завтра Матален будет в тюрьме.

Не закончив фразы, он вдруг осекся на полуслове.

– Ты слышал?

– Да, по-моему, кто-то постучал в дверь, ведущую в сад.

– Тихо! Помолчи!

На этот раз в дверь забарабанили с двойной силой. Кловис бросился наружу и во весь голос закричал: – Кто там?

– Подъем! Тревога! – ответил голос майора. – Шевелитесь, да поживее.

Кловис скатился по ступеням крыльца и открыл Монсегюру дверь.

– Что случилось, майор?

– Случилось то, что я знаю, где ваш брат. А завтра, еще до полудня, разузнаю, куда увезли Мэн-Арди.

– Зайдите на минуту, я только надену шляпу и пальто.

Монсегюр вошел. Увидев его, молодые люди отступили, невольно ощутив в душе страх. Бравый старик был одет по моде 1793 года.

На нем была безвкусная треуголка, из-под которой выбивался плохо напудренный, завязанный на затылке лентой парик. Небольшие искусственные бакенбарды производили очень странное впечатление. Одежда была старая и поношенная. В руке майор держал кнут.

В таком виде Монсегюра можно было принять за самого опасного барышника Франции и Наварры, он как две капли воды походил на Пьера Шопара по прозвищу Приветливый из «Лионского курьера»[21].

– Не обращайте внимания на мой костюм, он понадобился мне, чтобы отыскать гнездышко старых мошенников и разговорить их, хотя это оказалось делом непростым, – сказал вояка. – В конце концов я все же развязал им язык и теперь знаю, если и не все, то очень многое.

– Все, майор, мы готовы.

– Отлично, друзья мои. В путь! Причем рысью. Над вашим братом, господин де Коарасс, нависла страшная угроза.

Из груди Кловиса вырвался сдавленный крик.

– Соберитесь с силами, мой юный друг, и не впадайте в уныние, думая о роковых событиях. Если мы успеем вовремя, ничего плохого не произойдет.

– Значит, мой брат подвергается смертельной опасности?

– Да.

– Что же мы тогда медлим! Надо быстрее!

– Нет уж, простите! – ответил, с трудом переводя дух, майор. – Вам по двадцать лет, а мне скоро стукнет шестьдесят, если вы будете так размашисто шагать, мне за вами не угнаться. Если я отстану, вам все равно придется меня подождать. Так что подстраивайтесь под меня, я и так иду довольно быстро.

– Где Ролан?

– Улица Лаланд, 13.

– Как он там оказался?

– Его завлекла в свои сети хорошенькая, но замужняя молодая женщина. Ей заплатила баронесса Мальвирад. Вечером, якобы внезапно, в дом должен нагрянуть законный муж этой распутницы, чтобы застать голубков на месте преступления и убить вашего брата.

– Но ведь это ужасно!

– Я бы даже сказал, чудовищно. Но к черту разговоры. Пойдемте быстрее.

– Кто вам об этом рассказал, майор?

– Как вам уже известно, когда-то весь Бордо знал меня под именем Жана де Кадийяка. Я был искателем приключений и предоставлял свою шпагу, равно как и смелость моих людей, в распоряжение того, кто за это лучше всех платил. Мои парни не были ангелами, и я был уверен, что многие из них имели самое непосредственное отношение к окружавшим нас тайнам. Я отыскал подонка, который прошлой ночью сдал мне внаем экипаж, и нашел ублюдка, отравившего господина де Кери. Много лет назад я спас каждому из них жизнь. Первого вырвал из лап палача, без моего вмешательства его бы повесили, а из-за второго у меня на груди остался нешуточный шрам. Они не осмелились отказаться отвечать на мои вопросы, тем более что ни один из них даже не догадывался, что перед ним майор Монсегюр. Одним словом, они поведали мне о вашем брате все.

– Быстрее, майор, быстрее.

Из-за стремительной ходьбы Монсегюр и молодые люди вскоре были вынуждены умолкнуть. Они вконец запыхались, но темпа все равно не снижали.

Чтобы преодолеть расстояние от улицы Тан-Пассе до площади Дофин, им понадобилось всего семь минут.

По улице Буффар, уже опустевшей, наши герои пролетели, как метеор.

– Десять с четвертью, – прошептал Танкред, когда они проходили мимо мэрии.

– Да, – молвил майор, – замешкались мы с вами.

Вместо того чтобы выбиваться из сил, он, казалось, наоборот, черпал в этой потрясающей гонке новую энергию.

Они быстро миновали улицу Миним, свернули на Сегюр и вышли к Фоссе де Карм.

– Только бы не опоздать! – вновь сказал Монсегюр, которого по мере приближения к цели все больше охватывал страх. – Только бы не опоздать!

Эта мысль для него стала навязчивой идеей.

– Где улица Лаланд?

– Вон там! – ответил вояка. – Нам нужен дом 13.

Еще несколько мгновений – и они прибыли на место. Дверь была заперта. Майор подозвал Танкреда с Кловисом и сказал: – Делай, как я!

Они втроем уперлись плечами в дверь. Вояка был на редкость могуч, юных американцев Бог силой тоже не обидел, створка не выдержала их нажима и разлетелась в щепки.

Когда они оказались в коридоре, Монсегюр сказал:

– Черт! Здесь темень, хоть глаз выколи. Постойте, я захватил с собой потайной фонарь.

Вскоре на стены коридора упал свет.

– Сюда, сюда! – сказал он. – Вот и лестница, пойдемте быстрее, нам нужно на третий этаж. Сейчас каждая минута стоит целой вечности, от какой-то доли секунды зависит жизнь Ролана.

Первым вперед рванулся Кловис, в несколько прыжков преодолев два десятка ступеней. Раздался выстрел.

– Мой бедный брат! – воскликнул несчастный юноша.

– Вперед! – уверенно крикнул Монсегюр. – Злодей промахнулся и мы прибудем вовремя, чтобы помешать ему выстрелить еще раз.

Мы оставили Ролана в тот момент, когда он стоял перед мужем, который направил в грудь молодого человека дуло пистолета и открыл огонь.

Но в тот самый момент, когда подлец нажал на курок, Коарасс, вооруженный только гибкой тростью, настолько неожиданно ударил его по пальцам, что выстрел пришелся мимо цели, а пистолет вывалился из руки убийцы и упал на пол.

Но подонок дал обещание убить, ему хотелось заработать свои деньги. В левой руке у него был еще один пистолет. Негодяй взвел курок. Действие разворачивалось с головокружительной быстротой.

Анжель вышла вперед.

– Этьен, послушай, – обратилась она к мужу, – ты отпустишь этого господина.

– Это еще почему? – расхохотался тот.

– Потому что Меротт ошиблась, ей нечего его бояться. За последние сутки я узнала очень много нового.

– Меня это не касается, – ответил мерзавец.

– Этьен, ты не станешь убивать этого молодого человека.

– Оставьте, мадам, – ответил Ролан вежливым, как никогда, тоном. – Пусть сей господин делает свое дело, вы же видите – я могу себя защитить.

– Эй ты, – сказал Этьен, обращаясь к Коарассу, – ты имеешь полное право вести себя вызывающе и я прощаю тебе наглость, потому что через две минуты ты будешь покойник.

– Это мы еще посмотрим, – сказала Анжель.

– Кто же мне помешает воспользоваться пистолетом?

– Я! – ответила Анжель.

– Ты? Что на тебя нашло? Почему этим вечером ты встала на сторону добродетели? Мне еще не доводилось видеть тебя в этой роли.

– Все когда-то начинается. В конце концов, меня тошнит от всей этой гнусности.

– Ну же! – сказал Ролан. – Господин Этьен, вы заставляете меня ждать.

На этот раз Этьен отошел на пару шагов назад и прицелился. Анжель испустила вопль отчаяния и бросилась вперед, загородив собой возлюбленного. Раздался выстрел и молодая женщина рухнула навзничь. Именно этот выстрел Кловис, Танкред и Монсегюр слышали, поднимаясь по лестнице.

– Дьявольщина! – заревел Этьен.

Затем вытащил из кармана третий пистолет, двинулся на Коарасса и выстрелил.

Ролан отпрыгнул в сторону, но от пули увернуться все же не смог и упал в двух шагах от Анжель.

Убийца выхватил длинный, остро отточенный нож и бросился к жертве, чтобы добить ее. Но в этот самый момент в комнату вихрем влетели три человека. Один из них, майор, схватил бандита за шею и с такой силой сжал, что у того глаза вылезли из орбит и он, как куль, тяжело осел на пол, хватая ртом воздух.

Кловис бросился на помощь брату. Он опустился рядом, взял его голову и положил себе на колени. Но Ролан не подавал признаков жизни. Танкред подскочил к убийце и разоружил его. Монсегюр, все еще державший Этьена за шею, размышлял о том, не придушить ли его окончательно. Но через пару минут все же прошептал: – Ладно, прибережем его для эшафота.

Поэтому он довольствовался тем, что крепко держал подлеца, пока Танкред надежно связывал тому за спиной руки.

В этот момент Анжель хрипло вскрикнула.

– Пить! Пить! – прошептала она.

Монсегюр пожал плечами, но Танкред оказался не таким бессердечным – хотя женщина в его глазах и была виновна, это не помешало молодому человеку прийти к ней на помощь. К тому же ни он, ни Монсегюр не могли объяснить, почему эта несчастная дама была ранена и если бы она заговорила, были бы рады узнать от нее подробности кровавой драмы, которую они так и не смогли предотвратить.

Поэтому Танкред протянул стакан воды несчастной, которая быстро теряла кровь и, по-видимому, ужасно страдала. Жадно опорожнив его, женщина тихо прошептала: – Благодарю вас.

Затем повернулась к мужу, собрала остатки сил и крикнула:

– Убийца! Убийца! Убийца!

Голос ее сорвался, изо рта пошла кровь.

Этьен равнодушно взглянул на нее и не сдвинулся с места.

– Я хотела спасти его… – прошептала Анжель. – Спасти… а теперь умираю… нет, я не жалуюсь… ради него… можно пережить тысячу смертей… я… я это заслужила… пить… пить…

Монсегюр, Танкред и Кловис с тяжелым сердцем наблюдали за этой душераздирающей сценой.

– Я сообщила Ролану, где Эрмина, – отчетливо произнесла женщина. – Он вам скажет… ведь он будет жить… надеюсь…

Несчастная не могла видеть неподвижно лежавшего за ней Коарасса.

– Как ты посмела! – прорычал Этьен.

Монсегюр положил ладонь на голову бандиту и тот замолчал.

– Продолжайте, мадам, – сказал Монсегюр.

– Но это еще не все… я должна вам все рассказать… опасность намного страшнее других… Матален… почти добился своего…

– Заткнись! – заорал муж, порываясь броситься вперед.

– Ах… – медленно продолжала Анжель. – Ты бесишься, мерзавец… тем лучше… Матален намеревается похитить еще одну девушку.

– Кого? – спросил Танкред. – Филиппину?

– Да… – гаснущим голосом сказала Анжель. – Они видятся… в церкви… она так юна…

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – неистово вопил Этьен.

Молодая женщина сделала над собой усилие и привстала:

– Я хочу искупить свои грехи… и поэтому расскажу все… первым делом… спасайте мадемуазель Филиппину… один человек… у меня нет времени… я чувствую… что силы покидают меня… один человек… может сказать вам, где находится… Мэн-Арди… это Жанно… слуга…

Закончив эту фразу, она обвела комнату взглядом и увидела безжизненно лежавшего Ролана, голова которого покоилась на коленях брата.

Она потянулась к нему и, превозмогая боль, закричала:

– Прости! Прости! Я тоже умираю.

Она взяла в руки бледное лицо возлюбленного, обессиленно откинулась на пол и замерла.

Гнев, охвативший Этьена, после того как он услышал все эти откровения, не поддается никакому описанию. Теперь все его гнусные деяния не принесут никаких плодов. Он совершил преступление, надеясь остаться безнаказанным, но признания жены обличали в нем обыкновенного убийцу, сговорившегося с другими негодяями.

Пока перед глазами Танкреда и майора, по-прежнему крепко державшего убийцу, разворачивалось это печальное действо, в коридоре, на лестнице и даже на улице собралась возбужденная толпа любопытных.

Никто толком ничего не знал, но все слышали три пистолетных выстрела и сплетникам этого с лихвой хватило, чтобы сочинить драму, не имевшую ничего общего с действительностью.

Самые рассудительные отправились за полицией.

Когда стражи порядка прибыли на место, в зале, где лежали двое раненых, стояла мертвая тишина.

Монсегюр и Танкред мрачно взирали на эту ужасную картину.

Перед ними в неестественной позе неподвижно лежала Анжель.

Она все еще была так прекрасна, что Танкред не удержался и прошептал: – Бедная женщина! Она не была испорченной и порочной от рождения. Поэтому вполне заслуживает прощения.

Что касается Кловиса, то происходящее вокруг было не в силах оторвать его от мучительного созерцания. Время от времени он прикладывал руку к сердцу брата и в отчаянии качал головой.

При виде этой сцены даже комиссар полиции, и тот на несколько мгновений замер, не произнося ни слова. Затем кашлянул, чтобы заявить о своем присутствии Монсегюру и Танкреду, которые тут же обернулись к нему.

Увидев перевязь судейского, майор повернулся к пленнику и передал его полицейским агентам, вошедшим следом.

– Вот он, убийца, – промолвил он.

– Хорошо, – ответил комиссар. – Взять его! А теперь, господа, соблаговолите назвать ваши имена, род занятий и местожительства. По всей видимости, вы воочию видели, что здесь произошло.

– Увы, сударь, – ответил Монсегюр, – мы прибыли слишком поздно.

– Эта женщина мертва?

– Боюсь, что да.

– А молодой человек?

– С момента нашего появления здесь он не подает никаких признаков жизни.

– Вы знали, что в этом доме готовится преступление?

– Да, господин комиссар.

В этот момент Кловис поднял голову, глаза его озарились радостью.

– Мой брат жив! Жив! Я приложил руку и почувствовал, что его сердце бьется!

– Живо пошлите за доктором! – тут же приказал комиссар.

– Майор, помогите мне отнести его в постель, – попросил Кловис.

Монсегюр подошел к юноше, с немыслимой для такого колосса осторожностью поднял раненого и переложил его на матрас, который Танкред перед этим бросил на пол.

После чего поднял несчастную женщину и на руках отнес ее на кровать.

В этот момент Ролан едва слышно вздохнул и все смогли убедиться, что жизнь в нем еще теплится.

Подоспевший доктор осмотрел раны жертв Этьена. Наконец объявили о прибытии королевского прокурора, который незамедлительно приступил к допросу обвиняемого. Потом ему дали показания майор, Танкред и Кловис.

Ответ злодея на вопросы представителя власти был вполне ожидаем: – Я законный муж этой дамы, которая меня самым подлым образом обманула. Вернувшись вечером из поездки, я застал ее дома с любовником и убил их обоих.

После этого заявления королевский прокурор велел снять наручники, которыми Этьена сковали по приказу комиссара.

Но тут слово взял Монсегюр:

– Я утверждаю, что это была ловушка, – сказал он.

– Сударь, – обратился к нему законник, – хочу заметить, что в данный момент я допрашиваю не вас.

– Вы правы, сударь, – ответил майор, – я подожду, пока вы не соблаговолите заняться мной.

Его вежливость и хладнокровие произвели крайне благоприятный эффект на королевского прокурора, который вновь обратился к Этьену и спросил: – Вы подозревали свою жену?

– Никоим образом, – ответил на свою беду убийца.

– Очень хорошо. Секретарь, аккуратно запишите эти слова.

И едва слышно добавил:

– Они либо спасут обвиняемого, либо погубят.

Затем продолжил, уже вслух:

– Значит, никаких подозрений вы не питали?

– Нет, – ответил Этьен.

– В таком случае объясните мне, почему вы явились домой, не просто взяв оружие, но вооружившись целым арсеналом? Ведь вы произвели из пистолетов целых три выстрела, не так ли?

Когда Монсегюр услышал этот вопрос, в его глазах блеснула радость. Обвиняемый в ответ пробормотал что-то нечленораздельное.

– Вы утверждаете, что были в отъезде, – продолжал прокурор. – Куда же вы ездили?

– В Ангулем.

– В какой гостинице останавливались?

– «Серебряный олень».

Этьен лгал. Сказав себе, что после смерти Адель никаких свидетелей, причастных к его делам, не осталось, он решил, что суд присяжных, по всей видимости, его оправдает.

К несчастью для него, злодей слишком рано уверился в том, что жена мертва.

Анжель пришла в себя, немного привстала с помощью доктора, посмотрела по сторонам и все поняла.

– Судейские, – сказала она.

Все тут же замолчали.

– Я тоже должна заговорить и все рассказать.

– Я могу допросить эту женщину без риска для ее жизни? – спросил прокурор у эскулапа.

– Да, да, – едва слышно ответила Анжель, – допросите меня, сударь, ведь если я умру, вы никогда не узнаете правду.

– Этот человек – ваш муж?

– Да, – ответила она.

– Юноша был с вами в этой комнате. Он ваш любовник?

– В этом и заключается преступление, – срывающимся голосом промолвила Анжель, – да… я согласилась… за деньги…

– Не слушайте ее, сударь! – вскричал Этьен. – У нее помутился рассудок! Она бредит!

– Замолчите! Или я прикажу тотчас же посадить вас в тюрьму.

– Да, я жена… и сообщница этого человека… видите ли… я подлая мерзавка и заслуживаю смерти… она уже близко… но я ни о чем не жалею…

– Вот видите, она заговаривается.

– Жандармы, уведите его в другую комнату.

– Нет-нет! – прошептала Анжель. – Пусть останется и послушает. Я желаю, чтобы он был здесь. Я хочу смотреть в лицо этому чудовищу.

Женщина стала задыхаться и умолкла. На губах ее выступила кровавая пена, которую она попыталась выплюнуть. Это было ужасно.

– Отдохните, мадам.

– Отдыхать! Если бы у меня было время… я сказала… что за деньги… согласилась заманить сюда господина Ролана де Коарасса… Боже мой, как же мне больно… это было нетрудно… он так молод… так простодушен… Этьен должен был явиться сюда и убить его… когда я подумала… что это величайшая в мире гнусность… и когда настал час, я не захотела… я умоляла его уйти… упала на колени… все рассказала… он не хотел верить… это было мое наказание… моя мука… и смерть…

– Постойте, мадам, – перебил ее законник, – продолжите, когда к вам вернутся силы.

– Я вот-вот умру.

– Нет, вас спасут. Отдохните.

Пять минут спустя Анжель продолжила:

– И этот человек, мой муж, пришел. Еще более подлый и коварный, чем я. Я сказала, что больше не хочу быть его сообщницей… Он стал смеяться… Я заявила, что прежде чем убить Ролана, ему придется убить меня… И он меня действительно убил… это правда… этот человека заслуживает эшафота… перед смертью я хочу восстановить справедливость…

– Кто же вам заплатил за то, чтобы вы совершили столь отвратительный поступок? – спросил королевский прокурор.

– Меротт, – ответила Анжель.

– Меротт? – повторил законник. – Какая еще Меротт?

– Гром и молния! – воскликнул майор, позабыв о всяком уважении к представителю закона. – Наконец-то до меня дошло!

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что я никак не мог вспомнить, где видел эту баронессу де Мальвирад. Точно! Это же Меротт!

– Вы утверждаете…

– Я утверждаю, что баронесса де Мальвирад и Меротт – одно и то же лицо.

– Сударь, что бы вы сейчас ни говорили, у баронессы де Мальвирад бывает весь город и в свете она пользуется уважением.

– Я тоже уважал ее и наносил ей визиты. Даже был у нее на балу, где она пометила меня пятнышком крови. Но зря я, а вместе со мной и весь город относились к ней с таким пиететом, господин королевский прокурор.

– Сударь, вы должны понимать, какую ответственность на себя берете, делая столь громкие заявления.

– Я отдаю отчет в своих словах.

Пока Монсегюр выступал со своими откровениями, Этьен, воспользовавшись тем, что жандармы несколько ослабили бдительность, наклонился к молодой женщине и что-то прошептал ей на ушко.

Анжель привстала и посмотрела на него лихорадочным взором.

– Убийца! Убийца! Убийца!

Затем обессиленно упала и затихла на руках у доктора в ожидании скорой смерти.

Если бы кто-нибудь, как накануне Кловис, мог в этот час, когда майор с таким пылом выдвигал обвинения против баронессы де Мальвирад, подслушивать под дверью ее спальни, он стал бы свидетелем прелюбопытного разговора.

– Итак, дело сделано, – сказал ее гость, обладатель голоса, который Кловис накануне никак не мог узнать.

На его лице по-прежнему красовались следы великолепного удара, полученного минувшей ночью.

– Коарасс мертв? – спросила Меротт.

– Да. Я слышал выстрел из пистолета и видел, как этот Ролан упал.

– Ну наконец-то! Вот я и отомстила, граф де Коарасс. Вы отняли у меня сына, я лишила жизни вашего. Пока я расправилась только со старшим. Что же касается младшего, он тоже обречен.

– Что будем делать теперь?

– Я незамедлительно еду в домик в ландах. Скажешь Маталену, что теперь его черед действовать. Завтра он должен вызвать на дуэль Танкреда, а послезавтра его убить.

– Почему вы покидаете Бордо?

– Из осторожности. В случае с Роланом мы действовали довольно грубо. Достаточно одной маленькой оплошности со стороны Этьена или его жены – и я буду скомпрометирована. Мне придется скрываться до тех пор, пока я не уверюсь, что никакой опасности нет и можно беспрепятственно возвращаться.

Не успела она договорить эту фразу, как в комнату баронессы, запыхавшись, вбежал новый персонаж.

– Бегите, Меротт, бегите.

– Что случилось?

– Анжель влюбилась в Ролана.

– Ах! О подобном затруднении мы даже не подумали. Оказывается, у этой девушки есть сердце. Что же произошло?

– Она попыталась помешать Этьену убить молодого человека.

– Скажите на милость!

– Когда Этьен прицелился, она бросилась вперед, загородила собой Коарасса и получила пулю в грудь. Она при смерти, но это не помешало ей обо всем рассказать королевскому прокурору.

– Она назвала меня? Выдала?

– Да.

– Что будем делать? – спросил первый собеседник.

– Вели немедленно запрягать, – ответила баронесса.

Один из гостей спустился вниз, чтобы исполнить это приказание.

– Все пропало, – промолвил второй.

– Ну уж нет! Там, в ящичке комода, деньги, отнеси их в карету.

– А что потом?

– А потом положись на меня. Они еще не поймали ни Меротт, ни баронессу де Мальвирад.

Она поспешно закуталась в плотную мантилью, позвонила в колокольчик и сказала явившейся на зов горничной: – Возьмите несколько моих платьев и юбок, соберите туалетные принадлежности, сложите все в дорожный сундук и…

Тут она склонилась к субретке и что-то зашептала ей на ушко.

– Будет исполнено, мадам, – через минуту ответила та.

В сопровождении гонца, сообщившего ей последние новости, баронесса покинула дом и пять минут спустя села в карету. Но предварительно обратилась к кучеру и сказала: – Батист, уступите вожжи этому молодому человеку, а сами отправляйтесь спать, друг мой.

Увидев, что выездной лакей проводил кучера завистливым взглядом, Меротт повернулась к нему и добавила: – В ваших услугах, Жозеф, я тоже не нуждаюсь. Вы тоже можете идти.

Как только слуги удалились, она обратилась к своему новому автомедону и тихо сказала: – Теперь гони! Гони во всю прыть! Мы едем в домик в ландах!

Импровизированный возница дважды хлестнул лошадей и экипаж выкатил за ворота особняка. Баронесса выглянула из дверцы и крикнула: – Не забудь заехать за Жюдиселем.

Этот Жюдисель был человек неприятной наружности, обитавший в лачуге на краю Бельвильского болота, неподалеку от места, где ныне располагается табачная мануфактура.

Не заставляя себя долго упрашивать, он сел в карету.

– Нас предали, – сказала Меротт. – Через час меня будут искать по всему городу.

– Я знаю, мне уже сообщили. Что собираешься делать?

– Поеду в ланды, возьму Эрмину, ты привезешь Мэн-Арди и мы сразу же отправимся в замок Бланкфор.

– Хорошо. Другие поручения будут?

– Да. Поедешь в Бордо и обеспечишь мне каюту на каком-нибудь судне, отплывающем в Новый Орлеан. Ночью я покину Бланкфор, предварительно усыпив Эрмину и крепко связав Мэн-Арди, и в Пойяке взойду на корабль.

– А как поступишь, когда окажешься на борту?

– Это мое дело. К тому же мне много не надо – лишь бы он дожил до Нового Орлеана. Затем я передам его бренные останки отцу, шевалье де Мэн-Арди. Пусть посмотрит, поблекло ли мое желание отомстить и угасла ли моя ненависть. Да, пока не забыла! Оформишь мне паспорт и чтобы по всем правилам.

– На чье имя?

– Мадам Альварес, из Мадрида.

– Хорошо. Это все?

– Нет. Поскольку малышка будет у меня, после моего отъезда избавишься от де Блоссаков, де Женуйяков, а если будет желание, то и от всех остальных. Эрмина останется единственной наследницей Самюэля. В виде залога я ею очень дорожу – во-первых, потому что с Ребеккой я так больше и не повидалась, а во-вторых, потому что мне приходится бежать.

– И какова будет моя доля в этом деле?

– А сколько ты хочешь?

– Миллион.

– Договорились. Клянусь, ты его получишь!

Во время этого разговора карета стрелой мчалась вперед. В тот момент, когда баронесса произносила последние слова, лошади уже преодолевали небольшой подъем, за которым лежал поселок Пессак.

XXI

Вернемся в дом, ставший для Ролана ловушкой.

Окончив предварительное расследование, королевский прокурор приказал увезти Этьена в Форт дю Га, а Анжель – в больницу.

Затем, убедившись, что старшему Коарассу стало немного лучше, предоставил в распоряжение его брата четверых человек, чтобы те отнесли молодого американца домой на носилках, которые как средство передвижения были менее тряскими, чем карета.

Танкред и Кловис ушли, чтобы сопровождать несчастного раненого.

Но Монсегюр остался и королевский прокурор пригласил его немного пройтись.

– Сударь, – начал он, когда они оказались на улице, – только что вы говорили о некоторых вещах, позволяющих предположить, что…

– Это не предположение, это уверенность, – ответил майор. – Женщина, называющая себя баронессой де Мальвирад, накормившая нас с полковником какими-то небылицами, чтобы заманить к себе в дом, не побоялась в самый разгар бала дерзко пометить двенадцать человек печатью смерти.

– Кто же они, эти двенадцать человек? – спросил законник.

– Господин де Бланкфор. Что с ним случилось, вам известно. Господин де Кери, ваш помощник, лежит при смерти. Господин де Мэн-Арди, который вчера вечером исчез и до сих пор не подает о себе никаких известий. Господин де Коарасс, которого только что чуть не убили. Мадемуазель Эрмина де Женуйяк, которую похитили.

Продолжать дальше Монсегюр не стал. Королевский прокурор кусал губы, чувствуя, что полиция несостоятельна, а правосудие хромает на обе ноги. Майор все понял.

– Я никого не обвиняю, сударь. Ошибка этих молодых людей заключается в том, что они в одиночку решили бороться с целой бандой, не поставив в известность полицию. Подумали, что шайку мерзавцев можно одолеть одной лишь храбростью и честностью. Только что вы убедились, до какой степени они были неправы.

Королевский прокурор несколько мгновений хранил молчание, затем продолжил:

– И эта женщина, говорите…

– Эта женщина – та самая, что помогала Маталену во время дуэлей, отвлекая на себя внимание его противников, – спокойно продолжал Монсегюр. – Именно ей я и полковник обязаны ранами, с которых началось наше пребывание в Бордо. Ее зовут Меротт.

– Завтра утром Матален будет в тюрьме. Но вместе с ним нужно арестовать и эту Меротт.

– Дай бог, чтобы птичка еще не упорхнула из клетки.

– Как! Вы думаете, что ее уже и след простыл?

– От этой дамы можно ожидать чего угодно. У нее под рукой целая армия злодеев, полдюжины из этих подонков мне уже известны, а через них можно выйти и на остальных. Но уверяю вас, в эту минуту она уже знает, что жена убийцы заговорила и что в Бордо ей теперь оставаться небезопасно.

– Было бы любопытно это проверить.

– Нет ничего проще. Сейчас у нас полночь. Идем во Дворец правосудия, вы выписываете ордер на арест, берем жандармов и отправляемся к ней домой.

Полчаса спустя королевский прокурор был вынужден признать, что Монсегюр, превратившийся на эту ночь в Жана де Кадийяка, не ошибся. Жандармы тщетно перерыли весь дом – баронессы нигде не было.

Зато на следующий день, в восемь часов утра отряд жандармов, к удивлению соседей, остановился перед домом Маталена.

Один из них постучал в дверь. Открыл им старина Каде, тот самый слуга, с которыми мы уже имели честь познакомиться.

Удивление, охватившее бедного малого при виде угрожающе надвинутых на лоб треуголок, не поддается никакому описанию.

– Здесь живет маркиз Жак де Матален? – спросил командир подразделения.

– Да… то есть нет… – ответил Каде. – Что вам угодно?

– Давай, мальчик мой, веди нас к хозяину, – продолжал жандарм.

– Да, но не знаю, позволительно ли мне будет…

– Если не хочешь угодить в тюрьму…

– Я? Я! Но за что?

– За сопротивление власти.

– Но я не оказываю никакого сопротивления… – сказал Каде, дрожа как осиновый лист. – Хозяин здесь, вот его комната, можете войти, но открывать вам дверь не входит в мои обязанности. Во-первых, еще очень рано…

– Хорошо, обойдемся без вас.

И представитель закона, отбросив всякие церемонии, вошел в комнату маркиза. Незадолго до этого, тот, услышав разговор слуги с жандармами, поспешно вскочил и натянул штаны.

Когда блюстители порядка вошли, маркиз удивленно отступил назад, но тут же собрался и самым спокойным, вежливым тоном спросил:

– В чем дело, господа? Что вам угодно?

А про себя подумал: «Этот Коарасс обо всем рассказал прокурору. Теперь я должен быть сильнее всех на свете».

– Вы маркиз Жак де Матален? – спросил жандарм, стараясь, чтобы его голос звучал помягче.

– Совершенно верно, – ответил маркиз.

– Именем короля и на основании ордера, выданного господином королевским прокурором, вы арестованы.

Вид у Маталена был ошеломленный. Он и правда был поражен до глубины души. Только что ему нанесли тяжелейший удар, отразить который было очень и очень трудно. Тем не менее он, не теряя хладнокровия, сказал:

– Какое же я совершил преступление? В чем меня обвиняют?

– Этого я вам сказать не могу.

– Вы будете не против, если я побреюсь?

– У вас полчаса, чтобы привести себя в порядок и следовать за нами.

– Отлично.

И Матален стал спокойно водить лезвием по щекам, заодно обдумывая ситуацию и размышляя над тем, как из нее выпутаться.

А когда закончил, принял решение.

– Я к вашим услугам, господа.

– Вы не желаете взять с собой что-нибудь почитать, чтобы было чем заняться в за решеткой?

– Нет, – ответил Матален, – в этом нет надобности, я не пойду в тюрьму.

Когда жандарм услышал этот ответ, его губы расплылись в сардонической улыбке, тайну которой так тщательно оберегают представители его профессии. Затем он косо посмотрел на маркиза и спросил:

– В самом деле? Вы не пойдете в тюрьму?

– Нет, с апломбом ответил маркиз.

– Вот тут вы ошибаетесь, потому как я тотчас же вас туда препровожу.

– Я хочу видеть господина королевского прокурора.

– Господин маркиз, – ответил на это жандарм, – человек, которого арестовывают и ведут в тюрьму, не в том положении, чтобы выказывать желания.

– Это значит что…

– Это значит, что прокурора вы увидите только тогда… когда он сам того захочет. Не раньше.

Матален кусал губы. Но поражение принял мужественно. Его отвели в Форт дю Га и поместили вместе с толпой разбойников всех возрастов и мастей. Камеры в те времена изобретены еще не были.

Теснота пришлась бретеру не по вкусу, но у него не было другого выхода, кроме как безропотно покориться судьбе.

Впрочем, ждать ему пришлось недолго. В полдень маркиза вызвали к следователю, который встретил его такими словами:

– Вас обвиняют в причастности к убийству, похищении и незаконном лишении свободы. У вас есть что на это ответить?

– Сударь, вы не могли бы выражаться яснее? – ничуть не смутившись, сказал Матален. – Для меня неприемлема подобная формулировка вопроса. Сама по себе она содержит в себе слишком много фактов, чтобы я мог дать вам надлежащий ответ.

– Будь по-вашему. Постараюсь быть более конкретным. Вы знакомы с так называемой баронессой де Мальвирад?

– Да, сударь.

– Что вам известно об этой даме?

– Что никакая она не баронесса и что на самом деле ее зовут Меротт.

– Вы в этом уверены?

– Заявляю, что ее зовут Меротт и что я знал ее под этим именем. Могу добавить, что считаю эту женщину наиопаснейшим врагом общества.

– Что вы говорите! Но тем не менее вы поддерживали с ней знакомство.

– Да, сударь.

– Вы это признаете?

– А почему я должен это отрицать? Знакомство с ней, давшееся мне с большим трудом, позволило сорвать завесу с низких, коварных происков этой мегеры.

– Что вы имеете в виду?

– Сударь, сегодня утром вы отдали приказ меня арестовать. После всего, что случилось позапрошлой ночью, это не стало для меня неожиданностью. Более того, я даже жаждал этого ареста. Он даст возможность доказать молодым людям, считающим меня своим врагом, что каждый шаг, каждый поступок, который я совершал в течение последнего месяца, имел своей целью лишь принести им пользу.

– Продолжайте.

– По воле случая я узнал, что Меротт вынашивает планы ужасной мести в отношении нескольких жителей Бордо, в частности, против графини де Блоссак и ее близких, братьев Коарассов и Мэн-Арди, полковника де Сезака и майора Монсегюра. И что, по-вашему, я должен был делать? Предупреди я полицию и правосудие, это ни к чему бы не привело. На основании лишь моего доноса вы не стали бы арестовывать эту женщину. И тогда она приступила бы к воплощению своих планов в жизнь, а предпринять что-либо против нее можно было бы только тогда, когда случилось бы непоправимое. Я же, напротив, сблизился с этой мнимой баронессой, втерся ей в доверие и теперь в курсе всех ее прожектов. Мне известны все ее подручные и сообщники. И если бы в восемь часов меня не арестовали, в десять я сам пришел бы к вам, выложил бы все начистоту и сказал: защитите всех этих людей.

Эту маленькую речь Матален произнес с невиданным хладнокровием и апломбом. Присутствие духа и храбрость он терял исключительно в присутствии Меротт, поддаваясь какой-то непонятной слабости. В иных случаях его наглость и самоуверенность не знали границ.

– Все это хорошо, – с ледяным спокойствием сказал следователь, никак не выражая чувств, которые породили в его душе откровения Маталена. – Но что конкретно вам известно?

– Я знаю, что мадемуазель Эрмина де Женуйяк жива. Где ее держат, для меня тоже не является тайной. Мне также известно, где находится Годфруа де Мэн-Арди…

– Вот как! Вам, обвиняемый, это, оказывается, известно. С момента похищения мадемуазель де Женуйяк прошло уже четыре дня, а вы почему-то сообщаете об этом только сегодня, когда вас арестовали.

– Да, сударь.

– Берегитесь, обвиняемый. Ваши ответы неслыханны по своей дерзости.

– При всем уважении к вам, осмелюсь заметить, что я не боюсь ничего, ведь совесть подсказывает мне, что я выполнял свой долг.

– Так поведайте мне, что там говорит ваша совесть, а то я что-то никакого долга не вижу.

– Сударь, выслушайте меня, – сказал Матален. – Да, мадемуазель Эрмина де Женуйяк действительно была похищена четыре дня назад. Но где ее держат, я смог выяснить только позавчера, несмотря на все оказываемое мне Меротт доверие. Я уже собрался было бежать к господину королевскому прокурору, но тут прознал сразу о двух ловушках – посредством одной хотели схватить Мэн-Арди, с помощью другой убить Коарасса, двух неутомимых защитников мадам де Блоссак и ее детей.

– Что же было дальше?

– А дальше, чтобы разузнать все до конца, мне пришлось ждать. Позапрошлой ночью для меня перестали быть тайной и остальные гнусные прожекты этой мнимой баронессы.

– Что же это за прожекты?

– Она задумала последовательно избавиться от мадам де Блоссак, мадам де Женуйяк и ее старшей дочери, с тем чтобы младшая стала единственной наследницей старого еврея Самюэля, обладающего огромным состоянием. Подробностей я не знаю, но мегера каким-то образом намеревается стать опекуншей девочки и в результате завладеть несметным богатством, которое отойдет ей после смерти Самюэля.

– Вы на этом настаиваете?

– Да, настаиваю.

– Где в настоящий момент находится младшая дочь мадам де Женуйяк?

– В домике в ландах, за Пессаком.

– Дорогу показать сможете?

– Разумеется.

– Прекрасно. А господин Мэн-Арди?

– Там же. Единственное, он понятия не имеет, что его маленькая протеже находится от него буквально в двух шагах.

– Пока достаточно, сударь. Вы по-прежнему настаиваете, что водили с баронессой близкую дружбу исключительно, чтобы спасти тех, для кого она представляла опасность?

– Да, настаиваю. И даже могу назвать вам причину моей искренней привязанности к этим людям.

– Я вас слушаю.

– Я страстно люблю мадемуазель Филиппину де Женуйяк. Прошлое заядлого дуэлянта и бесславная роль, которую я играл в жизни Бордо, не позволяли мне надеяться в один прекрасный день просить руки этой достойной во всех отношениях девушки. Чтобы искупить вину за все содеянное мною зло, я решил встать на сторону добра, что послужило бы мне проходным билетом в эту семью и позволило добиться руки той, которую я люблю.

Последние слова Матален произнес тоном доведенного до совершенства лицемерия. Как видим, он принял для себя окончательное решение, а перспектива завладеть миллионами Самюэля наделяла его воображением и придавала храбрости.

Меротт для него больше не существовало – только что он, не церемонясь, выбросил ее за борт в море.

– Сударь, вы можете объяснить, как эта Меротт, впоследствии ставшая баронессой де Мальвирад, оказалась на поле боя в тот день, когда вы дрались на дуэли с полковником де Сезаком и Монсегюром?

– Нет, сударь, не могу, потому как и сам не знаю.

– Зато знаю я.

– Ну так просветите, это доставит мне огромную радость.

– Вы поручили ей отвлекать внимание соперников.

– Меротт арестована? – простодушно спросил Матален.

– А почему вы об этом спрашиваете?

– Потому что эта дама явилась ко мне и попыталась силой вынудить меня пойти на преступление. А в случае отказа пригрозила распространить слух, что она действительно помогала мне на поле брани во время дуэлей. Можете допросить секундантов полковника, они подтвердят, что эту мегеру прогнал не кто иной, как я.

– У Меротт были сообщники?

– Были.

– Вы их знаете? Можете назвать их имена?

– При первом вашем пожелании.

– Жандарм, – сказал следователь, – отведите этого господина обратно в тюрьму.

– Сударь, с вашего позволения, еще одно только слово.

– Говорите.

– Не исключено, что сегодня господина де Коарасса попытаются убить, – сказал Матален.

– Вы опоздали. Вчера вечером в Ролана де Коарасса стреляли.

– Уже! Какое несчастье! – воскликнул бретер тоном, выдававшим его неподдельное отчаяние.

– Жандарм, выполняйте свой долг.

Маталена отвели обратно в тюрьму.

Следователь был непоколебим, поэтому маркиз, несмотря на продемонстрированную им уверенность, вернулся за решетку в подавленном состоянии и с тревогой в душе.

Едва бретер покинул кабинет представителя правосудия, как к тому вошел королевский прокурор, незримо присутствовавший при допросе, и стал молча перечитывать составленный секретарем протокол.

Затем поднял глаза на следователя и спросил:

– И что вы обо всем этом думаете?

– Я в замешательстве, – медленно ответил слуга закона. – Вполне возможно, что этот Матален нас не обманывает. Сей молодой человек любит мадемуазель Филиппину де Женуйяк, поэтому вполне возможно, что с целью добиться признательности ее семьи, он и решил поиграть в эти опасные игры. Да-да, игры, не более того, ведь на данный момент у нас нет доказательств его прямой причастности к совершенным преступлениям.

– Да и потом, он сообщил нам поистине бесценные сведения. Если все это правда, мы больше ни минуты не можем держать его в заточении, потому как ни одно жюри присяжных не вынесет ему обвинительного приговора.

– С другой стороны, если мы не снимем с него обвинений и отдадим под суд, это привлечет к нему интерес.

Следователь помолчал, затем продолжил:

– Что ж, воспользуемся этим Маталеном для того, чтобы отыскать мадемуазель де Женуйяк и Мэн-Арди. Потом отдадим обществу – до тех пор пока оно не вернет нам его обратно.

– Согласен, но перед тем как отпускать его, убедимся, что он не солгал, и отправимся в этот дом в Пессаке, – ответил королевский прокурор и вернулся в свой кабинет, где его дожидались Монсегюр и полковник де Сезак.

– Ну что? – спросил майор.

– Он либо ловкий пройдоха, либо кристально честный человек, – ответил законник.

– Я больше склоняюсь к первому предположению, – со смехом сказал полковник.

– Как бы там ни было, господа, Матален доказал нам, что связался с баронессой, только чтобы выяснить ее планы, расстроить их и тем самым выручить из беды господ Мэн-Арди и Коарасса, но в первую очередь – мадам де Блоссак, во внучку которой он безумно влюблен.

– Кто? Матален? – воскликнул майор фальцетом, что случалось с ним каждый раз, когда изумлению его не было предела.

– Ну да, Матален.

– Какая наглость!

– Не торопитесь с выводами, ведь он не поскупился на авансы, – возразил королевский прокурор.

– Что вы имеете в виду?

– Матален готов показать нам дом, в котором держат младшую дочь мадам де Женуйяк. Кроме того, он взялся освободить господина де Мэн-Арди. Наконец, с его помощью мы сможем добраться до Меротт и ее сообщников.

– Он их назвал?

– Обещал составить список и отдать его следователю.

При этих словах бравые военные на некоторое время погрузились в молчание и задумались.

– Теперь, господа, разрешите откланяться, – подытожил королевский прокурор. – Я должен отдать распоряжения, чтобы организовать операцию по освобождению вашего друга и этой маленькой девочки.

– Вы позволите нам принять в ней участие?

– Не вижу для этого никаких препятствий.

– Когда вы собираетесь выступить? – спросил Монсегюр.

– Самое позднее через час.

– Значит, примерно в половине третьего. Оставшимся временем мы воспользуемся, чтобы отправиться к мадам де Блоссак, немного утешить ее и возродить в ее душе надежду.

– Поторопитесь, господа. Мы выступим через час. Сбор – во дворе Форт дю Га.

Когда полковник и его верный Монсегюр уже собрались уходить, в кабинет королевского прокурора энергично вошел человек.

– Ах! Мой дорогой помощник. Это вы? На ногах? В полном здравии? Еще чуть-чуть – и вы заставите меня поверить в призраков.

– Вы правы. Я почти что вернулся с того света – господин де Мэн-Арди спас меня в тот самый момент, когда я уже собирался по всем правилам туда отправиться.

– Но ведь это чудо.

– Самое что ни на есть настоящее, – ответил де Кери, ведь как читатель уже догадался, это был именно он.

– Что вас сюда привело?

– Только что я узнал, что вы собираетесь послать жандармов и представителя правосудия, чтобы освободить пленников, удерживаемых Меротт и ее бандой, – ответил заместитель прокурора, пожимая руки полковнику и майору. – Полагаю, они также должны арестовать лже-баронессу с сообщниками, если эти злодеи, конечно, будут обнаружены.

– Так оно и есть.

– Я хочу, чтобы эту миссию вы поручили мне.

– Полагаете, вас отравили приспешники этой дамы?

– Более того, я в этом совершенно уверен, – ответил де Кери.

– В самом деле?

– Чтобы рассеять сомнения, вам достаточно поговорить с господином Кловисом де Коарассом.

– Я вам верю, мой дорогой помощник, верю.

– Вы выполните мою просьбу?

– Без колебаний, причем сразу по двум причинам: во-первых, как слуга правосудия вы весьма искусны.

Де Кери склонился в поклоне.

– А во-вторых, мы рассчитываем на ваше рвение, ведь в этом деле вы защищаете самого себя. Да, здесь можно усмотреть некий намек на месть, но когда эта старая мегера окажется за решеткой, мы не позволим вам сделать ничего предосудительного.

– Благодарю вас, сударь, благодарю, – ответил де Кери.

– Ну что же, господин де Кери, – сказал полковник, обращаясь к помощнику прокурора, – не пройдет и часа, как мы будем ждать вас верхом на лошадях у ворот Форт дю Га.

Робер де Сезак и Монсегюр, не мешкая, отправились к графине де Блоссак, которая последние два дня жила в смертельном страхе. Все ее защитники куда-то пропали и пожилая дама уже не знала, что и думать.

Когда полковник переступил порог, она бросилась к нему навстречу и воскликнула:

– Вы опять принесли мне дурные вести?

Не успела она договорить, как в гостиную вбежали маркиза де Женуйяк и ее дочь Филиппина. Их лица выражали тревогу и отчаяние.

– Нет, мадам, – сказал полковник в ответ на вопрос графини. – Наоборот, я бы уверил вас в обратном, но боюсь давать надежду, которая может и не сбыться, и веру в удачу, которая может пройти стороной.

– Что вы хотите этим сказать? – воскликнула мадам де Женуйяк, задыхаясь от волнения. – Говорите же!

– Я хочу сказать, мадам, что королевский прокурор напал на след злоумышленников, похитивших вашу дочь.

– И ее до сих пор никто не освободил?

– Мадам, сведения об этом были получены всего полчаса назад. И перед тем как утверждать, что вы сможете вновь увидеть свою Эрмину, их нужно проверить.

– От кого же прокурор обо всем узнал?

– Вы не поверите, мадам. От человека, которого все считали самым опасным сообщником баронессы де Мальвирад.

– Значит, это она преследует нас своей ненавистью. Но что мы ей, в конце концов, сделали? – спросила мадам де Блоссак.

– Скорее всего, это мы узнаем уже совсем скоро.

– Но кто он, этот опасный сообщник? – спросила маркиза.

– А вы разве не догадались? – спросил полковник. – Маркиз де Матален.

При этих словах Филиппина пошатнулась и чуть было не упала без чувств. Мать тут же бросилась к ней.

– Что с тобой, дитя мое?

Вместо ответа юная девушка разрыдалась и закрыла руками лицо, орошая пальцы обильными слезами.

– Не обращайте внимания, – сказала мадам де Блоссак, на этот раз не проявив привычной для нее проницательности. – За последние четыре дня несчастная Филиппина ужасно переволновалась, поэтому не удивительно, что ваши слова спровоцировали приступ дурноты, который в то же время принес ей облегчение.

Филиппина не стала опровергать слова бабушки, хотя волнение ее объяснялось не нервным напряжением, а совершенно иной причиной.

Говоря следователю о своей любви к мадемуазель де Женуйяк, Матален был вправе добавить, что она платит ему взаимностью. Ведь мы вынуждены с сожалением признать, что это действительно так.

В угоду коварным планам Меротт бретер уже давно кружил вокруг семейства де Женуйяк. Куда бы ни направились Филиппина и ее мать – на прогулку ли, в церковь ли – дуэлянт неизменно оказывался где-то поблизости.

Юной девушке понадобилось совсем немного времени, чтобы обратить внимание на предпринимаемые маркизом демарши. Она вспомнила его благородный поступок в салоне мадам де Федье, когда сей молодой человек опроверг распространяемые о ней слухи.

Сила, пусть даже грубая, никогда не отталкивала женщин, поэтому Филиппине польстило, что в ее защиту, чтобы реабилитировать, выступил человек, внушавший страх всему Бордо.

До этого на нее не обращал внимания ни один мужчина, поэтому, когда она увидела, что Матален ходит за ней, как привязанный, ее охватило неописуемое волнение.

Когда же девушка уверилась, что бретер действительно пытается за ней ухаживать, это волнение переросло в радость.

Столь юные создания как Филиппина редко могут устоять перед первым влюбленным взглядом, перед первой страстной улыбкой молодого человека, независимо от того, насколько искренни намерения, которыми он руководствуется.

Не в состоянии разобраться в чувствах и мыслях, удовлетворяя свое маленькое тщеславие, Филиппина превратила этого мерзавца Маталена в объект своего тайного обожания и культа.

Тот, по-прежнему намереваясь послужить Меротт, на этом останавливаться не стал и дошел до того, что как-то вложил в руку девушке, по сути ребенку, записку. В тот день Филиппина совершила большую ошибку – во-первых, даже не подумав рассказать обо всем матери, а во-вторых неосмотрительно приняв послание бретера, в котором тот живописал свою страсть и которое она втайне от всех постоянно перечитывала.

Поспешим добавить, что все грехи юной девушки этим и ограничились. А заодно признаем, что Матален принадлежал к ее кругу, был маркизом и поэтому ей ничто не препятствовало стать его женой.

Беда лишь в том, что хотя поведение этого молодого человека было, как мы только что видели, всего лишь удовлетворением самолюбия, Филиппина принимала его за искреннюю страсть, поэтому когда полковник отозвался о нем неблагоприятно, это уязвило ее до глубины души.

Из груди девушки вырвался вздох и она прибегла к извечному женскому средству – разрыдалась.

Ах! Если бы Матален – накануне дезертировавший из рядов приспешников Меротт и начавший преследовать свои собственные интересы, совершив крутой разворот под влиянием грез о миллионах Самюэля – так вот если бы Матален знал, что творится в этом юном, бесхитростном и неопытном сердце, ему бы это крайне польстило.

Но в этот момент он был занят совсем другим делом.

Объяснив причину рыданий Филиппины, мадам де Блоссак повернулась к полковнику и сказала:

– Как? Неужели это малыш Матален?

– Да, мадам, Матален. Он прилагает отчаянные усилия, чтобы отыскать мадемуазель Эрмину.

– Ах! – воскликнула мадам де Женуйяк. – Если он это сделает, то может просить у меня все что угодно… Клянусь, я ни в чем не смогу ему отказать.

Услышав эти слова, Филиппина подняла на мать свои прекрасные глаза, в которых стояли слезы, и будто поблагодарила ее, прекрасно зная, чего в виде вознаграждения попросит у нее Матален.

– Мадам, – продолжал полковник, – перед тем как отправляться на поиски девочки, мы решили засвидетельствовать вам свое почтение и сообщить то, что нам стало известно.

– А почему в последние два дня не появляются ни Годфруа, ни Ролан, ни их братья?

Услышав этот вопрос, Робер де Сезак и Монсегюр, не в силах поверить, что мадам де Блоссак единственная во всем Бордо не знает, что накануне приключилось с Роланом, а третьего дня с Мэн-Арди, лишились дара речи и не нашли ничего другого, кроме как отделаться какой-то невнятной ложью.

– Тысяча извинений, мадам, – наконец сказал майор несколько грубее обычного, чтобы скрыть охватившее его волнение. – Но мы не имеем права долее заставлять ждать блюстителей порядка, нам нужно присоединиться к господину де Кери и его жандармам.

– Да пребудет с вами Бог, господа.

– Сжальтесь, верните мне ребенка! – взмолилась несчастная мать, вконец обессилевшая от выпавших на ее долю жестоких страданий. – И тогда я буду благословлять вас до конца своих дней.

Военные раскланялись и десять минут спустя их лошади уже били копытами у ворот Форт дю Га.

Экспедиция, снаряженная на поиски Эрмины и Мэн-Арди, выглядела внушительно.

Первыми скакали четверо конных жандармов, за ними следовал первый экипаж с помощником королевского прокурора де Кери. По бокам от него, рядом с дверцами, гарцевали на лошадях майор и Робер де Сезак, которые вели с судейским беседу.

Во второй карете ехал Матален и два охранявших его жандарма. Замыкали шествие еще одна четверка блюстителей порядка.

Кортеж на полном ходу проскочил Пессак и оказался в ландах. На этой песчаной равнине от быстрой скачки, к сожалению, пришлось отказаться. Колеса на шесть дюймов погружались в песок, и чтобы добраться до уже упомянутого нами уединенного домика, понадобился целый час.

Кратчайший путь до места назначения указывал Матален.

Поскольку Меротт предупредили, домишко, как читатель уже, вероятно, догадался, оказался пустым. Войти в него не составляло никакого труда – двери даже никто не потрудился закрыть на ключ.

Под руководством Маталена, которого вывели из кареты, жандармы, помощник прокурора и наши друзья военные перевернули лачугу вверх дном, но так ничего и не нашли.

По мере осознания всей тщетности предпринятого демарша Матален все больше бледнел и нервничал, чувствуя, что в затеянном им противостоянии с Меротт он вполне может оказаться проигравшей стороной, и поэтому исступленно продолжал поиски. Лицо де Кери тем временем с каждой минутой темнело, в глазах загорелись первые проблески гнева.

– Обвиняемый нас просто разыграл, – наконец сказал молодой судейский, обращаясь к Роберу де Сезаку и майору Монсегюру.

– Разыграл?! – взорвался Матален.

Наверное, он хотел добавить что-то еще, но, немного подумав, пришел к выводу, что в сложившейся ситуации от него требуются не слова и утверждения, а единственно доказательства. И тогда бретер вновь взялся за поиски.

– В подвале смотрели? – спросил он.

– Да.

– Они должны быть где-то совсем рядом, я чувствую, – сказал он. – Могу в этом поклясться и поспорить на что угодно. Увидев нас на этой голой равнине, Меротт спряталась.

Но все было напрасно, обыск ни к чему не привел. Тогда помощник прокурора в порыве неконтролируемой ярости приказал жандармам:

– Наденьте на него наручники.

Матален вздрогнул и хотел было оказать сопротивление, но что он мог сделать? Через минуту ему сковали руки и усадили обратно в карету.

Когда экспедиция под руководством де Кери ни с чем вернулась в Бордо, уже было темно. Время от времени молодого законника душил слепой гнев, с уст Монсегюра то и дело срывались отборные ругательства.

– Дьявольщина! – наконец воскликнул он. – Нужно было остаться там, в ландах. Ну ничего. Завтра утром, господин помощник королевского прокурора, я разузнаю, где скрывается эта гадина, можете не сомневаться.

– Послушайте! – сказал Матален. – Прикажите арестовать злодея по имени Жюдисель. Он живет на болоте и если его разговорить… Впрочем, он и сам все расскажет, если вы сообщите, что его выдала Меротт, не желая платить обещанного вознаграждения.

Как видим, Матален стал проявлять себя человеком сноровистым. Опасность заставляла его быть изобретательным.

– А ведь обвиняемый подал нам прекрасную идею, – сказал де Кери. – Капрал Матерон, эту задачу я поручаю вам.

Жандарм по-военному отдал честь.

– Возьмете с собой четверых решительных парней и окружите дом этого бандита. Если таковой, конечно же, существует, – добавил законник, глядя на Маталена.

– Уж за что, а за это я отвечаю.

– Если же его, по случаю, не окажется дома, спрячетесь поблизости и, как только он появится, схватите. А пока препроводите обвиняемого в тюрьму.

Маталена, к его большому неудовольствию, вновь посадили под замок. Помощник королевского прокурора раскланялся с Робером и Монсегюром и отправился докладывать о результатах операции своему непосредственному начальнику.

– Скажи-ка, Монсегюр, – спросил полковник, оставшись наедине с майором, – ты собираешься рассказать мадам де Блоссак, что нас постигла неудача?

– Кхе-кхе! – кашлянул старый вояка. – Столь неприятные обязанности мне не по нутру.

– Как поступим?

– Право же, полковник, мы же не говорили ей, что должны вернуться этим вечером. Плохие новости вполне можно сообщить и завтра.

– Что тогда будем делать?

– До полуночи – все что пожелаете. Потом я намереваюсь вновь заняться поисками.

– Если ты не против, давай навестим Ролана де Коарасса и узнаем, как он себя чувствует.

– Давайте.

Обильно поужинав, – от загородного воздуха у офицеров-кирасиров разыгрался аппетит, – они неспешно направились на улицу Тан-Пассе. Нет нужды говорить, что Кловис, Танкред и даже Ролан, который поправился настолько, что даже мог стоять на ногах, встретили их с распростертыми объятиями.

XXII

Рана Ролана, показавшаяся такой серьезной в тот вечер, когда его заманили в ловушку, на деле оказалась не столько опасной, сколько курьезной.

Пуля злодея, ударив в ребро, описала полукруг, как уже однажды было во время одной известной дуэли, и с силой ударила в позвоночник. Этот удар сначала спровоцировал глубокий обморок, затем, когда молодой человек пришел в себя, у него констатировали характерное в подобных случаях сотрясение мозга, симптомы которого к тому моменту, когда майор и Робер де Сезак явились к молодым людям, уже стали исчезать.

– Вы знаете что Матален арестован?

– Да, весь город только об этом и говорит.

– Он выступил с разоблачениями.

– В самом деле?

– Да, и я думаю с разоблачениями самыми что ни на есть искренними, несмотря на то что мы потерпели полный провал.

– Господин де Сезак, прошу вас, говорите яснее.

– Пользуясь указаниями Маталена, мы направились в ланды Пессака, чтобы захватить дом, в котором, как мы надеялись, скрывалась Меротт со своими приспешниками.

– Но надежды не оправдались?

– Увы, сударь, но это так, – ответил своим зычным голосом майор. – Через пару часов старая гвардия бросится в бой, и если я прознал про ловушку, расставленную на Ролана де Коарасса, то доберусь и до обидчиков Мэн-Арди. Положитесь на меня.

– Вы уже решили, что будете…

– Нет! Помимо прочего, я не привык плыть по волнам воображения. Я лишь знаю, как развязывать бандитам языки и обещаю, что еще до рассвета выясню, где находится Меротт.

После этого разговор перешел на общие темы. Обсуждая события, значительно ускорившие свой ход в последние восемь часов, все заметно оживились. Каждый выдвигал свои предположения и желание поскорее наконец со всем этим покончить, горячило юные головы.

Вопросы сталкивались с возражениями. Так что когда наступила полночь, все продолжали ожесточенно спорить по поводу причин, поводов и возможных следствий последних инцидентов.

Иными словами, каждый вкладывал в свои слова столько рвения и страсти, что майор совершенно забыл о данном себе обещании ровно в полночь отправиться в ланды. Когда часы пробили без четверти час, майор как раз громогласно вещал:

– По правде говоря, чем больше я об этом думаю, тем больше соглашаюсь с господином Танкредом де Мэн-Арди, что правосудие, несмотря на всю свою торжественность и помпу, сегодня действовало крайне неумело.

– Почему это?

– Судите сами. Мы имеем дело с ловкими, опасными злодеями, которые устроили свое логово посреди голой, безлесной пустоши, по которой и шагу нельзя ступить, чтобы тебя тут же не заметили. Мы же, совершая несуразную глупость, средь бела дня берем стражей порядка, которых можно за километр узнать по треуголкам, и идем брать штурмом их берлогу. Совершенно очевидно, что они издали увидели господина де Кери с его эскортом из отряда жандармов, а заодно и нас.

– Как же, по-вашему, нужно было поступить?

– Ждать. Бандиты, при нашем приближении – а они не так глупы, чтобы не предусмотреть подобного случая – уползли в заросли вереска. Пока мы добирались до дома, они могли преодолеть пол-лье.

– Да, но…

– Вы спрашиваете, что бы я сделал? Нужно было дождаться ночи. В полночь, самое большее в час, быть в ландах, чтобы к трем окружить дом. Подойти к нему можно было бы тихо, ведь песок очень хорошо скрадывает топот лошадиных копыт. И поскольку в это время все обычно спят, велика вероятность того, что…

– Тихо!.. – вдруг сказал Ролан, с усилием приподнимаясь в постели.

– Что такое? – спросил полковник.

– Вы ничего не слышали? – спросил раненый.

– Нет, ничего!..

– Значит, мне показалось. Наверное, ошибся.

– Не хватало еще, чтобы на нас напали здесь, в этом доме, взяв его в кольцо осады. Эх! Это уединенное местечко представляется весьма соблазнительным для всевозможных любителей устраивать ловушки. Такой темной ночью, в такой поздний час приспешников Меротт, знающих наверняка, что вы пустили по их следу стражей правопорядка, вполне может одолеть желание…

– Я бы не стал им этого советовать, полковник, – сказал Кловис. – Мы здесь как в крепости. Ворота выдержат даже пушечный выстрел, к тому же у нас здесь целый арсенал карабинов и пистолетов, с помощью которых мы очень быстро обратили бы в бегство наших…

– Тихо! Помолчите вы! – вновь воскликнул Коарасс. – На этот раз я точно что-то слышал.

С этими словами Ролан смертельно побледнел.

Все на мгновение замерли, прислушиваясь. Из-за парадной двери донесся какой-то едва уловимый шум.

– Там кто-то есть, – сказал Ролан. – Пытается забраться через главный вход.

– Вы думаете?

– Уверен.

– Ну что же, пойдемте посмотрим на этого незваного гостя…

Не успел майор договорить, как дверь комнаты, в которой находились молодые люди и двое военных, приоткрылась – медленно и таинственно.

Танкред, Кловис, майор и Робер де Сезак подпрыгнули, будто подброшенные вверх одной и той же пружиной. Зрелище было пугающим. Кловис бросился за шпагой, то же самое сделал и Танкред. Безоружный майор ринулся к двери, которая продолжала странным образом открываться, хотя в комнату по-прежнему никто не входил.

Наконец на пороге возник человек. Он совершенно выбился из сил и был с ног до головы забрызган грязью. Круги под глазами, впалые щеки, изможденное лицо, трехдневная щетина, лихорадочный взгляд – все это придавало ему сходство с призраком.

С трудом держась на ногах, он сделал шаг вперед и потянулся к Танкреду, который тут же отбросил шпагу и закричал:

– Брат! Это мой брат! Годфруа!

И бросился к молодому человеку, которого так преобразили какие-то два-три дня. Но заключить в объятия не успел – Годфруа де Мэн-Арди упал без чувств на руки майору.

Нетрудно догадаться, какое счастье, какое волнение испытали пятеро наших героев при этом неожиданном и загадочном событии.

В упоении делясь друг с другом радостью, они чуть не забыли о несчастном Годфруа. Тем не менее майор, человек практичный, сказал:

– Господа! Господа! Приберегите свои восторги до другого раза. Господину де Мэн-Арди очень плохо и мы должны о нем позаботиться.

После этих слов в комнате на мгновение повисла тишина.

– Сходите кто-нибудь за уксусом, – добавил Монсегюр.

Все наперебой бросились выполнять это распоряжение и принялись растирать несчастному виски, стараясь помочь. Одним словом, несколько минут спустя Годфруа уже сидел в шезлонге. Ему стали усиленно предлагать укрепляющее средство, чтобы вернуть щекам румянец, и набросились с расспросами.

Но ему было не до этого.

– Пить! Дайте мне пить! – сказал Годфруа. – Через какие же мне пришлось пройти мучения! Пить!

– Ему поднесли полный стакан вина.

– Погодите! – вмешался Монсегюр. – Господин де Мэн-Арди, сколько времени вы ничего не пили?

– Три дня, черт возьми!

– В таком случае вина вам нельзя. Если мы позволим вам вдоволь напиться, чтобы утолить жажду, это будет самоубийство. Господа, у вас есть бульон?

– Да.

– Давайте ему по столовой ложке каждые пять минут в течение часа. А там будет видно.

Принесли бульон и Мэн-Арди, не желая ничего слышать, взял чашку, поднес ее к губам и жадно выпил. Затем повернулся к майору, с улыбкой на него взглянул и сказал:

– Господин Монсегюр, вы руководствуетесь наилучшими намерениями, но так все равно будет лучше. А теперь принесите что-нибудь поесть.

– Ведь ты нам расскажешь…

– Расскажу, все расскажу, но только за ужином. Причем поторопитесь, а то меня, кажется, бросили подыхать с голоду.

Годфруа принесли немного поесть.

– Ты знаешь, где Меротт?

– Знаю.

– Где же?

– Кому-то из вас нужно поставить в известность стражей закона и привести их сюда. Нельзя терять ни минуты. До рассвета мы должны быть в Бланкфоре.

Сходить за де Кери и жандармами вызвался майор. Он, не мешкая, отправился в путь.

Тем временем Годфруа, утолив голод, рассказывал брату и друзьям о том, что произошло:

– Насколько я могу судить…

– Сначала расскажи нам, что с тобой случилось в тот вечер, когда с помощью фальшивого письма майора тебя заманили в ловушку.

– Ты прав. Начнем с начала. Как вам известно, злодей явился за мной в десятом часу вечера… Но что это? Ролан в постели? Смертельно бледный? Что это значит?

– Ролана тоже похитили, правда, несколько иным образом, – ответил Кловис. – Он подвергался смертельной опасности, но, слава богу, все обошлось. Однако сейчас речь не о нем. Мы тоже тебе все расскажем, но лишь после того, как ты поведаешь нам свою историю.

– Итак, я поехал в Бегль вместе со своим провожатым. Физиономия его была прескверная, но все мои мысли были заняты полковником, которому грозила большая опасность, поэтому я совершенно не волновался.

– Вы же всегда были так осторожны, – сказал Робер де Сезак. – А уж после всего, что произошло, и подавно!

– Что вы хотите? Кучер не пожелал везти нас дальше улицы Гратт-Кап. Вполне возможно, что ему за это заплатили. Поэтому дальше нам пришлось пойти пешком. Провожатый заверил меня, что знает кратчайший путь в Бегль. Минут через двадцать – двадцать пять мы вышли на узкую, темную улочку, по обеим сторонам которой возвышались стены высотой самое меньшее двадцать футов. В моей душе зашевелилось беспокойство. Я полагал, что в Бегль должна вести более широкая и не такая мрачная дорога. Хотя стояла непроглядная темень, я заметил, что провожатый ведет себя как-то странно. На каждом углу он резко останавливался и замирал. У меня отпали все сомнения. В какой-то момент он стал кашлять, как мне показалось, очень уж многозначительно, тем более что никаких признаков простуды до этого у него наблюдалось. Тогда я набросился на него и повалил на землю.

– Наконец-то я вас узнаю, – сказал Робер де Сезак.

– Застигнутый врасплох моим неожиданным нападением, негодяй, явно не ожидавший встретить в моем лице столь сильного противника, дал без особых усилий себя разоружить. Затем я связал ему за спиной руки и повел назад. Он повиновался, но стал кашлять еще сильнее.

Дойдя до более освещенной улицы, я решил пойти напролом и сказал:

– Дорога, по которой вы меня повели, не ведет в Бирамбис. Пойдем по этой. Вы безропотно будете следовать за мной. Попытаетесь подать какой-нибудь знак и я тут же вышибу вам мозги.

В подтверждение моих слов я сунул ему под нос пистолет.

– На каком основании вы со мной так обращаетесь? – сказал он в ответ. – Я не сделал вам ничего плохого. Эти дороги обе ведут в Бирамбис.

– Прекрасно! – воскликнул я. – Но лично мне больше нравится эта. – Не успел я договорить, как на меня накинулись полдюжины человек, незаметно подкравшихся в темноте. Скрутить и связать меня сразу не удалось – ценой невероятных усилий мне удалось стряхнуть их с себя. Они вновь пошли в наступление, но на этот раз я уже воспользовался оружием и выстрелил из пистолета в самую гущу врага.

– Однако! – воскликнул Танкред, который, затаив дыхание, ловил каждое слово.

– Но в этот момент на мою голову неизвестно откуда обрушился страшный удар. Чем он был нанесен? Палкой? Железным прутом? Этого я сказать не могу, потому как сразу потерял сознание.

– Лучше было побежать, – сказал Кловис. – Ловкости тебе не занимать, догоняя тебя, негодяи рассредоточились бы, и тогда ты без труда одолел бы их одного за другим.

– Бежать! – ответил Годфруа. – Скажешь тоже! Чтобы я, Мэн-Арди, бежал? Да не бывать этому?

– Но это было бы благоразумнее, – сказал полковник. – Бывают ситуации, когда не грех и отступить. Но прервитесь на какое-то время. Вы страшно устали, а этот рассказ отнимает у вас последние силы.

Годфруа внял совету и умолк. Но всем настолько не терпелось узнать продолжение его эпопеи, что не прошло и десяти минут, как Танкред, Кловис, Ролан и полковник стали умолять его рассказывать дальше.

– Когда я пришел в себя, меня окружала кромешная тьма. Голова была тяжелой, я подумал, что потерял зрение и что бандиты бросили меня умирать посреди дороги. Попытался встать, но колени подо мной подгибались. Все тело дрожало, я чувствовал, что на руки капает какая-то теплая жидкость. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы догадаться, что это кровь. Наконец я смог подняться на ноги.

Присутствовавшие слушали, затаив дыхание. Годфруа продолжал:

– Я сделал два шага и наткнулся на каменную поверхность. «Эге, – подумал я, – слава богу, они бросили меня у стены». Повернулся, пошел обратно, но через несколько метров руки вновь ощутили холод скользкой, влажной, покрытой плесенью кладки. В голове пронеслась жуткая мысль: «Может эта кровожадная мегера Меротт выколола мне глаза и бросила в какое-нибудь подземелье?» От этого предположения волосы на голове встали дыбом, а на лбу выступила холодная испарина. Двигаясь на ощупь вдоль стены, я обошел по периметру комнату, оказавшуюся квадратной. Меня явно заперли в подвале или темнице. Но где?

Слова Годфруа бросали молодых людей в дрожь, глаза их полыхали ненавистью и желанием отомстить.

– Я пребывал в лихорадочном состоянии и поэтому голода, к счастью, не чувствовал. Зато меня мучила невыносимая жажда. Так продолжалось два дня. Ко мне никто не приходил. Может, обойдемся без подробностей?

– Да! Да! – хором воскликнули несколько голосов.

– Позапрошлой ночью я услышал перед дверью темницы оживленный разговор. «Бросим его здесь, пусть подохнет с голоду», – произнес мужской голос. «Здесь его оставлять нельзя. – ответил ему другой, женский, принадлежавший Меротт. – Он не умрет, через пару часов его освободят и отвезут в Бордо. Так что я категорически против. Хватайте его и бросайте в телегу. К тому же сей герой нужен мне, чтобы достойно выйти на сцену в Новом Орлеане».

– В Новом Орлеане? – повторили Кловис, Танкред и Ролан.

– Да, она сказала именно так. Не будем пытаться проникнуть в тайны ее прожектов. Услышав эти слова, я слег, почувствовав себя еще хуже, чем раньше. Вошел какой-то человек. С какой же радостью я увидел пробивавшиеся сквозь прикрытые веки слабые отблески света, отражавшегося от ступеней лестницы, на которой стояла Меротт! Я не ослеп. Злодей схватил меня за руку и бесцеремонно потащил на лестницу. Меротт не сводила с меня взгляда, наполненного злобой и ненавистью. Затем пнула в грудь и сказала: «А вот и наш странствующий рыцарь!»

– Прямо фурия какая-то! – воскликнул полковник.

– Я не двинулся с места, изо всех сил стараясь убедить их, что жить мне осталось совсем недолго. Меня бросили на телегу, которая тут же тронулась в путь. Затем та, которую мы называли баронессой, добавила: «Да приглядите за малышкой». Малышка! Мне пришло в голову, что это Эрмина и несколько часов спустя я убедился, что не ошибся.

– Эрмина! – воскликнул Ролан. – Мадемуазель де Женуйяк была с тобой? Ты знаешь, где она сейчас?

– Знаю, и очень скоро мы ее освободим. Когда телега поехала, я устроился как можно удобнее, чтобы не донимала тряска, и стал с наслаждением вдыхать воздух. Но это не помешало мне делать вид, что я одной ногой стою в могиле.

– Я вижу, к тому моменту вы стали осторожнее, – сказал полковник.

– Да. Телега и кареты – их было две – ехали медленно и долго, глубоко увязая в песке вересковой пустоши, на многие километры простиравшейся вокруг. Затем мы выехали на большую дорогу и какое-то время катили по ней, после чего свернули, спустились по пологому склону и оказались в болотистой местности. Это и была конечная цель нашего путешествия. Когда кортеж остановился у подножия стен старого разрушенного средневекового замка, стало уже светать. Не успел я толком его рассмотреть, как двое негодяев меня схватили, отнесли на второй этаж донжона и бросили в восьмиугольную комнату, освещенную, на мое счастье, стрельчатым окном.

– В котором часу это было? – спросил Танкред.

– На мой взгляд, около восьми, хотя с уверенностью я сказать не могу. Часы, деньги и ценные предметы исчезли в ту самую ночь, когда меня ударили по голове.

– Продолжай.

– Целый день ко мне никто не приходил. В то же время до моего слуха доносилась какая-то возня, будто кто-то готовился к отъезду. Наконец опустилась ночь. Я уже не ждал ничего хорошего и был готов даже умереть, лишь бы не оставаться во власти Меротт, таинственные угрозы которой, как вы понимаете, отнюдь не принесли мне успокоения. Когда достаточно стемнело, я перевернулся, хотя весь день пролежал без движения. И поверьте мне, чтобы двенадцать часов подряд ни разу не пошевелить ни рукой, ни ногой, нужна огромная сила воли. Я встал и подошел к стрельчатому окну темницы. Выглянул наружу и, к своему ужасу, увидел, что, хотя узилище находилось на втором этаже, с этой стороны до земли, точнее до глубокого, илистого рва, было метров пятнадцать, а то и больше. Меня охватило отчаяние – я, конечно же, мог спрыгнуть, но это была верная гибель, причем моя смерть в этих условиях становилась совершенно бесполезной. К тому же я был очень слаб и страдал от лихорадки, что еще больше увеличивало мои шансы разбиться.

Годфруа больше никто не перебивал. Друзья слушали его молча, их лица выражали озабоченность и тревогу.

– В то же время я понимал, что нужно любой ценой на что-то решаться, – продолжал молодой человек. – Я еще больше высунулся из окна, рискуя полететь головой вниз, и стал ощупывать стену в поисках какой-нибудь неровности или засохшего плюща, с помощью которого можно было бы спуститься вниз. Сколько я ни тянулся, но слева ничего обнаружить так и не смог. Зато справа пальцы мои коснулись чего-то круглого, как мне показалось, ствола дерева. Я попытался взглянуть, но башня шла по кругу и увидеть эту мою последнюю надежду на спасение мне так и не удалось. Я вновь высунулся и, соблюдая всевозможные меры предосторожности, попытался схватиться за эту точку опоры, столь желанную для меня. Тело нависло над пропастью. Я уже был близок к цели, как вдруг…

XXIII

Послышался гулкий удар – кто-то постучал молотком в дверь садовой ограды.

– Может, это майор? – спросил Мэн-Арди.

– Возможно, – ответил Робер де Сезак.

Это и в самом деле был Монсегюр. Вслед за ним в комнату вошли помощник королевского прокурора де Кери и восемь жандармов.

– Мой дорогой спаситель! – сказал законник, бросаясь к Годфруа. – Что они с вами сделали!

– Увы, мой друг. У вас были все шансы больше никогда меня не увидеть.

– Я вижу.

– Годфруа, – попросил Танкред, – чем же закончилась твоя история?

– Разве у нас есть время слушать истории? – спросил помощник прокурора. – Если Годфруа де Мэн-Арди знает где Меротт, нужно торопиться, о своих злоключениях он может рассказать позже.

– Господин де Кери прав, – сказал майор.

– Хотя бы в двух словах, – взмолились полковник, Танкред, Кловис и Ролан.

– Но ведь вы не знаете, на чем мы остановились, – сказал Робер.

– Хорошо, где сейчас Меротт? – спросил де Кери.

– В Бланкфоре, – ответил Мэн-Арди.

– В таком случае мы вполне можем вас послушать. Туда самое большее полтора часа пути, и если мы отправимся минут через двадцать – двадцать пять, то прибудем в самый раз.

После этих слов все вновь сели, а Годфруа продолжил свой рассказ.

– Как я уже говорил, мое тело нависло над пропастью. Мне так хотелось схватиться за вожделенную опору, что я напрочь забыл об опасности. Вдруг на меня будто нашло затмение и я почувствовал, что лечу вниз.

При этих словах присутствовавшие хором вскрикнули.

– Инстинктивно сделав над собой нечеловеческое усилие, я попытался за что-нибудь зацепиться, но все было тщетно. Голова увлекала тело вниз. Я понял, что это конец, что сейчас мне предстоит упасть с высоты пятнадцати метров, и стал молиться. Чтобы долететь до подножия башни, мне понадобилась какая-то доля секунды, значительно меньше, чем чтобы вам об этом рассказать. Но странное дело – несмотря на всю стремительность этого падения, вы даже не представляете сколько мыслей пронеслось у меня в голове за это время. Подробности опущу, скажу лишь одно – я думал, что при соприкосновении с землей последует страшный удар, результатом которого станет почти мгновенная смерть.

Черты лиц тех, кто слушал этот рассказ, исказились от напряженного ожидания, поэтому единственным, кто сохранял спокойствие, был Мэн-Арди.

– Что же было дальше? – не удержался от вопроса де Кери.

– А дальше я угодил в ров, где меня приняло в свои объятия Провидение, постелив в месте падения пышное одеяло из камыша и ила. Я погрузился на самое дно, причем, падая спиной, чуть было там навсегда не остался.

– Ох! – посыпались со всех сторон возгласы облегчения.

– Но было бы ошибкой полагать, что я упал на постель, выложенную лепестками роз. Нельзя сверзиться с высоты пятнадцати метров и при этом здорово не грохнуться. Но в целом я не только остался жив, но даже ничего не сломал, поэтому выбрался на берег, ликуя в душе. «Вот теперь, Меротт, посмотрим кто кого!» – сказал я и погрозил кулаком старой башне, в которой, по-видимому, уже спала мнимая баронесса. Затем, воздержавшись от дальнейших проклятий, проскользнул под сенью плакучих ив, смешался с ночным мраком и ушел.

– Значит, злодейку мы найдем в разрушенном замке Бланкфор?

– Да.

– Продолжайте, прошу вас.

– Но тут я столкнулся с чудовищным препятствием – местность была мне совершенно не знакома. В какую сторону идти? На мое счастье, вдали послышался какой-то шум, который навел меня на одну мысль. Это грохотала по утрамбованной земле телега. Я подумал, что в той стороне должна быть дорога и пошел на звук.

– И не пожалели об этом?

– Нет. Единственное, дойдя до дороги, я вновь остановился, не зная, в какой стороне находится Бордо. Свернув направо, я мог ошибиться в направлении и пойти в совершенно противоположную сторону. Но тот же результат мог ждать меня и в том случае, если бы я повернул налево. Но Провидение оказало мне слишком большую услугу, чтобы бросить на полпути. С Господней помощью я повернул налево и поднялся по склону, показавшемуся нескончаемым. Тут-то и начались мои самые ужасные страдания. Не успев пройти полутора тысяч шагов, я почувствовал, что силы мои на исходе. Голова отяжелела, в висках, ударами увесистого молота, гулко пульсировала кровь. Время от времени по всему телу пробегала дрожь и я покрывался холодным потом. Ах! Страданиям моим не было видно ни конца, ни края. Но что-то внутри подсказывало мне, что от того, насколько быстро я вернусь в Бордо, будет зависеть судьба Эрмины. Я никак не мог забыть, что ужасная баронесса упоминала Новый Орлеан. Решив, что завтра утром Меротт собирается уехать и сесть на корабль, я стал отчаянно противостоять боли, которая с каждой минутой становилась все невыносимее. Но человеческие возможности не беспредельны. Воля может властвовать над материей только до тех пор, пока та в состоянии ей подчиняться. Прилагая волевые усилия, я могу бороться со сном, но не в состоянии преодолеть состояние физического истощения. В конечном счете, я рухнул на колени.

– Бедный Годфруа, – прошептал Танкред.

– Я был побежден. В то же время мне пришла в голову идея немного отдохнуть и двинуться дальше. Но когда я встал, силы окончательно меня покинули, Ноги были, как ватные. Пройдя еще пятьсот шагов, я опять упал, тут же упрямо пополз дальше… и потерял сознание. Я понятия не имею, сколько времени пролежал посреди дороги. Придя в себя, почувствовал на себе чье-то близкое, жаркое дыхание. Открыл глаза. Меня обнюхивала какая-то лошадь. Не успел я осознать происходящее, как две могучие руки подняли меня и поставили на землю. Почувствовав на губах обжигающую жидкость, я жадно выпил несколько капель водки, которая несколько вернула моим членам гибкость и крепость. Поблагодарив своего спасителя, славного фермера, назвавшего мне свое имя, я спросил у него, далеко ли до Бордо.

– Вы в десяти минутах от врат Медока, – ответил он.

Я в нескольких словах описал ему место, из которого бежал, и он сообщил мне, что это замок Бланкфор. Взяв на заметку сведения, которые он мне сообщил, я ушел и четверть часа спустя прибыл сюда в том состоянии, в каком вы меня сейчас видите.

Когда Годфруа закончил свой рассказ, на часах пробило три ночи. На улице Тан-Пассе били копытом кони жандармов, помощник прокурора де Кери тоже стал проявлять признаки нетерпения.

– Господа, – сказал он, – если на этот раз мы хотим прибыть до того, как птичка упорхнет из клетки, нельзя терять ни минуты. Так что давайте по порядку. Господин де Мэн-Арди, вы позволите мне задать вам пару вопросов?

– Хоть три, друг мой, будь на то ваша воля.

– Вы полагаете, что Меротт увезла вас именно в замок Бланкфор?

– Думаю, да. Так сказал фермер, который помог мне добраться домой.

– Других оснований для этого у вас нет? – спросил законник.

– Я видел это место и могу его описать.

– Ага! Вот это уже лучше. Слушаю вас.

– Замок весьма запущенный, от него осталась лишь пара полуразрушенных донжонов. Со стороны дороги, на пригорке, стоит небольшой домик более поздней постройки.

– Отлично. Все совпадает. Вы уверены, что Меротт держит там взаперти Эрмину де Женуйяк?

– Я уверен, что она была там еще вчера, в восемь часов вечера.

– Ну что же, господа, пора ехать. Сейчас, должно быть, половина четвертого, чтобы добраться до замка, нам понадобится полтора часа.

– Едем, – сказал Годфруа, вставая.

– Я очень надеюсь, что вы останетесь дома, – обратился майор к Мэн-Арди.

– Почему это?

– Потому что у вас совсем не осталось сил, вы разбиты, измождены, умираете от голода и усталости.

– Полно вам! – ответил молодой человек. – Легкий ужин, которым я недавно подкрепился, вернул мне силы и я не чувствую даже намека на усталость.

– Мы не вправе позволить вам совершить опрометчивый поступок. К тому же кто-то должен присмотреть за господином де Коарассом…

– Нет, что вы! – отозвался Ролан. – Я тоже поеду с вами.

И, не дожидаясь ответа, стал торопливо одеваться.

– Сумасшедший дом, честное слово, один не далее как позавчера умирал, – сказал майор, указывая на Коарасса, – другой еще три часа назад валялся без сознания, а теперь оба рвутся отправиться с нами в экспедицию; господин де Кери, запретите этим четверым молодым людям ехать с нами!

– Майор, я никому не уступлю чести вернуть Эрмину матери, – сказал Годфруа. – И потом, намечается добрая драка и я не буду сыном своего отца, если соглашусь остаться здесь. Я еду с вами.

– Я тоже, – поддержал его Ролан, пристегивая к поясу саблю.

– И я, – сказал Кловис.

– А без меня вам и подавно не обойтись! – подытожил Танкред.

– Твои слова, мой бравый майор, – глас вопиющего в пустыне, – сказал Робер де Сезак. – Прибереги свое красноречие до лучших времен и не мешай присоединиться к нам этой молодежи, в которую будто дьявол вселился.

– Что до меня, господа, то я не вижу причин вам отказывать. Единственное, непонятно как мы все можем отправиться в Бланкфор, ведь карета у меня только одна и семь человек в нее попросту не поместятся.

– Тут и беспокоиться не о чем, – сказал Танкред. – Четверых вы с собой взять сможете?

– Да, трое сядут внутри, еще один, в случае крайней необходимости, может устроиться на козлах рядом с кучером.

– Отлично. В таком случае с вами поедут наши пострадавшие, Ролан и Годфруа, а также один из этих господ – либо Монсегюр, либо де Сезак. Второй заберется на козлы.

– Это буду я, черт меня подери! – воскликнул майор.

– Хорошо. А как быть с вами, господа Танкред и Кловис?

– Нет ничего проще. Мы поедем на крупах жандармских лошадей.

Собравшиеся не удержались от улыбок.

– Отличная мысль, – промолвил майор. – К тому же я знаю одного малого, если заехать к нему, а это нам по пути, он даст лошадей. Возьмем четверых – по одной этим господам, а также полковнику и мне.

– А почему вы не хотите ехать в экипаже? Боитесь, что вам будет тесно?

– Я? Да я после Лейпцига два месяца спал только в седле, так что бросьте. Я просто думаю о возвращении. Если мы найдем мадемуазель Эрмину де Женуйяк, ей тоже понадобится место в карете.

– Вы правы. Ну что же, не будем больше терять времени на разговоры. В путь!

Через пять минут кавалькада уже мчалась рысью по дороге на Медок. Танкред и Кловис хохотали как дети, коими они, в сущности, и были, крепко держась за могучих жандармов, усадивших их на крупы своих лошадей.

Проехав селение Буска, майор велел остановиться и громко постучал в дверь сонного дома, стоявшего у дороги. Когда на пороге появился человечишко в ночной рубашке, бравый вояка потребовал у него лошадей.

Услышав голос майора, крестьянин в мгновение ока проснулся и по-военному отдал честь.

– У меня как раз четыре лошади со сбруей, – сказал он. – Держите, майор, это ключ от конюшни. Вас, я вижу, много. Пойду лягу обратно в постель, а то холод начинает донимать.

– Лентяй, – промолвил майор, взяв ключ.

Несколько минут спустя отряд, усиленный четырьмя всадниками, вновь во весь опор помчался вперед. Хотя дороги в те времена были неизмеримо хуже, чем сегодня, ничего страшного не произошло и карета помощника прокурора на ухабах почти не пострадала.

Когда кортеж съехал с дороги на Медок и свернул на проселок, ведущий в Бланкфор, было без четверти пять.

Как выглядит этот тракт, хорошо известно. Он спускается по пологому склону к довольно обширной равнине, на которой когда-то находились всем известные болота с пиявками, а затем резко взбирается вверх на холм, где и расположился Бланкфор, центральное селение кантона.

Жандармы и карета поехали шагом, чтобы копыта лошадей производили как можно меньше шума, спустились в долину и остановились.

Там всадники спешились, а пассажиры экипажа вышли наружу. Лошадей привязали к придорожным деревьям и оставили под присмотром кучера господина де Кери.

– Господин де Сезак, – обратился помощник прокурора к полковнику, – с вашей стороны было бы очень любезно взять на себя командование нашим небольшим войском и распределить задачи, которые каждый из нас будет выполнять во время штурма замка.

– Прошу прощения, – ответил полковник, – но руководство нашей экспедицией скорее должен осуществлять Монсегюр, он знает эти края, в то время как мне они совершенно незнакомы.

– Мой полковник прав, поэтому я, без ложной скромности, принимаю командование на себя.

Пока майор занимается приготовлениями к штурму замка, заглянем внутрь и посмотрим, что же там происходит.

Меротт, так замечательно выбравшая эти руины, чтобы провести в них одну-единственную ночь, на рассвете намеревалась их покинуть и направиться в Пойяк, для чего накануне отдала соответствующие распоряжения.

Двое находившихся при баронессе злодеев, которые должны были сопровождать ее до порта, где ей предстояло сесть на корабль, представляли собой что-то вроде сеидов, слепых исполнителей чужой воли. Наполовину сообщники, наполовину слуги, они были преданы ей, как собаки.

Минувшим днем, накануне ночи, когда произошли уже известные нам события, один из них отправился в Бордо, чтобы получить у Жюдиселя, разбойника, мельком нами уже виденного, фальшивый паспорт, которым Меротт собиралась воспользоваться, чтобы покинуть Францию.

В поисках Жюдиселя он провел целый день, но так его и не нашел. Встретились они лишь в десять часов вечера, когда уже опустилась ночь. Бандит отдал паспорт Меротт, выписанный на имя мадам Альварес, а гонцу сказал:

– Напомни баронессе о ее обещании.

– Она тебе что-то обещала? – спросил тот.

– Не твоего ума дело. Просто скажи ей: «Жюдисель велел напомнить о вашем обещании». Она поймет.

– Хорошо.

– А теперь проваливай. Времени у тебя в обрез, на рассвете вы должны быть уже в пути.

С этими словами Жюдисель указал посланцу Меротт на дверь. Тот не заставил упрашивать себя дважды и направился к выходу. Но в этот момент дверь с грохотом распахнулась и в комнату ввалились пятеро крепких жандармов.

Едва завидев треуголки стражей закона, гонец, проявляя редкое присутствие духа, вскарабкался по крутой лестнице на чердак и закричал:

– Жюдисель! Негодяй, ты предал нас!

Услышав имя Жюдиселя, жандармы тут же набросились на него и крепко связали. Покончив с этим, они также хотели взять и второго, по которому, как они справедливо предположили, тоже плакала виселица.

Один из них бросился вверх по лестнице, которой до этого воспользовался гонец Меротт. Но в тот самый момент, когда он уже достиг лаза на чердак, две могучие руки схватили ее и опрокинули. Лестница вместе со своей ношей грузно упала на пол.

Несчастный жандарм, чуть не убившись, растянулся на полу.

– Проклятье! – закричал капрал. – Жандармы, приготовить пистолеты! Теперь держите лестницу, я пойду первым.

На этот раз страж закона беспрепятственно поднялся на чердак. Но напрасно он обшаривал каждый уголок, все было бесполезно. Сообщник Жюдиселя бежал через слуховое окошко, затем, преодолевая лужи и рвы, направился прямиком в Кодеран, оттуда в Буска, а там до дороги на Бланкфор было уже рукой подать.

Когда он вернулся в замок, было четыре часа утра. Меротт уже встала и теперь ждала его.

– Что-то ты припозднился.

– Жюдиселя сцапали, – ответил гонец в свое оправдание.

– Да! – только и сказала мегера.

Губы ее дрогнули в едва заметной улыбке.

– Размазня, а не человек. – сказала она. – Впрочем, если Жюдиселя схватили, его песенка спета. У него за душой слишком много премилых грешков, чтобы выйти сухим из воды.

– Ха! – отозвался злодей. – Я никогда его не любил. А теперь с ним и делиться не надо, так что нам достанется больше.

– Как раз это я и хотела сказать, – прошептала Меротт, бросая на сообщника насмешливый взгляд.

– Вот паспорт.

– Какое счастье, что он успел тебе его передать.

– Какие будут приказания?

– Приготовь два экипажа. В одном из них найдешь дорожный сундук с просверленными в нем отверстиями. Запрешь в нем…

– Странствующего рыцаря. Отлично!

– Будешь править каретой, в которой поеду я. В роли кучера другой выступит Луизо.

– А малышка?

– Я ее кое-чем напою и она всю дорогу будет спать. Проснется наша мадемуазель де Женуйяк, лишь когда мы уже будем в море. Ничего не забудь и не мешкай. Жюдисель может заговорить, и тогда о путешествии нам придется забыть.

– Не беспокойтесь, этого Годфруа я запру в сундуке в мгновение ока. На все остальное мне потребуется десять минут.

С этими словами злодей бросился в башню, где заперли Годфруа. Но каково же было его изумление, когда он увидел, что застенок опустел, а узника и след простыл.

– Ах! Millo Dious! – воскликнул бандит. – Старухе явно будет не до смеха. Но делать нечего, докладывать все равно надо.

Едва злодей произнес эти слова, как к нему присоединился дружок, кучер второй кареты Луизо, увидел, что тот застыл на пороге, в замешательстве раскрыв рот от удивления, и спросил, что случилось.

– Я… я… а ты сам, что, не видишь?

– Да в чем, в конце концов, дело?

– Годфруа, странствующий рыцарь, как называет его старуха.

– Ну?

– Не нукай! Он испарился, растворился в воздухе, исчез, как шарик фокусника.

– Diou bibant![22] Ничего себе!

Теперь настала уже его очередь лишиться речи и замереть на месте, совершенно не зная что делать.

Своим прихвостням Меротт внушала неподдельный ужас. Им не раз приходилось видеть, как эта женщина в самых разных обстоятельствах действовала исключительно смело и ловко. Роль баронессы она сыграла великолепно, к тому же платила со столь завидной регулярностью, что они боялись ее не меньше, чем правосудия.

– Ступай, доложишь старухе, – сказал Луизо.

– Но я, право, ничего не знаю.

– Ха!

– И что она со мной после этого сделает, тоже неизвестно.

– Я бы на твоем месте не осмелился бы, – продолжал Луизо.

– И что бы ты делал?

– Не знаю, но к ней точно не пошел бы.

– Она велела мне запереть его в черном дорожном сундуке, том, что с дырочками, ты знаешь.

– Тогда считай, тебе повезло! – воскликнул Луизо.

– Почему это?

– Возьми несколько камней, оберни их тряпками, чтобы не слишком гремели, положи в сундук, а Меротт скажи, что это ее странствующий рыцарь.

– Слушай, а ведь это мысль!

– Причем мысль замечательная, я вправе ею гордиться!

– Эй! Луизо! Сегинас! – донесся снизу крик Меротт. – Скоро вы там?

– Идем! Идем! – грубо ответили помрачневшие, совершенно сбитые с толку бандиты.

– Уже пять часов, вы что, не видите?

– Через десять минут все будет готово, – отозвался тот, кого Меротт назвала Сегинасом.

Чтобы не потерпеть краха, майор Монсегюр самолично расставил четырнадцать оказавшихся у него в подчинении солдат так, чтобы они образовали собой вокруг замка сплошное кольцо осады.

Было условлено, что по заранее оговоренному сигналу – когда прокукарекает петух – все двинутся в сторону замка. При этом майор отдал приказ стрелять в каждого, кто попытается вырваться.

Петухом пропел все тот же Монсегюр, демонстрируя талант, о котором никто даже не подозревал. После этого жандармы, полковник, де Кери и четверо юных американцев медленно и бесшумно, как дикие звери в джунглях, заскользили вперед.

Кольцо постепенно сжималось. Сам Монсегюр уже давно ждал их во рву у подножия одной из башен.

Когда все приблизились на расстояние, достаточное, чтобы полностью окружить замок, майор поставил трех жандармов нести караул с той стороны, где стены вздымались высоко, исключая всякую возможность бегства.

Едва его приказ был выполнен, до слуха наших героев донесся голос Меротт, звавший Сегинаса и Луизо.

Воспользовавшись этим моментом, полковник бесшумно перелез через разрушенную стену и в непроглядной ночной тьме – рассвет еще не наступил – пополз к двери, через которую пробивался слабый свет.

Безжалостное кольцо вокруг Меротт сжималось и последний час этой гадюки был уже близок.

Майор прекрасно понимал, насколько важно было схватить ее до того, как она решится на какой-нибудь отчаянный поступок.

От этого могла зависеть жизнь мадемуазель Эрмины де Женуйяк.

На этот раз ей вырваться не удастся. Танкред, Кловис и один из жандармов подползли к ней так близко, что даже могли коснуться ее платья.

Что же касается Меротт, то по ней было видно, что она ни о чем не подозревала.

Майор уже собрался было встать и зычно крикнуть, но тут лже-баронесса, к всеобщему изумлению, вдруг исчезла, будто сказочный персонаж.

То ли она прошла через стену, то ли ее поглотила земля, но старуха пропала, не оставив по себе никаких следов.

– Не женщина, а сущий дьявол, – прошептал вконец ошарашенный Монсегюр.

Затем подполз к тому месту, где еще совсем недавно стояла Меротт и вдруг нащупал лестницу. Это заставило его задуматься.

Вполне возможно, что эта лестница вела в какое-нибудь подземелье, выход из которого мог располагаться где-то совсем в другом месте. Поэтому злодейка могла воспользоваться этим спасительным для нее ходом и, таким образом, ускользнуть от преследователей.

Неожиданно из-за двери донесся громкий крик. Затем вновь наступила тишина. Но длилась она недолго – послышались два голоса: женский, изрыгавший проклятия, и мужской, выкрикивавший в пылу какие-то слова.

– Это же полковник! – воскликнул Монсегюр. – Вперед, господа, вперед! Двум жандармам остаться и сторожить лестницу!

Все произошло молниеносно. Майор, а за ним и все остальные бросились к двери, преодолели два десятка ступеней лестницы и оказались в просторной круглой комнате, освещенной призрачным светом нескольких коптящих свечей.

В самом темном ее углу шла какая-то борьба.

А произошло вот что. Проникнув в подземелье замка, полковник стал искать Меротт. Но благодаря случайности в крохотном, холодном чулане наткнулся на полуодетую малышку Эрмину.

Увидев полковника, она страшно испугалась и забилась в угол. Но Робер де Сезак, полагая, что узнал девочку, спросил:

– Это вы, мадемуазель Эрмина?

Слово «мадемуазель», которого малышка не слышала вот уже шесть долгих дней, успокоило ее, она решительно шагнула навстречу полковнику, взглянула на него и сказала:

– Я вас знаю, сударь, вы не причините мне зла.

– Ну конечно! – ответил Робер. – Наоборот, мы пришли за вами, чтобы отвести обратно к маме.

– Вы заберете меня отсюда? – воскликнул ребенок.

В голосе девочки чувствовались сомнения, будто она опять боялась ошибиться.

– И незамедлительно, моя милая барышня.

Эрмина радостно бросилась на шею полковнику, тот взял ее на руки и понес, чтобы спрятать подальше от ярости Меротт. Это произошло в тот самый момент, когда мегера будто под землю провалилась на глазах у изумленного майора.

Ночью все приобретает фантастические пропорции. Меротт отнюдь не исчезла в недрах земли, а просто спустилась вниз по лестнице, ведущей в длинное, очень узкое и темное подземелье, рассчитывая попасть через него в круглый зал, куда только что ворвались майор и его друзья.

И столкнулась там с полковником, который искал выход, неся на руках свою бесценную ношу.

– Кто там? – крикнула она.

Робер де Сезак попятился назад.

– Это старуха! – прошептал ребенок.

– Кто там? – вновь повторила своим громоподобным голосом Меротт.

И, как львица, бросилась на полковника. Тот, держа в одной руке Эрмину, второй схватил мнимую баронессу и втолкнул ее в круглый, освещенный свечами зал.

Меротт в отчаянии стала осыпать его проклятиями. Полковник оттолкнул ее и попытался было подняться по той же лестнице, которой воспользовался, чтобы попасть в замок, но ведьма, полагая, что он один, ни за что не желала отдавать ему девочку. Тогда Робер позвал на помощь и, к ужасу Меротт, в зал ввалился целый отряд защитников, среди которых были и ее самые заклятые враги.

Перед глазами старухи заклубился кровавый туман. Совершенно потеряв голову, она выхватила из складок своего знаменитого красного пеньюара, который был на ней и этой ночью, кинжал и ринулась вперед, чтобы ударить им Эрмину.

Но полковник, желая защитить девочку, отклонился вправо и получил удар в сердце в тот самый момент, когда Монсегюр схватил ведьму за волосы и оттащил назад.

К несчастью, помощь майора запоздала. Годфруа едва успел подхватить девочку на руки, как Робер де Сезак бесформенной массой рухнул на холодные плиты пола. Он был мертв.

При виде Робера, лежавшего без движения у ног презренной женщины, Монсегюра охватила бешеная злоба. Несчастный майор был вне себя.

В последние двадцать лет вся его жизнь была посвящена этому молодому человеку, который, благодаря воспитанию и храбрости, в возрасте тридцати трех лет заслужил высокий армейский чин полковника.

Для Монсегюра де Сезак был человеком совершенно особенным и значил даже больше, чем нежно любимый сын. Для самого же полковника старый солдат стал слугой, денщиком и верным псом.

На полях сражений майор двадцать раз спасал ему жизнь. Трижды отказывался от присвоения очередного чина, лишь бы только не расставаться с ним. Так что преданность, которую майор питал к полковнику, была сродни фанатизму.

А теперь де Сезак неподвижно лежал мертвый, сраженный ударом этой фурии, из-за которой уже однажды чуть не погиб во время дуэли с Маталеном.

Этого было выше его сил. Вытянув руки вперед, майор набросился на Меротт и все присутствовавшие инстинктивно испугались, что мегере вот-вот наступит конец. Но де Кери, столь же молниеносный, как и Монсегюр, подал жандармам знак, и те оттащили вояку от Меротт, тем самым помешав ему избавить ее от наказания, уготовленного мнимой баронессе правосудием.

Все, кто наблюдал за этой сценой, онемели от ужаса и были не в состоянии скрыть охватившее их глубокое волнение. Все, или почти все, склонились над телом Робера де Сезака, тщетно пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки жизни.

Меротт, как всегда горделивая и надменная, не дрогнула даже перед яростью Монсегюра.

Стоя меж двух охранявших ее жандармов, она прислонилась к стене и обводила тех, кто ее окружал, уверенным, наглым взглядом.

Но пламени свечей не хватало, чтобы хорошо осветить все эти лица, некоторые из которых ее очень удивили бы.

Поэтому ведьма, помимо своей воли, выпрямилась и попятилась, когда де Кери отдал жандармам приказ:

– Наденьте на эту женщину наручники.

– Помощник королевского прокурора! – не удержалась она от крика.

– Ах-ах-ах! – с улыбкой произнес молодой судейский. – Вас очень удивило мое присутствие. Вы думали, что я умер, не так ли?

Меротт вновь напустила на себя беззаботный вид и ничего не ответила.

Тогда де Кери сказал:

– Обвиняемая, я должен вас предварительно допросить. И попрошу не молчать, если вы, конечно же, не хотите еще больше усугубить свое положение.

Лже-баронесса ответила ему презрительным жестом.

– Вы признаете, что вас зовут Меротт и что вы живете в Тондю на улице торговок рисом?

– Да.

– Вы признаете, что похитили и незаконно удерживали здесь мадемуазель Эрмину де Женуйяк?

– Мне больше нечего добавить к тому ответу, который вы только что услышали. Меня зовут Меротт, но это все, что я имею вам сказать.

– Я не спрашиваю, признаете ли вы, что ударом кинжала, нанесенным слишком мастерски, убили полковника Робера де Сезака, – продолжал де Кери. – Мы все стали свидетелями этого ужасного злодеяния. Кроме того, нам известно, что по вашему приказу было совершено нападение на присутствующего здесь господина Годфруа де Мэн-Арди.

– И он тоже! – прошептала старуха.

– Вам даже в голову не приходило, что он может так хорошо себя чувствовать, – продолжал законник.

В этот момент баронесса окатила Годфруа полным ненависти взглядом.

– Так что я и без ваших признаний могу утверждать, что все эти преступления совершили именно вы, а также заявить, что под видом баронессы де Мальвирад вы пригласили к себе в салон нескольких человек, которые, по вашему мнению, должны были умереть насильственной смертью. Один из них действительно погиб. Все остальные, в том числе и я, спаслись только чудом.

Пока помощник прокурора произносил эти слова, Меротт холодно взирала на безжизненное тело полковника и, будто во хмелю, упивалась этим зрелищем.

– За все это, а также за то, что вы незаконно присвоили себе имя и титул баронессы де Мальвирад, вам придется ответить перед судом.

– А вот это неправда, сударь, – взорвалась Меротт, – это имя, как и титул, принадлежат мне по праву!

– Быть того не может! – прошептал помощник прокурора.

– Повторяю, эти имя и титул принадлежат мне по праву. – в отчаянии продолжала старуха. – Потому что я маркиза де Босежур, законная супруга маркиза де Босежура, бывшего члена городского правления, который ныне сошел с ума. Но ведь маркиз де Босежур был граф де Бюдо, барон де Мальвирад и хозяин других обширных владений.

Услышав ее слова, майор Монсегюр, до этого пребывавший в состоянии глубокой прострации, вскинул голову и подошел к женщине, называвшей себя маркизой де Босежур.

– Вот она, Божья кара! – торжественно изрек он.

Все повернулись к бравому вояке.

– Эта женщина не врет, господин помощник королевского прокурора, – медленно продолжал он. – Наконец я ее узнал, несмотря на седые волосы и избороздившие лицо морщины. Теперь мне понятно, почему в тот день, когда я ее впервые увидел, мне показалось, что мы с ней уже когда-то встречались. Эх! Если бы я только знал, что это она!

Суровый, торжественный тон, которым были произнесены эти слова, немало впечатлил присутствующих, которые переглянулись, будто спрашивая друг друга, о чем еще им собирался поведать Монсегюр.

– Да, эта дама действительно была маркизой де Босежур. Супругой бывшего члена городского правления Бордо она стала благодаря обману, но брак впоследствии так и не был расторгнут. Это она, в этом нет никаких сомнений, только маркиза могла без зазрения совести совершить столько злодеяний и преступлений.

Все не сводили с майора глаз.

– Но вы даже представить себе не можете, какое чудовище сейчас стоит перед вами. То, что вы знаете о маркизе де Босежур, превращает ее в ужасную злодейку. Но ее грехи во сто раз больше, чем вы думаете. Это отвратительное, страшное создание.

– Не тратьте лишних слов, майор, – осмелился нарушить гробовую тишину помощник королевского прокурора.

Монсегюра, который вновь овладел собой, жандармы давно отпустили. Он сделал два шага вперед, взял маркизу за руку, подвел ее к трупу полковника и громовым голосом закричал:

– Маркиза де Босежур, баронесса де Мальвирад, Фелисите Деконб, презренная женщина, в которой не осталось ничего человеческого – на колени!

Повинуясь нажиму его могучей руки, но еще больше под влиянием этих слов, обещавших страшные откровения, Фелисите рухнула на колени.

– Знаешь, кто этот человек, которого ты убила своей собственной рукой? Ты его знаешь?

Монсегюр сделал паузу и выжидательно посмотрел на баронессу. Та ничего не ответила.

– Этот человек, которого ты только что заколола кинжалом, как когда-то его отца на борту английского судна…

– Мой сын! – прорычала мерзкая старуха, воздев к небу обезумевшие, расширившиеся от ужаса глаза.

– Да, это твой сын Робер, из которого я сделал храброго солдата и честного человека, потому что я – не кто иной, как Жан де Кадийяк, теперь ты меня тоже узнала. Это твой сын! Сын!

Но маркиза его уже не слушала. Она бросилась к трупу Робера, стала рвать ногтями его одежду, как разъяренная львица, искромсала рубашку, схватила свечу и присмотрелась к груди полковника. Затем вскочила, как безумная, и душераздирающим голосом завопила:

– Это он!!!

После чего прислонилась к стене и упала без чувств.

– Вот она, Божья кара! – повторил Монсегюр.

– Унесите ее, – приказал де Кери, не имевший права на жалость. – Уложите в карете вместе с телом несчастного полковника и приставьте жандарма за ней присматривать. Для нас важно еще затемно вернуться в Бордо. В противном случае за нашим кортежем, который не может не обратить на себя внимания, увяжется целая толпа зевак.

Приказания помощника королевского прокурора были тут же исполнены. Все описанные нами события произошли с невероятной быстротой.

И ни у кого из присутствующих даже не было времени испугаться за Эрмину. Между тем девочка, широко распахнув от ужаса глаза и судорожно сжав рот, что есть сил вцепилась в воротник Годфруа, несшего ее на руках, и смотрела на эту сцену, воспоминания о которой должны были наложить неизгладимый отпечаток на ее задорный характер.

Но когда унесли Меротт, так и не пришедшую в сознание, и труп полковника, вслед за которым ушел и Монсегюр, все сгрудились вокруг ребенка.

Танкред, Ролан, Кловис и даже де Кери бросились наперебой ее успокаивать.

– Ох, сударь! – наконец сказала она. – Как же мне страшно!

– Не бойтесь, Эрмина. – ответил ей Ролан. – Все уже позади. Через час вы увидите матушку.

– Матушка! Матушка! – воскликнула очаровательная малышка и слезы ручьем хлынули из ее глазок, не заплакавших ни разу за последние шесть дней, даже когда Меротт ее била.

Эти слезы пошли девочке на пользу и принесли облегчение ее измученной душе, после чего она уже могла ответить на вопросы друзей.

Но помощнику королевского прокурора вся эта болтовня была не по душе – он стремился как можно быстрее возвратиться в Бордо.

Он приказал жандармам тщательно обыскать руины замка. Эта мера предосторожности принесла свои плоды – стражи порядка нашли двух приспешников Меротт, которые должны были приготовить ее отъезд.

Благодаря их первым признаниям отыскали карету, которая должна была доставить Меротт и ее багаж в Пойяк. Это дополнительное средство передвижения пришлось очень кстати – в него перенесли труп полковника и баронессу под охраной все того же жандарма.

Годфруа, Эрмина и де Кери уселись во второй экипаж, Ролан же, которому стало намного лучше, вскочил на коня.

В тот момент, когда кортеж тронулся с места, маркиза очнулась после своего долгого обморока и тут же все вспомнила:

– Мой сын! – закричала она. – Сын! Может, он еще жив? Ведь мать не может просто так убить своего ребенка. Пошлите за доктором.

Затем помолчала и спросила у жандарма:

– Это он? Неужели передо мной лежит мой сын?

И она, не помня себя, бросилась на остывающий уже труп полковника. Из груди ее вырвался звериный рык.

Кортеж отправился в путь и к семи утра уже достиг места назначения.

Перед Меротт открылись ворота Форт дю Га. Она окатила Монсегюра яростным взглядом и крикнула:

– Ты сам совершил это преступление! Почему ты не сказал, что это мой сын?

– Разве мог я в мегере из Тондю узнать маркизу де Босежур? – ответил майор.

– Ах! – прошептала Фелисите Деконб. – Если бы я знала, что это мое дитя, то не стала бы ни мстить, ни воплощать в жизнь мои зловещие планы.

XXIV

Мне нет нужды говорить, с какой радостью встретили Эрмину в доме на улице Миниметт.

Годфруа вошел как истинный триумфатор, неся на руках очаровательную девчушку. Та спала, но когда мать исступленно бросилась покрывать ее поцелуями, тут же проснулась.

Что касается мадам де Блоссак, то она радовалась вдвойне, потому как обрела вновь не только внучку, но также Годфруа, который из-за нее подвергся огромной опасности, и Ролана, о чьих злоключениях эта благородная дама тоже уже знала.

– Дети мои! Дорогие мои дети! – сказала она. – Мое сердце не выдержит такого счастья.

– Все беды уже позади, мадам графиня, – сказал Кловис.

– Да, гадюка раздавлена.

– Неужели это и в самом деле сия презренная баронесса?

– Хуже, мадам.

– Что вы хотите этим сказать?

– Она ваш злейший враг и однажды в жизни уже вас преследовала.

– Я не понимаю.

– Скорее, не желаете понимать, ведь, насколько мне известно, госпожа графиня, у вас всегда был только один враг – маркиза де Босежур.

– Она! Опять она!

– Да, мадам, Фелисите Деконб не отказалась от планов мести.

– Возблагодарим же Господа, дети мои, – торжественно сказала Сара де Блоссак, – за то, что он не позволил этой женщине победить.

В нескольких словах Ролан поведал графине о том, что произошло в замке Бланкфор, о появлении Меротт, о сцене, которая произошла в зале на первом этаже, о смерти полковника и страшных откровениях Монсегюра.

Этот рассказ в высшей степени взволновал графиню де Блоссак. Перед глазами пожилой дамы всколыхнулось все ее прошлое. Она вспомнила и юного Жана де Кадийяка, такого милого и такого отважного, и сцену на улице Мокуяд, и акт правосудия, который она с друзьями вырвала у королевского интенданта Камю де Невиля.

Она немного помолчала, затем сказала:

– Эту несчастную по ее собственной воле постигло самое суровое наказание. Перед лицом такого горя я не в силах ее проклинать.

– Вы милосердны, как святая, – сказал ей Годфруа.

Нетрудно догадаться, что мадам де Женуйяк лишь вполуха слушала то, о чем говорилось в гостиной. Для нее в целом мире не существовало ничего, кроме ее вернувшейся девочки, которую она осыпала своими ласками.

Она попросила дочь во всех подробностях рассказать о ее ужасном похищении, и малышка, с помрачневшим взором, поведала о своей ярости и неповиновении. Когда же мать пожелала узнать больше, дитя стало повторять свой рассказ, в котором угадывались ненависть и злоба.

Ах! Уверяю вас, мадам де Женуйяк даже не думала о снисхождении и не жалела проклятий в адрес Фелисите Деконб.

Тем временем Эрмина, несмотря на радость встречи с матерью, чувствовала, что ее все больше и больше одолевает сон. Наконец, головка ее упала матери на грудь и мадам де Женуйяк отнесла ее в кровать.

Мне нет необходимости говорить вам, спала ли она. В целом несчастная девчушка провела без сна две ночи, а в ее возрасте это ужаснейшая мука.

Вернувшись в салон, где ее мать и четверо американцев вели оживленный разговор, маркиза подошла к Ролану и Годфруа, взяла их за руки и сказала:

– Простите меня за эгоизм. Я так обрадовалась, что не могла думать ни о ком, кроме дочери…

– И были правы, – ответил Ролан.

– Нет, не была, сначала я должна была поблагодарить и благословить вас.

– Ох! – с сомнением покачал головой Годфруа.

– Да-да, благословить, ведь тем счастьем, которым я сейчас упиваюсь, я обязана исключительно вашей неукротимой смелости. Мне известно, какой опасности вы себя подвергали, какие на вас расставляли ловушки, какие вы получили раны, и поэтому от всей души заявляю вам, что отныне вы наши братья и спасители и что я, если потребуется, не пожалею своей жизни, хотя не обладаю ни силой, ни храбростью, чтобы принести вам пользу.

– Не говорите так, мадам маркиза, – ответил Годфруа. – Не надо вам жертвовать жизнью, лучше посвятите ее детям, которые будут вас любить и которых вы, по возможности, будете боготворить еще больше.

Филиппина, на которую Годфруа, войдя в салон, бросил робкий взгляд, молча наблюдала за происходящим. И вдруг неожиданно спросила:

– Мою сестру и Годфруа нашли в том доме в ландах, о котором рассказал господин де Матален?

Услышав имя Маталена, Годфруа, Ролан, Танкред и Кловис переглянулись. Они напрочь забыли о короле бордоских бретеров. Юная девушка им напомнила.

– Нет, мадемуазель, нет, – ответил Ролан.

– Вот как! – протянула Филиппина разочарованным тоном, совершенно поразившим Мэн-Арди.

– Хотя справедливости ради, – продолжал Ролан, – надо сказать, что если баронессу и не нашли в ландах Пессака, то только потому, что та догадалась о наших планах и покинула дом, в котором держали Эрмину и Годфруа.

– Значит, он не солгал? – вновь задала вопрос Филиппина.

Ее настойчивость становилась все более странной.

– Нет, мадемуазель, не солгал, – ответил Годфруа.

– Тогда его надо выпустить из тюрьмы!

При этих словах все вновь переглянулись. Первым взял слово Ролан.

– Нет, мадемуазель, не думаю, – ответил он.

– К тому же, – добавил Кловис, – этому господину лучше остаться за решеткой, ведь мы окажем ему далеко не лестный прием.

– Что вы имеете в виду? – встревоженно спросила Филиппина.

– Мы убьем его как пособника баронессы.

При этих словах Филиппина побледнела и пошатнулась. Это не ускользнуло от внимания ее матери, которая спросила:

– Послушайте, дитя мое, с каких это пор вы питаете к Маталену столь живой интерес?

С Филиппиной случилась настоящая истерика.

– Что все это значит? – прошептала графиня де Блоссак.

Годфруа тем временем, сам не зная почему, не сводил с девушки тяжелого, сурового взгляда.

Новый нервный припадок и полуобморочное состояние Филиппины немало встревожили графиню и мадам де Женуйяк, которые вспомнили, что накануне девушка разрыдалась тоже после того, как разговор зашел о Маталене.

За всем этим крылась тайна, которую нужно было разгадать как можно быстрее.

– Дети мои, – сказала мадам де Блоссак, – все хорошо, что хорошо кончается; мы вновь вместе и я надеюсь, что тучи, нависшие над нашими головами, рассеялись навсегда.

– Несомненно, мадам графиня.

– Но вас, по всей вероятности, утомил тот образ жизни, который вам пришлось вести в последние дни.

– Никоим образом, – сказал Ролан.

– Полно вам хвастаться, друг мой. Вы, Ролан, и вы, Годфруа, особенно нуждаетесь в отдыхе. Ступайте домой, а когда выспитесь всласть, вечером приходите к нам.

Эти слова, сказанные не совсем обычным тоном, свидетельствовали о том, что мадам де Блоссак желала остаться в кругу семьи и обо всем выспросить Филиппину, у которой нервы и в самом деле сдавали каждый раз, когда речь заходила о Маталене.

– К тому же, – добавила она, – мы тоже всю ночь не смыкали глаз, с минуты на минуту ожидая вашего возвращения, и сейчас валимся с ног от усталости.

Молодые люди, которых и правда неодолимо клонило ко сну, не заставили просить себя дважды и откланялись.

Когда они ушли, мадам де Блоссак устроилась в своем большом кресле главы семейства, дочери велела сесть рядом, взяла за руку плачущую Филиппину, посадила ее к себе на колени, словно та все еще была маленькой девочкой, и спросила:

– Ну, дитя мое, что с тобой?

Вместо ответа юная девушка, как полагается, разрыдалась еще больше.

– Филиппина, дорогая моя, ты что-то скрываешь от меня и твоей матери, – ласково продолжала пожилая дама. – Но почему? Мы же всегда изо всех сил старались сделать твою жизнь как можно милее и лучше. Чего мы тебе желаем? Счастья! А у тебя от нас какие-то секреты.

– Да нет же, бабушка, – прошептала девушка сквозь всхлипы.

– Не нет, а да, маленькая моя. Ты считаешь, что мы напрочь лишены проницательности и не понимаем, что вот здесь у тебя какой-то камень? – сказала графиня и нежно приложила руку к сердцу девушки.

Филиппина ничего не ответила.

– Ну, что случилось? Расскажи мне. Какие надежды ты лелеешь? О чем мечтаешь?

Юная девушка все так же хранила молчание.

Тогда мадам де Блоссак приняла величественный вид, внушавший почтение своей исключительной торжественностью, пропитавшей все ее естество.

– Дитя мое, я не думаю, что ты когда-либо намеревалась скомпрометировать себя и хотя бы на мгновение подумала о Маталене.

После этих слов Филиппина сначала вновь залилась слезами, но потом перестала обнимать бабушку, выпрямилась и неуверенно сказала:

– Да, я виновата, потому что люблю господина де Маталена. Не знаю, хорошо это или плохо, но лучше признаться, чем лгать вам.

– Несчастная! – воскликнула мадам де Женуйяк.

Филиппина, воспитанная двумя женщинами, которые ее обожали, была немного избалована – ей, может, чаще чем нужно, позволяли говорить то, что она думает. Поэтому она продолжала, с каждой минутой воодушевляясь все больше и больше:

– Признаться в любви – не преступление. Это чувство я хранила в своем сердце. Он ничего о нем не знает. Но даже если бы и узнал, неужели я была бы в чем-то виновата?

– Ты спрашиваешь?

– Да, ведь маркиз де Матален, в конце концов, человек нашего круга, он такой же дворянин, как я и…

– Довольно, дочь моя, – перебила ее мадам де Женуйяк. – Господин де Матален был профессиональным дуэлянтом, бретером, навлекшим на себя гнев и ненависть всего города.

– По крайней мере, – воскликнула в экзальтации Филиппина, – он сумеет защитить свою жену!

– А еще господин де Матален был пособником ужасной женщины, которая похитила твою сестренку.

– Да, он втерся в доверие этой баронессе, с которой мы и сами водили знакомство и даже были у нее на балу. И чем маркиз хуже нас? Он даже лучше, ведь в тот вечер его там не было. А с госпожой де Мальвирад Матален связался только для того, чтобы выведать все ее тайны и защитить нас, сообщив об этом правосудию и предоставив доказательства.

Тон, которым Филиппина произносила эти слова, говорил о том, что спорить с ней не было никакого смысла. Мадам де Блоссак поняла – чтобы переубедить ее, нужны факты.

– Ну хорошо, дитя мое, мы тебе верим. Только давай сначала дождемся господина де Маталена и выясним его намерения – в конце концов, если ты ему понравилась, он действовал по отношению к нам не так, как полагается в этом случае.

– Потому что не мог одновременно прикидываться сообщником баронессы и выдавать себя за нашего друга.

– Будь по-твоему, – ответила графиня. – Но давай все же подождем, когда он попросит твоей руки.

При этих словах Филиппина почувствовала, что ее глаза вновь наполнились слезами – на этот раз слезами радости – и бросилась бабушке на шею.

Та ее погладила, но про себя подумала, что это мимолетное увлечение внучки нужно как можно быстрее подавить в самом зародыше.

Пока дочь мадам де Женуйяк радовалась и считала свой брак с Маталеном делом решенным, маркиз по-прежнему томился в тюрьме.

В то же время оставаться ему там было уже недолго. Он дал показания, позволившие арестовать Жюдиселя, приспешника Меротт. Того очень удивило, что жандармы накрыли его в потайной берлоге – удивило настолько, что он ни на минуту не усомнился: все произошедшее – дело рук предателя.

Прибыв во Дворец правосудия, где его ждал королевский прокурор, Жюдисель устроил настоящий скандал и стал допытываться, кто его выдал.

– Вы знаете женщину по имени Меротт? – спросил его представитель закона.

– И что из этого? – спросил бандит, не удостоив его ответом.

– По всей видимости, она стала жертвой кражи, которую совершили вы.

– Я? – ошеломленно воскликнул Жюдисель.

– Да, вы. Помимо прочего, эта дама будет свидетельствовать против вас на суде.

– Вам об этом Меротт сказала? – продолжал Жюдисель, совершенно сбитый с толку.

– А что в этом удивительного? – спросил помощник прокурора, предоставляя разбойнику возможность самостоятельно найти причину предательства Меротт.

– Но…

– Да будет вам! Может, эта женщина затаила на вас злобу. Может, преследуя какие-то свои интересы, она стремится вас скомпрометировать? Или избавиться от вас?

– Точно! – воскликнул Жюдисель. – Она хочет от меня избавиться.

– Что ты говоришь? – молвил вполголоса судейский. – Гляди у меня!

– Значит, Меротт сказала, что я ее обокрал? Ну хорошо, я вам столько о ней расскажу!

– Ну-ну. Только нам хорошо известна эта тактика, когда обвиняемый вовсю старается стать обвинителем, поэтому нас этим не возьмешь, – сказал прокурор, желая, чтобы бандит еще больше запутался в расставленных им сетях.

– Тактика! Нет, сударь. Сейчас вы все сами увидите. Слушайте!

– Это надолго?

– Нет, конечно.

– Ну хорошо, говорите.

– Вам надо послать отряд жандармов, чтобы они окружили разрушенный замок Бланкфор. И если в этой экспедиции будут принимать участие люди надежные и ловкие, они найдут там Годфруа де Мэн-Арди, которого вот уже три дня морят голодом, а также мадемуазель де Женуйяк. Их незаконно удерживает та самая Меротт. Арестуйте ее и тогда сами увидите, кто из нас двоих больше заслуживает виселицы.

– Это ложь, – ответил королевский прокурор. – Мадемуазель де Женуйяк и Мэн-Арди находятся в домике в ландах за Пессаком…

– Да, они там были, но сейчас их оттуда уже увезли. После того как жена Этьена во всем призналась, Меротт приняла меры предосторожности и переехала в другое место.

– Хорошо, я проверю справедливость ваших слов, – сказал судейский. – Жандармы, отведите обвиняемого в тюрьму.

В тот самый момент, когда Жюдиселя выводили из кабинета королевского прокурора, к стражу закона пришел майор Монсегюр. Он рассказал все, что узнал от Годфруа, и попросил у него жандармов, чтобы отправиться в Бланкфор.

Представитель закона, убежденный, что Жюдисель не солгал, был вынужден признать, что Матален тоже сказал правду, но его освобождение из-под стражи отложил на следующий день, решив сначала дождаться, когда Меротт схватят и заточат в тюрьму.

Поэтому ворота Форт дю Га открылись перед маркизом лишь в одиннадцать часов утра.

Он уже знал, что Меротт арестована. В ожидании, когда его выпустят, Матален предавался невеселым размышлениям и поэтому тюрьму покидал без особого восторга.

Когда он предстал перед Каде, его слугой, тот не смог скрыть своей радости, но впервые в жизни посмел сделать замечание и дать совет.

– Господин маркиз, – сказал он, – послушайте меня: с сегодняшнего дня не ищите ни с кем ссор.

– Почему ты мне об этом говоришь?

– Потому что мне больно видеть, как вас, господин маркиз, сажают в тюрьму из-за этих глупых потасовок, которые никому ничего не доказывают.

– Ага! Значит, ты знаешь, что я был арестован за то, что часто устраивал дуэли?

– Да, знаю, господин маркиз. Как и все.

– Отлично! – воскликнул маркиз. – Вполне возможно, что я воспользуюсь твоим советом. А пока оставь меня.

Матален очень обрадовался, узнав, что, по общему мнению, его арестовали как бретера, и, как нетрудно догадаться, отнюдь не собирался опровергать этот слух, наоборот, подкрепляя его самыми невероятными деталями.

Впрочем, надо сказать, что ни до ареста Маталена, ни до его освобождения в Бордо никому не было дела. Слух об ужасных событиях, обагривших кровью руины Бланкфора, распространился с быстротой молнии.

Смерть полковника, завоевавшего всеобщие симпатии, потрясла весь город, в то время как освобождение и возвращение Эрмины и Годфруа положило конец вполне объяснимым тревогам и страхам.

Нетрудно догадаться, что все об этом только и говорили, поэтому, когда Матален вернулся, этот факт остался практически без внимания.

Те, кто имел хоть какое-то отношение к майору и четверым американцам, вовсю жаждали подробностей.

Этим возбуждением, этим всепоглощающим интересом публики Матален решил воспользоваться, чтобы укрепить свои позиции, ведь сейчас он больше, чем когда-либо, желал не упустить свой шанс и сделаться претендентом на руку и сердце Филиппины.

За пару дней маркиз предпринял ряд демаршей, проявляя при этом осторожность и такт, и выяснил все, что было нужно. Бретеру стало известно, что в семействе де Женуйяк он стал предметом обсуждения. Говоря по правде, его никто не считал истинным дворянином, и Матален понимал, что перед тем, как тешить себя надеждами, нужно завоевать симпатии матери и бабушки Филиппины. В то же время он знал, что о нем говорили, может быть, даже ждали, и миллионы папаши Самуэля слишком будоражили его воображение, чтобы он отказался от своих шансов, какими бы мизерными они ни были.

Он очень ловко распространил слух, что своим освобождением Эрмина и Годфруа обязаны не кому-то, а именно ему.

Королевский прокурор, допросив бретера, был вынужден признать, что, хотя поимка преступников и не была заслугой одного лишь Маталена, маркиз все же значительно ей поспособствовал, и пришел к выводу, что в данном случае, в виде исключения, тот проявил себя с самой лучшей стороны.

Общественное мнение было на его стороне. Годфруа, чувствовавший, что эта «реабилитация» Маталена таила в себе угрозу, пытался доказать, что дуэлянт лжет.

Но Мэн-Арди с братом и друзьями с момента приезда в Бордо были слишком заняты, чтобы обрасти многочисленными знакомствами, в то время как в распоряжении бретера была целая армия приятелей и низкопоклонников, которые, кто по дружбе, а кто и из страха, выступали на его стороне.

Наконец, о маркизе в разговорах стали отзываться настолько хорошо, что Годфруа, крайне этим обеспокоенный, вдруг вспомнил, как повела себя Филиппина, когда в ее присутствии заговорили о нем.

– Она его любит, – сказал он.

Эта мысль привела его в совершеннейшее отчаяние.

Взбудораженный и мрачный, он бродил по улицам, вспоминая трогательную, непорочную красоту Филиппины, ее очарование, покорившее его с самого первого дня, и в душе его закипал гнев.

Как-то раз, во время очередного приступа ярости и уныния, он встретил господина дез Арно, президента Лиги защиты, который, увидев его в состоянии такой подавленности, напрямик спросил, что случилось.

В двадцать пять лет человек испытывает потребность поплакаться другу в жилетку, будто от этого его боль станет не такой мучительной.

– Случилось то, – ответил он дез Арно, – что я очень несчастен.

И поведал обо всем президенту, не упуская ни единой детали.

– Эге, друг мой, тут дело серьезное, – сказал он. – Этот Матален и в самом деле очень опасен. А что о нем думает мадам де Блоссак?

– Этого я, увы, не знаю!

– Значит, вы у нее больше не бываете?

– Нет, не смею.

– Замечательно. Герой в бою, но в любви – робкий воздыхатель. Вам нужно отстаивать свое счастье, черт возьми, точно так же, как вы отстаивали жизнь.

– Я бы и рад, но как?

– Что значит «как»? Пойти и напрямую попросить руки мадемуазель Филиппины де Женуйяк!

– А если она мне откажет?

– Кто? Графиня?

– Нет, Филиппина.

– Во-первых, мой дорогой друг, обращаться вы будете к мадам де Женуйяк или к ее матери, поэтому мадемуазель Филиппины, вполне естественно, в этот момент рядом не будет.

– Я не смею.

– Трус!

– Я могу пойти на что угодно, но…

– Вы что же, хотите, чтобы я сходил к ним вместо вас?

Годфруа собрался уже было ответить, но дез Арно вдруг осекся на полуслове и сказал:

– Послушайте, у меня родилась идея.

– Какая?

– А что если вам не мудрствуя лукаво вызвать Маталена на дуэль? Вполне вероятно, что вы его убьете, и тогда…

– Я и сам уже об этом думал, но если Филиппина любит маркиза, то после его смерти я буду внушать ей ужас.

– Но такой шанс нельзя упускать.

– Вы говорите как человек, не знающий, что такое любовь.

– Вы правы, – ответил дез Арно, поразмыслив. – Погодите! Мне в голову пришла одна мысль. Матален негодяй, я помогу вам.

– Каким образом?

– Это вы сможете узнать только тогда, когда мы одержим победу. Пока же в точности выполните то, о чем я вас сейчас попрошу.

– Говорите, я вас слушаю.

– Через два часа вы наденете праздничное платье и отправитесь к мадам де Блоссак просить руки ее внучки. Не бойтесь, графиня будет предупреждена и окажет вам самый теплый прием.

– Это все?

– Да. На этом я с вами прощаюсь и направляюсь на улицу Миниметт.

Годфруа был бы не против узнать подробности, но дез Арно, с легкостью согласившись помочь, настолько его обрадовал, что требовать от него чего-то еще молодой человек не стал.

Через два часа Мэн-Арди по совету своего «крестного отца» явился с визитом к графине де Блоссак. Его тут же проводили в гостиную.

Но каково же было его удивление, когда, переступив порог, он увидел в кресле Маталена, мирно беседовавшего с мадемуазель де Женуйяк.

Когда Годфруа вошел, маркиз встал, и взгляды их скрестились, как два стальных клинка.

– Ах! Это вы, мой дорогой Годфруа, – сказала мадам де Блоссак. – Присаживайтесь, дитя мое. Думаю, нет необходимости представлять вам господина де Маталена, который желает оказать нам большую честь.

– Что вы имеете в виду? – спросил Мэн-Арди, смертельно побледнев и оставшись стоять.

– Он намеревается войти в нашу семью.

Годфруа пошатнулся.

– Да, он явился, чтобы попросить руки Филиппины, которая знает господина маркиза и только о том и думает, чтобы стать его женой.

Мэн-Арди, все больше ощущая в душе подавленность, не проронил ни звука.

– Это предложение, – продолжала графиня, – для нас является еще более почетным в силу того, что маркизу, как и всему Бордо, наверняка хорошо известно о плачевном состоянии наших финансов, в результате которого через два месяца мы лишимся всего, даже этого дома.

На этот раз уже побледнел Матален.

– Что вы такое говорите, мадам! – воскликнул Мэн-Арди, которому сообщение об этой новой беде вернуло всю его смелость и красноречие.

– Банкротство – жестокая вещь, – продолжала мадам де Блоссак. – Особенно когда у тебя есть дети. Но что поделаешь? Все средства нашей семьи, равно как и состояние дядюшки Самуэля, мы доверили трем банкирам из Лондона, Амстердама и Венеции. И все трое, будто сговорившись, в одночасье разорились. Причем двое из них пустили себе пулю в лоб.

– Госпожа графиня, – сказал Годфруа, – мой отец богат, очень богат, и я думаю, что в точности выражу его чувства, если попрошу вас принять…

– Не торопитесь, дитя мое. Позвольте нам сначала разобраться с этой напастью. Что касается вас, господин маркиз, то наше согласие вы получили, теперь остается лишь уладить финансовую сторону, хотя я, к сожалению, подозреваю, что много времени это не займет.

Матален, онемевший точно так же, как перед этим Годфруа, поклонился и вышел.

Едва за ним закрылась дверь, как Годфруа бросился к графине, взял ее за руки и воскликнул:

– Мадам, дорогая мадам, неужели вашу семью постигло банкротство? Это невозможно! Как же мне вас жаль! Но, как я уже говорил, мой отец очень богат, привезенное им из Франции состояние его стараниями увеличилось в четыре раза и поверьте, шевалье не забыл, что своим нынешним благосостоянием он обязан вам.

– Удивительное сердце! – с улыбкой воскликнула графиня. – Ох! Вам не было нужды говорить эти слова – я и так все знаю…

– Но, мадам, я всего лишь неукоснительно выполнил свой долг…

– Нет, дитя мое, это нечто большее, чем долг, ведь вы совершенно позабыли о цели вашего визита. Как и о том, что Матален ушел отсюда, получив наше согласие.

– Нет, мадам, я все помню. Но если гнев и отчаяние на мгновение овладели моим сердцем, это еще не повод для того, чтобы забыть о том, что вы когда-то сделали для моего отца, которого я здесь представляю. Ведь шевалье де Мэн-Арди без колебаний отдал бы графине де Блоссак все свое состояние.

– Да нет же, Годфруа, нет, никакие мы не банкроты.

– Как это?

– Мой дядя не потерял ни единого су, он по-прежнему богат – как и я!

– Что тогда все это значит?

– Это значит, что через два часа, как я надеюсь, Матален сам откажется от руки моей внучки, за которой больше никто не даст никаких миллионов.

– Вы в этом уверены?

– Нет, но как я уже говорила, очень на это надеюсь. И тогда… я знаю одного молодого человека, очень робкого и застенчивого, когда речь идет о том, чтобы приоткрыть завесу над тайными добродетелями своего любящего сердца, но очень сильного и бесстрашного в сражении с бандитами и бретерами…

– Продолжайте же…

– Я знаю одного молодого человека, который, в свою очередь, тоже может попросить у меня руки юной девушки, не имеющей ни малейшего представления о том, что такое любовь.

– Ох, мадам графиня, не тешьте меня несбыточными надеждами! – воскликнул Годфруа, опуская глаза и еще больше краснея.

– Большой ребенок! Неужели я сама должна просить у вас руки для моей внучки?

– Но как же Матален?

– Скоро вам все станет ясно.

– А Филиппина?

– Ах! Моя бедная Филиппина. Она вбила себе в голову, что влюблена, но ее ждет жестокое разочарование. Хотя любовь здесь совершенно ни при чем, удар будет нанесен лишь по ее самолюбию.

– Вы мне обещаете?

– Она будет вашей женой.

Так они проговорили целый час. Годфруа, еще недавно вконец отчаявшийся, теперь пребывал на седьмом небе от счастья.

Но маркиз де Матален с отказом не торопился. Для того чтобы возвестить о нем графиню, ему понадобилось намного больше времени, чем ожидалось.

Последние сомнения у него отпали только на следующий день, когда в «Бордоском вестнике» появилось сообщение о том, что старый еврей Самуэль обанкротился после финансового краха его лондонского, амстердамского и венецианского банкиров. Бретер даже не подозревал, что оно было опубликовано только потому, что дез Арно заплатил за это кругленькую сумму.

Поэтому он снарядил к мадам де Блоссак своего верного Каде, предварительно вручив ему письмо следующего содержания:

«Мадам,

Я буду чрезвычайно признателен, если вы будете считать наши вчерашние договоренности утратившими силу. Вам никогда не узнать, как я страдаю, отказываясь от союза, ставшего главным чаянием всей моей жизни. Я уступаю под воздействием непреодолимой силы, тайна которой принадлежит не мне. Вполне возможно, что со временем это неожиданное препятствие исчезнет, тогда я вновь явлюсь к вам и попрошу оказать честь принять меня в вашу семью.

Ваш преданный слуга

Маркиз Жак де Матален».

Прочитав это послание, мадам де Блоссак, не скрывая радости, тут же отправила гонца к Годфруа, который потерял уже всякую надежду.

Затем придала лицу соответствующее выражение и велела позвать внучку. Филиппина прибежала, сияя от радости.

– Моя дорогая малышка, – обратилась к ней пожилая дама, – мужайся, у меня для тебя плохие новости.

Юная девушка побледнела.

– Речь пойдет о маркизе? – воскликнула она.

– Да, дитя мое. Этот человек оказался тебя не достойным.

– Бабушка, – дерзко ответила Филиппина, – это еще надо доказать.

Взяв со стола «Бордоский вестник», графиня дала прочитать внучке заметку, автором которой был дез Арно.

– Да, мы разорены, и что из этого?

– А теперь прочти вот это послание Маталена.

Филиппина жадно схватила протянутую бабушкой записку и пробежала глазами содержавшиеся в ней несколько строк.

Дойдя до конца, девушка уронила бумагу, ничего не сказав, и хотя лицо ее смертельно побледнело, глаза остались совершенно сухими.

– Господин де Матален, – наконец прошептала она, – отвел мне роль идиотки.

Затем гордо вскинула голову и произнесла:

– Бабушка, прошу прощения за то, что ослушалась вас. Это человек без сердца, а раз так, то и сожалеть о нем не стоит.

– Я тебя прощаю, дитя мое.

– Больше я его знать не хочу. Он для меня умер и я краснею от одной мысли о том, что когда-то хотела стать его женой. Еще раз прошу меня простить. Слава богу, я убедилась, что вы были правы, а о любви говорило не столько мое сердце, сколько воображение.

– Подойди, девочка моя, и обними меня, – молвила графиня. – Ты найдешь себе мужа, причем такого, который будет стоить всех Маталенов на свете.

– Ох, бабушка! Дайте мне хотя бы отдышаться и не говорите больше о замужестве. Ведь я только что избежала огромной опасности.

– Будь по-твоему, дитя мое, но когда найдешь мужа, окажи мне честь и поделись своими маленькими надеждами, столь дорогими твоему сердцу.

– Обещаю вам.

С этими словами Филиппина ушла. Несчастной девушке нужно было побыть одной, и понять ее совсем нетрудно.

Полчаса спустя к мадам де Блоссак явился Годфруа.

– Ну что? – спросил он.

– Могу сказать вам только одно, – ответила пожилая дама, – Филиппина свободна.

Тем временем нашего замечательного дез Арно слишком распирала гордость от того, что он сыграл с Маталеном такую злую шутку – настолько, что он был не в состоянии держать язык за зубами. После того как отказ Маталена стал достоянием гласности, он стал рассказывать каждому встречному-поперечному, что Самуэль вовсе не обанкротился и что слух об этом на самом деле был ловушкой, в которую Матален попался, как последний идиот.

На похоронах полковника, которые почтила своим присутствием Лига защиты в полном составе и которые, кроме того, собрали огромную толпу, только об этом и говорили. Бравый майор Монсегюр, сразу постаревший на десять лет, шел во главе траурной процессии, будто приходился несчастному офицеру родным отцом.

Когда все уже возвращались с Шартреза, кто-то, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей, решил рассказать ему о том, что всем разболтал дез Арно. Но не успел сострадательный рассказчик произнести имя Маталена, как Монсегюр прервал его и спросил:

– Этого господина выпустили из тюрьмы?

– Да, майор.

– Этому человеку я обязан знакомством с Меротт. И именно он является первопричиной смерти полковника. Если бы сей негодяй не искал с нами ссоры из-за пустяка, мы бы никогда не повстречали эту женщину, вставшую на стезю преступления. Матален за это заплатит. Ах! – продолжал майор, горячась все больше и больше. – Этот господин – дуэлянт, он дерется по поводу и без повода. Уверяю вас, что следующая его дуэль будет иметь право на существование. Теперь майору Монсегюру плевать на жизнь! Мой полковник будет отмщен.

Как ни хотел собеседник бравого вояки рассказать историю дез Арно, настоять на своем у него не хватило смелости и он удалился.

Майор вернулся один в опустевший дом на площади Сен-Реми и тут же стал искать достойный повод вызвать Маталена на дуэль.

Столь желанную возможность ему предоставил сам маркиз, который не замедлил узнать, что стал жертвой обмана. Гнев его был еще яростнее по причине того, что он угодил в расставленную ловушку, как последний глупец. И злость эту ему обязательно было нужно на ком-то сорвать. Угодливые прихлебатели не преминули сообщить ему, что за всей этой ложью стоял дез Арно.

– Ну хорошо! – воскликнул Матален. – Держись, старый сердцеед, ты заплатишь мне за разбитые горшки!

На следующий после этого разговора день дез Арно, проникшийся самыми теплыми дружескими чувствами к несчастному майору, чья глубокая боль вызывала всеобщую симпатию, отправился к Монсегюру домой, чтобы немного развлечь его и прогуляться по городу.

– Майор, – обратился он к старому солдату после совместного часового променада по набережным и королевскому саду, – позволительно ли мне будет сделать вам предложение?

– Сделайте одолжение, – ответил тот.

– Пойдемте ко мне. Мы окажемся там в многочисленной компании. Сегодня как раз собираются члены Лиги. Зал для упражнений в фехтовании будет битком набит. Вполне возможно, что вам тоже захочется отразить пару выпадов.

– С удовольствием, – ответил Монсегюр. – Тем более, что я не против немного потренироваться.

– Отлично! Пройдем по улице Сент-Катрин и через несколько минут будем у меня.

– Кто из ваших молодых людей самый сильный и ловкий? – спросил майор.

– Господ Коарасса и Мэн-Арди считать?

– Нет.

– Ну что же, самым искусным, вернее, самым опасным фехтовальщиком я бы назвал дю Винье. Вторым – де Вертея, который за последнее время добился поразительных успехов.

Пока дез Арно произносил эти речи, собеседники вышли к пересечению улиц Сен-Реми и Сент-Катрин и оказались аккурат перед тремя дверьми бордоской галереи.

На одной из лестниц, ведущих в эту галерею, стоял Матален. В руке у него была небольшая тросточка.

Скорее всего, он еще издали увидел дез Арно и Монсегюра – когда они, совершенно его не замечая, собрались перейти улицу, маркиз двинулся им навстречу и на редкость вежливо снял шляпу.

– Господин дез Арно? – спросил он так, будто никогда в глаза не видел достопочтенного президента Лиги защиты.

Услышав этот вопрос, Монсегюр выпрямился, глаза его полыхнули огнем.

– Совершенно верно, сударь, это я, – ответил дез Арно.

– Мне нужно сказать вам пару слов, вы позволите?

– Окажите любезность…

– Сударь, я побился об заклад, что вы еще достаточно ловки для того, чтобы перепрыгнуть через мою тросточку, если поднять ее вот на такую высоту.

С этими словами Матален, прибегнув к всем известному приему, чтобы вызвать дез Арно на дуэль, вытянул трость в двух футах над землей.

– Вы сделали ошибку, так высоко мне не прыгнуть.

– Ах, сударь! – с иронией в голосе стал настаивать Матален. – Вы же не хотите, чтобы я проиграл? Давайте скачите.

– Я бесконечно сожалею, что не могу этого для вас сделать, но прыгать все же не стану.

Во время этого разговора в душе Монсегюра зрела невообразимая ярость – из тех, что удваивают человеческие силы и возможности. Перед ним стоял Матален, первейший виновник смерти Робера, и этот Матален вел себя нагло. Бравый вояка знал, что негодяй был самым трусливым пособником Меротт; и теперь он у него на глазах безнаказанно занимался своим ремеслом бретера. Этого майор вынести уже не мог.

Он двинулся вперед.

– Так вы будете прыгать или нет? – заорал Матален.

Дез Арно уже собрался было ответить, но тут Монспегюр своим зычным голосом, звеневшим от гнева, бросил:

– Для человека, которого выбросили из окна маркизы де Босежур, маркиз де Матален ведет себя слишком дерзко.

Дуэлянт, рассчитывая на известную всему городу небылицу, смерил Монсегюра взглядом, вновь поднял перед дез Арно трость и сказал:

– Прыгайте, я прошу вас!

Едва он произнес эту фразу, как тросточка, разломившись на четыре части, полетела ему в лицо. Не успев ничего понять, дуэлянт почувствовал, что его схватили за пояс и подняли высоко над землей. Это майор, обезумев от ненависти и гнева, собрался с силой отшвырнуть его от себя на два десятка шагов.

– Постойте, Монсегюр! – воскликнул дез Арно.

– Что вам угодно? – спросил майор, по-прежнему держа бретера над головой.

– Позвольте мне, в свою очередь, тоже спросить у господина де Маталена, не соблаговолит ли он сам прыгнуть.

Эта остроумная шутка спасла маркизу жизнь, ведь Монсегюр, силы которого, как я уже говорил, удвоились, уже замахнулся, чтобы грохнуть маркиза о стену, столкновения с которой тот наверняка пережить бы не смог. Но сдержался, поставил бретера обратно на землю, повернул к себе лицом и наградил двумя самыми звонкими оплеухами, которые тот только получал в своей жизни.

Маркиз позеленел от ярости и стыда.

– Я убью вас! – завопил он.

– Не получится, приятель, – сказал Монсегюр. – На этот раз твоей баронессы не будет рядом, чтобы отвлекать мое внимание. Ты был убийцей, теперь тебе на один день придется опять стать дуэлянтом.

– Вы прекрасно знаете, что со мной вам не совладать.

– Неужели! Хватит болтать, увидимся завтра утром.

Вокруг главных действующих лиц этой сцены собралась огромная толпа. Она почтительно расступилась, чтобы пропустить майора и дез Арно, но проводила свистом бледного, как полотно, Маталена, который размашистым шагом отправился домой, чтобы приложить к щекам грелку и дать волю своему гневу.

– А теперь, мой дорогой дез Арно, – сказал Монсегюр, голос которого продолжал немного дрожать, – я больше, чем когда-либо, хочу отправиться в ваш зал для занятий фехтованием.

На следующий день противники встретились на песчаной пустоши Арлака. Матален выбрал шпаги, но Монсегюр, в дополнение к двум превосходным испанским клинкам, захватил также пистолеты и кавалерийские сабли.

Дуэлянты встали в положение к бою и по сигналу дез Арно, выступившего в роли одного из секундантов майора, скрестили клинки.

На этот раз Маталену пришлось нелегко. Монсегюр, накануне немного попрактиковавшийся в фехтовании, орудовал шпагой на редкость искусно. К тому же его силы и ловкость подпитывала собой ненависть.

Через пять минут рубашки непримиримых врагов кое-где уже были запятнаны кровью, но серьезных ранений ни один из них не получил. Дуэль остановили, чтобы противники могли отдохнуть.

Когда они вновь встали друг напротив друга, секунданты заметили, что Матален был заметно бледнее, чем в начале сражения. Что касается майора, то он совершенно не изменился и насколько вчера неистовствовал, настолько сегодня был спокоен.

Клинки сначала высекали искры, затем стали осторожно прощупывать друг друга. Сталь искала путь к человеческой груди. Выпады чередовались с уловками, обманными движениями и хитрыми маневрами. И в защите, и в нападении оба действовали как опытные дуэлянты. Это была поистине прекрасная дуэль между одинаково сильными противниками.

Наконец Матален почувствовал нечто совершенно необычное, с чем до этого ему сталкиваться еще не приходилось. Шпага в руке майора стала совершать странные, загадочные движения, не предвещавшие ничего хорошего. Он сериями наносил контрответные удары, чередовавшиеся с головокружительной быстротой. В этих условиях рука маркиза, вынужденная следовать за каждым подобным маневром, быстро стала уставать.

Решающий момент был уже близок. Матален встревоженно готовился отпрыгнуть назад в том случае, если шпага майора проложит дорогу к его сердцу.

Вдруг в воздухе будто сверкнула молния. Матален на шаг отступил и поднес руку к груди.

– Ничего, все в порядке, – сказал он.

Маркиз пошатнулся. Подбежавшие к нему секунданты увидели, что от шпаги у него в руке остался лишь короткий обломок. Отбивая очередной удар, он ее сломал. К тому же бретер лишь чудом остался жив, потому как вонзиться в сердце клинку майора помешала лишь грудная кость.

Матален тут же пришел в себя и сказал:

– Шпаг у нас больше нет.

– Остаются пистолеты, – ответил Монсегюр.

– Нет! – возразил Матален, сопровождая свои слова решительным жестом.

– Тогда сабли, – предложил Монсегюр.

– Пусть будут сабли, – одобрил его выбор маркиз и деланно рассмеялся.

Противники вооружились двумя большими саблями, также известными как кирасирские палаши, и вновь заняли положение к бою. На этот раз схватка хоть и не отличалась чрезмерным искусством, зато блистала стратегией и великолепием.

Последствия обманных движений и ложных выпадов были серьезнее, чем в случае со шпагами, и Матален уже несколько раз успевал отразить удар лишь в самый последний момент.

Монсегюр опять провел серию молниеносных атак. Затем, навязав противнику мысль о том, что за ними, как и до этого, тоже последует решающий удар, расхохотался в душе и с быстротой молнии обрушил саблю на голову маркиза.

Отбить этот удар маркиз не успел, но в самый момент резко отклонил голову вправо, поэтому клинок скользнул по волосам и, не встретив на своем пути других препятствий, кроме уха, начисто его отсек.

Матален завопил от боли, но тут же устыдился и, чтобы загладить минутную слабость, сказал:

– Ничего страшного, сударь, ничего страшного, нас не должна остановить эта царапина.

Не удостоив его ответом, майор вновь встал в позицию и, когда Матален в отчаянии бросился вперед, вновь ударил его по голове.

Но на этот раз удар пришелся по правой части черепа – в результате маркиз остался без второго уха и значительной части щеки.

Боль была настолько невыносимой, что Матален, потеряв много крови, рухнул на песок. Больше десяти минут он катался, терпя невыразимую муку.

Монсегюр ждал, когда бретер признает себя побежденным.

– Господин де Матален, может, вам немного передохнуть, чтобы прийти в чувство? – спросил он.

Но тот был не в состоянии ему ответить.

– Господа, – сказал один из секундантов маркиза, – не знаю, пожелает ли наш доверитель вновь сойтись в бою с господином Монсегюром, но на данный момент мы полагаем, что он больше не в состоянии держать в руке оружие.

Монсегюр вышел вперед и ответил:

– Хорошо. Подождем, когда господин де Матален оправится от ран. Я уверен, что они не столько опасны, сколько болезненны.

С этими словами майор с секундантами удалились.

Глубокое удовлетворение, охватившее весь Бордо после известия о том, сколь жестокое наказание понес Матален, не поддается никакому описанию.

– Самое смешное в том, – говорил дез Арно, – что Монсегюр даже не обещал отрезать ему уши, как это часто бывает в подобных случаях.

– Ага, но поступил еще лучше – взял и отрезал их без слов! – сказал Луи Падарнак.

Но было бы ошибкой полагать, что эта суровая кара успокоила Маталена раз и навсегда и заставила задуматься о своем поведении.

Говоря по правде, ситуация, в которой он оказался, была не из приятных. Руки Филиппины ему больше не видать, причем вина за это полностью лежала на нем самом. С другой стороны, рядом не было и Меротт, бросавшей ему туго набитые золотом кошельки. Поэтому маркиз чувствовал, что если не отыграется, положение его и вовсе станет аховым.

Нанесенные Монсегюром раны зажили очень быстро. Он остался без ушей, что правда, то правда, но, отрастив волосы, мог без труда скрыть это прискорбное увечье.

Через несколько дней после полного выздоровления маркиз вышел из дому элегантно одетый, надлежащим образом причесанный и с дерзкой улыбкой на лице.

Невзгоды последнего времени подталкивали его искать встречи с Годфруа. Поскольку слухи о том, что сей молодой дворянин намеревается жениться на мадемуазель Филиппине де Женуйяк, уже распространились по всему городу, Матален, вполне естественно, узнал об этом одним из первых стараниями очередного угодливого друга.

Завидев молодого американца, он подошел к нему и сказал:

– Позвольте мне искренне вас поздравить.

– С чем, сударь? – холодно спросил Годфруа.

– С того дня, как вы без труда избежали гнева пресловутой маркизы, я имел радость лицезреть вас всего несколько минут.

– Совершенно верно. И что из этого следует?

– Ничего. Но вы, господин де Мэн-Арди, уже довольно долго находитесь во Франции, чтобы вести себя повежливее.

– Сударь, я вас не понимаю.

– Это лишь доказывает, что степень развития вашего ума вполне соответствует уровню обходительности, – нагло заявил маркиз.

– Господин де Матален, вы хорошо потрудились, чтобы затеять со мной ссору, – ответил Годфруа, ни на йоту не повышая голоса. – Или благодаря своему новому увечью вы считаете, что вам все позволено?

– Что вы хотите этим сказать?

– По-моему, вы забыли, что теперь вас больше нельзя оттаскать за уши.

Услышав эти слова, Матален бросился на Годфруа. Но тот схватил его за руку и пригвоздил к месту.

– Раньше, сударь, благородные господа вызывали друг друга на дуэль словом, но не жестом, – сказал он бретеру. – Сегодня же вы и вам подобные наносите оскорбления и распускаете руки.

– Отпустите меня, сударь, – сказал Матален, силясь вырваться.

– Не торопитесь, маркиз. Кстати, все забываю спросить – где находится ваше маркграфство?

– Негодяй!

– Не ругайтесь, маркиз. Может, вы желаете со мной драться?

– Желаю.

– Когда?

– Завтра утром.

– Почему не сейчас? – сказал Годфруа.

– Потому что… Хорошо! Я к вашим услугам. Но ведь уже темно!

– Ничего, нам посветят. Помимо прочего, это поможет вам вспомнить премилую ловушку, которую вы устроили нашим братьям.

– Я!

– Да, вы, не отрицайте этого.

С этими словами Годфруа отпустил руку Маталена.

– Где будем драться? – хвастливо спросил тот.

– В зале на улице Марго. Там тепло и светло.

– Какое вы выбираете оружие?

– Шпагу, с ней вы знакомы лучше всего, – ответил Годфруа. – Да и потом, если я стану настаивать на сабле, это воскресит в вашей голове мучительные воспоминания, чего мне отнюдь не хотелось бы.

– Вы очень остроумны, сударь, но удаль надо проявлять не сейчас, а во время поединка. Начнем с того, что я не согласен драться с вами при свечах.

– Значит, завтра утром?

– Разумеется, – ответил Матален.

– Где?

– На той самой пустоши, где у меня была дуэль с господином Монсегюром, – ответил маркиз.

– Не боитесь, что это место вновь принесет вам несчастье?

– Завтра увидим, сударь, – сказал Матален, развернулся и ушел.

На следующий день, в девять часов утра, противники отсалютовали друг другу шпагами и начали бой.

С оружием в руках Годфруа был поистине великолепен. Маркиз понимал, что имеет дело с очень сильным соперником, и вызвал Мэн-Арди на дуэль лишь потому, что пошел ва-банк, стремясь восстановить свои пошатнувшиеся позиции.

Как только клинки скрестились, Матален, увидев, как искусно Мэн-Арди пользовался преимуществами своей защиты, не удержался и сказал:

– Меня может спасти только чудо.

Поэтому бретер ограничивался лишь тем, что держал оборону, то и дело отбивая яростные атаки молодого американца.

– Вы ранены, господин де Матален, – произнес Годфруа.

– Пустяки, какая это рана!

– Будь по-вашему, – сказал Мэн-Арди и вновь принял положение к бою.

Но едва сталь опять ударилась о сталь, противник Маталена воскликнул вновь:

– Опять ранены, господин де Матален.

И на батисте расплылось еще одно кровавое пятно. На этот раз Матален удивился. Он даже не заметил того выпада, будь он секретным или нет, которым Мэн-Арди пользовался, чтобы так уверенно и молниеносно его разить. Но больше всего его изумило то обстоятельство, что противник, который мог без труда два раза подряд проткнуть его насквозь и убить, нанес лишь две незначительные царапины.

Бой продолжался. Каждую минуту Годфруа спокойно произносил:

– Опять ранены, господин маркиз.

– Сударь, вы не устали тыкать мне в грудь, не осмеливаясь вонзить шпагу по самую гарду, и тем самым нанести серьезную рану?

– А может, убить? – спросил Годфруа.

– Может, и убить! – яростно повторил его слова бретер.

– Ну что же, сударь, нет, я не устал, – ответил ему Мэн-Арди. – Что же до того, чтобы вас убить, можете быть спокойны, вы умрете не сегодня. Я приготовил для вас более суровое наказание.

– Что вы говорите! Вы становитесь моим палачом.

– Я всего лишь поборник справедливости, и вы это прекрасно знаете, приспешник Меротт. Но кары вы заслуживаете не только за это. Ну вот, опять ранены.

– Господа, – заявил один из секундантов, – разговоры во время дуэли запрещены.

– А вот и тринадцатая царапина! – насмешливо сказал Годфруа Маталену. – Получите!

– Замолчите, господа! – вновь затянул свою песню тот же секундант маркиза.

– Сударь, я не люблю, когда меня заставляют молчать, – ответил Годфруа, не прекращая схватки. – У меня нет никакого желания убивать этого типа, чья смерть сейчас находится на острие моей шпаги, но это не мешает мне сказать ему, кто он и что собой представляет. Опять ранены, господин маркиз.

– Вы убьете меня наконец или нет? – закричал тот.

– Даже не надейтесь, – ответил Мэн-Арди. – Говорю вам, у меня для вас приготовлено более жестокое наказание. Сегодня же я хочу всего лишь нанести вам три десятка царапин, чтобы доказать, что ваша жизнь принадлежит мне, и поэтому отныне вам запрещается вызывать на дуэль кого бы то ни было, если вы, конечно же, не хотите вновь встать на моем пути.

После этих слов Годфруа стал и дальше наносить удары, довольствуясь их подсчетом.

– Двадцать шесть! – сказал он. – Мы уже у цели! Двадцать семь!

– Ах ты… – заревел Матален.

– Послушайте, маркиз, я думал, вы сильнее. Двадцать восемь.

– Убейте меня! Убейте! – кричал горемычный бретер, открывая грудь для разивших его ударов.

– Ну же, сударь, защищайтесь! Или вы у нас трус?

От этих слов кровь бросилась маркизу в лицо, он с новой силой ринулся на Годфруа, чтобы попытаться его сразить, пусть ради этого ему самому пришлось бы пасть, пронзенным насквозь.

– Двадцать девять, – флегматично обронил Мэн-Арди, – и тридцать.

– Вы закончили? – спросил Матален, сделав над собой сверхчеловеческое усилие.

– Одну минуту. Господин де Матален, выслушайте меня. Вы приводили в дрожь весь Бордо. Ни один его житель не был уверен в завтрашнем дне или гарантирован от ваших дуэлей. В этом городе вы повсюду сеяли смерть. От вашей руки пали одиннадцать достопочтенных господ. И эти ваши низкие, трусливые поступки, эти преступления не могут остаться безнаказанными.

– Неужели? – насмешливо спросил Матален.

– Да. Но в моем лице вы нашли слишком сильного противника, поэтому я вас убивать не хочу, поскольку это тоже было бы преступлением. Так что вы не умрете.

– Благодарю вас, – с улыбкой промолвил маркиз и нанес Мэн-Арди страшный удар.

Однако тот без труда его парировал и сказал:

– Вам известна история Филиппа Македонского?

Матален ничего не ответил.

– Как-то раз, во время осады некоего города, лучник выпустил в него стрелу, на которой было высечено: «В правый глаз Филиппа».

Клинок Мэн-Арди сверкнул в воздухе, Матален выронил из рук шпагу и схватился за голову.

– Ужас! Ужас! – закричал он. – Какой ужас.

– Это и есть то наказание, которое я для вас приберег, маркиз. Вы не умрете, но этот день запомните надолго.

Этих его слов Матален уже не слышал. Закрыв руками лицо, он, казалось, терпел смертную муку. Но ярость его все же была сильнее боли.

Маркиз остался без глаза.

Но вернемся к мадам де Блоссак.

Когда Филиппина узнала, что представляет собой человек, которому она чуть было не вверила свою судьбу, ее постигло жесточайшее разочарование. Она, конечно же, страдала, но в основе ее боли, какой бы острой она ни была, лежало, как совершенно верно рассудила графиня, уязвленное самолюбие.

К счастью, мадемуазель де Женуйяк была мужественной девушкой. Она нашла в себе силы противостоять горю и в итоге очень скоро загрустила.

Весь этот период ее душевного исцеления Годфруа то и дело наносил графине визиты. Он был красив, как и старший Мэн-Арди, а в его глазах светились верность, преданность и смелость.

И каждый раз, когда Годфруа переступал порог их дома, его встречала радостными возгласами очаровательная Эрмина, полагавшая, что именно ему она обязана своим спасением. Она сломя голову неслась к нему, бросалась на шею, сжимала своими ручонками, благодарила и называла «дружочком Годфруа».

После того как ее похитили, посадили под замок и стали мучить, Эрмина стала непривычно серьезной, но при появлении Годфруа вновь превращалась в веселого, озорного ребенка.

Сам же молодой человек принимал эти знаки признательности неизменно скромно, тушевался и старательно пытался доказать, что она обязана ему ничуть не больше, чем другим.

– Ролан, Кловис и Танкред тоже принимали участие в твоем освобождении. Только вот все вместе тебя на руки они взять не могут.

В ответ Эрмина глядела на него широко распахнутыми глазами.

– Да и потом, – добавлял он, – там еще был тот высокий господин, ты его видела, Эрмина, тот самый, что упал на плиты пола…

– Он был так бледен…

– Скорее это он спас тебя, а не я.

– Я знаю, – отвечала малышка, – но также знаю и то, что ты сбежал из башни и привел своих друзей, брата и жандармов, а раз так, то ты – самый смелый.

Присутствуя при этих сценах, Филиппина не могла не замечать, насколько скромным, благородным и великодушным был молодой американец. Время от времени ей приходило на ум сравнение. Мадемуазель де Женуйяк говорила себе, что Годфруа сражался с маркизой с открытым забралом и ничего не скрывая, в то время как другой, Матален, всегда предпочитал идти извилистыми путями и действовать исподтишка – даже если предположить, что он на самом деле не был сообщником Меротт.

Тогда юная девушка впадала в задумчивость и перед ее мысленным взором с улыбкой проплывал прекрасный образ Мэн-Арди.

К тому же, опираясь на интуицию, столь присущую молодым барышням, она очень о многом догадывалась. Взгляды, которые на нее тайком бросал Годфруа, еще не приводили ее в трепет, но уже открывали некую нежную тайну, являвшуюся преддверием новой любви.

На этот раз она знала, что ни мать, ни бабушка не будут возражать против столь подходящей партии и поэтому постоянно обращалась с вопросами к своему сердцу.

Затем Филиппина постепенно стала проникаться той симпатией, которую Годфруа внушал окружающим. Когда молодой человек, которому она была очень признательна за проявляемую им скромность, смотрел на нее искренним взглядом своих больших глаз, она чувствовала, что ее охватывает сладкая нега. И когда в один прекрасный день бабушка спросила у Мэн-Арди: «Дитя мое, вы не думали о том, чтобы жениться?», Филиппина почувствовала в груди не что иное, как укол ревности.

Так продолжалось долго, месяца два-три. Пришла весна и семейство де Женуйяк уехало в загородное поместье. Годфруа стал бывать у них реже. Как-то раз Филиппина спросила у него, почему они видят его так редко, не осознавая, что тем самым призналась в своих чувствах.

Мэн-Арди покраснел и пообещал приезжать чаще.

Два дня спустя Годфруа разговаривал в гостиной с мадам де Блоссак. Эрмина, сидевшая у молодого человека на коленях, ластилась и не давала ему покоя своими милыми нежностями. Но вдруг посерьезнела и сказала:

– Я тебя так люблю, что хочу быть твоей маленькой сестренкой.

– Нет ничего проще! – ответил Годфруа.

– Как это?

– Маленькая ты моя болтушка.

Сообразив, что Годфруа уклоняется от ответа, девчушка обратилась к мадам де Блоссак:

– Бабушка, скажи, как сделать так, чтобы я стала моему дружочку Годфруа сестренкой?

Графиня уже собралась было ответить, но тут в гостиную, с букетом полевых цветов в руках, вошла ее вторая внучка.

– Спроси лучше у Филиппины, – с улыбкой сказала Сара.

– Эрмина! Эрмина! – в страхе воскликнул Годфруа. – Иди сюда, я тебе сам все скажу.

– Ну уж нет! – возразила девчушка. – Пусть говорит Филиппина, так бабушка велела.

– Что ты хочешь знать, прелестная малышка? – спросила старшая сестра.

– Как сделать так, чтобы я стала сестренкой Годфруа?

Услышав этот вопрос, Филиппина залилась румянцем и уронила букет, упавший к ее ногам. Мэн-Арди вскочил и шагнул к ней, будто чтобы выслушать вынесенный ему приговор, но девушка в замешательстве не проронила ни звука.

– Для этого, – ответила мадам де Женуйяк, только что переступившая порог и слышавшая вопрос младшей дочери, – нужно, чтобы Годфруа стал мужем Филиппины.

– Да? Всего-то? – сказала Эрмина.

Затем подошла к Мэн-Арди, встала на цыпочки и спросила:

– Ты хочешь на ней жениться? Говори!

Вместо ответа молодой человек схватил ее, поднял и с силой прижал к груди. Мадам де Блоссак, сидя в своем большом кресле, улыбалась. Филиппина трепетала, но в то же время лучилась от счастья, видя, с какой нежностью Годфруа поцеловал Эрмину.

Когда девчушку вновь поставили на пол, она подбежала к сестре, взяла ее за руку и заявила:

– На! Раз ты хочешь на ней жениться, я тебе ее отдаю.

И молодые люди наперебой бросились целовать малышку – в знак благодарности за развязку, которой без ее участия им, не исключено, пришлось бы ждать еще очень долго.

– Годфруа, простите меня, что не увидела в вас раньше лучшего из лучших и достойнейшего из достойнейших.

Годфруа, задыхаясь, ничего не ответил.

– Ну же, дети мои, поцелуйтесь, вы же теперь жених и невеста. Мы рады за вас не меньше, чем вы.

Месяц спустя Годфруа венчался с мадемуазель де Женуйяк.

Матален перед их свадьбой не смог сохранить хладнокровия и отправился наговорить очередных гнусностей.

Заставить его замолчать на этот раз решил Ролан. Поскольку Матален утверждал, что отсутствие обоих ушей и одного глаза не помешает ему убить Коарасса или Мэн-Арди, противники вновь встретились на поле боя.

Стрелялись из пистолетов. Ролан раздробил бретеру локоть, и уже на следующий день тот остался одноруким – без ампутации, по признанию доктора, было не обойтись.

В день венчания четверо американцев отправились за бравым майором Монсегюром и привели его к мадам де Блоссак, чтобы немного развеселить и развлечь.

– Господин Монсегюр, – обратилась к нему графиня, – могу я попросить вас об одном большом-большом одолжении?

– Что же это за одолжение, мадам? – ответил старый вояка.

– Я прошу вас съехать с той квартиры, где вы сейчас живете, и поселиться у нас. Как раньше Робер был для вас сыном, так теперь Эрмина будет внучкой.

Графиня попала в самую точку. Майор относился к тому типу людей, которым обязательно нужно себя кому-нибудь посвящать. Он отдал всего себя Эрмине, став ей верным, беззаветно любящим товарищем и, таким образом, приобрел свою толику счастья.

XXV

Но вернемся немного назад. Как-то утром, за несколько дней до описанных нами событий, к Маталену, от которого, как нетрудно догадаться, осталась лишь бледная тень, явился персонаж странной, совершенно невообразимой наружности – несчастное, безобразное дитя, горбатое как сзади, так и спереди.

– Что вам угодно? – спросил маркиз, от которого не ускользнуло хитрое выражение на физиономии уродца.

Вместо ответа тот стал беспорядочно махать руками, будто объясняя, что он нем, но не глух. После чего встал перед Маталеном, давая понять, что готов ответить на его вопросы.

– Кто тебя прислал? – спросил маркиз. – Кто-то из моих друзей?

В ответ чертов хитрец лишь бросил на Каде проницательный взгляд, будто не желая при нем ничего сообщать. Матален все понял и сказал:

– Каде, оставь нас.

Как только слуга вышел из комнаты, юный уродец вытащил из кармана тужурки белый, довольно грязный комочек и стал его осторожно разворачивать. Покончив с этим, горбун протянул Маталену мятый лист бумаги, исписанный весьма изящным почерком – письмо Фелисите Деконб. Увидев ее подпись, Матален не удержался от дрожи, но тут же стал жадно читать послание.

Записка узницы гласила:

«Маркиз,

Послезавтра я предстану перед судом.

К тому времени изыщите возможность навестить меня. У меня есть сведения, представляющие для вас исключительный интерес. Я знаю… слышите, я точно знаю, кто ударил вас кинжалом накануне дуэли с Вертеем. Это знатная дама, принадлежащая к высшему свету Бордо. Если придете, я назову вам ее имя и представлю доказательства моих слов, чего в письме сделать не могу.

Меротт».

Прочитав это послание, Матален задумался и какое-то время хранил молчание. И поскольку горбун не сводил с него взгляда своих любопытных глаз, ограничился лишь тем, что сказал:

– Хорошо.

Этот ответ ни к чему не обязывал маркиза, но в то же время удовлетворил маленького горбуна, потому что тот тут же исчез.

«Идти к Меротт или не идти?» – вот какой вопрос задавал себе Матален.

– Зачем мне теперь знать имя этой дамы? Ведь я больше не могу никого наказать.

Но несмотря на это вполне закономерное чувство любопытства подталкивало его отправиться в Форт дю Га.

После нескольких часов раздумий он решился назавтра отправиться на свидание с мегерой.

Но не успел – на следующий день разыгралась еще одна драма.

Наши читатели, конечно же, помнят несчастного маркиза де Босежура, который вмешался в побоище на улице Тан-Пассе в ту ночь, когда целая банда заядлых дуэлянтов набросилась на Танкреда и Кловиса.

Бедолага все так же бесцельно шлялся по улицам, нередко за ним бежали мальчишки, спрашивая, нет ли новостей о его жене. Простолюдины и рабочие бесчисленное количество раз жестоко потешались над стариком.

В тот день, когда весь город узнал, что страшная мегера, похитительница детей и соучастница столь многих преступлений, была не кто иная, как маркиза де Босежур, квартал, где жил бывший член городского правления, пришел в небывалое волнение.

Как только горемыка вышел на улицу, на него со всех сторон посыпались безжалостные крики:

– Маркиз! Твою жену нашли!

Бедолага подпрыгнул на месте и спросил:

– Где?

– В Бланкфоре. Теперь она в тюрьме, ей отрубят голову.

После этих слов несчастный старик резко выпрямился и рухнул без чувств на мостовую.

В падении он разбил себе голову и его гонители, в чьих душах злые шутки тут же уступили место жалости, унесли его домой.

Позвали докторов. Долго, очень долго старик находился между жизнью и смертью. Но наконец все же пришел в себя и – странное дело! – исцелился от умопомешательства.

Вот почему 19 мая 1816 года, в тот самый день, когда Матален получил записку Меротт, маркиз выхлопотал разрешение навестить в тюрьме жену.

Когда он переступил порог темницы, Фелисите его даже не узнала.

– Мадам! – обратился он к ней. – Я маркиз де Босежур.

Фелисите в ужасе отпрянула.

– Надеюсь, вы не думаете, – спокойно продолжал бывший член городского правления, – что я позволю взойти на эшафот женщине, носящей мое имя.

Не дожидаясь ответа, он вытащил из-под накидки пистолет и выстрелил презренной Фелисите в голову.

Вот почему Матален так и не узнал, кем была та женщина, которая когда-то ударила его кинжалом.

Чуть позже у нас еще будет возможность поведать об этом читателям.

Часть вторая. Высокая Кадишон

I

Человека ждала смерть.

23 июля 1825 года подступы к Интендантству на плас де ла Комеди и пустырь, по которому в те времена проходили крепостные рвы Шато-Тромпет, заполонила огромная толпа.

Постепенно становясь все плотнее, она доходила до Королевского сада, на месте которого ныне вырос Ботанический сад.

На его лужайках выстроился в каре[23] полк инфантерии. Гренадеры были облачены в восхитительную, неподражаемую форму времен Первой Империи: облегающие белые рейтузы с черными гетрами, доходившими до середины бедер, приталенные мундиры и огромные медвежьи шапки.

Каре состояло только из трех сторон, четвертой не было. Вместо нее виднелся лишь невысокий столб, перед которым должен был встать приговоренный к смертной казни. Старые солдаты, застывшие по команде «ружье к ноге», мрачно взирали на происходящее. Многие то и дело покусывали ус и время от времени что-то ворчали. Офицеры с бледными лицами в тревожном ожидании вышагивали взад-вперед. Давно уже в Бордо не казнили солдат местного гарнизона.

Проступок, совершенный тем, кого сегодня должны были расстрелять, был не такой уж и страшный, но военный трибунал вынес ему суровый приговор, чтобы искоренить проявления недисциплинированности, значительно участившимися в последние полгода.

Любопытство этой огромной толпы, собравшейся поглазеть на казнь, больше всего возбуждало то обстоятельство, что Жан-Мари Кадевиль, приговоренный к смерти, был жителем Бордо. Он родился на улице Меню, в приходе Сен-Мишель, не знал ни матери, ни отца, но несмотря на это состоял в родстве со многими обитателями этого многолюдного квартала.

И если мы скажем, что поприсутствовать при страшной развязке в этот новый район Бордо пришли не только завсегдатаи подобного рода зрелищ, но и весь Сен-Мишель, это вовсе не будет преувеличением.

Даже знатные господа, и те изъявили желание посмотреть казнь, доставив себе варварское удовольствие, потому что на обочине дороги, шедшей вдоль окружавших Интендантство рвов, выстроились фиакры – в количестве, которого в Бордо и заподозрить было нельзя. Но странное дело! Шторки всех этих экипажей были опущены, из-за чего в адрес их седоков звучали шуточки, а порой и ругательства.

Некоторые даже боялись, что присутствие этих экипажей помешает им увидеть кортеж с приговоренным, и вслух выражали свое недовольство.

В толпе каждый комментировал драму, кровавый конец которой должен был наступить сегодня. Нет нужды говорить, что будь у них такая возможность, они не допустили бы, чтобы солдата постигла столь страшная судьба.

– Это ужасно! – говорила надтреснутым голосом старуха со щербатыми зубами, но дерзким взглядом. – Это ужасно – убивать несчастного солдата за такой пустяк!

– Что он натворил? – спросил молодой человек, по-видимому, приехавший поглазеть на казнь не столько из любопытства, сколько от нечего делать.

– Ах, сударь! Ничего особенного.

– Если вкратце, – продолжала старуха, – то в ответ на издевательства со стороны одного молодого офицера он разгневался и запустил ему в голову ружьем, которое в этот момент как раз чистил.

– Всего-то?

– Нет, – ответила молодая женщина с ребенком на руках. – Ствол ружья ударил офицеру в голову, брызнула кровь, и он упал навзничь.

– Да, но бедный Жан-Мари тут же бросился вперед, чтобы подхватить его, и тем самым привел доказательство своего глубокого раскаяния.

– Впрочем, это не помешало трибуналу приговорить его к смертной казни. И хотя торговки с центрального рынка и женщины, возившие в Париж колыбельку для герцога Бордоского, молили короля о помиловании, их прошение было отклонено. Сегодня Жан-Мари будет расстрелян.

– Позор!

– Какая несправедливость!

– Это же убийство!

К этим выражениям, довольно хлестким, каждый добавлял свою реплику. Многие в толпе стали поднимать головы.

У самого Интендантства, на углу площади Канон в тесный кружок сбились горожане, взбудораженные больше других. В основном это были портовые рабочие: докеры, возчики и те, кто зарабатывал на жизнь разгрузкой судов.

Почти все они не сводили глаз с высокой юной девушки лет двадцати – двадцати пяти, одетой по моде торговок того времени.

Создавалось такое впечатление, что они ждали от нее какого-то приказа или сигнала.

Сама же она стояла, прислонившись спиной к двери магазина, и, казалось, тоже чего-то ожидала.

Неожиданно со стороны площади Дофин донесся какой-то шум – крики, вопли, возгласы.

– Вот он! Вот он! – взметнулась в воздух тысяча голосов.

Вскоре и в самом деле все услышали размеренный шаг конвоя, сопровождавшего приговоренного к месту казни.

Шум становился все ближе и ближе. Глухой гул вскоре перерос в неистовый рокот, и понять, что происходило, пока кортеж двигался к Интендантству, было почти невозможно.

В те времена смертные казни по приговору военного трибунала проводились с тожественностью и помпой, о которых сегодня ни у кого нет ни малейшего представления.

Во главе процессии шли барабанщики, время от времени гулко стучавшие в свои обтянутые материей инструменты.

Они двигались медленно, будто стараясь оттянуть роковой момент и не желая заставлять приговоренного слишком быстро встретить свою смерть.

За ними следовала расстрельная команда. Последним шел приговоренный – в сопровождении священника.

Достойный прелат пылко утешал вверенного его заботам кающегося грешника, но чувствовалось, что ему и самому была невыносима эта казнь, которой было суждено свершиться у него на глазах.

Лицо его покрывала смертельная бледность и силы, казалось, были готовы вот-вот его покинуть.

Прелат выглядел так, будто это его сегодня обрекли на смерть, и в какой-то момент Жан-Мари был даже вынужден его поддержать.

Этот Жан-Мари был рослым, крепким, идеально сложенным малым – одним словом, образцом гренадера. Очаровательные, лихо закрученные пшеничные усы на его белокожем лице придавали молодому человеку вид самого отчаянного на всем белом свете смельчака.

Он оглядывал толпу и время от времени улыбался. Народ, со своей стороны, восхищался им, в его адрес со всех сторон сыпались возгласы горького сожаления и боли.

На углу Интендантства, дойдя до улицы Канон, Жан-Мари посмотрел в ту сторону, где стояла уже виденная нами молодая девушка. Затем воздел глаза к небу, безнадежно махнул рукой, выражая безропотную покорность судьбе, и вытянул губы, будто посылая тайком обожаемой женщине воздушный поцелуй.

Высокая красавица поднесла к губам руку и вернула ему его. Причем ее поцелуй достиг цели – Жан-Мари застыл на месте, будто не в состоянии вынести счастья, за которое ему сегодня предстояло умереть.

В этот момент молодой солдат показался собравшимся таким красивым, что в толпе повсеместно поднялись крики неподдельного отчаяния.

– И такой человек сейчас умрет! – произнесла маленькая гризетка лишенным всякой надежды голосом.

– Это убийство! – раздавались на разные лады голоса.

Взбудораженная сверх всякой меры толпа была готова в любой момент наброситься на солдат конвоя и сорвать на них зло за то, что должно было вскоре произойти.

Тут произошло событие совсем иного характера. Перед солдатами выстроились шеренгой простые горожанки, облачившиеся в свои лучшие платья. Процессия была вынуждена остановиться.

Затем многие простолюдинки встали на колени и закричали.

– Пощадите! Пощадите! Пощадите его!

После чего стали тянуть руки к солдатам, которые и так уже были доведены до крайности.

И со всех сторон послышался тот же самый крик, распространившийся в толпе со скоростью зажженной пороховой дорожки:

– Пощадите! Пощадите! Пощадите его!

Солдаты были совершенно сбиты с толку. По всему чувствовалось, что их захлестнули бурные эмоции. Эти крики боли, эти призывы к милосердию, на которое они не имели никакого права и которые сами они, конечно же, даровали бы, порождали в их душах непередаваемое волнение. Не один старый ворчун почувствовал, что по щеке его покатилась слеза. А сержант воскликнул:

– Гром и молния! Как по мне, так лучше пять сражений, чем эта тяжкая обязанность.

Офицер, командовавший конвоем, тоже был потрясен до глубины души. Перед лицом этих недалеких женщин, по всей видимости, полагавших, что от него зависит жизнь Жана-Мари, он дрогнул и замер в нерешительности.

Первым, к кому вернулось хладнокровие, был унтер-офицер, исполнявший обязанности дежурного.

– На нас возложена тяжелая, мучительная обязанность, – сказал он. – Но мы должны выполнить свой долг.

– Несомненно, – ответил офицер.

Он подошел к толпе, преграждавшей путь, и сказал:

– Наивные, добрые люди, мы не можем пойти навстречу вашим пожеланиям. Солдат подчиняется приказу и не вправе его обсуждать. Выполнить вашу просьбу – означает проявлять слабость. Так что пропустите нас.

– Нет! Нет! – закричал народ, чувствуя, что сердце капитана дрогнуло и стало обливаться кровью.

– Отойдите, женщины, – продолжал офицер.

– Пощадите! Пощадите! – повторяли те, не желая двигаться с места.

Ситуация становилась в высшей степени затруднительной и удручающей. Правосудие должно было свершиться, а путь небольшому отряду солдат преградили все эти безоружные люди, которые вовсе не бунтовали, а наоборот – умоляли. Как можно было применить силу и ответить на их мольбы ударами прикладов или штыковой атакой?

– Эх, если бы у меня под рукой сейчас было кавалерийское отделение, они быстро бы освободили путь.

Тем временем солдаты, медленно как никогда, с трудом пробивались вперед. Барабанщиков взяли в кольцо, и теперь у них почти не было возможности оглашать окрестности гулким, мрачным боем. Гренадеры не столько шли, сколько печатали шаг, и ни один из них не желал, чтобы было по-другому.

Жан-Мари наблюдал за происходящим с непередаваемым, невозмутимым спокойствием. Может, он рассчитывал на помощь толпы и надеялся, что она его спасет? Этого не знает никто, даже сегодня.

Наконец капитан потерял всякое терпение, вернулся и встал во главе своего небольшого отряда.

– Я должен выполнить долг и не имею никакой возможности от этого уклониться, – воскликнул он. – И не хочу, чтобы меня арестовали из-за ваших стенаний и слез. Мне нужно пройти, и я пройду.

Ответом на эти угрозы стали новые мольбы. Две юных девушки в платьях, выдававших их принадлежность к аристократии, тоже встали на колени перед капитаном, протянули руки и стали повторять все то же слово «пощада», звучавшее в их устах скорбным псалмом.

– Внимание! – скомандовал офицер.

Солдаты твердо уперлись ногами в землю, сплотились теснее и стали ловить каждое слово капитана, который принял волевое решение и, видимо, собирался отдать приказ о том, чтобы разогнать народ силой.

– Беги в казарму к кавалеристам, – тихо сказал он унтер-офицеру, – и скажи, чтобы они расчистили подступы к Интендантству.

– А что будете делать вы?

– Двигаться дальше – решительно, но осторожно. Я отвечаю за этого узника и не хочу, чтобы толпа у меня его отбила. Шевелись!

– Бегу, мой капитан.

Унтер-офицер в мгновение ока ловко скользнул в толпу и растворился в ней. Но разговор капитана с подчиненным услышали.

Добрые души, видевшие повсюду только то, что хотели видеть, стали разносить слух, что пожелания бордосцев вот-вот будут исполнены.

– Разве вы не видели, что после разговора с капитаном унтер-офицер ушел? – говорили они.

– Надо быть слепым, чтобы этого не увидеть.

– Ну что же! – воскликнул первый собеседник, хитро прищурив глаз. – Спорю на что угодно.

– По поводу чего?

– Бьюсь об заклад, что этот малый отправился к генералу просить помилования для Жана-Мари.

– И что из этого?

– А то, что генерал теперь явится сюда, чтобы собственными глазами увидеть, что здесь творится.

– Вы полагаете?

– Ну конечно. А когда услышит крики людей, умоляющих о пощаде, то поддастся всеобщему настроению, и тогда у него больше не будет другого выхода, кроме как даровать приговоренному помилование.

Пока сей глубокий философ делал прогнозы о том, что должно было неизбежно случиться, капитан теснее сплотил ряды своего небольшого отряда. Он приказал солдатам встать плечом к плечу и с помощью ловкого маневра образовал вокруг Жана-Мари небольшое каре.

На губах узника по-прежнему играла улыбка, выражавшая презрение и почти даже безразличие.

– Почтенный народ! – воскликнул капитан, вставая перед своими солдатами с саблей в руке, – сейчас я отдам приказ к выступлению и поэтому призываю добропорядочных граждан разойтись, чтобы мне не пришлось применять силу, действуя в рамках закона.

Затем повернулся к солдатам и скомандовал:

– Примкнуть штыки! Ружья наизготовку!

Он уже собирался было отдать команду «Вперед!», но тут перед ним встали несколько человек, одетых по моде тогдашних богатых буржуа.

– Сударь, – обратился к офицеру один из них, – мне представляется, что в первую очередь вы стремитесь избежать конфликта.

– Это и в самом деле мое самое горячее желание. Но вы должны понимать – я не могу допустить, чтобы меня здесь остановили…

– Мы прекрасно все понимаем. Поэтому пришли сюда не столько помочь вам силой, сколько воспользоваться своим влиянием на этих людей, чтобы уговорить их разойтись и пропустить вас.

– Боюсь, господа, что в сложившихся обстоятельствах вы переоцениваете свой авторитет. Все эти люди слишком взбудоражены и я…

– Позвольте нам хотя бы попробовать.

– Упаси меня Господь, господа, препятствовать столь великодушным устремлениям.

– Но пока мы будем прилагать усилия, чтобы добиться желаемого результата, обещайте, что вы не будете применять силу!

– Обещаю.

– И не стрелять в толпу.

– Что до этого, господа, вы прекрасно понимаете, что к подобному средству я прибег бы лишь в случае самой крайней необходимости.

– Тогда, господа, мы попытаемся оказать вам содействие.

Буржуа затерялись в толпе, то тут, то там разговаривая с разрозненными группками собравшихся. И странное дело – по мере того, как они продвигались вглубь, народ, еще несколько мгновений назад не перестававший кричать, умолкал и медленно отступал, открывая подступы к Интендантству.

Офицер, удивленный и радостный, немного подождал, пока перед его отрядом не образовалось достаточно свободного пространства, и наконец скомандовал:

– Шагом марш!

В тот момент, когда он врезался в толпу, та, будто по мановению волшебной палочки, расступилась. Люди все еще шептали «Пощадите! Пощадите!», но уже не оказывали того пассивного сопротивления, из-за которого конвой потерял столько времени.

Капитану даже показалась подозрительной та легкость, с которой он проложил себе путь, поэтому он держался начеку, опасаясь какой-нибудь ловушки.

Эта неожиданная покорность толпы, еще совсем недавно отчаявшейся и готовой на все, и в самом деле выглядела в высшей степени странной.

Чтобы понять, в чем дело, нужно проследить за буржуа, которые взяли на себя труд успокоить собравшихся и уговорить их пропустить конвой.

Вполне очевидно, что для немедленного достижения результата им, по-видимому, пришлось воспользоваться простым, но при этом безотказным средством.

Что они и сделали, без обиняков пообещав людям, что Жан-Мари расстрелян не будет.

Как вы понимаете, после этого обещания навострили уши не только торговки с рынка, но и полицейские агенты, затесавшиеся в толпу, но теперь неспособные выбраться из ее слишком тесных объятий.

– Что вы говорите! Неужели его помилуют? – спрашивала славная тучная лавочница у одного из тех, кто перед этим разговаривал с капитаном.

– Нет! Но и не казнят.

– Почему? Разве такое возможно?

– Его освободят. Тс-с! Никому ни слова. Пропустите солдат, пусть они подойдут ближе к фиакрам.

– Не может быть!

– Да не кричите вы! Передайте всем, кто рядом с вами, и попросите их отойти.

– В таком случае, мальчик мой, мы отойдем! – воскликнула торговка. – И немедля!

Затем обратилась к своим внукам, мальчишкам лет десяти-двенадцати, и добавила:

– Эй, лодыри, ноги в руки и вперед.

– Его похитят! – пополз по толпе одобрительный шепот.

– Какое счастье! – говорили юные девушки, молитвенно складывая руки.

– Ах! Говорят, что офицер в сговоре с сообщниками.

– С какими еще сообщниками?

– Ах! Право же, я не знаю.

На фоне всех этих разговоров толпа постепенно рассеялась и больше не препятствовала конвою с приговоренным двигаться дальше.

Пока происходили все эти события, молодая девушка, стоявшая на углу улицы Канон, в отчаянии наблюдала за тем сопротивлением, которое оказывал народ.

– Эти простофили обязательно напортачат, – сказала она стоявшему рядом старику.

Но когда она увидела подошедших к офицеру буржуа, когда толпа двинулась к плас де ла Комеди, глаза ее озарились радостью, а из груди вырвался негромкий крик:

– Ну наконец-то!

Затем она повернулась к своему пожилому спутнику и спросила:

– Как они умудрились уговорить всех пропустить солдат?

– Скоро мы все узнаем. Они обязательно пришлют кого-нибудь, чтобы поставить нас в известность.

В этот момент к девушке и правда проскользнул ужом худосочный человек с выдающимся носом невероятных размеров, какие встречаются только в Гаскони.

– Все готово, Кадишон, – сказал он. – Сейчас мы им покажем! Возражений нет?

– Нет. Но что могли сказать эти буржуа, чтобы народ перестал бунтовать и молить о пощаде?

– Отвечать мне вам некогда. Надо бежать. Сейчас начнем, – сказал молодой человек и исчез.

Тем временем конвой, сопровождавший приговоренного к смерти, дошел до улицы Трей.

Там было такое стечение народа, что процессия была вынуждена вновь остановиться. На сей раз новая задержка не удивила капитана и ничуть не встревожила.

– Столь огромному количеству людей нужно дать время, чтобы разойтись.

Он отдал солдатам приказ «Ружья к ноге!» и стал спокойно ждать, уткнув острие сабли в щель между двумя плитами мостовой.

Но вдруг послышались отчаянные крики:

– Не напирайте! Не напирайте!

Толпу, вероятно, всколыхнул какой-то жуткий порыв – неистовый водоворот множества человеческих тел обрушился на конвой, который не устоял и дрогнул. Солдатам пришлось нелегко вдвойне, ведь они совершенно не ожидали подобного оборота событий.

Тревога, немного отпустившая капитана, охватила его вновь.

– И унтер-офицер не идет! – прошептал он.

Пока он размышлял, толпа волновалась все больше, движения ее становились все опаснее.

Время от времени горстки простолюдинов буквально вклинивались в стороны образованного солдатами каре, получали тумаки, звонкие затрещины и удары прикладами, но все же сминали их ряды, напоминая о тех днях, когда небольшой отряд храбрецов мог наброситься на солдат, добраться до узника и освободить его.

Капитан был человек несвирепый. Ему претило прибегать к крайностям и проливать кровь.

«Кавалеристы, за которыми я отправил унтер-офицера, должно быть, уже рядом. Надо лишь продержаться до их появления».

Но толпа вокруг солдат напирала все сильнее и сильнее, ее ряды становились все гуще. Кольцо с каждой минутой стягивалось все плотнее, поэтому бравые гренадеры бросали на командира суровые взгляды, ожидая приказа взять ружья наизготовку или открыть огонь.

Но капитан уже совершенно потерял голову и не знал, к какому святому обратить свои молитвы.

И вдруг над всеми этими разгоряченными головами полетел крик, более громкий и страшный, чем все предыдущие:

– По улице Сент-Катрин галопом мчится кавалерия.

– Слава богу! – протяжно молвил офицер, для которого эта новость стала чем-то вроде избавления.

Однако то, что должно было спасти конвой, на деле его погубило, потому как зачинщики всего этого дерзкого предприятия очень ловко воспользовались новым обстоятельством.

Под их нажимом толпа безудержно бросилась к Интендантству, чтобы не попасть под руку изготовившимся к атаке кавалеристам.

Противостоять их натиску солдаты не смогли. Их ряды не дрогнули, но в них образовалась брешь.

К Жану-Мари бросились два десятка решительного вида мужчин.

Несколько солдат прекрасно видели этот маневр, но, боясь, что толпа их раздавит, слишком были заняты борьбой за собственную жизнь, чтобы со рвением мешать кому-то другому сохранить свою.

Лишь капитан бросился, чтобы оказать сопротивление освободителям приговоренного, но толпа в мгновение ока отрезала его от солдат.

Минута была критической. Водоворот стал увлекать Жана-Мари к экипажам.

Вдруг на улице Сент-Катрин показалась кавалерия. В ту же минуту народ бросился к площади Дофин и стал искать спасения в примыкавших к ней улочках.

Не успели кавалеристы перейти на галоп, как фиакры, стоявшие на огромном пространстве, стали рысью разъезжаться во все стороны.

Один из них увозил с собой похищенного Жана-Мари. Оставалось только узнать, какой.

II

Кавалеристы, примчавшиеся на выручку подразделению гренадеров, были гусарами.

Возглавлял отряд командир батальона. Прибыв на плас де ла Комеди, он сразу увидел суматоху, которой освободители Жана-Мари пытались воспользоваться, чтобы вызволить своего товарища.

Майор приподнялся в стременах, понял, что над капитаном и его людьми нависла смертельная опасность, и тут же отдал приказ к наступлению. Но не успели его конники проскакать и ста шагов, как подступы к Интендантству опустели, как по волшебству.

Одним из самых необычных явлений, доступных человеческому взору, как раз является большое скопление народа, рассеивающееся с такой быстротой, что никто не может объяснить, куда оно подевалось.

Как-то раз мне довелось оказаться на огромной площади Капитоль в Тулузе. Зеваки заполонили все пространство до такой степени, что еще двадцать человек она бы вместить на смогла. Но когда среди них поднялась паника – меньше чем за две минуты площадь совершенно опустела.

Здесь наверняка тоже произошло что-то в этом роде. Все эти люди буквально испарились на глазах у командира эскадрона и несколько мгновений спустя он оказался посреди пустыни, которую оживляли своим присутствием лишь капитан да его люди.

– Тупицы! – закричал гусар, проезжая мимо них.

Затем, не давая капитану времени ответить, приказал:

– Десять человек на улицу Энтанданс, десять на Шапле и десять на Пюи-Полен. Найдите мне этого приговоренного.

Гусары бросились выполнять приказ. Встретив Жана-Мари, они обязательно бы его схватили, ведь узнать его по костюму узника не составляло никакого труда.

Доехав до улицы Трей, командир эскадрона бросил:

– Еще по десять человек направо и налево.

В этот момент к театру действий подоспел отряд стражей порядка, которые тоже уже знали, что произошло.

По совету полицейского комиссара в районе, где имели место все описанные нами события, у дверей многих домов выставили часовых и решительного вида мужчины провели в них тщательный обыск.

Но так ничего и не нашли.

Тем временем гарнизон Бордо по-прежнему был выстроен в Королевском саду и ждал прибытия приговоренного. Чтобы поставить генерала в известность, пришлось отправить гонца и мне нет нужды говорить, что вояка, узнав эту новость, страшно разгневался.

– Найти его, доставить сюда и расстрелять! – закричал он.

– Но… генерал…

– Доставить живым или мертвым.

Офицеры, разумеется, сделали вид, что бросились выполнять его приказ. Но вся трудность заключалась в том, что искать было мало, беглеца нужно было найти. Но его так и не отыскали: Жан-Мари уже был в безопасном месте.

Когда всем стало ясно, что держать дальше солдат в ожидании нет никакого смысла, им приказали возвращаться в казармы и не покидать расположения своих частей.

– Вот так инцидент! – воскликнул генерал, возвращаясь к себе.

– Вы имеете в виду побег этого несчастного? – спросила его дочь, юная особа редкой красоты, но при этом страдающая от заболевания легких, из-за которого дни ее были сочтены.

– Да, – ответил старый солдат, – тебе уже рассказали…

– Об этом, отец, известно всему городу, и уверяю вас, все даже не пытаются скрывать свою радость.

– Черт бы их всех побрал! – с гневным видом признал генерал.

– Говоря по правде, – продолжала девушка, – я и сама в восторге от того, что произошло.

– Вот оно что! Все вы, женщины, такие! У вас в голове одни только сантименты! Дьявольщина! Как человек я тоже этому очень рад, но как генерала меня это событие крайне огорчило.

– Полно вам, отец, не делайте вид, что вы злее, чем на самом деле.

– Ну что же, если угодно, могу тебе сказать, что, по моему убеждению, этот Жан-Мари большой умница. – вполголоса продолжал старый вояка. – К тому же один из самых замечательных гренадеров, которых я когда-либо встречал. Поэтому в глубине души я был бы очень удручен, если бы он упал замертво с дюжиной пуль в груди.

– Ну вот, отец, теперь я вас узнаю.

– Он бежал. Ну что же, тем лучше для него. В целом Жан-Мари повел себя как человек, приговоренный к смерти, но испытывающий к ней отвращение. Но вот сопровождавший его конвой, дав этому человеку бежать, повел себя не так, как подобает солдатам. От этого ни они сами, ни их капитан в рай не попадут.

Генерал позвонил в колокольчик.

– Пошлите за полковником.

Мы воздержимся от описания того приема, который начальник оказал своему подчиненному. Впрочем, читателю будет небезынтересно узнать, что генерал, после побега испытывавший глубоко в душе неподдельное удовлетворение, устроил командиру полка жуткий разнос, а тот, тоже радовавшийся, что ему не довелось увидеть расстрел собственного гренадера, дал нагоняй капитану.

– Сударь, – сказал он ему, – вы не проявили должной твердости и присутствия духа.

– Но позвольте…

– А солдат, не обладающий ни твердостью, ни присутствием духа, уже не солдат. Вы меня слышите? Слышите?

Капитан хранил молчание.

– Даю вам пятнадцать суток строгого ареста, – продолжал полковник. – Само собой разумеется, что вскоре начнется дознание, цель которого – установить, не являетесь ли вы пособником злоумышленников.

– Но… полковник! – дрогнувшим голосом молвил офицер.

– Вы хотите мне что-то сказать?

– Я хочу сказать, что всем своим поведением никогда не давал повода для подобных подозрений.

– Возможно, – резко ответил полковник, уже раскаиваясь в том, что подверг наказанию товарища по оружию. – Можете идти.

Капитан с тяжелым сердцем удалился. Он выслужился из низов, быстро взбирался по карьерной лестнице, получая чин за чином, его ждало большое будущее. Если бы у него было хоть какое-то состояние, он с радостью подал бы в отставку, но в распоряжении этого офицера была только шпага, к тому же он не чувствовал себя достаточно молодым для того, чтобы начинать все сначала и становиться на новую стезю.

Поэтому по истечении пятнадцати суток ареста он остался в полку. Пока генерал и полковник состязались в суровости, полиция организовала поиски беглеца, не теряя надежды рано или поздно его поймать.

Не один ее агент говорил себе, что поимка Жана-Мари окажет ему честь, поэтому они наперебой являлись к представителям властей, чтобы получить руководство к действию по этому делу.

И лишь один из них, некий Латур, не имевший привычки делить с кем-либо опасности предпринимаемых им экспедиций, равно как и прибыли от них, держался в стороне, внушая всем мысль о том, что он не желает иметь к поискам беглеца никакого отношения.

Что ни в коей мере никого не удивило, ведь все знали, что свои силы он бросил на поиски одного ловкого вора, перещеголявшего всех своих приятелей.

Латур не был свидетелем дерзкого предприятия, осуществленного у стен Интендантства, но при этом попросил в подробностях рассказать ему о событиях прошедшего дня.

Сведения шпиону предоставляли все кому не лень, ведь, чтобы узнать малейшие детали, он обращался к каждому встречному-поперечному.

Когда ему поведали все, что было известно, Латур сказал:

– Проще простого. Жан-Мари уехал в одном из стоявших у Интендантства фиакров. Вполне очевидно, что если бы знатные дамы Бордо хотели посмотреть на казнь, они просто приехали бы к своим знакомым, которые живут рядом, и не стали бы торчать в экипажах, выслушивая оскорбления черни. Следовательно, все эти кареты были пусты, если не считать, что в каждой из них, по всей видимости, находился человек в форме гренадера, чтобы ввести в заблуждение возможных преследователей. Теперь мне остается лишь отыскать кучера, который увез с собой Жана-Мари.

Уже через пару часов после исчезновения приговоренного солдата Латур выехал из города. Этот полицейский прекрасно знал цену времени, что в ту эпоху было большой редкостью.

Но уже в самом начале он выяснил, что пошел по ложному следу, потому как кучера, все как один, заявили, что каретами не правили, а сдали их внаем.

– Но кому? – спросил он человека, который ему об этом поведал, не подозревая, что перед ним полицейская ищейка.

– Этого я не знаю, – ответил тот.

Латур, делая вид, что питает к Жану-Мари живейший интерес и к тому же восхищается его дерзким побегом, сдаваться не хотел.

«В эту тайну посвящены слишком многие. – говорил себе он. – Кто-то из них обязательно проговорится. Нужно только слушать, вот и все».

Нетрудно догадаться, что весь Бордо только и говорил, что об этом беспрецедентном случае. Собиравшиеся на площадях плотными группками обыватели пересказывали друг другу все, что знали, и среди вороха этих сведений, зачастую неправдивых и бесполезных, можно было выловить что-нибудь, граничившее с истиной.

Поэтому шпик смешался с толпой говоривших без умолку распространителей слухов и поступил правильно, ведь те крохи полезной информации, которую ему удалось найти, он собрал не где-то, а именно здесь.

В тот самый момент, когда он присоединился к довольно внушительному сборищу на лестнице Гран-Театр, к собравшимся подошел молодой человек, которого все встретили как человека, хорошо осведомленного.

– Жолли, тебе известно, кто осуществил эту дерзкую вылазку? – спросили у него.

– В общем, да.

– Что ты говоришь? И кто же?

Он наклонился и совсем тихо, чтобы его смогли услышать только несколько человек, сказал:

– Говорят, что это дело рук мясников.

– Мясников? – переспросил Латур, не столько услышав это слово, сколько угадав его по губам.

– Ну да, – сказал Жолли, – мясников со скотобойни.

– А этот Жан-Мари, перед тем как стать солдатом, тоже был мясником?

– Нет, он работал в порту грузчиком.

– Тогда почему мясники проявили к его судьбе такой живой интерес?

– Не знаю, но я говорил с одним человечком, который утверждал, что узнал в двух возницах фиакров рабочих со скотобойни.

Латур заботливо взял эти сведения на заметку.

– И куда же его отвезли, этого нашего приговоренного к смерти?

– Ха! Как вы понимаете, это место держится в тайне!

– Может даже случиться так, – добавил кто-то в толпе, – что большинство из них и сами этого не знают.

– Наверняка.

– Больше вы ничего не знаете?

– Мне также говорили, что в деле замешана любовь.

– В самом деле? Это уже интересно.

– Ходят слухи, – добавил Жолли, – что на самом деле за всем этим стоит женщина.

– Причем, полагаю, женщина красивая, – вставил слово престарелый купидон, слывший сердцеедом.

– Еще бы, черт побери! Уверяют, что она молода и прекрасна.

– Как ее зовут?

– Кадишон.

– Крестьянка?

– Нет, торговка.

– Но в Бордо наберется сотня торговок с таким именем.

– Ах, мой дорогой, я говорю только то, что знаю, не более того. Впрочем, если бы мне нужно было узнать, кто организовал это очаровательное похищение, я попросту выбрал бы из них самую красивую и сказал: это она.

– Вполне возможно, что это было бы ошибкой.

– Может быть, но при этом я хотя бы отдал должное красоте.

В 1825 году должное красоте отдавали с превеликим удовольствием. Эти слова произносились по поводу и без повода, но встречали их неизменно благосклонно.

В этот момент Латур посчитал уместным взять слово, чтобы понять, не знает ли этот человек, которого все звали Жолли, чего-то еще.

– Все, что рассказывает сей господин, всего лишь слухи, собранные им по всему городу.

Рассказчик, задетый за живое, ответил:

– Слухи, слухи… что бы вы ни говорили, я говорю только то, что знаю наверняка.

– Ах! Я сказал это вовсе не для того, чтобы вас обидеть. Но вы должны понимать и не сердиться, что к этому событию все проявляют такой интерес. Тот факт, что столь ловкую эскападу осуществили мясники под предводительством какой-то женщины, объяснить очень трудно. Если человек орудует на скотобойне, то его хитрость и ум вызывают большие сомнения.

Этот оскорбительный афоризм, который уже тогда был не нов, обладал тем преимуществом, что вызвал на лицах присутствовавших улыбку.

– В конце концов, – продолжал Жолли, – мне об этом сообщил верный человек.

– Какой еще верный человек? – спросил Латур.

– Полицейский агент, – ответил Жолли, не подозревая, что сразил собеседника в самое сердце.

– Ха! – ответил тот, ничуть не смутившись. – Полиция во Франции вряд ли может похвастаться особой осведомленностью.

Столь непочтительный выпад в сторону институции, которая по тем временам слыла могущественной, таинственной и грозной, привел к тому, что на лицах некоторых буржуа, присутствовавших в толпе, появилась недовольная гримаса.

Некоторые даже сочли необходимым убраться восвояси. Во времена Реставрации многие испытывали страх. И понять их нетрудно – те, кто был постарше, еще не забыли Великую революцию.

Они прекрасно знали, что, объяви их даже подозреваемыми, им это могло бы обойтись очень дорого. И помнили, что доносительство вменялось в качестве первейшего гражданского долга. Эшафот был возведен для всех и хотя в общем случае считалось, что в эпоху Террора в основном пострадали дворяне и священники, впоследствии было доказано, что больше всего жертв этого кровавого режима было среди простолюдинов.

Тогда люди очень боялись, и хотя с тех пор прошло тридцать лет, тревога и беспокойство до конца так и не улеглись, тем более что после прихода в Бордо белого Террора были заведены некоторые порядки Террора красного.

Поэтому толпа пришла в движение. Добропорядочные буржуа удалились, а те, кто остался, умолкли.

И Латур, зайдя слишком далеко, так и не достиг намеченной цели.

«В том, что только что наговорил этот молодой человек, есть доля правды, – подумал он. – Наведавшись на бойню, я буду точно знать, как следует относиться к его словам».

Латур направился по Пуассон-Сале, повернул направо, прошагал пол-улицы, зашел в дом и через пятнадцать минут вышел через низенькую дверь на улицу Труа-Канар, совершенно преобразившись.

Теперь у него, обычно бледного и худосочного, было багровое лицо и пухлые щеки. К тому же за эти четверть часа он самым замечательным образом прибавил в весе.

На нем был праздничный наряд скотобойца. Румянец, покрывавший лицо Латура, и округлость щек придавали ему сходство с теми белокожими, упитанными, пышущими здоровьем людьми, которые приобретают свой цветущий вид в атмосфере целебного мяса, царящей на скотобойнях.

– Теперь не будем медлить ни минуты.

Некоторое время спустя он уже стоял перед дверью этого заведения для убоя скота, которое, как известно, хотя и не было еще выстроено, но уже располагалась там же, где и сейчас – на улице Мю.

Эта улица представляла собой ужасный, длинный, вечно покрытый чем-то липким проход. Движение экипажей и телег на ней было запрещено сразу по нескольким причинам, первая из которых заключалась в том, что она была недостаточно широкой, чтобы по ней проехать. Остальные я перечислять не буду.

Стоявшее на ней заведение было поистине жутким, от него будто исходил какой-то кровавый, мрачный, душный, насыщенный влагой туман, заполнявший окрестности зловонными миазмами. Жители квартала дышали тяжелым, спертым воздухом. Это и была скотобойня.

О скотобойцах, забивавших здесь животных, рассказывали ужасные, но, к большому счастью, напрочь лживые истории. На каждом шагу попадались немыслимых размеров бульдоги, которых хозяева запрягали в небольшие повозки, использовавшиеся для перевозки мяса.

Эти псы, выше и крупнее даже ньюфаундлендов, представляли собой смертельную опасность и время от времени лакомились человечиной, вероятно, чтобы разнообразить удовольствие. Рано или поздно мясникам нужно было запретить держать таких кровожадных зверей.

Придав лицу весьма глупое выражение, Латур врезался в самую гущу рычавших псов, которые, казалось, удивились, что кто-то посмел потревожить их покой, и приблизился к двери с таким видом, словно не решался войти.

Но пока его физиономия простодушно ухмылялась, глаза обшаривали двор бойни, будто пытаясь понять, что там происходит.

– Вполне возможно, что Жолли говорил правду, – прошептал он. – У меня такое ощущение, что в этом Мю никого нет. Все тихо, никто не мычит, не блеет. Что-то не торопятся наши мясники делать свое дело. Ну что ж, подождем.

Томиться ожиданием ему пришлось недолго – некоторое время спустя вернулось несколько скотобойцев. Их лица лучились радостью.

– Эге! – сказал про себя Латур. – Какие веселые люди!

Рабочие бойни Мю, полагая, что они у себя дома, даже не пытались скрывать свои мысли и держать за зубами язык.

– Ха! – воскликнул один из них. – Если она осталась недовольна, сладить с ней будет тяжело.

«Она, – подумал Латур, – это Кадишон».

– Дело сделали гладко, – пел другой, – после того как был получен сигнал, все прошло как по маслу.

– Бьюсь об заклад, – говорил третий, – что кроме тех, кто был в курсе, платок, которым взмахнула Кадишон, видели самое большее два десятка человек.

– Что и требовалось доказать, – прошептал Латур. – Я явно оказался в нужном месте.

– Первым двинулся я, – продолжал любитель заключать пари.

– Не ври! Первым был я.

– Говорю тебе, что я.

– Неужели! Ты что, хочешь меня напугать?

– Я никого не пугаю! Но и сам ничего не боюсь!

Собеседник уже собрался было ответить на этот вызов, но тут один из рабочих увидел Латура, который стоял, зажав под мышкой сумку скотобойца и, казалось, не упускал из их разговора ни единого слова.

– Это еще кто такой?

– У меня такое впечатление, что он нас подслушивал.

– Эй, ты! Что тебе здесь надо? – направился к Латуру крепко сбитый здоровяк, способный одним ударом кулака свалить с ног быка.

Физиономия Латура сделалась еще глупее и он, с резким выговором уроженца Ангумуа, сказал:

– Это… я тожа скотобоец.

– Я тожа… – насмешливо повторил здоровяк. – И что тебе надо?

– Это… Хочу работать.

– Здесь, на бойне Мю?

– Это… Боже мой, да!.. если на то ваша воля. С кем поговорить, чтобы меня взяли? С вами? Я пришел из Ангулема по тракту.

– Но есть же прямая дорога, ты что, не знал?

– Это… нет, друг, не знал.

– Что же ты хочешь делать?

– Это… убивать люблю.

– Да, губа у тебя не дура, черт возьми! А ты уже убивал?

– Это… да, много раз.

– И где?

– Это… в Ангулеме, у дядюшки Пти.

– Как тебя зовут?

– Это… Изидор Пти, как и дядюшку.

– Значит, твоего дядю тоже зовут Изидор?

– Это… нет, его зовут Онезим Пти.

– Следовательно, тебя зовут не как дядюшку?

– Это… как вам будет угодно.

– Деньги у тебя есть?

– Это… есть… немного.

– Может, угостишь нас кружечкой?

– Это… если вам кружечки хватит на всех… – сказал Латур, ни на минуту не забывая, что народ в Ангумуа и Сентонже зажимистый.

Ответом на его слова был раскат безудержного хохота.

– Ну ты и скупердяй! – сказал один из мясников. – Одну кружку на всех?

– Это… да, черт возьми!

– Но ведь тогда каждому достанется лишь по несколько капель?

– Это… я пить не буду.

Хохот стал еще раскатистее.

– Значит, ты у нас богатей, если согласен понести такие расходы? – продолжал все тот же мясник. – Кружка на десятерых, такое не каждый день увидишь.

– Далеко не каждый! – поддержали его остальные.

На лице Латура отразилось замешательство и он будто даже покраснел от того, что допустил такую оплошность. Он порылся в кармане, вытащил оттуда небольшой мешочек и сделал вид, что отсчитывает деньги.

А когда это занятие поглотило его без остатка, один из рабочих бойни вырвал мешочек у него из рук. Все остальные, схватившись руками за бока, вновь закатились от смеха.

– Караул! Грабят! – закричал Латур в таком испуге, будто у него отняли сказочное богатство.

– А ну заткнись, краснопузый! – велел ему малый геркулесового телосложения, схватив за плечо.

– Отдайте мой мешочек! – визжал Латур.

– Заткнись, а то сейчас получишь.

– Мой мешочек! Мои деньги! – верещал полицейский.

– В харчевню! В харчевню! – закричали скотобойцы.

– Да, да, в харчевню!

– Мои деньги! Мои деньги! – повторял шпик, вовсю стараясь, чтобы голос его звучал как можно искреннее.

– Захватим его с собой? – предложил чей-то голос.

– Давай.

– И отнесем к матушке Кадебоск.

Латур оказал яростное сопротивление, по случаю продемонстрировав мясникам свою недюжинную силу.

Но несколько мгновений спустя уже перестал брыкаться. Молодые люди окружили его, подняли, с триумфом понесли на руках и запели: Не умер Бахус, нет!

Ему в обед сто лет!

Через несколько минут они уже входили в харчевню «Коронованный лебедь», расположенную в двух шагах от бойни, завсегдатаями которой были исключительно тамошние мясники.

– Эй! Матушка Кадебоск! – закричал один из них.

– Мадам Полштофа, где вы! – заорал другой.

Прозвище мадам Полштофа матушка Кадебоск получила за то, что никак не могла побороть в себе страсть то и дело прикладываться к бутылке.

– Вина! Вина!

– Что это вы тут развопились? – спросила хозяйка харчевни, дородная и уже немолодая матрона с багровым лицом и выдающимся носом.

– Ну же, матушка, принеси нам старого доброго вина!

– Краснопузый заплатит.

В те времена краснопузыми называли обитателей Сентонжа.

– А деньги у вас есть? – недоверчиво спросила хозяйка.

– Вот они, – ответил тот, что отнял у Латура мешочек, радостно позвякивая над головой находившимися в нем монетами.

Латур продолжал идеально играть свою роль. Каждый раз, когда мешочек оказывался в пределах его досягаемости, он бросался вперед и отчаянно тянул к нему руку.

– Ну хорошо, что будете заказывать? – спросила старуха.

– Для начала принеси вина.

– На всех?

– На всех. Да и сами к нам тоже присоединяйтесь.

– Ах, ребятки, вы очень любезны.

При этих словах на физиономии Латура отразилось отчаяние, за которым уже проглядывались безропотность и смирение.

– Нет! – воскликнул он. – Мне не несите, я пить не буду!

– Это еще почему? – поинтересовалась старуха.

– Потому что…

– Ведь если я не ошибаюсь, за всех платишь ты, мальчик мой.

– Это… да, но так я хоть на себе сэкономлю.

Нетрудно догадаться, что это заявление принесло Латуру успех. Ему чуть было не устроили новую овацию. В душе он ликовал.

Стали пить. Но того, что принесла хозяйка, хватило лишь, чтобы войти во вкус. Что касается Латура, то он свой стакан только пригубил.

– Эй! – крикнул один из мясников. – Какое-то пресное у тебя вино.

– Ага, никакого вкуса.

– Не отзывайтесь о нем плохо, – наставительно возразила старуха. – Может, оно и не такое крепкое, но зато даже в больших количествах не причиняет никакого вреда здоровью.

– Можно подумать, матушка, ты в этом что-то понимаешь.

– А то, черт бы меня побрал!

– И все равно вино слишком пресное. Принеси-ка нам чего-нибудь покрепче, матушка Кадебоск!

– Коньяку! Коньяку! – закричали хором мясники.

Тучная хозяйка заведения, в глазах которой стоял блеск виденных перед этим монет, не заставила просить себя дважды.

– Ну вот, – сказал тот самый колосс, который, когда Латур явился в Мю, на несколько мгновений прижал его к двери, – сделаем так: каждый опрокинет по два стаканчика коньяку, а матушка Кадебоск тем временем приготовит пунш.

– Пунш! – воскликнула владелица харчевни, на долю которой такая удача выпадала нечасто.

– Пунш! – воскликнул Латур несчастным как никогда голосом.

– Ну да, пунш. Ты, краснопузый, имеешь что-то против?

– Не подавайте им ничего, матушка! – заголосил Латур. – Это разбойники, воры, злодеи, негодяи!..

– А ну заткнись!

– Я буду жаловаться, – продолжал шпик.

– Кому?

– Префекту, а он обо всем расскажет королю.

Эта глупость хоть и не претендовала на остроумие, зато обладала тем преимуществом, что еще больше развеселила мясников.

– Ну что ж, ступай, жалуйся своему префекту.

– А мы пойдем с тобой.

– И пусть префект напишет королю.

– Который пришлет тебе ответ с той же почтовой каретой.

И все вновь оглушительно захохотали.

Принесли коньяк, или то, что в этой хибаре выдавали за него, хотя он был намного лучше тех, которые сегодня нередко подают и в более роскошных заведениях. И поскольку рабочие с бойни не привыкли к такой роскоши, этот крепкий напиток тут же ударил им в голову.

– Да выпей ты глоток! – стали понукать Латура.

Отчаянно гримасничая, полицейский агент повиновался и сделал из своего стаканчика небольшой глоток.

– Скажи-ка, Изидор, ты не хочешь выпить за мое здоровье?

– Нет!

– Тогда выпей за здоровье Жана-Мари, – предложил мясник, отнявший у него мешочек с деньгами.

Физиономия Латура приняла еще более глупое выражение.

– А кто он такой, этот ваш Жан-Мари? – спросил он.

– Жан-Мари? – переспросил его очередной мясник. – Ты не знаешь, кто такой Жан-Мари? А еще хочешь стать скотобойцем. Отныне в наш цех может вступить только тот, кто принимал участие в освобождении Жана-Мари.

– Тогда я тожа хочу в нем поучаствовать, – ответил Латур, – если мне скажут кто он такой, этот Жан-Мари.

– Он уже на свободе, придурок! – сказали ему.

– Тогда я не смогу.

– Да ты у нас, оказывается, голова, коль делаешь такие выводы.

Под действием коньяка рабочие с бойни все больше и больше гордились своим утренним подвигом, было ясно, что еще чуть-чуть и они станут считать себя настоящими героями.

– Ну так знай, дурачок, – снизошел до ответа Латуру уже знакомый нам колосс, – что Жан-Мари – это бравый гренадер, которого приговорили к смертной казни и сегодня должны были расстрелять.

– В городе мне ничего об этом не говорили.

– А где ты ночевал?

– Нигде, – ответил Латур. – Я прошагал всю ночь, пересек мост и направился прямо сюда.

– Ага! Вот оно что! Ну так знай, неотесанный ты мужлан, что когда Жана-Мари вели на расстрел, его отбили у солдат конвоя и теперь он в безопасном месте.

– Понятно, – совершенно безразличным тоном протянул Латур.

– Освободили этого гренадера мясники.

– И правильно сделали, – ответил мнимый Изидор, – только мне до этого нет никакого дела.

– Он что, тупой?

– Ага, совсем без мозгов, такому никогда не стать скотобойцем.

Услышав эти слова, Латур не сдержал улыбки, потому как сам незадолго до этого говорил о том же, а теперь их, пусть даже несколько переиначив, простодушно произнесли уже в его собственный адрес.

Принесли пунш. По рядам мясников прокатилось «Ура!», таившее в себе вожделение и удовлетворение. Над чашей, радуя глаз, высоко вздымалось синее пламя. И хотя дело происходило днем, да еще в самый разгар лета, оно осветило даже самый темный и закопченный угол харчевни.

Голубоватый свет придавал людям и окружавшим их предметам совершенно необычный вид, что наполнило радостью сердца десятка молодых людей, собравшихся у матушки Кадебоск.

Латур не мог дождаться, когда пламя погаснет, мясники начнут пить и окончательно захмелеют.

Он надеялся, что под влиянием пунша у них развяжутся языки, и сгорал от нетерпения.

– Что ни говори, а все это очень мило, – наконец произнес он.

– Ага, вот ты и повеселел!

– Да-да, мило, говорю это с полным основанием.

– И этот великолепный поход для тебя устроили мы.

– Ага, вы. На мои деньги.

После этих слов, произнесенных с явным облегчением, Латур схватил металлическую ложку и стал помешивать горящую жидкость, будто желая придать голубоватому пламени более причудливые очертания, но на самом деле стремясь лишь ускорить процесс и тем самым приблизить момент, когда его собеседники заговорят.

Наконец пунш не без помощи Латура погас.

– Я вас угощу, – сказал он, – ведь поступить иначе нет никакой возможности.

Затем щедро плеснул в стаканы тех, кто показался ему самыми болтливыми, и стал ждать. Совсем недолго.

– Ну и отважная она, эта Кадишон! – молвил один из собутыльников.

– Что правда, то правда. Как она ловко все провернула, а!

– А как была красива, когда стояла на углу улицы Канон!

– Этот Жан-Мари – счастливчик.

– Она что же, его любит? – глупо спросил Латур.

Ответом ему был взрыв хохота.

– Нет, она вырвала его из рук палачей, потому что на дух не переносит.

И все с новой силой закатились от смеха.

– Эге! – спокойно произнес полицейский агент. – Чтобы оказать человеку услугу, совсем не обязательно его любить. Я же плачу за выпивку, хотя и не питаю к вам особого расположения.

– Нет, ну он совсем придурок! – заметил один из мясников, язык которого уже стал заплетаться.

– А где сейчас Жан-Мари, ты знаешь? – спросил тот, что отнял у Латура мешочек, понизив голос.

– Нет. По всей видимости, Кадишон не захотела, чтобы его отвезли к ней.

– Эге! Я очень сомневаюсь, что она смогла бы его спрятать.

– Да, но в каком экипаже он уехал?

– В том, которым правил Николя.

– Здоровяк Николя из Катр-Кано?

– Да.

– Тогда он знает, где сейчас находится гренадер.

– Нет, потому как Высокая Кадишон велела ему остановиться на улице Сент-Элали, где вместо него на козлы взобрался совсем другой человек, который хлестнул вожжами и повез влюбленных голубков в сторону улицы Генриха IV. И Николя пришлось возвращаться пешком.

– Ничего себе! Сколько мер предосторожности.

– Вот что, дети мои! Если хотите, могу поспорить, что знаю где он.

– И где?

– Жан-Мари сейчас в Бегле, в заброшенном доме на берегу реки, где, как поговаривают, водятся призраки.

При этих словах несколько мясников истово перекрестились. Латур поспешил последовать их примеру, вызвав смех тех немногих, кто не верил ни в Бога, ни в черта.

– Ну да, а вы как думали? В этой лачуге обитают мертвецы.

– И что же они делают, когда являются туда?

– Потрясают цепями, нагоняют страху на тех, кто осмеливается разгуливать ночью, и водят вокруг них хороводы, гремя в такт костями своих скелетов.

На лицах большинства собутыльников отразился неподдельный ужас.

– И что, Жан-Мари собирается провести там ночь? – спросил Латур, напуганный, казалось, больше других.

– А тебе какое дело? – грубо ответил тот, к кому он обратился с этим вопросом.

– Никакого, просто у меня от страха аж поджилки трясутся.

– Жан-Мари солдат и храбрец, он ничего не испугается.

– А кто тебе сказал, что его увезли именно туда?

– Я знаю то, что знаю, и этого вполне достаточно.

– Главное, что его спасли.

– Да, друзья мои, но нельзя допустить, чтобы его схватили вновь. В этом случае его песенка будет спета.

– Ха! Положитесь на Кадишон.

– И все равно полиция, по-видимому, бесится от злости. Я уверен, что она уже пустила по следу беглеца всех своих агентов. А городские врата и все дороги отныне под неусыпным наблюдением.

– Ну и что? Все равно у них кишка тонка.

Полученных сведений Латуру было вполне достаточно. Теперь у него осталось лишь одно желание – поскорее отсюда уйти. Ему не терпелось отправиться в Бегль, найти на берегу реки дом с привидениями и посмотреть, скрывается ли в нем Жан-Мари.

Но исчезнуть было не так-то просто. Его отсутствие тут же будет обнаружено и покажется всем как минимум странным.

Поэтому он принял для себя героическое решение – взялся то и дело подливать себе пунша, будто собираясь выпить его в одиночку.

– Эй! – раздался чей-то крик. – Взгляните, как наш Изидор разошелся!

– Ага, я действительно разошелся.

– Что это на него нашло?

– Раз я плачу, то и выпить могу больше всех.

– Хочешь наверстать упущенное, чтобы деньги не пропали зря?

– Угадал.

И мнимый Изидор стал с такой скоростью опрокидывать стаканчик за стаканчиком, что все закричали: – Эй! Эй! Краснопузый, не увлекайся, это уже слишком.

– Что? – закричал Латур. – По-вашему, я даже выпить не могу?

– Почему не можешь? Просто другие ведь тоже хотят.

– Ох! Вы говорите так только потому, что любите изысканные напитки, – молвил заплетающимся языком полицейский.

– Ну вот, он уже и скис.

– Я! Я скис? – в отчаянии воскликнул Латур. – Кто сказал, что я скис?

– Я, черт побери! – ответил ему колосс.

– Ты! Да я тебе сейчас брюхо вспорю!

– Эге! Изидор, что-то ты от пунша рассвирепел.

– Это не от пунша, – ответил Латур тоном, с каждой минутой звучавшим все более неуверенно.

– Ну все, он пьян, как сапожник.

– Это не пунш… что это вы меня вертеть взялись… говорю вам – это не пунш… Эх! Боже праведный, какие же вы все идиоты… тоже мне придумали – хоровод вокруг меня водить… это не пунш… что-то мне плохо… тошнит… это желудок.

Опьянение Латур симулировал – не подкопаешься.

Сбивчивая речь, жесты и подмигивания мнимого Изидора приводили ничего не подозревавших мясников в неописуемый восторг.

– Говорю вам – это желудок. Говорил мне дядюшка Онезим – береги внутренности.

– Неужели? А ты, стало быть, не бережешь, да?

– Да нет, берегу, – ответил Латур. – Вы же знаете, я хотел… все… оставить вам… О-ля-ля! Сейчас мне будет совсем плохо. Вам тожа плохо?

Вместо ответа все расхохотались.

– Почему тогда плохо одному лишь мне? Это несправедливо. О-ля-ля! Мне нужно на воздух. Не знаю… но мне кажется, что желудок собирается сыграть со мной злую шутку. Что вы намешали в этот пунш, что мне к горлу тут же подступила тошнота? …Вы не отвечаете, матушка? …Неужели вам нечего ответить?

Дебелую хозяйку харчевни, прекрасно знавшую свой товар, это опьянение, наступившее буквально в считанные минуты, очень удивило, поэтому она внимательно присмотрелась к мнимому скотобойцу.

Она не произнесла ни слова, но направилась к колоссу, у которого были все возможности схватить Латура и тем самым мгновенно его отрезвить.

Может, полицейский, увидев этот маневр, решил ускорить события? Не исключено.

Как бы там ни было, он вдруг с усилием приподнялся, но тут же рухнул обратно на скамью – к великой радости новых друзей.

– О-ля-ля! Что-то я потяжелел! – сказал он.

Затем попытался встать и ему это удалось ценой дюжины судорожных телодвижений.

– Мне нужно на воздух, на воздух… – сказал он, отчаянно пытаясь справиться с икотой.

– Зачем? – со смехом спросили его.

– Об этом не принято говорить. Вот наказание! Как же меня тошнит. И голова…

Он попытался перешагнуть через скамейку, на которой сидел вместе с новыми приятелями, умышленно зацепился за нее ногой и кулем повалился на пол, охнув от боли.

Матушка Кадебоск по-прежнему не сводила с него внимательного взгляда.

– Теперь нужно встать, – сказал Латур с той неподражаемой медлительностью, которая так присуща пьяным.

Шпик предпринял не менее двух десятков попыток, прежде чем мясники, хохотавшие до упаду, держась за бока, пришли ему на помощь. Наконец он кое-как принял вертикальное положение и направился к двери. Уже переступая порог, Латур крикнул: – Щас вернусь! Деньги оставляю вам на сохранение. Вы мне их вернете? Щас вернусь, не волнуйтесь.

С этими словами полицейский агент скрылся на улице Мю.

Когда он еще не покинул стен харчевни, матушка Кадебоск попыталась было что-то сказать уже упомянутому нами здоровяку, но тот послал ее на все четыре стороны.

– Послушай, Матюрен, – обратилась она к нему несколько минут спустя.

– Не буду я тебя слушать, матушка! Ты меня бесишь!

После этого окрика она умолкла и застыла в ожидании.

Но когда Латур ушел, она бросилась к двери, проявляя неожиданную для ее комплекции прыть, и выглянула наружу.

– Так я и знала, – сказала она.

– Что ты знала? – спросил Матюрен.

– Какие же вы идиоты.

– Кто? Мы? С чего ты взяла?

– Прощелыги! Канальи!

– Спокойно, матушка Кадебоск, спокойно!

– Надо же быть такими кретинами. Вы ведь приняли этого парня за скотобойца, да?

– Ну да, он и есть скотобоец, черт возьми!

– Он такой же скотобоец, как и я!

– Ох-ох-ох. Скажешь тоже.

– Что за вздор ты несешь, матушка? – сказал самый молодой мясник.

– Вздор, говоришь! Ну что ж. Ступайте, посмотрите, где ваш краснопузый. На улице Мю его и след простыл.

– Но кто же он, если не скотобоец?

– Полицейский агент.

– Ну ты сказанула!

– Вы обратили внимание, что он пил только пунш? А от моего пунша за пять минут человека так не развезет. Это меня насторожило. А вы ничего даже не заметили. И оказались настолько тупыми, что наболтали ему про Жана-Мари, Бегль и заброшенный дом у реки.

– Матушка Кадебоск, ты говоришь полную чушь.

– Как же вы меня достали, сборище простофиль!

– И что теперь будем делать?

– Как это что? Жан-Мари действительно в этом доме у реки?

– Да, – решительно ответил один из мясников.

– Тогда нужно со всех ног мчаться к нему и предупредить, что вскоре за ним явится полиция.

– Уже бегу, – сказал молодой человек, отзывавшийся на имя Малыш.

– Давай, сынок, но знай, что ты должен бежать быстрее ветра, чтобы прибыть раньше этого краснопузого, который, по всей видимости, воспользуется экипажем.

– Запрягу двуколку.

– Правильно, так будет вернее всего.

– И захвати с собой пару собак, лучше всего Мальбрука и Султана. Они тебе всю бордоскую полицию с потрохами сожрут.

Малыш покинул харчевню, свистнул, и перед ним выстроились в ряд с полдюжины псов. Он разогнал пинками тех, которые были ему не нужны, в мгновение ока запряг небольшую двуколку, больше напоминающую тележку зеленщика, и ловко запрыгнул на козлы.

– Н-но, пошел, Токетуко! – закричал он.

И конь, которого хозяин окрестил этим именем, насколько замысловатым, настолько и некрасивым, понесся вперед, как старый, но еще добрый скакун, коим он, собственно, и был.

Но что в это время делал Латур?

Выйдя из харчевни, он быстрым шагом пошел вдоль стены, все еще деланно пошатываясь, но когда посчитал, что его больше никто не видит, бросился в мэрию и потребовал дежурного комиссара.

– Что вам угодно? – спросил тот, увидев, что к нему ввалился скотобоец.

– Я Латур, – без обиняков ответил шпик.

– Агент Латур?

– Совершенно верно, господин Дюбеда.

– Ну что ж, мальчик мой, ты замаскировался так, что тебя не узнать. Что-то случилось?

– Я напал на след солдата.

– Жана-Мари?

– Да.

– Вот это новость! Давай рассказывай.

– Нет, это займет слишком много времени, терять которое нам никак нельзя, иначе мы его опять упустим.

– Что ты тогда хочешь?

– Сколько человек вы можете мне дать, чтобы организовать экспедицию, которая может оказаться опасной?

– Трех, – ответил комиссар, немного подумав. – Нет, даже двух.

– Негусто.

– Ты же знаешь, что на это дело брошены все наши силы.

– Верно. Ладно, я возьму ваших парней. Они хоть храбрецы?

– За это я поручиться не могу.

– Ну хорошо, все равно пусть отправляются со мной. Как только я уеду, пошлите к генералу гонца и сообщите, что мы установили местонахождение беглеца. Пусть срочно пошлет жандармское подразделение на дорогу Пандю. В Бегле на берегу реки есть заброшенный дом. Жандармы спешатся и будут с расстояния внимательно наблюдать за происходящим. Если мне понадобится помощь, я трижды свистну, причем каждый раз по-другому. Но если обойдусь своими силами, то препровожу Жана-Мари в военную тюрьму сам.

– Это все? – спросил комиссар.

– Да.

– Можешь идти.

– Да, но мне нужен экипаж. А где мои парни?

– Жозеф! Жак! – позвал комиссар.

– Мы здесь, сударь.

– Поедете с Латуром, – приказал комиссар двум шпионам, которые глядели на товарища во все глаза, но никак не могли поверить, что это действительно он, – пойдете с ним и будете строго подчиняться всем его приказам.

– Слушаемся.

– Все, Латур, ступай, я тебя больше не задерживаю.

– Позвольте мне взять экипаж.

– Хорошо, бери.

Латур отправился домой и пять минут спустя вышел совсем другим человеком. Товарищи его не узнали. Подъехала коляска, они все вместе сели в нее и велели кучеру галопом мчаться к месту, где сегодня располагается товарная станция Южной железной дороги.

В те времена там была лишь голая равнина, которую время от времени заливали паводковые воды разливавшейся реки. То тут, то там на глаза попадались дома дубильщиков и прачек, но в целом местность была дикая и пустынная, одно слово – отшиб.

– Дети мои, – обратился Латур к своим спутникам, когда они вышли из экипажа и ступили на землю, – видите этот дом?

– Тот, что за белыми ивами?

– Он самый, ведь других, кроме него, здесь нет, – заметил Латур, уже начавший корчить из себя большого начальника.

Один из приданных ему агентов закусил губу и ничего не сказал.

– В нем, – продолжал временно исполняющий обязанности командира экспедиции, – скрывается один человек, которого нам нужно взять живым или мертвым. – Лучше, конечно, живым, – и который, предупреждаю, будет сражаться не на жизнь, а насмерть.

– Он там один?

– Этого я не знаю.

– Если не один, то мы втроем вряд ли сможем…

– Жак, друг мой, вы чуть было не сморозили глупость. Через пять минут я выясню, один он или нет. Если один – мы его атакуем.

– Мужественное решение! – ответил тот, кого комиссар назвал Жозефом.

Он был смельчак, в то время как Жак слыл человеком осторожным и благоразумным.

– Мы его атакуем, – повторил Латура, не обращая никакого внимания на рассуждения товарища.

– А если с ним дюжина крепких парней, например мясников?

– Тогда прибегнем к хитрости и дождемся прибытия вызванного мной жандармского подразделения.

С этими словами Латур напустил на себя важный вид, приложил к глазам козырьком руку и стал всматриваться в дом, как заправский главнокомандующий армией.

Внешне жилище выглядело мило. В нем было два этажа. Выкрашенные зеленой краской ставни, казалось, были плотно закрыты.

– Ох-ох-ох! Такое впечатление, что этот негодяй проделал в досках ставней бойницы.

– Мы что, все втроем будем ошиваться вокруг этой лачуги? – спросил Жозеф.

– Нет-нет! – сказал Латур. – Наоборот, мы разделимся. Ты, Жозеф, возьмешь на себя правое крыло. Пойдешь по болоту и обогнешь дом вон за теми тремя ивами. Будь осторожен, не утони в трясине. Ты, Жак, отвечаешь за правое крыло. Возьмешь на реке лодку, подплывешь к дому и сделаешь вид, что рыбачишь. Я расположусь в центре и направлюсь прямо к дому.

План был в точности исполнен. Только вот Латур, как генерал совсем никудышный, даже не подумал о том, сколько сражений было проиграно людьми, не знавшими цену времени. Он потерял его очень много – на разговоры с комиссаром, на то, чтобы переодеться и изложить двум своим подчиненным диспозицию и план наступления. Тем временем галопом примчался Малыш, чуть не загнав по дороге коня. Он остановился перед дверью домика, спрыгнул на землю, свистнул собакам и постучал.

Но ему никто не ответил.

Латур, у которого Малыш проскользнул перед самым носом, застыл как вкопанный и стал смотреть, что же произойдет дальше.

– Отворяйте же! – закричал молодой мясник.

Ответа он дождался не больше, чем в первый раз.

– Жан-Мари, – продолжал молодой человек приглушенным, но достаточно внятным, чтобы приговоренный к смерти мог его услышать, голосом, – я пришел предупредить вас об опасности.

Дом по-прежнему хранил молчание.

Малыша стало охватывать отчаяние.

– Ну что ж, – сказал он себе, – либо Жана-Мари здесь нет, либо он глухой, как тетерев.

Но Жан-Мари в доме был. И даже прекрасно слышал стук в дверь. До его слуха отчетливо доносилось каждое слово Малыша, но гренадер боялся ловушки, и поскольку для связи с ним был оговорен пароль, он ждал, когда нежданный гость его произнесет.

К несчастью, Малыш его не знал. Но и от дальнейших попыток тоже не отказывался.

– Послушайте, Жан-Мари, – все тем же приглушенным голосом продолжал он, – можете мне не открывать, но знайте, что вскоре сюда явятся жандармы. Ваше убежище раскрыто и самое разумное теперь – бежать. Пока мне вам больше нечего сказать. Я привел с собой двух псов, Мальбрука и Султана, они вас защитят. Вы их знаете. Оставить их?

Жан-Мари разглядывал Малыша через естественный глазок в двери, проделанный временем и ветхостью.

Этого человека он узнать не мог, но вот собак – совсем другое дело.

– Если бы этот гонец не был мясником, псы за ним не пошли бы.

И в тот самый момент, когда Каде, вконец расстроившись, что так и не дождался ответа, уже собрался было уйти, дверь приоткрылась – медленно и незаметно.

– Ой! – воскликнул мясник.

– Султан, сюда! – донесся из-за двери голос.

«Это он», – подумал Каде.

Он хотел войти, но тот же голос предупредил:

– Не двигайтесь.

– Почему?

– За вами могут следить.

– И то правда.

– Отпустите собак, пусть они войдут в дом.

– Давай, Султан! Давай, мальчик мой! – сказал Малыш.

И Жан-Мари, по-прежнему прячась за приоткрытой дверью, подозвал второго пса.

– Вам больше нечего мне сообщить?

– Полицейские уже здесь, я только что видел каких-то трех подозрительных типов.

– А жандармы?

– Нет, жандармов пока нет.

– Но вот-вот должны появиться?

– Этого я не знаю.

– Ну хорошо, уходите. Напустите на себя удрученный вид – пусть думают, что вы никого не нашли. Если возникнет необходимость, постучите в дверь двойным ударом.

Едва эти слова были произнесены, как дверь тихо затворилась. Малыш стал ходить вокруг дома, заглядывать в окна, стучать в ставни. Но вид у него был такой, будто он боялся, что его услышат.

Затем наш гонец сделал вид, что потерял терпение, с шумом взобрался на козлы, хлестнул кнутом и галопом помчался вперед, будто ему и дела никакого не было, что его кто-то увидит.

Латур подал своим людям знак и те незаметно подошли к нему.

– Видели парня, который шатался вокруг дома? – спросил он.

– Да.

– У меня такое ощущение, что нас обвели вокруг пальца.

– Э-э-э… У меня тоже, – разделил его опасения Жак.

– Я так не думаю, – возразил Жозеф.

– Неужели! И что же по этому поводу думаешь ты? – спросил Латур, явно недовольный тем, что шпик, которого ему дали в помощь, осмеливается не разделять мнения начальника.

И поскольку Жозеф, явно не отличавшийся красноречием, на несколько мгновений замолчал, приводя мысли в порядок, чтобы изложить Латуру свои соображения, тот продолжил: – Ну же, говори, что ты там надумал?

– Вот что… – начал Жозеф.

– Начало обнадеживает, – прокомментировал его слова Латур.

– Я уверен, что в доме кто-то есть.

– Почему?

– Потому что скотобоец, который только что уехал, на какое-то время замер на одном месте, опустив руки, с таким видом, будто с ним кто-то говорил.

– Думаешь?

– Да, а еще я думаю, что он отвечал.

– Ты что-то слышал?

– Нет, но мне кажется, я видел, как он шевелил губами.

– Вот еще! Все, что ты говоришь, – чушь!

– Латур, – продолжал Жозеф, – вы тут строите из себя большого хитреца, но скажите мне – вы больше ничего не заметили?

– Заметил, много чего.

– Пусть так. Но была одна деталь первостепенной важности.

Услышав этот вопрос, Латур на мгновение смутился, но уклониться от ответа было нельзя.

– Да нет, ничего такого особенного я не заметил.

– Но ведь это лучшее доказательство того, что в доме кто-то есть.

– Хватит ходить вокруг да около, – сказал Латур. – Давай выкладывай, живо!

– А вы не разозлитесь? – спросил Жозеф, чувствуя, что начальник готов вот-вот взорваться.

– Да не тяни ты, скотина.

– Вы видели, что мясник приехал с двумя собаками?

– Да.

– Куда они в таком случае подевались, когда он сел обратно в свою двуколку?

– Смотри-ка! И то правда! – не удержался от возгласа Латур.

– Еще бы, черт возьми! – поддержал его Жозеф.

– Значит, были две собаки? – поинтересовался Жак.

– Да.

– Крупные?

– Крупнее некуда.

– Не нравится мне это.

– Послушай, Жак, у меня такое ощущение, что тебе не по нутру ни нападения, ни опасность, ни усталость.

– Не надо! Я ничего не боюсь.

– Скоро у нас будет шанс в этом убедиться, – сказал Латур.

– Значит, мы в любом случае пойдем в этот дом?

– А ты думал!

– С сохранением прежней диспозиции?

– Да. И медлить не будем – вечереет, а темнота полиции еще никогда не благоприятствовала.

Три агента вновь разделились и двинулись вперед, чтобы окружить дом.

– Больше всего, – ворчал Латур, – меня беспокоит, что жандармы все не едут, а к тому моменту, когда они все же сюда заявятся, будет стоять темная ночь.

Порученный ему обходной маневр агент Жозеф осуществил безукоризненно и быстро.

Он расположился у левого крыла дома и стал ждать.

Жак, со своей стороны, довольно ловко управлялся с лодкой, но при этом не торопился.

Тем не менее он вскоре все же подплыл к дому – в тот самый момент, когда в непосредственной близости от него оказался и Латур.

Переговорив с Жозефом, который в глазах товарищей явно стал приобретать вес, агент направился прямо к двери и громко заколотил в нее большой тростью, с которой почти никогда не расставался.

В ответ произошло событие, которого ни Жан-Мари, ни Малыш предусмотреть не могли.

Псы свирепо залаяли, тем самым подтверждая, что в доме кто-то есть.

– Собаки свидетельствуют о присутствии человека, – справедливо заметил Жозеф. – Если пес рычит или лает, значит, его кто-то кормит.

– Бесспорно.

Жан-Мари увесистыми пинками заставил замолчать псов, нечаянно его выдавших, и затих.

– Что-то не торопятся нам открывать, – сказал Латур.

– Надо думать. Он же не дурак.

– Надо выломать дверь.

– Так будет проще всего, – вставил, в свою очередь, слово Жозеф.

– К сожалению, она на редкость прочная.

– Дверь, допустим, мы выломаем, – вновь сказал Жозеф, – а что потом?

Латур на какое-то время умолк.

– Слушайте, когда мы выбьем дверь, этот парень может выпрыгнуть в окно, – наконец сказал он. – Поэтому мы будем последними идиотами, если все втроем попытаемся ворваться внутрь.

– Ты прав как никогда, – ответил Жозеф.

Что же касается Жака, то он хранил молчание и ждал, когда Латур договорит, чтобы понять, какая опасность им будет угрожать.

– Жозеф, Жак, встанете у окна, к счастью, оно здесь всего одно. Если Жан-Мари выпрыгнет, поймаете его.

– Слушаемся.

– Тростями-шпагами пользуйтесь только в самый последний момент, когда потеряете всякую надежду взять его живым.

– Латур, могу я высказать одно соображение? – спросил Жозеф.

– Говори.

– Ты не можешь в одиночку противостоять гренадеру и двум его огромным псам.

– Согласен. Ну и что?

– А то, что было бы разумнее ворваться в дом вдвоем и сразу же избавиться от собак.

– Очень даже может быть.

– А когда с псами будет покончено, один из нас поспешит на подмогу тому, кто затаится у окна.

– В твоих словах есть смысл, – ответил Латур. – Значит, в дом со мной пойдешь ты?

– Скажешь – пойду, – безразлично ответил полицейский.

– Тогда вперед. Жак, будешь караулить под окном. Но сначала помоги нам вышибить эту злополучную дверь.

Тщательно осмотрев окрестности дома, Жозеф в конечном счете нашел толстую и очень прочную ветку акации.

– Сделаем из нее рычаг, – сказал он. – В противном случае, чтобы выломать эту дверь, потребуется таран.

– Что-то я жандармов не вижу, – сказал Латур, бросая в сторону Мануфактуры обеспокоенные взгляды.

– Ха! – отозвался Жозеф. – Без них обойдемся.

– В таком случае – вперед! – скомандовал Латур.

Шпики обтесали палку, заострив ее, и подсунули конец под дверь, намереваясь воспользоваться ею как рычагом.

Но чем в это время занимался Жан-Мари?

Он молча и хладнокровно готовился к сражению. Мы можем смело утверждать, что оно его вовсе не страшило. К сожалению, вооружение молодого человека оставляло желать лучшего – в его распоряжении была лишь плохонькая сабля.

После отъезда Малыша он вместе с собаками поднялся на второй этаж и через проделанные в ставнях отверстия стал наблюдать за врагом.

И пока трое полицейских совещались и составляли план нападения, гренадер внимательно следил за каждым их жестом и пытался определить по губам, о чем они говорят.

Но так ничего не услышал и не понял.

О намерениях осаждавших он догадался лишь тогда, когда Жозеф стал затачивать палку. Тогда Жан-Мари посадил собак перед дверью спальни на втором этаже и зажал в руках их поводки.

Эта диспозиция обладала сразу двумя преимуществами: во-первых, позволяла разозлить псов, потому как они терпеть не могли, когда их сажали на поводок, а во-вторых, давала возможность держать их наготове и выпустить только в тот момент, когда это будет необходимо.

Саблю Жан-Мари засунул за пояс.

Его план сводился к тому, чтобы спустить на противника двух свирепых помощников, забаррикадироваться в спальне и в случае надобности выпрыгнуть в окно.

Медлить враг не стал.

Услышав шум, производимый импровизированным рычагом, который шпики стали засовывать под дверь, огромные зверюги яростно залаяли.

Они так остервенело рванулись вперед, чтобы наброситься на агрессоров, пока для них невидимых, что чуть было не потащили Жана-Мари за собой.

– Сидеть, Султан! Спокойно!

Чтобы сдержать псов, Жану-Мари понадобились все силы, хотя парень он был крепкий.

– Сейчас, – говорил он, – сейчас.

Тем временем полицейские делали свое дело – медленно, но уверенно. Каждый раз, когда расшатываемые петли издавали скрип, собаки начинали дрожать от нетерпения.

Что же касается нашего солдата, то рука у него была твердой, а сердце – решительным.

Наконец дверь уступила и рухнула в коридор.

Латур и Жозеф храбро вломились в дом, несмотря на пароксизм исступления, охвативший псов.

Шпики стали осторожно подниматься по лестнице. У Жозефа наверняка были какие-то хитрые соображения, которыми он вполголоса делился с Латуром, и тот, несмотря на всю серьезность ситуации, не смог сдержать улыбки.

Как и во всех деревенских домах, лестница на полпути делала резкий поворот. Дойдя до него, Латур и Жозеф оказались лицом к лицу с защитниками Жана-Мари, еще более дикими и свирепыми, чем львы.

Увидев перед собой агентов, псы зарычали и залаяли с двойной силой. Поднялся невероятный гам.

Жан-Мари крепко держал Султана и Мальбрука, несмотря на то что они неистово рвались с поводков.

Оказавшись в нескольких шагах от собак, Жозеф с Латуром не остановились и двинулись дальше, что вызвало в душе Жана-Мари некоторое восхищение.

В этот момент стороны, казалось, стали пристально следить за каждым движением противника. Даже псы, и те на какое-то время умолкли.

– Гренадер, – сказал Латур, будто желая действовать в соответствии с требованиями закона, – гренадер, сдавайтесь!

На этот предупредительный окрик солдат ответил раскатом хохота, а псы, изумившиеся этому приступу веселости, обернулись и обратили на него вопрошающие взгляды.

– Сдаться, мон шер? – ответил Жан-Мари. – Не смешите меня!

– Но ведь вы в наших руках.

– Слава богу, еще нет!

– Вы же знаете – дом окружен.

– У вашего дружка, должно быть, очень длинные руки, раз он смог в одиночку оцепить весь дом.

– Вскоре к нему на подмогу подоспеют жандармы.

– Не подоспеют, мой дорогой месье шпик.

– Как это? – ошеломленно спросил Латур.

– Вот так.

– Но почему?

Их разговор прервали собаки, вновь залившиеся лаем.

Первым враждебные действия возобновил Жозеф. Пока Латур говорил, он стал медленно обходить псов, чтобы воспользоваться этой короткой передышкой и наброситься на Жана-Мари. Но Султан в ответ на это тут же встал и продемонстрировал огромные клыки, заставив агента инстинктивно отпрянуть.

– Значит, не хочешь сдаваться? – завопил Латур во всю глотку, чтобы перекричать собачий рык.

– Вот тебе мой ответ! – закричал Жан-Мари, одновременно отпуская Султана и Мальбрука.

Отчаянные зверюги на мгновение замерли в нерешительности, будто сомневаясь, что им предоставили волю, затем всей своей невообразимой мощью обрушились на полицейских, чтобы вгрызться им в глотку.

Но те предвидели подобное развитие событий – это и была та причина, по которой они обменялись улыбками.

Когда псы бросились на них, они припали к верхним ступеням лестницы и буквально распластались на них.

Не встретив в своем изумительном прыжке сопротивления в виде двух врагов, собаки перелетели через головы Латура и Жозефа и тяжело ударились о дверь у подножия лестницы.

– Готовы! – сказал Жозеф.

Раздался душераздирающий вой. Одна из собак сломала позвоночник, несколько раз дернулась в предсмертных конвульсиях и затихла.

Другая не получила серьезных повреждений, но при падении сильно ушиблась.

– Мальбрук, ко мне! – закричал Жан-Мари с вершины лестницы.

– Господин Мальбрук мертв, – иронично ответил Латур, – а ты у нас в руках.

– Пока еще нет, – ответил гренадер.

– Сейчас увидишь.

Не вступая больше ни в какие разговоры, Жан-Мари запер за собой дверь спальни на втором этаже и до слуха полицейских донесся грохот передвигаемой мебели – гренадер возводил баррикаду.

– Жозеф! – сказал Латур.

– Что?

– Его надо взять живым, не так ли?

– Еще бы, черт бы его побрал!

– Тогда слушай. Для начала выбьем дверь.

– Нет, – возразил ему Жозеф.

– Ты будешь меня слушаться или нет?

– Буду, но мысль все же подкину. Ты не дурак, Латур, но человеком действия тебя не назовешь. К тому же кому как не тебе достанутся все лавры от этой экспедиции? Что тебя тогда не устраивает?

Пока они вели между собой этот разговор, Мальбрук, как и подобает смелому и отважному псу, после падения пришел в себя.

И яростно залаял у подножия лестницы, понимая, что врагу придется обязательно пройти мимо него.

Но бросаться вперед не стал. Наученный горьким опытом, зверь предпочел остаться в надежном укрытии, зная, что каждому, кто попытается уйти, придется иметь дело с его клыками.

Но поскольку сам нападать на двух агентов он вроде бы не собирался, те стали дальше обсуждать свой план.

– Давай вещай, Святой Дух, – сказал Латур Жозефу.

– Ты понимаешь, что Жан-Мари ждет нас за дверью?

– Конечно, понимаю.

– Ну так вот, пусть он и дальше ожидает нашего нападения с этой стороны, а мы тем временем зайдем с другой.

– С какой еще – другой?

– Слушай.

– Жозеф, давай побыстрее, скоро наступит ночь.

– Ты будешь караулить его здесь.

– Хорошо.

– Если Жан-Мари выйдет, схватишь его.

– Само собой.

– Когда я уйду, поднимешь здесь как можно больше шума, чтобы он по-прежнему думал, что я рядом с тобой.

– И что потом?

– Я пойду к Жаку.

– Который, между нами говоря, не тянет на великого полководца.

– И мы с ним попытаемся забраться в окно.

– Ага! Понимаю.

– Это хорошо, – проворчал Жозеф, считая себя в высшей степени важной персоной.

– Когда вы застигнете Жана-Мари врасплох, у него не будет времени передвигать мебель к окну, чтобы возвести новую баррикаду, и он угодит в собственноручно расставленную ловушку.

– Совершенно верно. Все, я пошел к Жаку.

– Но ведь этот зверь тебя сожрет.

– Ха! – с улыбкой ответил Жозеф. – Пес для меня – не помеха. Я мимо него не пойду.

Схватившись за железный стержень, служивший для открывания слухового окна, освещавшего лестницу, полицейский, который точно был человеком действия, выбрался на крышу.

Там он снял с себя обмотанную вокруг пояса веревку, крепко привязал ее конец к оконной раме и соскользнул на землю.

После чего обогнул дом и встретился с Жаком, порядком уже заскучавшим.

Латур тем временем пытался справиться с охватившим его неистовым волнением.

После того как Жозеф ушел, Мальбрук, которому теперь противостоял только один противник, осмелел.

Кроме того, воспоминания о боли в его собачьей голове, столь расположенной к забвению, стали меркнуть, он вышел из своего убежища, поднялся на полдюжины ступенек по лестнице и превратился для Латура в серьезную угрозу.

Тот с первого взгляда понял всю сложность сложившейся ситуации.

«Я оказался меж двух огней. – подумал он. – Если Жан-Мари откроет дверь и бросится на меня, я пропал. Если нет, то меня сожрет пес. Вполне возможно, что этот Жозеф, каналья, это учел, когда оставлял меня здесь. К счастью, я тоже могу выбраться через слуховое окно, беда лишь в том, что для этого мне придется покинуть пост».

Пес продолжал свой неторопливый подъем, все более угрожающе разевая пасть.

Гренадер тем временем готовился к обороне.

– Вот и вечереет, – говорил он себе. – Ночь для меня – могущественный союзник. Эге! А вот и Мальбрук, он отвлечет на себя внимание моего самого ярого противника. А здорово я придумал проделать в ставнях дырочки. Иначе даже не подозревал бы, что под окном тоже дежурят двое громил.

– Ах! – сказал Жозеф, обращаясь к Жаку. – Латуру там с этой зверюгой должно быть несладко.

– Эта псина так громко лает!

– Дверь закрыта, к тому же он даже не может перепрыгнуть через голову этой чертовой скотины!

– Тебе нужно пойти и открыть дверь, – сказал Жак.

– Думаешь? – застыл в нерешительности полицейский, который с удовольствием оставил бы Латура на растерзание церберу.

– Дело в том, что если ему придется обороняться от собаки, то сразиться с Жаном-Мари он уже не сможет. А когда наш товарищ будет не в состоянии драться, нам с тобой придется вдвоем противостоять этому человеку, к которому, учитывая ночной мрак, не замедлит прибыть подкрепление.

– А жандармерии, которую мы тут ждем, все нет, – добавил Жозеф.

– И за этим тоже может скрываться ловушка.

– Ты прав. Пойду открою дверь.

Это было делом нетрудным, – сорванная с петель створка была просто прислонена к наличнику, – но опасным, ведь зверюга, услышав за дверью шум, мог развернуться и наброситься на нового непрошеного гостя.

Жозеф на мгновение задумался.

– Погоди, сейчас мы сыграем с господином Мальбруком злую шутку.

Полагая, что Мальбрук как раз находится за дверью, готовый броситься на Латура, он задумал опрокинуть на него тяжелую створку и раздавить.

И Жозеф, обладая недюжинной силой, резко толкнул дверь, тут же обрушившуюся на грозного зверя, подобно крысоловке, которой так часто пользуются в деревнях.

Однако створка оказалась недостаточно тяжелой, поэтому, не причинив особого вреда, упала на спину псу, который с пеной на губах повернулся и стал искать источник этой новой для него угрозы.

Жозеф предусмотрительно отпрыгнул в сторону, так что псина никого не увидела. Но при этом с невиданной быстротой бросилась наружу и тут же натолкнулась на полицейского, который пятился назад, отходя к Жаку.

Зверь не колебался ни минуты. Он приблизился на расстояние вытянутой руки и бросился на врага.

Обладая поистине феноменальной силой, тот схватил своего страшного противника руками за шею и чуть не задушил.

Но пес был слишком взбешен. Он стал извиваться и вырвался из рук, не забыв по пути вонзить клыки Жозефу в мышцы предплечья.

Мальбрук отступил, чтобы собраться с силами.

Затем в порыве безудержной ярости вновь перешел в наступление и бросился на полицейского, чтобы вцепиться ему в горло.

На этот раз Жозеф, уже утомленный усилием, которое ему пришлось перед этим приложить, спасся только потому, что ловко отпрыгнул в сторону, подобно тореадору, уворачивающемуся от быка.

– Эй! – закричал ему Жак. – Пристрели его, у тебя же есть пистолет.

– Он даже не дает мне времени его зарядить.

– Тогда подожди.

– Что ты задумал?

– Я заряжу свой и дам тебе.

Пока они обменивались этими фразами, псина с грозным оскалом продолжала идти на Жозефа и успела еще дважды его цапнуть, вырвав пару клочков одежды и немного плоти.

– Ах! – воскликнул Жозеф. – Если бы я был префектом Жиронды, то в течение сорока восьми часов приказал бы перебить всех таких вот собак!

Жак зарядил пистолет, что в ту эпоху было делом кропотливым и долгим, взвел курок и подошел к товарищу.

– На, я положил две крупные дробины, всади их ему в голову, это его успокоит.

– Вложи мне его в руку, – сказал Жозеф, не желая выпускать псину из виду.

– Держи.

– Хорошо, теперь отходи.

– Отошел.

– Ну что, господин Мальбрук, теперь посмотрим кто кого! – закричал Жозеф, прицеливаясь в пса.

Но тот, будто догадавшись, что наступил решающий момент, опять бросился на полицейского, на этот раз метя в ноги.

Это неожиданное нападение на Жозефа привело к роковым последствиям.

Он пошатнулся и упал, сбитый зверюгой с ног.

«Он меня живьем сожрет», – подумал злополучный агент.

Мальбрук и правда уже рвал зубами его бедра и живот.

К своему большому счастью, Жозеф был наделен невиданным хладнокровием. Даже не пытаясь сопротивляться, он приставил пистолет к уху собаки и выстрелил.

Но фортуна в этот день от горемыки явно отвернулась – в тот самый момент, когда он нажал на спусковой крючок, псина сделала резкое движение и пуля, вместо того чтобы вышибить ей мозги и убить, попала в бок. Обезумевшая от ярости зверюга еще глубже вонзила клыки в плоть врага.

Зрелище было поистине ужасным. Агент корчился и катался по траве, терпя страшные мучения. Пес, из бока которого толчками вытекала кровь, перемалывал кости несчастного и с нестихающим остервенением зарывался окровавленной пастью в его раны, которых становилось все больше.

– Помогите! – заорал наконец Жозеф. – На помощь!

Жак подошел ближе, но не осмелился навлекать на себя гнев огромного зверя.

Зато его отчаянные крики услышал Латур. И хотя Жозеф разговаривал с ним не самым почтительным тоном, в душе он был настоящим полицейским и не мог не броситься на выручку товарищу, попавшему в беду.

Он скатился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и пробежал по лежавшей на полу двери. Чтобы оценить обстановку, ему хватило одного-единственного взгляда.

Совершенно не думая о том, к чему приведет этот его смелый поступок, Латур раскрыл нож и схватил пса за загривок.

Мальбрук, значительно ослабевший от потери крови, повернулся, чтобы наброситься на нового врага.

– Бей между лопаток! – воскликнул Жозеф хриплым, слабеющим голосом.

– Ты прав, – ответил Латур и вонзил свой длинный каталонский нож в тело собаки.

Грозный зверь, даже не вскрикнув и не издав ни звука, повалился замертво на тело своего хрипящего врага.

Латур, на какое-то время позабыв, что привело его сюда, несколько мгновений молча смотрел на товарища, спасти которого теперь могло только чудо. И даже если он выживет, то до конца дней своих останется увечным инвалидом.

Но первым нарушил молчание не он, а раненый.

– Эй, Латур, взгляни назад, – сказал он.

Полицейский машинально оглянулся и увидел того, кого ему так хотелось схватить – гренадера Жана-Мари, как раз выходившего из дома.

Внимательно следя за происходящим через проделанные в ставнях отверстия, приговоренный решил, что для бегства наступил самый подходящий момент.

При виде этого человеку к Латуру мгновенно вернулось все его рвение и он, не терзаясь больше угрызениями совести, бросил товарища, предварительно сказав: – Лежи, мы скоро вернемся.

И бросился за гренадером, убегавшим что есть духу.

– Эге! – сказал Латур, глядя как Жан-Мари Кадевиль несется кратчайшим путем, искусно лавируя среди ям, которыми было усеяно болото. – Этот парень знает местность лучше меня. Я даже думаю, что ему удастся от нас оторваться. Ты так не считаешь, Жак?

Жак, без особого энтузиазма бежавший за своим начальником, сказал прерывающимся голосом:

– Я слишком запыхался, чтобы тебе отвечать.

– Идиот! – с улыбкой сказал Латур.

Жак даже бровью не повел – это слово, по всей видимости, не было для него оскорблением.

– Гляди, – продолжал шпик, возложивший на себя обязанности командира, – Жан-Мари направляется вон к той стене.

Вместо ответа Жак лишь утвердительно хрюкнул.

– Над стеной виднеется небольшой домишко. По всей видимости, он укроется там, чтобы противостоять новой осаде.

Жак вновь хрюкнул.

– Видишь? Видишь? Он уже у стены.

– Вижу.

– Сейчас исчезнет.

– Скроется.

– Ну так смелее, Жак, нам нельзя упускать его из виду. Смелее, мой мальчик, а то он сейчас исчезнет, как шарик фокусника. Вперед! Вперед!

– Да, – ответил Жак все так же флегматично, но при этом не отставая от Латура ни на шаг.

– Все! Он скрылся за стеной!

И Латур побежал еще быстрее.

– Я бы предпочел знать наверняка, что он вошел в этот дом. Давай же! Еще одно усилие – и мы будем у стены.

Агенты были измотаны до предела. Они вот уже десять минут сломя голову бежали вперед, и чтобы эта гонка их окончательно не доконала, каждому из них нужно было обладать поистине нечеловеческим запасом сил.

Но несмотря на это они прилагали последние усилия и темпа не снижали.

– Мы уже рядом! Рядом! – сказал совершенно обессилевший Латур.

– Не знаю, найдем ли мы там Жана-Мари, но дыхание, даст Бог, восстановим, – молвил Жак.

Это замечание немало удивило Латура, которому показалось, что для вконец запыхавшегося человека Жан слишком уж разговорился и к тому же проявил в сложившихся обстоятельствах редкое присутствие духа.

Но вслух свои мысли он высказывать не стал и, добежав до стены, ограничился лишь тем, что крикнул: – Все, добежали.

Но не успел он договорить эту фразу, как тут же получил в переносицу самый увесистый удар кулаком, который только можно представить.

– Ко мне, Жак! – закричал полицейский, из глаз которого брызнули искры.

Жак отозвался невнятным стоном. Затем Латур услышал звук падения тела.

Его товарища всего лишь изо всех сил пнули в грудь, после чего он растянулся во весь рост во влажной траве.

Латур почувствовал, что теперь можно рассчитывать только на себя. Беда лишь в том, что в данный момент он был не в состоянии сражаться: во-первых, потому что анонимный удар кулаком его совершенно ослепил, а во-вторых, потому, что он, если воспользоваться выражением Жака, еще не восстановил дыхание.

С невероятной быстротой у него в голове созрел план.

– Меня ударил не кто иной, как Жан-Мари. Но сейчас его рядом нет, иначе он без особого труда уложил бы меня на месте. Следовательно, он побежал дальше, чтобы побыстрее оказаться в доме. Жак!

– Что? – жалобным голосом отозвался второй шпик.

– Ты жив?

– Не знаю.

– Он определенно то ведет себя, как полный дурак, то демонстрирует зачатки ума, – проворчал Латур.

– Где ты?

– На земле.

– Ранен?

– Он проломил мне грудь.

– А ноги?

– Вроде целы.

– Встать сможешь?

– Попробую.

Жак с трудом уперся в землю локтем, перекатился и встал на колени. Наконец ему удалось кое-как подняться на ноги.

– Ну вот, – сказал он.

– У тебя со зрением все в порядке?

– Да, черт побери!

– Тогда слушай.

– Какой же ты идиот, Латур! Сначала спрашиваешь все ли у меня в порядке со зрением, а затем велишь слушать.

– Да заткнись ты, скотина.

Жак умолк.

– Принеси мне в фуражке чистой воды.

– Чистой воды?

– Ты что, оглох?

– Нет, но чтобы принести чистой воды, мне придется отмахать целое лье.

– Набери в болотной яме, придурок!

– Это другое дело. Не сердись, Латур. Не каждому дано командовать другими. Если не будет идиотов, умных никто даже не заметит.

«Поговори у меня! – подумал Латур. – Надо будет присмотреться к этому типу повнимательнее».

Жак ушел за водой. Он соорудил из фуражки что-то вроде чашки, наполнил ее и заботливо отнес Латуру, который промыл ею глаза. После чего к полицейскому тут же вернулось зрение.

– Ты видел, кто на нас напал? – спросил он у Жака.

– Да.

– Кто же?

– Как «кто»? Наш чертов солдат.

– Я так и думал.

– Он караулил нас за стеной.

– Ясное дело.

– Да, но пока мы бежали сломя голову, он отдыхал, а затем с первого же удара вывел нас из игры…

– Точно, месье Жак, вывел из игры.

– Еще бы!

– Из нас и сейчас вояки никакие.

– Ага, зато у тебя под глазами два огромных фонаря.

– Ночью их никто не видит.

– А я боюсь, как бы он не сломал мне пару ребер, грудь болит так, что прямо невмоготу.

– Ничего, пройдет.

– Не думаю, – ответил Жак.

– Что-то ты стал больно упрям, мальчик мой.

– Латур, могу я дать тебе совет?

– Валяй! С меня не убудет.

– Послушай меня и больше не преследуй этого гренадера.

– Ты предлагаешь его отпустить? – ошеломленно спросил Латур.

– Ну конечно. Разве что он решит сдаться сам, но это уже его дело.

– Ты серьезно? – спросил Латур.

– Более чем.

– Ну дела! – сказал полицейский. – Ты знаешь, что за такие слова у меня есть полное право вышибить тебе мозги?

– Что ты говоришь! Вышибить мозги?

– Ну да.

– Брось, ты даже прицелиться сейчас не сможешь.

– Ну ты наглец. Завтра посмотрим, смогу или нет.

– Ладно. В конце концов, меня дали тебе в помощь и я должен выполнять твои приказы. Я свое мнение высказал, а ты поступай как знаешь. Я буду подчиняться и помогать тебе, но это не мешает мне считать, что ты ошибаешься.

– Будь по-твоему. Но ты готов идти?

– Готов.

– Ну что же, пойдем к тому дому, который виднеется за стеной. Жан-Мари направился туда, не так ли?

– Да.

– Тогда мы двинем по его стопам.

– В этом нет необходимости, – сказал Жан-Мари, вырастая перед полицейскими, будто из-под земли.

– Боже правый! – воскликнул Жак. – Откуда он взялся.

– Лучше покончим с этим здесь же, – продолжал гренадер.

– Эге, – прошептал Латур, – игра, похоже, будет вестись по правилам.

Полицейский агент был мастак на хитрости. И хотя смелости ему было не занимать, он все же предпочитал тайные маневры, а не открытое противостояние.

– Умирать так с музыкой, я предпочитаю отдать свою жизнь в бою. И если быть честным до конца, то для меня лучше сгинуть от руки полицейского, чем быть расстрелянным у всех на виду.

– Но мы вооружены, – сказал Латур.

– А вы думаете, что я буду драться с вами голыми руками?

– А если мы не хотим с вами сражаться?

– Тогда вам придется меня отпустить.

– В самом деле? – спросил Латур.

– Да, потому что я решил либо оставить здесь свою шкуру, либо этой же ночью обрести свободу.

– Тогда будем драться! – воскликнул Латур.

– Тем более что преимущество на вашей стороне, ведь вас двое, а я один.

– Ну да! – проворчал полицейский. – Беда лишь в том, что один из нас вряд ли сможет прийти другому на помощь.

– Ну что же, господа, защищайтесь! – сказал Жан-Мари, вынимая из кармана длинный нож.

Латур сделал пару шагов назад и тоже открыл свой каталонский тесак.

– А ты, Жак?

– Я, – сказал приданный Латуру помощник, – сражусь с этим господином после того, как он расправится с тобой.

– Что?

– Что слышал! Или у тебя, храбрец, есть другие предложения?

– Я предлагаю наброситься на этого гренадера вдвоем, взять его живым, связать и передать военным властям, которые нас за это щедро вознаградят.

– Не дай мне бог, господин Латур, – торжественно и не без пафоса изрек Жак, – совершить подобную трусость и наброситься вдвоем на одного человека.

– Тебя мучают угрызения совести?

– А тебя нет? – с вызовом ответил Жак.

Как видим, он был философом, этот наш второстепенный персонаж.

– Ты просто предатель, вот и все.

– Боже мой, я?

– Да, ты. Впрочем, это неважно, я и сам справлюсь.

И Латур без предупреждений очертя голову бросился на гренадера. Жан-Мари уклоняться не стал и они начали драться.

Схватка была поистине ужасной. Противники сражались на равных. Жан-Мари превосходил противника ростом, Латур – злобой.

Они вцепились друг в друга мертвой хваткой и на несколько мгновений замерли. Каждый из них пытался левой рукой схватить врага за шею и задушить его, а левой старался проложить путь к груди противника, чтобы вонзить в нее нож.

Затем они разошлись и стали наносить страшные удары, которые тут же ловко парировались, не достигая цели.

После чего вновь остервенело набросились друг на друга. Из многочисленных царапин текла кровь. Но поскольку оба они были одеты, то в глаза не бросалось ничего, кроме их бледности.

И вдруг Латур сделал над собой усилие, занес руку с зажатым в ней грозным мачете, ударил и закричал: – Получи! Умри, раз хочешь умереть!

И нож обрушился на врага, промелькнув стремительным отблеском во мраке опускавшейся ночи.

Но Жан-Мари видел этот маневр. Он с быстротой молнии оттолкнул Латура, при этом опасность настолько придала ему сил, что полицейский опрокинулся навзничь.

Гренадер бросился на него, чтобы вонзить в грудь нож.

Но Латур, в арсенале которого оставалась еще не одна хитрость, быстро откатился влево, подобно детям, играющим в бочку, поэтому когда Жан-Мари ударил в то место, где еще мгновение назад лежал полицейский, того там уже не оказалось.

Шпик одним прыжком оказался на ногах, забежал Кадевилю за спину и поднял нож.

На этот раз Жану-Мари пришел конец. Еще секунда – и с солдатом было бы покончено.

Латур замахнулся, чтобы удар получился сильнее.

Но в этот момент, к своему изумлению, почувствовал, что руку его будто сжали стальные клещи. Кто-то схватил его сзади и не дал нанести смертельного удара.

Этот «кто-то» был не кто иной, как Жак.

– Что, господин Латур, – сказал он, – хотите предательски нанести удар в спину?

Можно только догадываться, какая ярость охватила полицейского, когда он увидел, что упустил свой шанс и вновь оказался лицом к лицу с Жаном-Мари, у которого было время на то, чтобы вновь занять оборону.

– Благодарю вас, сударь, – сказал Жан-Мари Жаку.

– Не за что, – ответил тот с лукавой улыбкой.

– Жак! – закричал Латур.

– Чего желает мой командир?

– Ты мне за это заплатишь.

– Заплачу, правда, недорого. И потом, прошу обратить внимание – этот гренадер сейчас вас на куски порежет.

Латур и в самом деле избежал тяжелого ранения лишь в самый последний момент, ловко отпрыгнув в сторону.

Это еще больше распалило его злобу, и поскольку Жан-Мари, со своей стороны, тоже был возбужден до предела, бой возобновился – страшный, исступленный и беспощадный.

Противники, что один, что другой, будто забыли, из-за чего сошлись в этой схватке. Каждым из них двигала только одна мысль – избавиться от врага. Латур больше не был полицейским, точно так же, как Кадевиль – беглецом. Они превратились в двух разъяренных диких зверей, готовых загрызть друг друга насмерть.

Опустилась ночь и во тьме лишь слышалось прерывистое дыхание соперников.

Позабыв обо всякой осторожности, пытаясь побыстрее со всем этим покончить, противники остервенело набрасывались друг на друга.

Во время одного из таких порывов Жан-Мари опрометчиво бросился вперед, налетел на нож противника и получил ранение в плечо.

Гренадер пошатнулся, ноги его подкосились, но, сделав над собой нечеловеческое усилие, он выпрямился и остался стоять.

Тогда Латур судорожно сжал губы, поднял нож и бросился на врага. Глаза его пылали, по всему было видно, что он собирается яростно ударить его ножом, а затем вонзать его вновь и вновь.

Вот какая судьба ждала гренадера.

Но в тот самый момент, когда полицейский агент ринулся на противника, уже наполовину побежденного, за спиной солдата мелькнула быстрая, как молния, тень и выбросила вперед руку.

Из груди Латура вырвался звериный рык.

– Что такое? – спросил Жак.

– Каналья!!! – закричал он.

– Что такое? – спросил жак.

– Боже, как же мне больно! – воскликнул вместо ответа полицейский.

– Да в чем, в конце концов, дело? – спросил его товарищ.

– Женщина… там женщина!

– Да, мне тоже кажется, что там стоит женщина.

Во мраке сгустившейся ночи и в самом деле можно было разглядеть высокую женщину, поддерживавшую Жана-Мари. Уверившись, что гренадер может самостоятельно стоять на ногах, она вырвала из его судорожно сжатой ладони нож и двинулась на Латура.

– Я убью тебя, мерзавец! – закричала она.

– Ко мне, Жак! – закричал Латур.

Полицейского агента, должно быть, охватило неподдельное отчаяние, раз он позвал на помощь человека, которого еще за несколько мгновений до этого называл предателем.

– Ты скажешь наконец, что произошло? – спросил Жак.

– Она сыпанула мне что-то в глаза.

– Что?

– Нюхательный табак, наверное. Я терплю адскую муку! Это ужасно!

– Не убивайтесь вы так, – утешил его Жак.

– Скотина! – завопил Латур.

– Это неопасно, хотя и больно.

Во время их короткой перепалки молодая женщина стала приближаться к Латуру, намереваясь ударить его ножом. Но второй полицейский помешал ей это сделать.

– Прошу прощения, мадам! – сказал он.

– Пустите меня! Я убью этого негодяя!

– Нет, я не могу. – возразил ей Жак. – Несколько минут назад гренадер Жан – Мари, к которому вы, по всей видимости, питаете живейшую симпатию, был бы убит, если бы я не помешал этому господину ударить его в спину. Но вам я тоже не позволю воспользоваться тем состоянием, в котором Латур оказался после того, как вы сыпанули ему что-то в глаза, и расправиться с ним.

– Пустите меня! – вновь взялась за свое молодая женщина, вне себя от гнева.

Вместо ответа полицейский схватил красавицу за руку и сжал ее стальной хваткой, напрочь обездвижив.

– Не надо, мадам, – сказал он.

– Пустите меня!..

– Не надо, мадам, – спокойно повторил Жак, – если вы будете упорствовать и дальше, то лишь напрасно потеряете силы.

– Ох! Вы делаете мне больно!

Жак расхохотался.

– Вы ведь тоже из полиции, не так ли? – спросила молодая женщина звонким, раздраженным голосом.

– Да, мадам, я действительно имею честь в ней состоять.

– Честь! – повторила она.

– Да, честь. Все зависит от того, как человек понимает и исполняет свой профессиональный долг…

– Может, ты все же заткнешь свою пасть! – вскричал Латур.

– Вот вы, мадам, – невозмутимо продолжал Жак, – говорите, что, сжимая вашу руку, я причиняю вам боль?

– Да.

– Но при этом забываете, что вовсе не желаете моему другу и начальнику Латуру добра, и если я вас отпущу, то вы вырветесь…

– Я…

– И вонзите ему между ребер нож.

Молодая женщина оставила его слова без ответа.

– Мы должны быть справедливы! – сказал Жак.

– Хватит! Отпустите меня! – повелительно крикнула Кадишон, ведь, как мы уже догадались, это была именно она.

– Сначала отдайте мне нож.

– Нет!

– Хорошо. Но тогда я вас не отпущу.

– Я вас убью!

– В самом деле? – с улыбкой спросил Жак.

– Берегитесь!

– Это вам надо беречься, если вы, конечно, хотите спасти своего возлюбленного.

– Что вы хотите этим сказать?

– Жандармы, которых мы ждем вот уже два часа, в конце концов явятся сюда, и тогда…

– Жандармы!

– Вы, милочка, должны понимать, что эти стражи закона, в отличие от меня, не станут с вами церемониться.

– В таком случае позвольте нам бежать.

– С удовольствием, но сначала отдайте мне нож.

– Держите.

Жак взял у нее оружие и забросил в глубокую болотную яму.

– Вот и хорошо. Теперь вам понадобятся все силы, чтобы помочь вашему приятелю идти.

– Нет-нет, – отозвался Жан-Мари, – мои раны пустяковые.

– Правда? – спросила молодая женщина.

– Правда. Просто болит, вот и все.

Тем временем Латур корчился от боли. Мелкие частички нюхательного табака, перекатывавшиеся под веками, причиняли ему невыносимые страдания.

– Бегите! Спасайтесь! – сказал Жак.

– Сначала я должна кое-что сказать этому мерзавцу, которого вы, кажется, назвали Латуром…

– Совершенно верно, Латуром. Премилое имя.

– Сначала я должна высказать ему все, что накопилось в душе.

– Желаете произнести речь? Валяйте! – сказал Жак.

– Тогда слушайте.

– Я слов не боюсь. А вот ты, Латур, приготовься, эта мадемуазель, а может, и мадам, толкнет перед тобой небольшую речь.

– Ну хорошо! Ты мне за все заплатишь. За все. Скопом.

– Мы сведем с тобой счеты, но потом. А пока – слушай!

С этими словами он взял своего товарища и начальника за руку и развернул лицом к Кадишон.

– Латур! – воскликнула она. – Ты негодяй и трус. Я объявляю тебе войну. Ты шпик. Можно быть полицейским агентом, но при этом в душе оставаться добрым человеком. Ты же только что продемонстрировал всю свою свирепую жестокость.

– Эге! – сказал Жак. – Да это не речь, а целая проповедь.

– Кто заставлял тебя преследовать человека, к которому ты лично не питаешь никакой ненависти? Военные действительно приговорили его к смертной казни, но в глазах всех остальных он невиновен! Как бы там ни было, он совершил лишь незначительный проступок. Но Жана-Мари спасают. Этому радуется весь Бордо, даже солдаты. И только ты переодеваешься, хитростью выведываешь у подвыпивших скотобойцев их секрет…

– Вот тут она попала в самую точку, – заметил Жак.

– … И являешься сюда, чтобы убить этого несчастного, который сегодня уже один раз избежал смерти. Знаешь, твой поступок ужасен, и если рассказать о нем разбойникам и бандитам, то даже они поразятся до глубины души. Латур, я примчалась сюда потому что меня вовремя предупредили. И ты видишь, что Кадишон вновь, уже второй раз за день, спасла Жана-Мари. Даже не пытайся его у меня отнять. Теперь я тебя знаю. Если будешь вести себя смирно, тебе нечего будет меня опасаться. Но если будешь упорствовать в попытках схватить его, то тебе придется столкнуться с женщиной, которая пойдет на все, чтобы спасти своего любимого.

– Уже не говоря о том, что ее возлюбленный и сам довольно ловко обращается с ножом, – сказал Жак.

– Я тебя предупредила! – добавила Кадишон.

– Пустомеля! – проворчал Латур, глаза которого стали болеть немного меньше.

– Что же до вас, господин… – добавила она, обратившись ко второму полицейскому.

– Не называйте меня господином.

– Вам я хочу сказать нечто совершенно противоположное. Я не знаю, какие вами движут мотивы…

– Все дело в том, что я оригинал.

– Оригинал?

– Да. Пройдет совсем немного времени – и это слово будет пользоваться огромным успехом.

– В конечном счете, – сказал Жан-Мари, – независимо от ваших резонов, вы вели себя как честный человек. Во-первых, потому что отказались наброситься на меня вдвоем с Латуром, а во-вторых, потому что спасли мне жизнь, помешав нанести удар в спину, за что я вас искренне благодарю.

– Не за что.

– Почему? Очень даже есть за что.

– Неужели вы поступили бы иначе?

– Но я же не…

– Не служите в полиции? Говорите, не стесняйтесь. Я полицейский, но при этом сохраняю свою независимость, не более того. Так что не благодарите меня.

– Напротив, я хочу выразить вам свою признательность.

– Ну хорошо, – философски ответил Жак, – выражайте.

– Кроме того, позвольте мне…

– Что еще?

– Пожать вашу руку.

– В самом деле? – расплылся в радостной улыбке Жак.

– Прошу вас.

– Ах! Не ожидал, что вы доставите мне такое удовольствие.

– Неужели вы думали, что я не буду питать к вам признательности?

– Признательность! Прекрасное слово, которым злоупотребляют со времен Сотворения мира.

– В моих устах, сударь, это не пустой звук.

– Тем лучше! В таком случае я не жалею, что спас вам жизнь, ведь если вы способны питать признательность, то можете по праву считать себя редким человеком.

– Итак, вашу руку?

– Не возражаю.

И двое мужчин обменялись крепким рукопожатием.

Неожиданно с той стороны, где недавно зашло солнце, донесся шум, напоминавший топот копыт кавалерии.

– Поторопитесь, дети мои, вам пора! – сказал Жак. – Это жандармы.

– Пойдем, Жан-Мари! – молвила Кадишон.

– До свидания, сударь, – произнес, в свою очередь, гренадер. – Даст Бог, в один прекрасный день я отплачу вам за то добро, которое вы для меня сделали!

– Мне бы этого не хотелось, ведь тем самым вы поставили бы меня в крайне затруднительное положение. – ответил Жак. – Дьявольщина! Вы выбрали не самый удачный момент для болтовни. Вас вот-вот схватят жандармы.

Не успел Жак договорить, как его собеседники исчезли за стеной, как по волшебству.

– Эге! – сказал Жак. – Эта стена устроена самым восхитительным образом. Но вот они уже в безопасности, а это сейчас главнее всего.

– Как ты оказался в полиции? – спросил Латур, чьи глаза еще продолжали сильно болеть.

– Ты чересчур любопытен, друг мой Латур. Теперь, когда боль немного отпустила, тебе лучше промыть глаза чистой водой.

– Но для этого нужно…

– Хочешь сказать, что тебе нужен поводырь?

– Да.

– А я на что? Я же твое провидение!

– Провидение!

– Ну конечно.

– Мерзавец!

– Если бы тебе в глаза не сыпанули табаку, я бы заставил тебя проглотить это слово вместе с языком.

– Неужели!

Жак нагнулся и зачерпнул из соседней болотной ямы воды.

– На, – сказал он, – промой свои зенки. И не забывай, что я не только помешал тебе убить этого человека или вновь предать его казни, но и спас тебе жизнь, не дав его возлюбленной тебя зарезать.

– Да, конечно. Я этого не забуду. Директор полиции тоже.

– А ведь я был прав, – философски заключил Жак, – что не верил в человеческую признательность!

– Да ты у нас настоящий мудрец!

– Я просто бедолага, который вступил в почетные ряды полицейских, потому что умирал с голода, а еще потому, что у меня были покровители.

– Покровители? У тебя?

– Да, и весьма влиятельные.

– Вот как? Это что-то новое.

– Стоит человеку добиться некоторого успеха, как он тут же начинает считать себя орлом. Да, я пользуюсь протекцией и призываю тебя сто раз подумать перед тем, как что-то против меня предпринимать, – это может обойтись тебе намного дороже, чем мне.

– Ты мне угрожаешь?

– Ну что ты, мой дорогой Латур, вовсе нет. Если бы я хотел, то избавился бы от тебя в мгновение ока. Ты сейчас не в состоянии противостоять кому бы то ни было, и уж тем более мне. Эх, парни! Вы с Жозефом строили из себя больших умников, но так и не смогли ничего добиться. Одного погрызла псина, что унизительно, другого одолела женщина, что еще неприятнее. Позволю заметить, что вот уже целый час не я тебе угрожаю, а ты мне. И если бы я был скроен из того же теста, что и ты, то без труда от тебя избавился бы и ни одна живая душа не смогла бы упрекнуть меня в твоей смерти, ведь доказать, что ты был убит в схватке с гренадером, не составило бы никакого труда.

– В чем же тогда заключается мотив твоего странного поведения?

– Ты все равно не поймешь.

– Считаешь меня таким идиотом?

– Нет, но это выходит за рамки твоего понимания.

– Что ты говоришь!

– Хотя мне, могу вполне это сказать, от этого ни холодно, ни жарко.

– Может, все же объяснишься?

– Видишь ли, мон шер, у меня есть свои собственные представления о том, какой должна быть полиция.

– У тебя?

– У меня, у кого же еще. Но скажи-ка, у меня такое ощущение, что ты сам считаешь меня круглым дураком.

– Почему?

– По-моему, тот факт, что у меня есть какие-то свои мысли, тебя очень удивил.

Латур хранил молчание.

– И к чему же сводятся эти твои представления о полиции?

– Знаешь, здесь, посреди болота я на эту тему говорить не буду. Но если тебе нужно будет арестовать какого-нибудь ушлого вора или опасного разбойника, шепни мне на ушко и я продемонстрирую тебе, как следует избавлять общество от подобных людишек.

– Давай отложим этот разговор до лучших времен.

– Хорошо. Только не думай, что сможешь меня одурачить. Гордыня не позволяет тебе признать, что я могу оказаться искуснее тебя, поэтому ты всегда будешь действовать втихаря. Впрочем, мне все равно, можешь держать свои сведения при себе, я и сам найду твоих злодеев. Так, теперь будь осторожен, жандармы на подходе.

– Эй! Ажюдан![24] Сюда!

– Вы нашли беглеца? – спросил командир жандармов.

– Мы его видели, – ответил Жак.

– Где?

– Здесь, на этом месте.

– В самом деле?

– Да. Мы вступили с ним в схватку.

– Чем же она закончилась?

– Один из наших при смерти.

– Как!

– Огромный пес почти сожрал его живьем. А это господин Латур, мой коллега и начальник. Он был не в состоянии что-либо сделать, потому что некий неизвестный персонаж насыпал ему в глаза табаку.

– Он что, с цепи сорвался, этот Жан-Мари?

– Если бы не я, – добавил Жак, – господин Латур бы погиб.

Это заявление подчиненного Латур сопроводил невнятным бормотанием, не означавшим ни да, ни нет.

– И куда этот гренадер подевался?

– Он побежал вон туда, по направлению к аллее Сен-Жан.

– Не может быть! – закричал аджюдан. – Неужели он настолько дерзок, что намеревается вернуться в город?

– На мой взгляд, это очень даже неглупо.

– Вы полагаете?

– Конечно, черт меня подери! Насколько мне известно, все заставы тщательно охраняются?

– Верно.

– Поэтому, чтобы оказаться за городом, Жану-Мари пришлось бы пристукнуть парочку жандармов.

– Определенно.

– Но где гарантия, что после этого он не окажется в руках каких-нибудь враждебно настроенных крестьян, которые с потрохами сдадут его властям?

– Подобные опасения вполне обоснованны.

– Таким образом, убедившись, что все выходы заблокированы, он решил, что будет благоразумнее затеряться среди стотысячного населения города Бордо, где у него есть преданные друзья – те самые, что спасли его от смерти… Не говоря уже о том, что во всем городе не найдется ни одного человека, который не желал бы его укрыть и спасти еще раз, за исключением разве что полицейских и жандармов.

– И то правда!

– Так оно и есть.

– Значит, вы советуете искать этого гренадера в Бордо?

– Если вы его найдете, то только там, – ответил полицейский с улыбкой, которую командир жандармов в ночи не увидел.

– Значит, предпринятые меры положительного результата не дали?

– Пока нет.

– Я имею в виду здесь, в этой части города?

– Если вы об этом, то да, не дали.

– Что ж, я отдаю своим людям приказ разворачиваться и возвращаться в казармы.

Вдруг в ночи раздался какой-то шум, будто кто-то полз в траве. Этот необычный звук сопровождался хрипом.

– Что за чертовщина? – спросил Жак, склоняясь к земле.

– Аджюдан! – послышался слабый голос. – Аджюдан!

– В чем дело? – спросил тот.

Слова его прозвучали неуверенно, ведь в этот поздний ночной час, во тьме, окружающей наших трех персонажей, голос, донесшийся до его слуха, прозвучал поистине пугающе.

Остальные жандармы стояли в сорока шагах в стороне.

– Аджюдан, – произнес голос, – наклонитесь.

– Зачем?

– Иначе вы меня не услышите. Я ранен.

– Ранен?

– Да. И, по всей видимости, вот-вот умру.

– Эге! – воскликнул Жак. – Это же наш бедолага Жозеф. Он взывает к жалости. Надо же, у него хватило мужества приползти аж сюда.

– Когда опасность миновала, ты становишься болтлив, – ответил ему Жозеф.

– Аджюдан, выслушайте Жозефа, он хочет что-то сказать.

Унтер-офицер нагнулся и стал внимательно слушать.

– Эти два человека – предатели, – произнес Жозеф, обращаясь к нему, – они отпустили беглеца.

– Да? Вы в этом уверены?

– Да. Но в первую очередь его спас вот этот! – добавил Жозеф, показывая на Жака.

– Значит, ты все видел? – спросил Латур.

– Да.

– И слышал все, что здесь было сказано?

– Нет.

– Тогда какого черта понапрасну воздух колыхать?

– Я думаю, вы сговорились с мясниками.

– Не обращайте внимания, аджюдан, этот человек бредит. Это ему бульдог искусал все ляжки и вырвал клок из живота.

– Нет-нет, с головой у меня полный порядок, – более твердым голосом сказал Жозеф.

– Как бы там ни было, – проворчал жандарм, – вы, должно быть, большая каналья.

– Но почему? – изумился полицейский, который, подобно многим коллегам, нашел в этой работе свое призвание и, не имея понятия о том, что такое долг, даже не понимал, сколь омерзительно его поведение.

– Почему? – переспросил аджюдан. – Если вы нуждаетесь в объяснениях, то я лишь напрасно потеряю время.

– Но вы арестуете этих двух полицейских?

– Я?

– Да, вы. Говорю же вам, они пособники бандитов.

– Э-э-э… – озадаченно протянул аджюдан, державшийся за свое место и по опыту знавший, что в те времена донос полицейского агента обладал особым весом в глазах чиновников, ответственных за принятие решений.

– Мой дорогой Жозеф, – сказал Жак, – по-моему, ты пошел по ложному пути.

– Аджюдан, арестуйте этих людей.

Жозеф был фанатично предан полиции и, как видим, даже перед лицом смерти продолжал делать свое дело.

Аджюдана охватил страх. Он выхватил из ножен саблю.

– Именем короля! Вы арестованы! – крикнул он Латуру и Жаку.

– Вы совершаете глупость, – сказал ему Жак.

– Лучше я совершу глупость, чем дам себя покусать этой ядовитой гадюке, – ответил унтер-офицер, показывая на Жозефа.

И жандармы, по приказу своего командира, окружили двух полицейских, не оказавших никакого сопротивления.

Жак лишь склонился над Жозефом и тихо сказал:

– Друг мой, если тебе суждено выжить, ты будешь горько сожалеть о только что совершенном поступке. Как бы там ни было, прошу тебя, запомни этот день, 23 июля 1825 года. Он принесет тебе несчастье.

III

Через несколько часов после описанных нами событий в дом приходского священника Бегля постучали два человека.

Один из них был небольшого роста, однорукий и кривой на один глаз. На нем был довольно элегантный наряд, длинные вьющиеся волосы на голове полностью закрывали уши и шею.

Второй был верзила атлетического телосложения, с презрением относившийся к такому дару, как ум, а если нужно было что-нибудь сказать, полностью полагался на своего маленького товарища.

– Господин кюре дома? – спросил однорукий у старой служанки, которая открыла им дверь.

– Да, сударь, но в столь поздний час…

– В столь поздний час он, по всей видимости, уже спит.

– Разумеется.

– Ну что же, в таком случае мы подождем когда он встанет и оденется.

– Вы хотите, чтобы я его разбудила?

– Почему бы и нет? – спросил однорукий.

– Но ведь кюре – человек уже не молодой, к тому же он очень устал.

– Скажите, что обездоленные нуждаются в его всемилостивом благословении.

– Ну конечно! – воскликнула старуха. – Если я так скажу, он обязательно к вам выйдет.

– Дочь моя, – сказал верзила, сопровождавший невысокого кудряша, – делайте что вам говорят.

– Но…

– Не бойтесь, вашего кюре никто не съест.

– Только этого еще не хватало.

– Ступайте, ступайте, мы торопимся. К тому же это вопрос жизни и смерти.

– Если это вопрос жизни и смерти, господа, – произнес почтенного вида старик, подходя к двум визитерам, – то я не имею никакого права заставлять вас ждать.

– Вы кюре Бегля, сударь? – спросил однорукий.

– Совершенно верно.

– Господин де Табана?

– Да.

– Сударь, мы хотели бы поговорить с вами наедине.

– Я полностью в вашем распоряжении, – сказал священник, знаком приглашая собеседников следовать за ним.

Господин де Табана служил Господу верой и правдой, за все время революционных потрясений ни разу не выезжал из Франции, но и от протестов против новой власти тоже воздерживался.

В эпоху Великого Террора он был еще молод, им двигала пылкая вера, поэтому он наотрез отказался уезжать в эмиграцию.

То ли вознамерившись принести себя в жертву Господу, то ли решив презреть все опасности и остаться укреплять дух своей паствы в дни страшных испытаний, он отошел от дел и стал без лишнего шума творить добро, тратя на эти цели свое немалое состояние.

Впоследствии, в награду за столь благородное поведение, высшие иерархи церкви изъявили желание осыпать его почестями. Прелату предложили епископство, но он отказался и в виде единственной милости попросил назначить его священником в небольшой приход, христиане которого в годину тяжких испытаний нашли в себе мужество приютить его у себя.

Пожелание кюре было исполнено и в первые же дни Реставрации он стал приходским священником Бегля.

– Говорите, господа, я вас слушаю, – сказал аббат Табана, после того как ввел гостей в скромную гостиную с выложенным плитами полом, блиставшую бедностью и чистотой.

– Дело в том, господин кюре, – произнес тот из двух визитеров, который постоянно говорил за двоих, то есть однорукий и кривой на один глаз человек небольшого роста, – что сегодня в Бордо должны были расстрелять одного славного малого по имени Жан-Мари Кадевиль.

– Расстрелять? Боже правый! Какое преступление он совершил?

– Надерзил командиру.

– Продолжайте.

– Нашего гренадера не расстреляли. Когда Жана-Мари вели на казнь, его отбили у конвоя и теперь он в безопасности.

– Вот и хорошо.

– То, о чем я вам сейчас рассказал, сударь, известно всему Бордо; но вот о том, что его освобождение организовала женщина, точнее, молодая девушка, не знает никто.

– Вот как! – воскликнул кюре, не понимая, зачем ему рассказывают всю эту историю.

Он не осмеливался выказать возмущение тем, что его подняли с постели только для того, чтобы поведать о событиях хоть и радостных, но все же не имевших к нему непосредственного отношения.

Как бы там ни было, лицо его, по-видимому, выражало удивление, потому как собеседник его не замедлил продолжить: – То, что я сейчас рассказываю, может показаться вам неуместным и даже лишенным всякого смысла, но…

– Должен признать, что…

– Соблаговолите набраться немного терпения. Я перехожу к той части моих откровений, которая касается вас лично – не как человека, но как священника.

– В таком случае слушаю вас, сударь, говорите, ведь я – всего лишь смиренный слуга Божий.

– Господин кюре, что бы вы сказали о молодой девушке, которая спасла молодого человека, к тому же красавца, от неминуемой и позорной смерти?

– Я, вполне естественно, сказал бы, что она его любит.

– Правильно, – произнес верзила глухим голосом, на который кюре повернул голову и чуть было не засмеялся.

– Кадишон любит Жана-Мари, – продолжал однорукий. – Но это еще не все, ведь Жан-Мари от Кадишон тоже без ума.

– И все же я не понимаю… – вновь перебил его кюре.

– Они хотят пожениться.

– Так заканчиваются все романы, – ответил аббат Табана. – И все, что вы мне сейчас рассказываете, – не что иное, как роман.

– Да, но им не так просто обвенчаться.

– Почему?

– Потому что Жан-Мари не желает, чтобы их благословил первый попавшийся священник…

– И вы подумали, что я…

– Да, господин кюре, – решительно ответил однорукий.

– Сударь, – продолжал кюре, – я был бы очень рад выполнить свою маленькую миссию в том трогательном деле, о котором вы мне только что поведали…

– Но? – спросил человек с длинными вьющимися кудрями.

– Но то, о чем вы меня просите, невозможно.

– Невозможно, господин кюре?

– Да, сударь, невозможно.

– Но почему?

– Потому что брак, скрепленный лишь мной одним, с точки зрения закона будет являться недействительным.

– Прошу прощения, господин кюре, но вы, по-видимому, несколько преувеличиваете роль официально зарегистрированного брака.

– Почему вы так считаете?

– Некоторым людям венчание совершенно не нужно, их брак удостоверяет лишь мэр.

– Совершенно верно.

– Но в таком случае люди, признающие лишь церковный брак, тоже имеют право на существование, не так ли?

– Все это очень хорошо, и если вы спросите меня, то я как человек, ставший священником еще при старом режиме, готов присоединиться к вашему мнению. Но мне кажется, что в данном вопросе вы обладаете достаточными познаниями и прекрасно понимаете, что католическая церковь давно взяла за принцип благословлять лишь браки, зарегистрированные в мэрии.

– В обычных условиях, господин кюре, вы были бы совершенно правы, это действительно очень мудрый подход. Но здесь случай особый.

– В чем же его особенность?

– Как только Жан-Мари предстанет перед каким-нибудь городским чиновником, его тут же арестуют, свяжут и предадут казни.

– И то правда, – прошептал прелат.

– С другой стороны, эти молодые люди, обожающие друг друга, хотели бы пожениться перед долгой разлукой, ведь вы понимаете, что нашему несчастному гренадеру придется бежать из Франции и скрываться до тех пор, пока обстоятельства не позволят ему вернуться на родину или же позвать жену к себе.

– То, о чем вы мене просите, очень серьезно. Ведь вы хотите, чтобы я благословил тайный брак.

– Это не совсем так, сударь. Поскольку у каждого из них нет ни отца, ни матери, то даже с точки зрения закона никакое согласие не требуется. Во всех отношениях сей брак является чисто церковным. Господин кюре, если бы нам хотелось ввести вас в заблуждение, то мы без труда изготовили бы фальшивые бумаги, удостоверяющие регистрацию брака в мэрии. Но мы подумали, что подобный обман недостоин честных людей, и предпочли сказать правду.

– И правильно сделали, сударь. Что бы ни случилось, я чрезвычайно вам за это признателен.

– И теперь, сударь, я взываю к вашему разуму и сердцу, пребывая в полной уверенности, что…

– Нет, сударь, вы ошибаетесь. На данный момент я не могу сказать вам ничего определенного. Соблаговолите прийти завтра.

– Завтра! Но этих молодых людей нужно обвенчать сегодня ночью.

– Как «сегодня ночью»?

– Да, ведь чтобы оторваться от преследователей, Жан-Мари должен отправиться к морю. И первую брачную ночь ему предстоит провести на небольшом суденышке.

– По правде говоря, сударь, вы застали меня врасплох и я не могу взять на себя смелость ответить на такой сложный, деликатный вопрос, – сказал аббат Табана.

– Послушайте, господин кюре, – стоял на своем однорукий, которым, казалось, двигало пылкое человеколюбие.

– Говорите.

– Если бы Жана-Мари вновь схватили, вы бы без колебаний спасли его от смерти?

– Разумеется, но лишь в том случае, если это не противоречило бы действующим законам.

– Само собой разумеется, – поддержал его мысль однорукий.

– Я не колебался бы ни минуты, хотя совершенно не знаю этого молодого человека.

– Ну что же, господин кюре, могу сказать вам, что этот церковный брак, столь почитаемый в те времена, когда религия была в чести, может стать для Жана-Мари спасением. Если гренадера опять схватят, то сразу поймут, что никакой он не преступник, раз употребил свою свободу на то, чтобы попросить служителя Господа благословить его брак с той, которая его спасла.

Добрый кюре, помимо своей воли, смягчился.

– Подумайте, господин кюре – когда это станет известно, когда об этом романе, как вы его только что соблаговолили назвать, узнают, вся Франция попросит Карла IX помиловать Жана-Мари. И неужели король, растроганный до глубины души, откажется возвратить этого человека его жене, тем самым положив счастливый конец драме, которая началась так трагически?

– По правде говоря, я действительно думаю, что король проявит милосердие.

– А раз так, то?..

– То я, сударь, соглашусь благословить сей брак, при том условии, что жених с невестой пообещают мне броситься в ноги королю.

– Для этого им придется отправиться в Париж.

– Да, сударь, они отправятся в Париж и будут молить о прощении.

– Но…

– Это позволит им зарегистрировать брак официально.

– Полно вам, господин кюре, не выдвигайте условий, соглашайтесь!

– Не могу.

– Заметьте, мы могли бы наобещать что угодно, но предпочитаем быть честными до конца. Господин аббат, вы когда-нибудь бывали в Париже?

– Нет.

– И, следовательно, ни разу не являлись ко двору?

– Само собой разумеется.

– А раз так, то вы не можете знать, что, согласившись на ваши условия, Жан-Мари совершит страшную ошибку. Король не станет принимать первого встречного гренадера, который желает с ним говорить, даже если тот специально приехал для этого из Бордо. Вы наверняка слышали, что пробиться к королю очень трудно, ведь его постоянно окружают люди, не желающие к нему никого подпускать.

– В самом деле…

– И Жан-Мари с женой могут очень долго добиваться аудиенции, но так ее и не получить. А тем временем гренадера могут вновь арестовать.

– Действительно могут.

– А после этого, согласитесь, никто не сможет с уверенностью сказать, что будет дальше.

– Сударь, – сказал аббат Табана, – вы меня очень озадачили.

– Ну же, господин кюре! Сделайте доброе дело!

– Дело тут не в отсутствии желания…

– Неужели я вас не убедил?

– Где ваш протеже?

– Ровно в полночь будет здесь.

– С будущей супругой?

– Да.

– Который сейчас час?

Однорукий вынул из жилетного кармана элегантные часы на двойной цепочке и ответил:

– Двадцать минут двенадцатого.

– Мне нужно вознести Господу молитву, – сказал преподобный отец, вставая. – Когда он придет…

– Значит, вы согласны?

– Да.

– Благодарю вас, господин кюре. Мы нисколько не сомневались в вашем христианском милосердии.

– А теперь, сударь, позвольте мне поинтересоваться, с кем имею честь.

– С кем имеете честь?

– Да, вы же не станете скрывать от меня свое имя?

– Разумеется, тем более что мы будем на свадьбе шаферами.

– Итак, как вас зовут?

– В вашем вопросе для меня нет ничего удивительного. Я – маркиз де Матален.

– Вот как! – сказал священник, много слышавший об этом персонаже.

– Теперь я служу у этого господина счетоводом, – добавил маркиз, показав на своего могучего спутника.

– Счетоводом?

– Это значит, господин кюре, что во искупление совершенных ранее ошибок, о которых вы, судя по всему, наслышаны, я встал на путь труда и добродетели.

– Похвально.

– Благодарю вас, господин кюре.

– К тому же я не вправе отказать кающемуся в отпущении грехов. Как зовут вашего спутника?

– Бонавентура Безомб, хозяин погрузочно-разгрузочной конторы, – ответил колосс, – к вашим услугам, господин кюре.

– Вы очень любезны. Ваши имена, господа, я спросил только чтобы выполнить свой долг.

– Уверяем вас, господин аббат, мы не в обиде.

– Я иду в ризницу, – продолжал кюре.

– Хорошо.

– Знаете где она?

– Да.

– Сразу по приезде Жана-Мари приведете его ко мне.

– Договорились.

– К тому времени я уже облачусь для проведения обряда и мы сразу же приступим к мессе.

– Решено.

Большинство бордоских читателей вряд ли удивятся, прочитав вышеизложенные строки.

Им хорошо известно, что еще совсем недавно во всей Жиронде, и особенно в ее столице, был широко распространен обычай венчаться ночью.

Какое-то время он представлял собой нечто вроде привилегии, воспользоваться которой могли лишь самые богатые.

Но постепенно эта традиция получала все более широкое распространение, и еще пятнадцать лет назад ни один мелкий буржуа не согласился бы выдать дочь замуж среди бела дня.

Сегодня эти ночные привычки несколько позабылись.

Элегантные дамы и господа сочетаются браком в одиннадцать часов утра и принято считать, что свадьбу лучше всего праздновать при дневном свете.

Это небольшое отступление имеет своей целью заметить, что предложение, сделанное кюре Бегля, не могло удивить его сверх всякой меры.

Когда Матален и Безомб, ждавшие на дороге, соединявшей Бирамбис с Тулузским трактом, увидели, что к ним приближаются два человека, было без пяти двенадцать.

– Кто идет? – спросил колосс.

– Жан! – ответил ему чей-то голос.

– Гре… – молвил, в свою очередь, Матален.

– Мари! – продолжал тот.

– …надер! – закончил маркиз.

– И Кадишон, – добавил женский голосок.

Как видим, это был хитро составленный пароль.

– Отлично! – сказал Безомб. – Пойдемте, друзья, нас ждет кюре.

– Он согласился? – спросила молодая девушка.

– Не без труда.

– Но он нас обвенчает?

– Да.

– Ах! Какое счастье!

– Но сначала он хочет с вами повидаться.

– Законное желание.

– Как добрались, Жан-Мари? – спросил Матален. – Вас же повсюду ищут.

– Черт возьми! На той дороге, что я выбрал, меня никто не искал.

– Что же это за дорога?

– Самодвижущаяся.

– Вы имеете в виду реку?

– Да. Я взял лодку и поплыл вверх по течению. Завтра утром ее нужно будет вернуть на место и привязать напротив мануфактуры.

– Мы не можем обидеть честного моряка, отняв у него барку.

– Так вот, я взял лодку и с приливной волной добрался сюда. Вместе с будущей женой, – пылким тоном добавил он. – К берегу мы пристали в камышах на территории Бегля. Эти края мне хорошо знакомы.

– Но тогда какого дьявола вы явились с этой стороны, вместо того, чтобы пройти по берегу, где вас ждут Каралис и Каперон?

– Просто мы заблудились, – весело воскликнул Жан-Мари.

– Ох уж эти влюбленные! – с улыбкой сказал Матален. – По всей видимости, вы были только рады, что заблудились.

– Ну все, будет вам, не тяните, – сказал Безомб. – Нас ждет кюре.

– Мы торопимся больше, чем он, – ответил Жан-Мари.

– Знаешь, друг мой, он хочет с тобой поговорить, – продолжал Безомб.

– До церемонии?

– Да.

– Зачем это?

– Черт возьми! Жан-Мари, сейчас вы все сами узнаете. Как бы там ни было, если нас кто и предаст, то точно не он.

– Надеюсь.

После этих слов все быстрым шагом направились к церкви и вскоре уже были на месте.

– Сюда, Жан-Мари, дверь в ризницу здесь.

Кюре они застали за молитвой. Заслышав шум шагов молодых людей, он встал и направился к ним.

– Это и есть жених с невестой? – спросил он.

– Да, господин кюре.

Прелат подошел к Жану-Мари.

– Друг мой, это вы чудом избежали ужасной казни, которая должна была состояться сегодня?

– Да, сударь.

Добродетельный священник обратился к Кадишон и добавил:

– А его освобождение, дитя мое, стало быть, организовали вы?

– Верно, сударь, я.

– Меня попросили вас обвенчать, и сейчас я скреплю таинством ваш союз. Мне известно, что вы хотите как можно быстрее стать хозяевами своей судьбы. Именно поэтому я сейчас в облачении для совершения обрядов. Возблагодарите Господа, господин Кадевиль, что он спас вас от смерти, и не забывайте, что без его божественного вмешательства план вашей невесты не сработал бы.

– Не забуду, – чистосердечно ответил Жан-Мари.

– Ну хорошо, время не ждет.

– Да еще как! – сказал Матален.

– Вы говорите об этом каким-то странным тоном!

– Мне только что сообщили, что неподалеку отсюда видели жандармов.

– Да?

– Да, но Жоберна обещал поводить их за нос. Он собирается на глазах у стражей порядка демонстративно дать деру и увести их в сторону Таланса.

– Все равно нам надо поторопиться, – сказал кюре. – Пройдите в церковь, сейчас я начну мессу.

Жених и невеста в сопровождении четырех человек – Безомба, Маталена и двух мясников, которых звали Каралис и Каперон, подошли к алтарю.

Прелат отслужил мессу, длившуюся всего двадцать минут.

Церемонию освящения церковного брака совершили еще до мессы.

Чтобы не задерживать Жана-Мари, читать проповедь священник не стал и ограничился лишь тем, что еще раз напомнил молодому человеку, насколько тот должен быть благодарен Провидению.

По завершении обрядов все вновь прошли в ризницу. Церковно-приходская книга лежала наготове, свидетельство о браке было составлено заранее.

Новоиспеченные супруги и шаферы спросили у кюре, сколько они ему должны.

– Перво-наперво поставьте подписи, дети мои, – ответил почтенный кюре. – Сначала вы, супруг.

– Готово, – сказал Жан-Мари, размашисто расписавшись внизу свидетельства.

– Теперь супруга.

Кадишон взяла перо и, в свою очередь, тоже поставила подпись.

– Теперь свидетели, – продолжал кюре, – господин Безомб.

– Я могу лишь поставить крестик, – ответил великан.

Господин Безомб был человеком богатым, но писать так и не научился. Для него даже чтение, и то было трудным делом.

– Теперь, дети мои, бегите, и как можно скорее, – продолжал кюре.

– Но мы должны с вами расплатиться! – воскликнул Матален.

– Да, – ответил кюре. – Когда Кадевиль будет спасен и ему больше ничто не будет угрожать, он подаст милостыню первому встреченному им бедняку. Что же касается Кадишон… чем вы торгуете на рынке, дитя мое?

– Цветами и фруктами, господин кюре.

– Ну что же, Кадишон в течение трех лет раз в год будет продавать корзину фруктов в пользу бедных.

– Клянусь, господин кюре, все так и будет, – ответила молодая девушка.

– И если потом вы будете наслаждаться счастьем и благополучием, вспоминайте иногда обо мне, ведь к тому моменту я уже буду мертв, и возносите за меня Богу молитвы.

Свидетели этой незатейливой, трогательной сцены на несколько мгновений расчувствовались. Они один за другим изъявили желание пожать преподобному отцу руку, затем покинули ризницу и растворились в ночном мраке.

Давайте последуем за ними.

Труднее всего было закончить то, что было начато днем.

Да, Жана-Мари вырвали из объятий смерти, но пока он будет находиться на территории Франции его в любой момент могут вновь схватить и предать казни.

Четверо свидетелей заключенного только что скороспелого брака, равно как и супруг с супругой, шли до тех пор, пока перед ними не выросла старая, заброшенная мельница.

Когда они вошли в нее, Матален направился в угол большого зала, где когда-то, по всей видимости, муку насыпали в мешки, и толкнул перед собой стену. Его спутники, к своему величайшему изумлению, увидели, как повернулась потайная дверь.

– Проходите.

– Куда вы нас ведете, Матален?

– Не бойтесь. В этом убежище вас не отыщет ни одна полиция в мире.

– Как вам удалось узнать эту тайну?

– О, это целая история, но рассказывать вам ее у меня нет времени. Вам достаточно лишь знать, что об этом укромном местечке ведали только три человека. Двое из них были моими друзьями в те времена, когда я не представлял собой ничего хорошего.

– Ну зачем вы так, Матален?

– Я считаю, что говорить нужно напрямик. Эти друзья погибли на дуэли. Точнее, умерли в ту ночь, когда… когда мы заманили в ловушку честных и порядочных молодых людей.

– Ну да, – сказал Безомб, – вы мне как-то об этом рассказывали, одного из них звали д’Орбижа, другого Маршан.

– Совершенно верно. Из тех, кто был посвящен в эту тайну, остался только я – к счастью, господин де Мэн-Арди оставил меня в живых. Что не может меня не радовать, ведь теперь я смогу воспользоваться этим убежищем, чтобы спасти ближнего своего.

– Порой мне кажется, что он читает проповедь, – захохотал Безомб.

Обменявшись со спутниками этими фразами, Матален вернул на место фальшивую стену, служившую входом в некое подобие подвала, в котором оказались все наши молодые люди.

– Здесь, друзья мои, – сказал маркиз, – мы можем говорить вслух и чувствовать себя в полной безопасности.

– Вслух! – с сомнением в голосе повторил Каралис.

– Да, вслух, потому что, прильнув ухом к стене, через которую мы вошли, вы не сможете услышать человека, даже если ему вздумается кричать во весь голос.

– Я вам верю, Матален, но, обсуждая наши дела, давайте все же говорить тише, – настойчиво сказал Каралис, слывший человеком осторожным и благоразумным.

– Разумеется.

– Это еще не все, – промолвил Безомб с таким видом, будто был во всей этой истории главным. – Я хочу знать…

– Папаша Безомб, сначала вы выслушаете меня, – произнесла Кадишон властным тоном, который вовсе не показался кому-то неуместным, – а то мы уже потратили на бесполезную болтовню целых пять минут.

– Кадишон права.

– Благодаря вам я сегодня смогла спасти своего жениха, а теперь мужа. И каждый из вас может быть уверен, что, если он попросит Кадишон об услуге, его просьба обязательно будет услышана.

– Но ведь мы еще не закончили, – перебил ее Матален.

– Об этом я как раз собираюсь сказать. Жан-Мари должен покинуть Францию. Этой же ночью.

– Но как? Ведь все дороги строго охраняются.

– А завтра, когда новость о его побеге разлетится по всему королевству, будут охраняться еще лучше.

– Пропускать будут только кошек и только тех, у которых при себе будут документы.

– Эх, – сказал Жан-Мари, – если бы у меня был фальшивый паспорт…

– И что бы ты сделал?

– Отправился бы пешком в Испанию.

– Каким путем?

– Через ланды.

– Ты же умер бы с голоду, несчастный.

– И от жажды, – поддакнул Матален.

– Полно вам! Что, в ландах нет деревень?

– Есть. Но где деревня, там жандармы, комиссары полиции, местные стражи порядка.

– Не везде же.

– Не везде. Но тебе будет достаточно вызвать подозрения у одного-единственного жандарма, как он незамедлительно доложит по инстанции и по твоему следу тут же бросится вся кавалерия королевства.

– Но добраться до границы я смогу за каких-то восемь дней.

– Жан-Мари ходит быстро, – сказала Кадишон.

– Да и потом, в Бордо наверняка можно найти людей, у которых в ландах есть родственники, у которых я мог бы прятаться и ночевать.

– Такое бывает только в романах.

– У вас есть более здравые предложения?

– Да, – ответил Матален.

– Что же вы молчите? – закричали все хором.

– Сейчас я вам все объясню, но сначала зажгу захваченную из дома смоляную свечу. Снаружи ее видно не будет – потайная дверь не пропускает не только звук, но и свет.

Матален достал из кармана огниво и трут. Несколько мгновений спустя вспыхнул огонь, от которого маркиз зажег смоляную свечу.

Сегодня об этом источнике света все совершенно забыли и даже в ландах его можно увидеть только в самых бедных домах. Но в описываемые нами времена смоляными свечами пользовались люди, весьма даже состоятельные, особенно когда слабого лучика было достаточно, чтобы собраться за столом или заняться домашними делами.

К тому же свет, который давала смоляная свеча, был подслеповатый и тусклый – длинный язычок пламени судорожно колыхался над фитильком, распространяя вокруг черный едкий дым.

Тем не менее, когда она вспыхнула своим скудным пламенем, шесть человек, собравшихся в подвале, испытали неподдельное удовлетворение от возможности вновь лицезреть друг друга. Они сжали друг другу руки, будто только что избежали смертельной опасности. Эта смоляная свеча стала для них настоящей благодатью.

– А теперь, – сказал Матален, – слушайте.

– Говорите, мой дорогой друг.

– Только что мы говорили, что все дороги тщательно охраняются.

– Да.

– Это не так.

– Что вы имеете в виду?

– Один путь все еще остается свободным.

– Какой еще путь?

– Тот самый, которым вы, Жан-Мари, воспользовались, чтобы попасть сюда.

– Река?

– Да.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что искать вас на реке никому даже в голову не придет.

– В самом деле, – молвила Кадишон.

– Мы найдем вам хорошую лодку.

– Ну хорошо… а дальше?

– Завтра вечером, когда начнет темнеть, сядете в нее.

– А где я буду прятаться эти двадцать четыре часа?

– Да погодите вы. Господин Безомб, управляющийся с лодкой, как никто другой, поможет вам выйти из бордоского порта.

– А если к нам привяжутся таможенники?

– Вы без труда сможете доказать им, что никакой контрабанды не везете.

– Он прав.

– Как только достигнете Лормонской переправы, Безомб сойдет на берег, а вы будете продолжать плыть по течению до тех пор, пока не начнется прилив. Тогда вы заплывете в камыши, пришвартуете лодку к берегу и спокойно уснете. И поверьте – искать вас там никто не будет.

– А он хитрец, этот бывший маркиз! – сказал мясник Каперон, искренне восхищаясь Маталеном.

– Следующей ночью вновь дождетесь момента, когда течение понесет вас вниз по реке.

– Но так я никогда не доберусь до моря.

– Надеюсь, все же доберетесь, черт возьми! А пока вы будете небольшими переходами вместе с отливом спускаться вниз по реке, мы отправим верного человека дожидаться вас в Ришаре.

– В Ришаре? – спросили собравшиеся, которых слова Маталена интриговали все больше и больше.

– Да. Вы, может быть, не знаете, но сейчас в порту Ришара застряла с дюжина кораблей, которые не могут выйти в море из-за встречного ветра. Но стоит подуть легкому бризу, как они тут же снимутся с якоря.

– Ну и что?

– А то что с одним из их капитанов меня связывает дружба. Он согласился взять Жана-Мари на борт и высадить его в целости и сохранности в каком-нибудь порту Индии или Америки.

– Ну хорошо. А кого вы пошлете к этому капитану?

– Говорю же вам – надежного человека.

– И все-таки?

– Я поеду сам.

– Вы?

– Да, я. Вы мне доверяете?

– Безусловно.

– Да, у меня лишь одна рука и только один глаз, но ног, слава богу, две и всадник из меня по-прежнему довольно приличный. Поэтому до Ришара я доеду за каких-то тридцать шесть часов, в то время как Кадевилю, чтобы доплыть до устья Жиронды, по моим подсчетам, понадобится четверо суток.

– Жан-Мари, могу я дать тебе один совет? – спросил Безомб.

– Слушаю тебя.

– Когда будешь спускаться вниз по этой самодвижущейся, как ты ее недавно назвал, дороге, старайся держаться середины реки.

– Почему?

– Во-первых, так ты будешь застрахован от неприятных сюрпризов, а во-вторых, если погода испортится, то волны в устье, ширина которого в районе Пойяка достигает нескольких лье, посередине реки будут менее крутыми, стремительными и опасными, чем у берегов.

– Теперь, Матален, скажите: как называется судно, которым командует ваш друг?

– Корабль называется «Океан», а капитана зовут Брэдиберри. Он баск, человек верный и преданный.

– Отлично. Мне осталось лишь окончательно выяснить вопрос, с которым я к вам уже обращался: если я отправлюсь в плавание только завтра ближе к ночи, где мне прятаться все это время?

– Как «где»? Здесь же.

– А есть что?

– Я все предусмотрел.

– В самом деле?

– Откройте-ка вон тот ящичек стола.

Жан-Мари повиновался и обнаружил в ящичке трухлявого стола две ковриги хлеба весом в фунт каждая, а также свежие и сушеные фрукты.

– На войне – как на войне, Жан-Мари, – продолжал маркиз. – Эти двадцать четыре часа вам придется обойтись без мяса.

– Не страшно!

– А теперь мы должны с вами расстаться.

– Я останусь с мужем, – сказала Кадишон.

– До завтрашнего вечера?

– Да.

– Но еды на двоих будет маловато, – сказал маркиз.

– Принесите нам что-нибудь ночью.

– Сегодня?

– Да, сегодня.

– Хорошо. До свидания!

– А может, и прощайте!

– Лично я, Жан-Мари, должен с вами попрощаться, – заметил Матален. – В четыре часа утра я оседлаю коня, отправлюсь в путь и к вечеру уже буду в Пойяке, где и заночую.

– В таком случае, мой дорогой Матален, спасибо вам за все и прощайте! – сказал Жан-Мари. – Что бы ни случилось, какая бы судьба меня ни ждала, через что мне ни пришлось бы пройти, знайте, друг мой, я никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Я всегда буду помнить, что если задумала мой побег Кадишон, то осуществили его вы. Благодаря вашей энергии и присутствию духа я остался жив и обрел свободу. Еще раз вас за все благодарю! Дай Бог, чтобы в один прекрасный день у меня появилась возможность доказать вам мою признательность не только на словах! Послушайте, Матален, перед тем как уехать, попросите меня о чем-нибудь.

– Что же, черт возьми, я должен у вас попросить?

– Да что угодно!

– Но мне ничего не надо! Для меня достаточной наградой является ваши с Кадишон радость и счастье.

– Ну что же, я, со своей стороны обещаю, что если когда-нибудь вам понадобится моя помощь, поддержка или просто дружеское плечо, я обязательно услышу ваш призыв, даже если буду находиться на краю света.

– При том, однако, условии, что возвращение во Францию не будет грозить вам гибелью.

– Разумеется.

– В таком случае – принято, Жан-Мари.

На следующий день в одиннадцать часов вечера три удара ладонью в дверь, чередующиеся с определенными интервалами, возвестили гренадеру о прибытии Безомба.

Кадевиль с женой вышли из укрытия.

– Пора, – сказал колосс.

– Матален уехал? – спросила Кадишон.

– Еще утром.

– Лодка?…

– Ждет в Бегле.

– В которому часу отправляемся?

– В половине первого ночи. Без двадцати час прилив достигнет своего апогея, это позволит нам выйти на водный простор, не борясь с сильным течением.

Жан-Мари повернулся к жене и протянул к ней руки.

– Ох! – воскликнула Кадишон. – Я еду с тобой.

– Как! Ты хочешь…

– У Лормонской переправы я вместе с Безомбом сойду на берег.

– Подобный шаг может оказаться очень опрометчивым, – сказал великан.

– Почему?

– Если вас увидят, могут что-то заподозрить.

– Мой бедный друг, кто, черт возьми, нас в такой час увидит? Сейчас на улицу, особенно здесь, даже кошки носа не кажут.

– Не спорьте, Безомб, пусть едет с нами, – сказал Жан-Мари, не менее пылко, чем Кадишон, желавший расстаться с любимой только в самый последний момент.

– Как скажешь, мальчик мой. Я пекусь о твоих же интересах.

Они двинулись в путь. Луны на небе не было, однако ночь выдалась достаточно светлой, чтобы идти решительным шагом. Через некоторое время троица уже достигла места, где была искусно спрятана лодка.

– Барка просто великолепная. Сам выбирал.

– Прочная?

– Как скала!

– А что мне с ней делать, когда я взойду на корабль?

– Поднимешь на борт. Она твоя. Мы за нее заплатили.

– Какие же у меня замечательные друзья! Как мне выразить вам свою признательность?

– Это мы обсудим потом. Садись.

Жан-Мари, Кадишон и великан Безомб устроились в лодке.

– Вот видишь, здесь есть две пары весел, небольшая мачта и парус, – сказал грузчик. – Суденышко в полной оснастке. Когда окажешься в Америке или Индии…

– Корабль, на котором я поплыву, направляется в Индию.

– Пусть будет в Индию! По прибытии на место ты сможешь использовать эту барку для лова рыбы либо чтобы заработать на жизнь каким-то иным способом.

– Половина первого, Безомб. В путь!

– Ты прав. А теперь – рты на замок. Я даже запрещаю вам, голубки, целоваться, разве что вы будете это делать совершенно беззвучно.

И плавание началось. Барка вышла на широкий водный простор. Благодаря течению, которое становилось все сильнее и сильнее, к двум часам ночи они уже были у Лормонской переправы.

Там состоялась волнительная сцена прощания. Кадишон все никак не могла расстаться с мужем. Жан-Мари был взволнован не меньше нее: еще бы чуть-чуть, и он взял бы молодую женщину с собой.

Но он боялся подвергать ее опасности, поэтому обратился к Безомбу и сказал:

– Уводи ее, Безомб, уводи! Если она еще хоть на пять минут останется в моих объятиях, я уже не смогу ее отпустить. Ступай, жена моя, ты будешь первой, кто получит от меня весточку. Когда у меня появится возможность позвать тебя к себе, ты узнаешь об этом из первого же моего письма.

– Жан-Мари! – ответила ему Кадишон. – Я не упорствую, поезжай! Однако как только ты сообщишь мне, где обосновался, я сяду на первый же корабль и мы снова будем вместе. Хотя я даже не знаю, почему ты не разрешаешь мне бежать вместе с тобой.

– Кадишон, будьте благоразумны, – сказал Безомб, – он не может взять вас.

– Но почему?

– Чтобы спастись, ему понадобится вся его смелость и сила. Из-за вас же он в самый решающий момент может лишиться этих качеств, в данном случае жизненно необходимых.

– Я покоряюсь, – печально молвила Кадишон.

– Обними меня, обними еще раз, жена моя. Ах! Пусть меня схватят вновь, пусть даже расстреляют – за то счастье, которое я познал, это не будет чрезмерной платой.

– Молчи! Молчи!

– Ты теряешь бесценные минуты, сын мой, – сказал Безомб. – Рассвет в это время года занимается рано, поэтому еще до Лагранжа тебе придется пристать к берегу, чтобы спрятаться и дождаться вечера.

– Ты прав. – сказала Кадишон. – Давайте прислушиваться к голосу разума. До свидания, Жан-Мари, до свидания!

Супруги последний раз нежно обнялись, и грузчик, чтобы положить конец этому прощанию, грозившему затянуться на неопределенное время, увлек за собой молодую женщину, в то время как гренадер, одетый как настоящий матрос, – эту деталь мы не можем опустить – меланхолично продолжил свое плавание к морю.

Путь от Лормонской переправы до главного рынка был неблизкий. Но несмотря на это Безомб и Кадишон пошли как можно быстрее, из последних сил преодолевая смертельную усталость, ведь они, подобно Маталену и Жану-Мари, последние двое суток ни разу не сомкнули глаз.

К тому же дороги в те времена были далеко не такие укатанные и ровные, как сейчас.

Шартрон и квартал Бакалан тогда были только в проекте.

На аллеях Королевского сада и набережных виднелись редкие элегантные дома.

В то же время это был обособленный город, который отделяла от Бордо территория Шато-Тромпет и общественные сады.

Поэтому, чтобы вернуться в город, нашим ночным путникам пришлось больше шагать по рытвинам, нежели по мостовой, и хотя была самая середина лета, обратная дорога заняла у них намного больше времени, чем предполагалось вначале.

До причала Фенвик – так в ту эпоху называли небольшой порт напротив пакгаузов – они добрались, когда стал заниматься новый день.

На улицах уже можно было увидеть первых прохожих.

Кадишон вдруг вздрогнула и остановилась.

– Что с вами? – спросил ее Безомб.

Ничего ему не ответив, молодая женщина отвернулась, будто пытаясь скрыть лицо от двух типов, двигавшихся ей навстречу.

Сии господа прошли мимо с таким видом, будто не заметили ее, но когда они удалились, она взяла Безомба под руку и сказала: – Это агенты полиции.

– В самом деле?

– Да. И один из них – печально известный Латур, так мило посмеявшийся над скотобойцами.

– По всей видимости, он вовсе не глуп, скотина.

– Это ему я сыпанула в глаза табаком.

– Он вас узнал?

– У него был такой вид, будто он меня не увидел, но с таким типами нельзя быть в чем-либо уверенным.

– А давайте сыграем с ними злую шутку!

– Какую?

– Я их поколочу.

У Кадишон не было никакого желания смеяться – это была единственная причина, по которой она не расхохоталась в ответ на простодушное предложение грузчика.

– Поколотите их? Но под каким предлогом?

– Ха! За этим дело не станет. Да и потом, разве людям, которые в такой час встречают друг друга на набережной, нужны какие-то предлоги? Достаточно легкого толчка.

– Нет, папаша Безомб, приберегите свои толчки, равно как и физическую силу, до лучшего случая. Латур вполне мог меня и не узнать и я предпочитаю воспользоваться этой удачей, чтобы не навлечь на свою голову неприятностей. Я устала от этой восьмидневной борьбы за то, чтобы подготовить, организовать и осуществить освобождение моего мужа. Давайте лучше пойдем дальше, как ни в чем не бывало.

– Как скажете, Кадишон.

Тип, прошедший рядом с нашей торговкой, был действительно Латур. Его сопровождал подчиненный – молодой человек, в котором он взялся воспитывать стража порядка и который впоследствии возглавил сыскную полицию Парижа.

Его имя мы называть не станем, во-первых, потому что в нашем повествовании ему отводится лишь незначительная роль, а во-вторых, потому что человек этот еще жив и мы не получали от него разрешения обозначать его более конкретным образом.

Ради удобства рассказчика и читателя назовем его просто Римлянин.

Латур был бы недостоин заниматься тем, что, по его мнению, являлось настоящим искусством, если бы не узнал Кадишон с первого же взгляда.

При виде женщины он тоже очень удивился и фраза, уже готовая слететь с его уст, застряла в горле.

Римлянин, проявлявший, по-видимому, живейший интерес к тому, что рассказывал начальник, возобновил прерванную беседу и сказал: – Как? Жаку?

– Да, Жаку, этому типу с рожей брошенного всеми идиота.

– И ему оказывает покровительство префект?

– Префект, жена префекта и весь остальной мир. Если кто-нибудь скажет, что ему составляет протекцию сам король, меня это вовсе не удивит.

– Что же случилось?

– Случилось то, что рапорт Жозефа, который, как я уже тебе говорил, предшествовал нашему аресту, наделал во всех этих чертовых кабинетах немало шума.

– Надо думать.

– Были даже разговоры о том, чтобы отдать нас под суд как истинных организаторов побега этого гренадера.

– Не может быть! – воскликнул Римлянин.

– Но на следующий день нас без всяких объяснений выпустили из тюрьмы на свободу и при этом еще рассыпались в извинениях.

– Тогда откуда вам стало известно об этом покровительстве?

– Да погоди ты. Когда мы с Жаком вышли из Форт дю Га, директор тюрьмы и главный надзиратель не проявили ко мне почти никакого интереса, но вот Жака обступили с двух сторон, стали его поздравлять и даже дошли до того, что спросили, нет ли у него жалоб на стражей за плохое содержание под арестом. Жак улыбнулся, сказал, что он от всех буквально в восторге, и ушел вместе со мной. Когда мы оказались за воротами, он без обиняков обратился ко мне и сказал: «Латур, своей свободой ты обязан мне. Более того, в полиции ты узнаешь, что тебе присвоен очередной чин и почти вдвое повышено жалованье». Теперь ты понимаешь, что, услышав эти слова, я от удивления разинул рот. «А Жозеф?» – спросил я. «Жозеф будет благодарить Бога, если останется жив», – холодно сказал Жак. «Это все благодаря тебе?» «Да, мне. Твой Жозеф решил быть самым умным. Теперь ему ампутируют обе ноги и поставят на живот большую заплатку. Вот чего он добился. Продолжай и дальше заниматься своим делом, Латур, – прибавил он. – Но если увидишь, что и я занимаюсь каким-то делом, не становись у меня на пути, это мой тебе дружеский совет». «Спасибо, – поблагодарил его я, – поиски Жана-Мари будем продолжать?» «Мне все равно, – ответил мне он. – Лишь бы с Кадишон не случилось ничего плохого».

– Ну и дела! – протянул Римлянин.

– Да, – продолжал Латур, – я думаю, Жак влюблен в эту молодую женщину, и не удивлюсь, если он специально заделался полицейским агентом чтобы, в случае необходимости, прийти ей на помощь.

Собеседники ненадолго умолкли.

– Расставшись с Жаком, я тут же побежал в мэрию. Все было так, как он говорил: мне присвоили очередной чин и значительно повысили жалованье.

– С чем я вас искренне поздравляю, господин Латур, – сказал Римлянин.

– А теперь, мальчик мой, ответь – в последние полчаса ты не заметил ничего необычного?

– Ничего, – удивленно ответил Римлянин.

– Это свидетельствует о том, что хоть глаза твои открыты, ты все равно ими ничего не видишь.

– Но помилуйте!

– Мой дорогой Римлянин, хороший агент полиции должен замечать каждую муху, пролетающую от него в десяти шагах, а мы только что столкнулись не с мухой, а с мужчиной и женщиной. И если бы меня сейчас одолел приступ поэзии, я продолжил бы метафорой: это были шершень и пчела.

– Какая еще пчела?

– Самая прекрасная торговка с главного рынка. Она не только красива, но еще очень элегантна и опрятна. Торговля ей это вполне позволяет, ведь она продает только фрукты и цветы. Да и смелости ей тоже не занимать. А зовут ее Кадишон.

– Не может быть! – закричал Римлянин.

– Может, мальчик мой, может…

– Я так хотел бы ее увидеть… Почему вы не сказали, когда мы проходили мимо?

– Потому что в этом заключается еще одно непреложное правило: когда агент встречает человека, за которым нужно вести наблюдение, при этом не арестовывая, он притворяется, что в упор не видит объекта своей слежки.

– Я понимаю. Но…

– Если бы мы с тобой стали шептаться, то Кадишон, узнавшая меня, сразу бы поняла, что я ее тоже признал, и этот здоровенный грузчик Безомб поколотил бы нас своими увесистыми кулачищами.

– Да полно… – с сомнением протянул собеседник Латура.

– Ты молод, Римлянин, и считаешь себя сильным. Безомб схватил бы тебя за руку и за ногу, а затем переломил бы о колено, как тонкую деревянную палочку. Однако речь не об этом. Могу поспорить на что угодно, что Жан-Мари тоже где-то рядом.

– Эх! – сказал Римлянин. – Если бы мы только могли его поймать…

– Ха! Мальчик мой, на сей раз я никого не возьму с собой в экспедицию. К тому же у меня есть намерение предпринять против него нечто совершенно новое.

– Знаете, если бы я даже и пошел с вами, толку с меня все равно не было бы никакого.

– Боже мой! – воскликнул Латур, хлопнув себя ладонью по лбу. – Что же я раньше-то не подумал?

– Что с вами?

– Ведь это будет очень даже неглупо! – продолжал размышлять вслух Латур.

– О чем это вы?

– Тебя не касается.

В душе Латура пробудился инстинкт полицейского. Каким-то шестым чувством, которым нередко обладают подобные ему охотники за людьми, он догадался, каким образом гренадер надеялся обвести всех его преследователей вокруг пальца.

– Жан-Мари отправился по реке, на этот счет у меня нет никаких сомнений, – подумал он. – Вся трудность заключается в том, чтобы выяснить, на какой барке он собрался удрать.

Латур на миг задумался. Юный Римлянин смотрел на него, но в этой профессии он был еще новичок и поэтому не мог ничего прочесть по лицу собрата.

– Мальчик мой, сейчас ты выполнишь одно мое поручение.

– Какое?

– Пойдешь в мэрию, найдешь дежурного комиссара и скажешь ему, что я напал на след солдата Кадевиля.

– И что потом?…

– Ничего. Просто твои слова объяснят мое отсутствие, потому как в ближайшие недели две меня в Бордо не будет.

– Может, возьмете меня с собой?

– Нет! – сухо отрезал Латур.

Это его «нет» прозвучало категорично, поэтому Римлянин настаивать не стал и решил расстаться с начальником.

Едва оставшись один, тот бросился к реке, чтобы нанять лодку. Барка, которую он смог раздобыть, была довольно громоздкой, наполовину покрыта палубой, но при этом легко управлялась с помощью кормового весла. Кроме того, на ней также были мачта и небольшой парус.

Латуру, выросшему на набережной, с детства, по выражению бордосцев, «гонявшему по реке», прекрасно управлявшемуся с любым суденышком что посредством весел, что при помощи паруса, этого было вполне достаточно.

Тем не менее, чтобы запастись всем необходимым для предпринятой им экспедиции, полицейскому агенту понадобилось время, поэтому когда он отчалил, было уже семь часов.

С юго-востока дул легкий, приятный бриз. Латур всегда придерживался принципа никогда не утомлять себя понапрасну. Поэтому он тут же поднял парус, встал у руля и поплыл вниз по реке.

– Если Жан-Мари воспользовался лодкой, которая просто плывет по течению, я очень скоро его догоню. Он не моряк и я, не исключено, обнаружу его на корабле, готовящемся отправиться в дальнее плавание.

Предоставив парус воле ветра, полицейский полдня плыл со скоростью в несколько узлов в час.

Он даже не подозревал, что гренадер, по совету Маталена, остановился, чтобы переждать день, в уединенном месте чуть ниже по течению от Лагранжа, заплыл в камыши и привязал лодку к корням ивы, листья которой ограждали его от нескромных взглядов со стороны суши.

Покончив с этим, Жан-Мари растянулся на дне барки и спокойно уснул. И как только Морфей принял молодого человека в свои объятия, ему тут же приснилась Кадишон.

В два часа пополудни Латур миновал Бле.

Ветер ему по-прежнему благоприятствовал и путешествие до этого населенного пункта отняло у полицейского так много времени только потому, что он дважды поднимался на борт встреченных им судов, чтобы проверить, нет ли на них гренадера.

Он не был столь наивен, чтобы открыто говорить о цели своего посещения, но каждый раз без труда находил предлог, чтобы поговорить с матросами.

Добравшись в четыре часа до Пойяка, Латур был совершенно уверен, что на том участке реки, который он преодолел, Жана-Мари нет.

Благодаря своим полномочиям, о которых шпик поведал местным жандармам, он получил возможность посетить все суда, стоявшие на рейде этого города, уже совершенно не скрывая причин, которые побудили его явиться к ним с обыском.

Но и на этот раз он, как нетрудно догадаться, вернулся ни с чем.

В девятом часу вечера Жан-Мари выгреб на середину реки и поплыл дальше вниз по течению.

Однако к полуночи стало совсем холодно и темно, гренадер, чтобы согреться, принялся грести и в три часа ночи пристал к берегу в Медоке, чуть выше Бешереля.

– Остановлюсь здесь, – сказал он себе. – Если вечером отправлюсь дальше, то без труда доберусь до Сентонжа, это позволит мне пройти незамеченным мимо Пойяка.

В тот самый момент, когда гренадер расположился, чтобы укрыться и провести день, Латур как раз отправился в Ришар и Вердон, чтобы продолжить свои поиски.

Прибыв туда довольно рано, он, с помощью то ловкости, то запугивания, сумел обыскать каждый уголок кораблей, стоявших на рейде и дожидавшихся попутного ветра.

В то же время нетрудно догадаться, что многие капитаны оказали ему весьма скверный прием, а один из них даже отказался пускать шпика к себе на борт.

– Вы совершаете ошибку, капитан, – сказал ему Латур.

– О чем вы?

– Дело в том, что на меня возложена обязанность найти беглеца.

– У меня на борту его нет.

– Я в этом не уверен, – ответил на это Латур.

– Вы наглец! – закричал моряк. – Покажите мне разрешение проводить подобные обыски! Это неслыханно!

На это Латуру было нечего ответить, ведь у него при себе не то что разрешения, но даже ордера на арест Жана-Мари. Поэтому настаивать он не стал и отправился с инспекцией к более сговорчивым капитанам.

Среди них нашелся один, который без колебаний позволил полицейскому обыскать его судно от трюма до грот-марса. И при этом проявил такое рвение, что даже заронил в душу полицейского подозрения.

«Его невиданное усердие можно объяснить двумя причинами, – подумал Латур, – либо этот капитан надо мной смеется и Жан-Мари спрятался так тщательно, что найти его можно будет, только полностью выгрузив из судна весь товар, что обойдется очень дорого, либо он просто еще не взял беглеца на борт. Но ставлю свою голову против жизни этого идиота Жозефа – за которую сегодня много никто не даст – что Жан-Мари должен бежать именно на этом корабле».

Когда он покончил с обыском, капитан вызвался самолично проводить его обратно. Латур был не против еще раз заглянуть в каюту, где, как ему показалось, мелькнуло знакомое лицо, но перед этим он заявил, что должен идти, и поэтому удалился, решив не спускать с этой скорлупы глаз.

– Сатюрнен, – обратился капитан к боцману, – спустите для господина трап.

Латур все понял и спустился в лодку.

Когда он закончил осмотр судов, было уже совсем темно. Совершив на своей барке несколько маневров, полицейский отплыл на несколько кабельтовых, бросил якорь и стал наблюдать за тем, что происходит вокруг.

Жан-Мари тем временем отчалил от Бешереля, где перед этим провел весь день, в полном соответствии со своим планом, и налег на весла, чтобы побыстрее оказаться на середине реки, подальше от Пойяка.

Это обернулось для него самыми серьезными последствиями.

Большую часть времени гренадер потратил на то, чтобы пересечь Жиронду, но поскольку ночи в июле короткие, утром, когда стал заниматься рассвет, до Ришара ему было еще очень далеко.

Тем временем показались стоявшие на якоре суда.

Не подозревая о том, что полиция догадалась, каким путем он воспользовался для спасения, Кадевиль решил без колебаний направиться к тому из них, которое обещало даровать ему свободу.

Ближе к утру погода испортилась.

С моря на Жиронду стали накатывать огромные, тяжелые валы. Оказавшись в трудном положении, несчастный Жан-Мари решил не пережидать день на берегу вдали от любопытных глаз.

Поскольку ветер резко изменил направление и теперь дул не с запада, а с востока, как часто бывает перед бурей, откос со стороны Сентонжа поначалу еще прикрывал беглеца от его неистовых порывов, но по мере того, как барка приближалась к середине реки, волны становились все выше, круче и – зажатые меж двух берегов – опаснее.

– Черт бы меня побрал! – воскликнул гренадер. – Зря я отважился плыть дальше. Лучше бы было вернуться назад, укрыться на берегу и переждать.

Поступить так – действительно означало проявить мудрость.

Но, к сожалению, для бедного солдата течение, которому он доверился, унесло его уже довольно далеко и на берегу теперь виднелись лишь скалы, грозившие ему неизбежной гибелью.

– В таком случае, – прошептал он, – поплывем вперед.

И беглец вновь мужественно взялся за весла. Но каждый знает, как трудно грести при штормовом ветре, и гренадера, который отнюдь не был бывалым матросом, это занятие стало утомлять быстрее, чем кого-либо.

В довершение всех бед время от времени на утлое суденышко накатывал вал неистовее других и наполовину заливал его водой.

Тогда Жан-Мари бросал весла и вычерпывал ее своей шапкой.

Буря была все ближе. Вдали уже слышались раскаты грома.

– Только этого не хватало! – воскликнул гренадер. – Что за невезение! Раньше я садился в лодку только для того, чтобы попасть из Бордо в Бастиду, но стоило мне оказаться в устье реки – и вот на тебе – ураган! Ну что же, теперь уж как кривая вывезет!

И наш беглец стал грести дальше.

На его беду, море неистовствовало все больше и больше. Несчастная посудина, которой Жан-Мари вверил свою жизнь, поминутно сотрясалась под ударами волн, взмывала вверх, тут же обрушивалась вниз, зарывалась носом в воду и вновь выпрямлялась.

– Теперь мне осталось только молиться, – сказал молодой человек, мысленно посылая Кадишон свое последнее «прощай».

И через мгновение добавил:

– Лучше умереть так, чем получить дюжину пуль в грудь, стоя перед полком солдат.

Будто в подтверждение этой мысли, рядом раздался гулкий удар грома.

«Я пропал!» – подумал Жан-Мари.

Хотя на самом деле у него и в мыслях не было отчаиваться.

– Ну нет! – закричал он и вскочил на ноги, будто обретя способность сражаться с грозой, с сорвавшимся с цепи морем, с природой. – Я так просто не сдамся! В конце концов, многие моряки подвергались и не таким опасностям, но, несмотря на это, справились. Тогда почему бы не справиться и мне? Если я не буду бороться с этой взбесившейся стихией, хотя бы за то, чтобы быть для Кадишон хорошим мужем, то поведу себя, как последний трус. Ведь что такое гром? Обыкновенный шум… А что такое ветер?… Эй, о чем я вообще думаю? Ветер! Вот что меня спасет. У меня есть мачта и парус, и хотя я не умею с ними управляться, Господь, оберегавший меня все эти дни, выручит и на этот раз. Мне остается лишь вверить себя ему. Мой шанс на спасение заключается в том, чтобы поднять парус и до шторма добраться до берега неподалеку от Ришара.

Жан-Мари установил мачту и приготовил парус, проделав это довольно сноровисто для человека, получившего в такой науке, как мореплавание, всего один-единственный урок.

Тем более что урок этот Безомб преподавал нашему беглецу в тот самый момент, когда того больше заботили нежные слова Кадишон, нежели наставления учителя.

– Да хранит меня Господь! – воскликнул он, поднимая парус.

Когда парус достиг вершины мачты, барка чуть не опрокинулась – настолько яростными были порывы ветра. Жан-Мари инстинктивным движением выровнял суденышко и оно чайкой полетело по волнам, будто взлетая над их гребнями.

В этот самый момент, во всем своем исступлении, разразилась буря. С неба хлынул настоящий водопад. Вновь зарокотал гром – безудержно и грозно.

Над Жаном-Мари нависла смертельная опасность, хотя сам он, на его счастье, этого до конца не сознавал.

Барка продолжала лететь вперед.

Единственное, он понятия не имел, в какую сторону движется. Ливень, хлеставший под напором ветра, ограничивал видимость парой сотен метров, и даже оказавшись в открытом море, в сотне лье от берега, Жан-Мари не чувствовал бы себя таким одиноким.

– Да хранит меня Господь! – философски повторил он.

Вопреки ожиданиям гренадера, буря бушевала долго. Успокоился молодой человек только тогда, когда увидел, что волны стали не то чтобы ниже, но все же более покатые, что взмывать на них стало чуточку легче.

Утихать шторм стал только к пяти часам вечера. Море все еще волновалось, но лодка Жана-Мари оказалась настолько выносливой, что, когда звуки грозы стали удаляться, а над горизонтом появилась синяя полоска неба, в душе у него не осталось других чувств, кроме признательности Богу.

Наконец небо окончательно прояснилось и Жан-Мари решил определиться на местности.

Не выпуская штурвала из рук, он встал в лодке и посмотрел по сторонам.

Но каковы же были его изумление, его ужас и отчаяние, когда он увидел, что со всех сторон, до самого горизонта, его окружала вода.

Жан-Мари был в открытом море. Пока бушевал шторм, барка проделала пару лье. По счастливой случайности он миновал эстуарий Жиронды, не разбившись ни о мыс Грав, ни о скалы Вальера или Руайяна. Но к чему было это везение, если сейчас он оказался затерянным в океане, не зная, в какую сторону направить свой челн, чтобы добраться до суши?

Компаса у Жана-Мари не было, поэтому помочь в выборе правильного курса ему могла помочь лишь счастливая звезда.

Осознав, что с ним произошло, гренадер прыгнул на нос суденышка и тут же спустил парус, гнавший его все дальше в океан.

– Раз уж ветер вынес меня в открытое море, – сказал он себе, – то чтобы добраться до суши, нужно повернуть назад.

И Жан-Мари переменил галс.

Затем вновь поднял парус, стараясь проделать в обратном направлении путь, приведший его сюда.

Гренадеру опять повезло. Два часа спустя его внимание привлекли сразу два предмета – башня и парус.

Беглец тут же догадался, что высокая башня, ярко сверкавшая на солнце, будто никакой бури перед этим не было и в помине, представляла собой не что иное, как Кордуанский маяк.

И увиденный им парус, еще за мгновение до этого бывший для гренадера последней надеждой, теперь немало его обеспокоил.

Взяв курс на Кордуан, он вскоре увидел землю и тут же ее узнал. Ему предстояло вернуться в эстуарий Жиронды и направиться в Ришар, что было нетрудно, потому как течение, с отливом вынесшее барку в открытое море, теперь, с приливом, гнало ее обратно в реку.

– Ах! Моя дорогая Кадишон, твой горемычный муж только что чудом спасся от смерти, – с улыбкой сказал Жан-Мари.

Он полагал, что все опасности уже позади.

Но волны вокруг него становились круче, выше и стремительнее.

– У меня такое ощущение, – сказал себе он, – что по мере приближения к берегу море волнуется все больше и больше.

Ему даже в голову не приходило, что это вполне естественно.

– Гляди-ка! – через минуту продолжил он. – Парус, который я недавно заметил в открытом море, похоже, приближается ко мне. Может, это случайность?… Ха! Чего это я испугался? Не хватало еще, чтобы буря изрыгнула полицейского шпика – специально чтобы меня арестовать.

И Жан-Мари от всей души расхохотался.

– Просто удивительно, как быстро на практике учишься ремеслу; теперь я управляю баркой не хуже иного шкипера.

Тем временем парус сближался с ним все больше и больше.

Изумительно маневрируя, он быстро двигался к берегу.

Впрочем, Жан-Мари, только что обогнувший Кордуанский маяк, не волновался. Вдали пробило восемь часов, на горизонте в океан садилось солнце, бриз сменился легким ветерком, и если бы не море, продолжавшее яростно волноваться, этот вечер для Жана-Мари выдался бы поэтическим, настраивающим на мечтательный лад.

Вдруг у него за спиной раздался голос:

– Ну что, друг, здорово нас потрепало. Вы, черт возьми, вышли сухим из воды!

– Да, к счастью, все обошлось, – ответил Жан-Мари и повернулся.

– Ну здравствуйте, гренадер, – сказал ему Латур, который, как и солдат, вследствие шторма оказался в открытом море и смог спастись исключительно благодаря присутствию духа.

Он вовремя убрал парус, чтобы не потерять берег из виду.

Мы даже не будем пытаться описать ту ненависть, которую испытал в душе Жан-Мари, узнав полицейского.

– Опять этот змееныш! – прошептал он. – Не просто мерзавец, а демон какой-то!

– Вы не очень-то вежливы, гренадер, – насмешливо заметил Латур.

Жан-Мари ничего не ответил.

– Я его спасаю, а он не желает меня даже поблагодарить, – продолжал шпик.

Лодка грозно раскачивалась из стороны в сторону, но солдат, невзирая на это, встал во весь рост.

– Что вам от меня надо? – спросил он.

– Вы вовсе не глупы. – сказал полицейский, не удостоив его ответом. – Но просить Кадишон проводить вас было большой ошибкой. Если бы я ее не встретил, то в жизни не догадался бы, каким образом вы решили спастись. План был просто великолепный, хотя чуть не обошелся вам слишком дорого.

– Чего вы от меня, в конце концов, хотите?

– Да так, всего-то немного поболтать.

– Ну что же, я готов! – сказал Жан-Мари, доставая из-под банки саблю.

– Я тоже! – ответил полицейский, демонстрируя пистолет.

– Что до этого, мальчик мой, я совершенно спокоен, – промолвил гренадер, пожимая плечами.

– Почему это?

– Потому что после сегодняшнего дождя ваш порох насквозь промок.

Солдат говорил правду. Латур, прекрасно это зная, всего лишь надеялся припугнуть противника.

– Значит, вы погнались за мной, чтобы вновь схватить и доставить в Бордо? – продолжал беглец.

– Совершенно верно.

– И чтобы доставить себе радость увидеть, как меня расстреляют?

– Знаете, мне до этого нет никакого дела, – ответил Латур. – Для меня важно лишь связать вас и отвести в полицию. Остальное меня не касается и я не стану рваться в первые ряды зрителей, которые соберутся поглазеть на вашу казнь.

– Значит, вы решили, – продолжал солдат, – что я сдамся, как только вас увижу?

– Даже не надеялся!

– Что же вы в таком случае намереваетесь делать?

– Для начала потребую, чтобы вы сдались.

– Ну да. Это как раз то, о чем я говорил. Но я отказываюсь.

– Тогда я…

– Что, возьмете меня на абордаж? Послушайте, дорогой мой, вы подали мне замечательную идею. Вы не сможете меня связать! Я сам вас схвачу, а затем отниму барку, которая, по сравнению с моей, лучше и прочнее.

– Что вы говорите! – с сомнением протянул полицейский.

– Вы поступили крайне опрометчиво, – добавил гренадер, – что явились сюда в одиночку, тем самым предоставив мне прекрасную возможность отомстить.

– Вы становитесь трагиком, мой дорогой, – с улыбкой ответил Латур, – будете сдаваться?

– Полно вам! – сказал солдат. – Это несерьезно. Вы же привыкли, что рядом всегда парочка других шпиков и жандармы, как давеча в домике на болоте.

Голос Жана-Мари звучал насмешливо, но в душе его медленно закипал гнев и он испытывал неодолимое желание задушить этого мерзавца, который вот уже второй раз становился на его пути к свободе.

Барка гренадера шла первой, лодка Латура держалась в трех-четырех метрах за ней.

Море по-прежнему бурлило и волновалось и для маневрирования теперь требовалась величайшая осторожность.

– В последний раз спрашиваю – будете сдаваться? – вновь взялся за свое полицейский.

– Нет!

– Подумайте…

– Нет!

– Тогда берегись!

Агент полиции крутанул штурвал, и его барка двинулась прямо на лодку Жана-Мари, которая была вдвое меньше ее.

Солдат тут же догадался о намерениях врага.

– Мерзавец! – закричал он. – Ты хочешь меня потопить!

– И без лишних разговоров. Когда же ты будешь тонуть, а друг Латур придет на помощь, ты не станешь на него сердиться.

Слова этого бесчестного полицейского, намеревавшегося вырвать Жана-Мари из объятий смерти только для того, чтобы затем предать казни, могли любого повергнуть в дрожь.

Увидев, что ему грозит смертельная опасность, Жан-Мари тоже крутанул штурвал.

«Если я смогу избежать столкновения, то он на такой скорости проскочит далеко вперед. А я тем временем от него оторвусь».

Но нашему несчастному гренадеру недоставало опыта, чтобы соревноваться в таком деле с Латуром в сноровке. Большая барка, движимая неодолимой силой ветра, ударила в борт лодки гренадера.

Раздался ужасный треск. Стоя на обломке своего суденышка, Жан-Мари выпрямился во весь рост.

– Что, хотел взять меня живым? – закричал он. – Не получится!

И нырнул в воду.

Пловцом муж Кадишон был отменным. Но на его беду прошлую ночь он не сомкнул глаз, да и минувший день выдался на редкость утомительным.

Если бы не это, он без труда добрался бы до побережья, особенно сейчас, когда приливное течение гнало его в сторону Ришара.

Но полицейский, со своей стороны, был не из тех, кто выпускает из рук добычу.

– Давай плыви, – с улыбкой сказал Латур. – Будь ты даже морской свинкой или дорадой, моя барка все равно тебя догонит, и тогда…

Из своего первого прыжка Жан-Мари извлек все преимущества. Вода была теплая, оказавшись в ней, гренадер будто напрочь избавился от усталости, и его голова, благодаря течению, вновь вынырнула на поверхность в добрых двадцати метрах от того места, где исчезла.

Агент тут же ее увидел и с помощью штурвала направил на беглеца свою барку.

Было просто удивительно видеть ту скорость, с которой двигался гренадер.

– Какой человек! – не без доли восхищения прошептал Латур.

Но при этом он ни на секунду не пожалел, что этого несчастного придется предать смерти.

Времени, чтобы нагнать пловца, как нетрудно догадаться, ему понадобилось совсем немного.

Но когда за спиной беглеца послышался плеск разрезаемой форштевнем воды, он вновь скрылся под высокой волной и, по всей видимости, проплыл под баркой.

Латур стал шарить глазами вокруг, чтобы увидеть, где он вынырнет. Но прошло несколько минут, а жертва его на поверхности так и не показалась.

«Неужели этот чертов Жан-Мари от меня ускользнул?» – подумал он.

Затем встал и начал внимательно вглядываться в пенные гребни волн.

Но так ничего и не увидел.

– Ха! Неужто мой беглец утонул? После тех доказательств силы и ловкости, которые он мне представил, это выглядит совершенно невероятным.

Жан-Мари и в самом деле не собирался идти ко дну.

Благодаря счастливому случаю он вынырнул из воды в тот самый момент, когда над его головой проходила корма барки полицейского.

Увидев над собой руль, он тут же за него ухватился. Затем, не выпуская его из рук, спрятал под баркой все тело, за исключением головы.

– На его хитрость я тоже отвечу хитростью, – сказал себе он. – Вступить с этим злодеем в схватку я всегда успею. К тому же он тащит меня на буксире, я экономлю силы, так что жаловаться мне не на что.

– Куда же он все-таки подевался? – спрашивал себя Латур.

Ему даже в голову не пришло, что человек, которого он так упорно преследовал, находился прямо под ним.

«Наверное, моя барка слишком быстро мчит вперед, мешая увидеть беглеца за высокими волнами, – подумал он. – Придется вернуться назад».

Он взялся за штурвал, чтобы осуществить разворот, и тут заметил, что управлять рулем стало заметно труднее.

– Ага! – сказал он. – Я понял, вот он где, голубчик.

Затем перегнулся через корму и явил Кадевилю свою физиономию, расплывшуюся в жуткой улыбке.

– Похоже, ты решил передохнуть в пучине морской? Погоди, сейчас подцеплю тебя багром.

От этой угрозы гренадера мороз по коже продрал. Он отпустил руль и вновь поплыл.

Латур несколько раз приближался к нему, считая, что вот-вот его схватит, но каждый раз солдат в самый последний момент на несколько секунд вновь исчезал под водой и все начиналось снова.

Латур стал терять терпение.

В то же время Жан-Мари все больше чувствовал усталость, к которой постепенно присоединялся и холод. Члены с каждой минутой слушались молодого человека все меньше и меньше, он понимал, что силы его вот-вот покинут.

«Я не смогу ускользнуть от этого чудовища, – подумал он. – Может, пусть он лучше поднимет меня на борт? Оказавшись в лодке, я устрою ему бой не на жизнь, а насмерть. С моей стороны глупо расходовать последние силы в ожидании момента, когда ему останется лишь подобрать меня, вконец изможденного, и бросить к своим ногам. Была ни была, сделаю вид, что сдаюсь, а когда мы окажемся лицом к лицу – посмотрим кто кого».

Гренадер развернулся, поплыл прямо к барке и сказал:

– Все, сдаюсь.

И ухватился за планшир.

– Отлично, – сказал Латур. – Погоди, сейчас я помогу тебе подняться.

После этих слов беглец увидел, что полицейский достал из кармана некое подобие узкого мешка, по форме напоминавшего собой просторный хлопковый чепчик.

«Это еще что такое?» – подумал Жан-Мари.

Полицейский улыбался своей дьявольской улыбкой.

Приготовив мешок, Латур закрепил штурвал, чтобы обеспечить себе свободу движений, при этом не снижая скорости барки.

Затем взял мешок в руки, будто собираясь надеть его Жану-Мари на голову.

– Что ты собираешься делать? – закричал тот.

– Ты никогда не видел, как вешают в Англии? – спросил он, не давая прямого ответа на вопрос Жана-Мари.

– Нет.

– Тогда слушай. Вешая там приговоренного к смерти, ему на голову надевают вот такой же мешок, только немного меньше.

– Но какое отношение… – начал было гренадер.

– По моему мнению, – продолжал полицейский, – это делается для того, чтобы жертва не видела приближения смерти.

– Несмешные у тебя шутки.

– Уж какие есть.

– Хватит болтать.

– Хватит так хватит, – продолжал Латур. – Ты считаешь меня полным идиотом, если думаешь, что я просто подниму тебя на борт, не приняв мер предосторожности…

– Но…

– Оказавшись здесь рядом со мной, ты, освежившись в воде, вновь набросишься на меня, может, даже одолеешь, поскольку силы у нас равные, а затем бросишь в воду, чтобы я больше не надоедал тебе своим преследованием.

Жан-Мари ничего не ответил, видя что противник разгадал все его планы.

– Я, человек недоверчивый в силу своей профессии, – продолжал полицейский. – Предусмотрел подобную возможность.

– Что я окажу тебе сопротивление?

– Да.

– Ты ошибаешься, – сказал Жан-Мари, – я же сдаюсь.

– Ошибаюсь или нет, но отказываться от своих намерений я не собираюсь.

– Что ты собрался делать?

– Надену тебе на голову этот мешок, до самых плеч. И предупреждаю – оказавшись в лодке, ты не сможешь со мной сразиться.

– А если я откажусь?

– Тогда плыви дальше.

– Да. Но в конце концов тебе все равно придется меня подобрать.

– Ха! – цинично ответил на это Латур. – Я просто хорошенько огрею тебя веслом по голове и оглушу, чтобы ты дал себя безропотно связать. Ну что, надеваем мешок?

Жан-Мари на мгновение задумался.

Барка агента полиции продолжала лететь вперед к реке, вдали уже отчетливо виднелись волнорезы мыса Грав.

«Пока я ему заговариваю зубы, лодка, вероятно, вскоре окажется достаточно близко от берега, чтобы у меня появилась возможность спастись, – подумал солдат. – Вот уже темнеет, так что все преимущества на моей стороне».

На окрестности и в самом деле опустились сумерки. Солнце скрылось за высокими, покрытыми барашками волнами. Тьме вскоре предстояло добавить новый элемент к той схватке силы, храбрости и хитрости, которую вели между собой два эти человека.

– Но знаешь, Жан-Мари, – сказал вдруг Латур, – много времени на раздумья я тебе не дам.

– А я и не прошу, – ответил гренадер. – Но поскольку речь идет о моей жизни, думаю, что у меня есть полное право действовать только по зрелому размышлению.

– Эге! И горазд же ты болтать. Но я не глупее тебя. Ты надеешься, что я буду разглагольствовать с тобой до тех пор, пока мы не окажемся от берега достаточно близко, чтобы у тебя появилась надежда на спасение.

«Этот демон разгадывает любые мои намерения», – подумал Жан-Мари.

– Ну что, надеваем мешок? Да или нет?

– Ладно, надевай, – сказал гренадер тоном человека, чувствующего себя побежденным и отказывающегося от дальнейшей борьбы.

– Отлично. Давай голову.

Кадевиль поплыл вперед. Латур, крепко держа мешок двумя руками, встал на колени, перегнулся через борт барки и приготовился надеть его солдату на голову.

Море по-прежнему волновалось и лодка время от времени сотрясалась от мощных ударов волн.

Из-за этого Латур то и дело покачивался, вынужденный каждый раз сохранять равновесие.

Полицейский с решительным видом перегнулся через борт, но в тот момент, когда ему казалось, что он уже натянул беглецу мешок на голову, по самые плечи, из груди его вырвался крик, он упал вперед и исчез под водой.

Послышался негромкий хохот.

Это смеялся Жан-Мари, последняя хитрость которого оказалась весьма успешной.

В ту саму секунду, когда полицейский наклонился вперед, чтобы напялить свой дьявольский мешок, беглец схватил его за руку и резко дернул на себя, чтобы он потерял равновесие.

Агент, уже нависший над пропастью, не смог противостоять этому неожиданному нападению и полетел головой вперед.

Руководствуясь исключительно инстинктом самосохранения, Латур тут же подплыл к Жану-Мари и схватил его с такой силой, что гренадер, тоже немало удивленный, отпустил борт барки, за который до этого держался.

– Гром и молния! – завопил он.

Повернувшись, он увидел перед собой голову полицейского, по которой стекали струйки воды и нанес ему в лоб кулаком столь увесистый удар, что Латур его тут же отпустил.

– Неплохо, – сказал Жан-Мари и вновь поплыл к лодке.

Но он не учел дьявольских мер предосторожности, которые предпринял Латур.

Поскольку штурвал был закреплен, барка, под воздействием гонимого сильным ветром паруса, продолжала рваться вперед.

После нескольких гребков несчастный солдат понял, что пытаться догнать ее вплавь бесполезно и что более разумно – попытаться добраться до берега.

Уже совсем стемнело. Но ночь не стала препятствием на пути гренадера к спасению, наоборот – на маяках зажглись огни и один из них как раз указывал на расположенный недалеко мыс, к которому наш беглец и поплыл.

«В иных обстоятельствах, – подумал Жан-Мари, – я обязательно выплыл бы, но сегодня, вконец обессилевший, после всех тревог и волнений минувшего дня, да еще при таком волнении на море, мне непозволительно тешить себя надеждой».

Впрочем, эта мучительная мысль не помешала гренадеру удвоить усилия, чтобы добраться до песчаных отмелей Вердона или Сулака.

Но беды, страдания и несчастья горемычного солдата еще не закончились.

Он плыл вперед, размеренно выбрасывая руки и погружая их в воду. И вдруг минут через десять наткнулся на чью-то ногу.

– Кто здесь?

– Гренадер! – послышался чей-то крик.

– Как! Опять ты, мерзавец! – воскликнул Жан-Мари, узнав хрипловатый голос полицейского.

– Да, да, давай спасаться сообща.

– Трус, – сказал Кадевиль. – Ты просишь меня помочь тебе доплыть до берега?

– Да.

– А когда мы будем в безопасности, тут же отдашь меня палачам?

– Нет, клянусь тебе.

– Не ври, я тебе больше не верю.

Разговаривая между собой, противники приближались к берегу, но было совершенно ясно, что силы вот-вот покинул Латура, пловец из которого был неважный.

– Помоги мне! Спаси! – умолял Латур.

– Нет.

– Умоляю тебя!

– Нет!

– Я помогу тебе перебраться за границу.

– Нет, ты слишком быстро забыл то зло, которое мне причинил.

Но несмотря на эти слова Жан-Мари был готов вот-вот смягчиться.

Он говорил себе, что Латур, каким бы негодяем он ни был, не настолько отвратителен и жесток, чтобы передать беглеца в руки правосудия после того, как тот спасет ему жизнь.

Он уже собрался было предложить сделку, но тут полицейский, слабевший все больше и больше, схватил его за руку и сказал: – Хочешь или не хочешь, но тебе придется меня спасти! Я тебя не отпущу!

– Смотри, сам напросился, – ответил гренадер, повернулся и протянул руки к Латуру, будто желая его задушить.

И тогда посреди этого пустынного моря, в непроглядном ночном мраке, среди высоких, крутых, пенных волн, то и дело сталкивавшихся друг с другом над головами противников, завязалась страшная борьба.

С одной стороны, Жан-Мари, который хотел отомстить и в приступе ярости, спровоцированном последним поступком агента, только о том и думал, чтобы наказать своего злейшего врага. С другой – перепуганный человек, который, пытаясь спастись, схватился бы даже за раскаленный стальной прут и понимавший лишь одно – что умирать ему не хочется.

Картина приобретала величественные, мрачные очертания.

Гренадер обладал тем преимуществом, что был более искусным пловцом.

Но Латур, вонзивший ему в руку ногти, мешал плыть вперед.

Вокруг двух непримиримых врагов, затеявших сражение, не знавшее себе равных, продолжало бушевать море.

Чтобы вырваться из смертельных объятий противника, нужно было либо убить, либо умереть, может, даже и то, и другое вместе. И все это происходило без свидетелей, под черным куполом небосвода.

Сначала Жан-Мари резко дернул рукой, пытаясь вырвать ее из пальцев Латура.

Ему это удалось. Но гнусный полицейский тут же вновь схватился за одежду Кадевиля.

Тогда борьба стала ужасной и ожесточенной. Враги, каждому из которых, в первую очередь, приходилось плыть, чтобы не пойти ко дну, прилагали отчаянные усилия: гренадер – чтобы избавиться от полицейского, вцепившемуся в него, как спрут, Латур – чтобы не выпустить Жана-Мари, ставшего для него одновременно и жертвой, и последней соломинкой.

И для обоих это был вопрос жизни и смерти.

Они задыхались. Кадевиль чувствовал, что еще чуть-чуть – и у него не останется сил добраться вплавь до берега, если он тотчас же не избавится от врага.

Но это было непросто – Латур неистово вцепился в его воротник.

К тому же бесноватые волны вздымались вверх, пенились, громоздились друг на друга, будто ополоумевшие барашки, а затем низвергались водопадом на головы смертельных врагов, которые на какое-то время исчезали в морской пучине.

Затем они выныривали обратно с прилипшими ко лбу волосами, застилавшими взор, судорожно сжатыми ртами и выражением отвращения на лицах от морской воды – являющейся пароксизмом горечи – которой каждому из них уже довелось с лихвой хлебнуть.

Разговоры между ними давно закончились как совершено бесполезные. Все их силы отнимала эта страшная борьба.

«Эх! И почему я не засунул за пояс саблю!» – думал Жан-Мари.

Однажды солдату показалось, что он одолел противника. Гребя одной рукой, он схватил Латура за горло и сжал его такой лихорадочной, неистовой хваткой, что усилить или ослабить этот нажим ему уже было бы не под силу.

Глаза полицейского расширились и чуть не выскочили из орбит, но этот монстр, сделав над собой нечеловеческое усилие, хватил гренадера за руку зубами и сжал их с такой яростью, что тот был вынужден его отпустить.

– Жан-Мари, спаси меня, спаси! – закричал Латур. – Я до конца дней своих буду служить тебе верой и правдой! Я буду ползать перед тобой на коленях и уеду за границу на том же судне, что и ты.

– Бесполезно, – сказал солдат.

– Почему?

– У меня больше нет сил, – ответил Жан-Мари.

– Неправда! Не опускай рук.

Он, этот негодяй, не терял хладнокровия.

– Нет! – закричал гренадер, вне себя от ярости и желания отомстить. – Все кончено, мы умрем оба, и если меня что-то и радует, то только то, что ты меня не переживешь!

С этими словами гренадер уперся ногой полицейскому в грудь и оттолкнул его от себя с такой силой, что тот наконец отпустил его воротник и исчез в пучине волн.

– Ну наконец-то! – воскликнул муж Кадишон, в душе которого вновь затеплилась надежда.

Но и она оказалась тщетной. Латур хоть и не чувствовал в себе сил доплыть до берега, но окончательно они его еще не покинули, поэтому его голова вновь показалась над поверхностью.

С ним опять нужно было сражаться. Момент был поистине ужасный. Противники обезумели от ярости.

Тем временем благодаря течению они оказались намного ближе к берегу, чем могли надеяться вначале. Первым это заметил Латур.

– Берег! Он уже совсем близко! – сказал он Жану-Мари.

– Да, тот самый берег, где меня ждет смерть.

– Нет, клянусь тебе.

– Ну что ж, плыви за мной, – сказал гренадер, не чувствуя в душе мужества и дальше продолжать эту ожесточенную схватку.

И двое врагов, впервые придя к согласию, выпустили друг друга и поплыли к берегу.

Но так продолжалось недолго.

Предположения Латура оправдались – он почувствовал, что слабеет, и позвал на помощь.

Услышав его крик, Жан-Мари, в израненной душе которого больше не осталось никаких человеческих чувств, приложил все усилия, чтобы вырваться вперед.

Но на беду гренадера очередная волна приподняла его и бросила на Латура, который тут же вновь в него вцепился.

– Тогда умрем вместе! – закричал гренадер.

Затем развернулся и бросился на полицейского агента.

– Тем более, – добавил он, – что так угодно небесам, ведь эта волна не отнесла меня от палача, а наоборот – бросила в его стальные когти.

И гренадер, отказавшись от попыток плыть дальше, схватил полицейского за горло и изо всех сил его сжал.

Латур, готовый в любое мгновение потерять сознание, обвил руками и ногами тело Жана-Мари.

Высокая волна – сильнее и безжалостнее других – обрушилась на непримиримых врагов, сомкнулась над их головами, потащила за собой.

И море больше не вернуло свою жертву[25].

Примечания

1

Геракл Фарнезе – мраморная статуя отдыхающего Геракла, хранящаяся в Неаполе.

2

In petto (лат.) – в душе.

3

Двор Чудес – квартал в средневековом Париже, служивший притоном профессиональных нищих.

4

«Фернан Кортес, или Завоевание Мексики» (1809) – опера Г. Спонтини по одноименной трагедии А. Пирона.

5

Тондю (от фр. tondu) – коротко остриженный.

6

Жиронда – департамент, расположенный на юго-западе Франции, входящий в состав региона Аквитания.

7

См. роман «Волчица из Шато-Тромпет».

8

Мэн-Арди (фр. Main-Hardye) – Бесстрашный (дословно «Отважная рука»).

9

Франсуа Буше (1703–1770) – французский живописец, представитель стиля рококо.

10

Здесь имеется в виду Амадис Гальский, герой средневековых рыцарских романов испанского писателя Гарси Родригеса де Монтальво.

11

Португальская вода – одеколон на основе масла, извлекаемого из апельсиновых корок.

12

Анн де Монморанси (1493–1567) – герцог, маршал Франции, коннетабль. Фактический правитель при Генрихе II.

13

Паладин – в поэмах и романах Средневековья храбрый, доблестный рыцарь.

14

Луи Мандрен (1725–1755) – знаменитый французский контрабандист, герой народных песен и авантюрных романов.

15

Хорошо (искаж. англ.).

16

Что? (искаж. англ.)

17

Да, да (англ.).

18

Провансальское ругательство, в дословном переводе означает «тысяча богов!».

19

Ваграм – деревня неподалеку от острова Лобау на Дунае. 5–6 июля 1809 года в районе этой деревни состоялось сражение, в ходе которого Наполеон Бонапарт разбил войска австрийского эрцгерцога Карла.

20

Лютцен – городок на западной окраине Саксонии. 20 апреля 1813 года в его окрестностях состоялась битва, во время которой Наполеон Бонапарт нанес поражение русско-прусской армии.

21

«Лионский курьер» – знаменитое дело об ограблении в ночь с 27 на 28 апреля 1796 года почтового дилижанса, перевозившего 7 миллионов франков для итальянской армии Наполеона. В результате расследования и судебной ошибки был казнен невинный (человек, похожий на настоящего преступника). Это дело послужило сюжетом нескольких литературных произведений: пьесы Эжена Моро, Поля Сиродена и Альфреда Делакура (1850), Алена Деко и Робера Оссейна (1988), романы Пьера Закконе (1868), Марка Марио (1885), эссе Артюра Бернеда (1931), Жюльетты Бенцони (1979) и др.

22

Господь живущий! (прованс.).

23

Каре – боевой порядок, существовавший до конца XIX века, при котором войска выстраивались в квадрат, чтобы отражать атаки врага со всех сторон.

24

Ажюдан – старший унтер-офицерский чин.

25

Эпизод, о котором мы здесь поведали, является сугубо историческим фактом. Те, кому сейчас по семьдесят лет, еще помнят об освобождении приговоренного к смерти солдата – освобождении, которое произошло примерно при тех же обстоятельствах, что и в нашем повествовании. Добавим, что на самом деле солдата звали Бутон, а скотобойца, приложившего больше всего усилий для его вызволения, – Ланьо (примеч. авт.).

Content

П.-А. де Понсон дю Террайль
Дуэлянты

Об авторе

Часть первая. Задиры из Бордо

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Часть вторая. Высокая Кадишон

I

II

III

Примечания